Вадим Сергеевич Еловенко

Очищение

Часть первая.

Пролог.

«Когда они пришли за мной, я уже все знал. Знал я и то, что будет со мной дальше. Это не дар предвидения это просто общеизвестные вещи. С такими как я не церемонятся. Для таких как я нет защиты в этом мире.

Они были вежливы. Они всегда вежливы. Но не, потому что они такие культурные. Нет. За этой вежливостью они скрывают свой страх передо мной. Этой вежливостью они словно умасливают меня. Меня и таких как я. Все эти их «Будьте добры, оденьтесь», «Пожалуйста, возьмите с собой только самое необходимое в дорогу», «Поверьте, по месту прибытия у вас все будет» – сплошная показуха. Дай им волю они бы вошли в квартиру поставили меня на колени и пустили пулю в затылок. Но кто-то не дает им так просто решить проблему со мной. Кто-то очень хочет, чтобы все было красиво, вежливо, показушно. Не даром меня снимал оператор на свою миниатюрную цифровую камеру. Не для себя он делал запись. Не для архива. А чтобы потом показать «цивилизованному миру» как они вежливо и красиво уводят людей на тот свет.

Мне бы взбрыкнуть… Упереться ногами… закричать в конце концов! Но я тупо выполняю их указания. В сумку кладу трусы, носки, майки. Зубную щетку, мыло, полотенца. Из книг беру только «Демиурга». Кого-то спасает Библия. Меня вот спасает он. Они видят запрещенную книгу, но ничего не говорят. Только оператор наводит на нее свою видеокамеру, словно потом кому-то будет говорить: «Смотрите! Он и запрещенные книги почитывает. Туда ему и дорога!»

Сумка собрана, я одет, и тот, кто командовал моим задержанием, вежливо предлагает мне позвонить друзьям или родственникам, сказать им, чтобы не волновались. Но я не буду звонить. Пусть волнуются. Хотя кто обо мне будет волноваться? Жена, которая сбежала от меня, только услышав о моем диагнозе? Моя дочь семи лет отроду запуганная матерью, что я чуть ли не прокаженный? Да она в комнату убегала в последние дни, только завидев меня. И, кажется, была счастлива, избавится от отца, стоящего одной ногой в могиле. Будет ли она меня вспоминать или детский разум сотрет мое лицо из памяти как страшный сон?

Друзья… Друзей у меня и так было не много. А когда меня лишили карточки, так и вообще не осталось. Когда они слышали мой голос в трубке, то немедленно клали ее и обрывали связь. Даже моя школьная подруга, узнав, в какой я беде сказала только: «Держись. И, пожалуйста, мне больше не звони».

Так кому мне звонить? Кого успокаивать?

Я не отвечая «вежливому» иду к двери и выхожу из квартиры. Закрываю ее на ключ, наблюдаю, как квартиру опечатывают. Слушаю невнятное бормотание одного из автоматчиков. Мол, квартира до моего возвращения останется нетронутой. Я даже не скрываю улыбки. «Оттуда» еще никто не вернулся.

Спускаемся на лифте. Первыми из него выходит автоматчик и отодвигает в сторону рукой старушку с собачкой на поводке. Собачонка, дворняга можно сказать, видя, что ее хозяйку так бесцеремонно убирают с моего пути, заливается лаем и старается укусить бойца за высокие шнурованные ботинки. Ну и получает носком ботинка в оскаленную мордочку. Выходя следом, я вижу бледную бабушку и визжащую собачку, рвущуюся с поводка на лестницу. Старушка молчит. Боится. Наверное, правильно делает, что боится. «Чистильщикам» все равно кто перед ними, когда они ведут «желтого». «Дорогу!» – рычит на старушку второй автоматчик. Оператор предусмотрительно не поднимает камеру на эту сцену. «Будьте добры, следуйте на выход» – говорит мне старший «чистильщиков» и я начинаю спускаться по последним ступенькам.

А на улице… На улице невероятное, ослепительное, июньское глубокое небо. Ломит немного глаза после темного подъезда. Я вдыхаю прохладный аромат влажной травы и начинаю понимать, что очень может статься все это… все это последние хорошие впечатления от уходящей медленно, но неостановимо, в небытие моей никчемной жизни.

В машину меня сажают в закрытый кузов. Автоматчик, извиняясь и говоря, что так положено, одевает мне на левое запястье наручник, а второе кольцо защелкивает на поручне тянущемся вдоль борта. Я все понимаю и ничего не говорю в ответ. Так положено. Теперь вся моя недолгая жизнь будет регламентирована этими словами. «Так положено».

Машина плавно трогается с места, и мы едем в неизвестность».

Глава первая.

1.

– Падре, – Каким-то гнусаво скучным голосом протянул мальчик, боясь отойти от дверей: – барон просит вас пожаловать на ужин к нему.

Отец Марк недовольно оторвался от чтения тревожного послания своего друга и внимательно и даже чуть строго посмотрел на маленького служку барона. Он не любил когда его отвлекали.

Вид мальчишки не радовал ничуть. Служка был одет в серо-грязное рубище, короткие его штаны чуть закрывали колени и, видя потертости и дыры на них, отец Марк только грустно покачал головой. Владетельный барон не спешил тратить деньги на приличный вид своих слуг, зато он всегда был готов осыпать подарками любовниц и приятелей по охоте.

– Питер, ты же в дом Господа пришел, – сокрушался священник и, качая головой, спросил: – Ты моешь ноги вообще? По колени вымазан непонятно чем. И почему ты не носишь обувь, которую купила тебе мать? Я же видел в воскресенье ты приходил в отличных башмаках. Почему сейчас ты опять босой?

Мальчишка, скуксившись, странно покосился на книги, расставленные по сундукам для удобства отца Марка, и даже не соизволил ответить. Хотя, по большому счету, ответ пастору был и не нужен. Скупостью в их славном городке отличался не только владетельный барон. Скорее мать как всегда, как и другие матери в их городе посчитала, что иметь сыну ботинки на каждый день да еще в такое жаркое лето – расточительная роскошь.

– Ну, веди меня, – вздохнул отец Марк и, поднявшись, спрятал письмо в рукав.

Следом за выскочившим из каморки мальчишкой, святой отец вышел и, прикрыв за собой дверь, троекратно перекрестился, кланяясь в сторону распятого Спасителя над алтарем.

Отец Марк никогда не задумывался о том, что его поклоны да странного неуклюжи. Он словно чуть переламывался в пояснице, даже не склоняя голову. Будто соломина надломленная в трех пальцах одной руки. Эти поклоны не раз и не два удивляли прихожан видевших в подобном странную болезненность. То ли спина у святого отца была больна, то ли еще что.

Сухощавый священник с первого своего появления в этом городе вызывал нездоровый интерес к себе. Поговаривали что будто бы он бывший военный. Но этим разве кого удивишь? Немало вояк искалеченных или просто утративших здоровье прибивалось к церкви. А некоторые из них даже достигали определенных высот в своей службе Всевышнему. Странное в этом бледном человеке было даже не он сам, а его непонятное, даже больше, неприемлемое отношение и терпимость к тем, кого провинциальное общество едва-едва переносило. Казалось, для отца Марка не было никакой разницы между уличной девкой и добропорядочной женщиной. Между бандитом с большой дороги и почтенным горожанином. Между бродягой и самим бароном фон Эних. Ко всем священник относился уважительно, не позволяя проявлять к кому бы то ни было надменность или тем паче лебезить перед кем-либо. Может за подобный честный и ровный нрав, он так и полюбился через некоторое время горожанам, не смотря на все свои странности столичного человека?

Покинув церковь, оставив ее на попечение нескольких прихожанок и служек, что дневали и ночевали бывало в доме Господнем, отец Марк неспешным ровным шагом направился за мальчиком. А тот, стервец быстроногий, уже в нетерпеливом ожидании топтался в конце сероватой сумрачной улицы. И будто укоризненно глядел на нерасторопного пастора.

Посматривая себе под ноги, боясь наступить в лошадиные «подарки», Отец Марк думал только об одном в тот момент: он в который раз сухо признавался себе, что совершил величайшую ошибку, согласившись взять этот приход. Надо было ему все-таки оставаться при кардинале Люмани. Надо было игнорировать завистников и клеветников. Нельзя было бросать карьеру ради удовлетворения собственного эго. Он хотел служить Богу там где труднее всего, но, видя эту серость вокруг и унылость граждан их забытого Создателем города, отец Марк невольно вздыхал и думал, что вместо трудностей ему досталась просто нудность… Хотя может это и есть самый тяжелый труд? Каждый день и каждый час поддерживать людей в их унылой и абсолютно бесперспективной жизни.

А жизнь в этом провинциальном городке действительно не сулила ничего сверхвыдающегося. В этом сером, как воды недалекого моря, городе все было тусклым. Даже души людей. Здесь почти не было богатого сословия, но так же и откровенной бедноты было все-таки поменьше, чем в иных городах королевства. Здесь не было тех благ столицы с ее яркими почти карнавальными красками улиц, но и пороков большого города почти не наблюдалось. И уж точно ночные грабежи или убийства было делом невероятно редким. Каждое такое событие превращалось в повод для очень долгих обсуждений. А пострадавший в позапрошлом году от грабежа хозяин конюшен так и продолжал удивлять в единственной таверне города слушателей своим рассказом о том событии. Рассказ обрастал подробностями… грабителей становилось все больше и больше. И это не смотря на то, что все знали – глупого лихого человечка схватили еще в тот же день и, по решению городского суда, к ночи он уже висел раскачиваемый ветром на торговой площади.

Ничем не мог похвастаться этот провинциальный городок. Ничего в нем не было такого, чтобы стать центром окрестной торговли. Даже речной порт, суда, идущие по реке миновали не останавливаясь. Что бы этот город прославился по стране, его следовало бы просто снести. Тогда бы может и возник к нему интерес: А зачем это было сделано? А так он продолжал свое серое, унылое существование ничем и никому не интересный. И это не смотря на то, что земля города принадлежала владетельному барону фон Эниху. Человеку неординарному, яркому и точно не скучному. Говорят, что хозяин красит свою землю, но видно барон этой поговорки не слышал или не воспринимал ее серьезно.

Дом барона был освещен в отличие от других строений на этой не самой бедной улице. В городе, где матери экономили на обуви для детей, скупость стала приметой местного жителя. Когда еще два года назад, полный планов и желаний, отец Марк приехал в этот город и возглавил приход, он страстно убеждал жителей после проповедей, что надо напрячься всем и сделать освещение хотя бы центральных улиц. На что горожане резонно замечали: они и раньше так жили и впредь будут. А жечь дорогое масло в уличных светильниках это удел богатеев из столицы. Из всех прихожан только барон фон Эних вполне оценил идею вечерней и ночной освещенности и, слава Спасителю, подавал пример… Правда, надо сказать, никто этому примеру еще не следовал, но главное было начато. Освещенный в сумерках въезд во двор баронского дома манил к себе. Заставлял задерживаться случайных прохожих. И они останавливались и дивились расточительности владетельного дворянина. Хорошо, что барон, в отличие от самого отца Марка, плевал смачно и с чувством на мнение толпы, окружающих, да и по большому счету на мнение короля.

…Мальчишка, дождавшись пока пастор приблизится, громко постучал в ворота и чуть подпрыгнул, когда открылось небольшое окошко, и недовольный голос стражника поинтересовался, кто стучится в такую темень. Узнав служку, стражник открыл ворота и пропустил отца Марка вслед за юрким мальчиком.

На замощенном дворе, в свете костров, возились с баронской каретой два прихожанина отца Марка и, заметив его сутану, они немедленно склонились в поклоне. Сдержанно, чуть кивнув, отец Марк, не задерживаясь, проследовал на огромное крыльцо баронского дома, где его уже встречал лакей с вычурным канделябром на пять свечей в правой руке. Левой лакей раскрыл дверь перед отцом Марком и, пропустив вперед гостя, зашел следом и сам.

Дом барона отец Марк знал давно и досконально. Сколько времени здесь было им проведено в чтении редких книг, собранных еще отцом нынешнего барона. Сколько часов он потратил, чтобы привить дочери хозяина дома знание закона Божьего и принципы доброй христианки. Из всех домочадцев, пожалуй, не нашлось бы ни одного, кто относился бы к отцу Марку без симпатии. Даже лакеи всегда были рады услужить ему, хотя он с ними вел себя сдержанно и довольно холодно.

– Приветствую, отец Марк. – Воскликнул хозяин дома, входя в холл и дружески беря под руку священника. – На ужин у нас скромная пища сегодня. И я бы постеснялся приглашать вас разделить со мной трапезу… Но я знаю, что вы получили наконец-то письмо из монастыря от вашего друга… И потому сами понимаете…

Отец Марк кивнул, ясно понимая довольно сбивчивую речь барона. Барон нервничал. Барон очень редко выказывал страх. Но озабоченность, проступающая последние дни на его лице была сродни именно ему. Скрытому, очень глубоко скрытому испугу.

Ужин оказался действительно скромным. Подали утку с баклажанами. Второй сменой подали холодное отварное мясо даже без гарнира и лишь залитое кисло-сладким соусом. Помимо этого, как обычно, было подано холодное вино и нарезанные, присыпанные сахарной пудрой, яблоки к нему.

Когда голод был утолен, а все формальности высказаны от погоды до слухов о разврате, царящем при дворе Его Величества, барон смог, наконец, спросить своего гостя:

– Марк, я хочу знать насколько все серьезно и к чему нам готовиться? Я, как вы понимаете, не о себе думаю. У меня дочь… Единственный ребенок, подаренный мне моей покойной супругой.

Священник не обращал внимания на то, что барон наедине позволял обращаться к нему так запросто. Он и к себе требовал подобного же. Только вот отец Марк никак не мог себя заставить исполнять требование. Воспитание, а может нечто другое, не позволяло ему обращаться к барону иначе как по титулу.

– Барон, я бы на вашем месте забрал бы дочь, пару слуг, с десяток стражей и переехал бы в ваш замок на озере. Стражников лучше из наемников возьмите, у которых нет ни родственников здесь, ни особых друзей. Там в замке вам надо будет запастись провиантом минимум на полгода… запереть замковые ворота и поднять мост. Это все что я могу вам посоветовать.

– Все настолько плохо? – горестно спросил барон скорее с надеждой, что священник разубедит его и все сказанное им – лишь пустая предосторожность.

Вместо ответа отец Марк кивнул и отпил из серебряного кубка большой глоток вина. Не только барон испытывал здоровый страх перед грядущим, но и он, слуга Божий, не верил, что их минует чаша сия.

– А вы? – Спросил и вскинул брови барон. Когда он так морщил лоб, лицо его приобретало забавное выражение. Но священник даже не улыбнулся. Он серьезно воспринял вопрос и ответил как есть.

– Я останусь в городе… у меня будет много работы. Если бы ваша милость оставила мне пару стражников для личной и церковной сохранности, я был бы вам очень признателен.

Барон пожал плечами и сказал:

– Оставлю. Конечно оставлю… И не двух… Думаю вызову сюда еще из тех, кто сейчас в походе с моим братом. Надо будет защищать город от этой беды и все что с ней придет.

– Разумное решение, ваша милость. Мой друг из монастыря пишет, что пришлет своих братьев помогать в ритуалах и самих похоронах. Да и успокоение страждущим понадобится в полной мере. Кто как не затворники смогут убедить людей в том, что все это суть кара Господня за грехи наши, и которую мы должны стойко перенести…

– Вранье… – резковато сказал барон, нисколько не страшась, что отец Марк может донести на него епископу. – Все эти басни про кару господню – вранье.

Владетельный дворянин поднялся и, пройдя за спину отцу Марку, склонился к самому его уху:

– Вы ведь знаете что это вранье. Вы ведь знаете, чьих рук это дело? Скажите мне, Марк. Я клянусь Пресвятой Девой Марией никогда и никому не скажу. Но… я должен знать.

Отцу Марку нечего было сказать барону и он просто молчал, глядя на тарелки перед собой. Барон выпрямился и сказал уверенно:

– Если бы в Церкви не было таких как вы, Марк, я бы подумал, что сама церковь виновата в этом зле. Я ведь не деревенский дурачок. Да и вы дворянин, получивший отличное образование в столице. Мы с вами умеем складывать факты и делать выводы.

Отец Марк поднялся и повернулся к барону. Они стояли, разглядывая друг друга с таким интересом, словно впервые встретились и позабыли все манеры.

– Что вы себе позволяете… – довольно грубо и не пытаясь смягчить свой тон или слова, сказал отец Марк.

– А что позволяют себе ваши святые братья, кричащие на каждом углу, что это зло послано в наказание за королевские грехи!? – Так же жестко спросил барон.

Они быть может и наговорили бы друг другу глупостей и им было потом стыдно, но вошедшая в зал дочь барона поздоровалась с ними и оба напуганных мужчины опомнились.

– Ингрид, – обратился барон к дочери, – мы с отцом Марком обсуждаем мужские дела и мне не хотелось бы, чтобы ты присутствовала здесь. Ты все поняла, дочь?

Девочка, совсем еще девочка, но уже чуть не выданная замуж за городского судью опешила слегка от резкого тона своего обычно мягкого отца и послушно вышла прочь, даже не попрощавшись. Чудесная девушка, по мнению пастора, не заслужила такой неприкрытой ничем грубости.

– Успокойтесь, барон. – Не сказал, а потребовал отец Марк.

Барон посмотрел на него со странным удивлением и резкими шагами вернулся на свое место за столом.

– Садитесь, Марк. Садитесь, не стойте столбом. Я вам сказал что думаю. Уважайте хотя бы, что я честен с вами. – Когда отец Марк сел снова на стул, барон продолжил: – Я дам вам стражу. Дам вам своих воинов и своих слуг… Которых с собой не возьму, как вы понимаете. Будете использовать их по своему усмотрению. Мой дом в городе тоже будет в вашем полном распоряжении. Это настоящая крепость. В случае резни вы здесь сможете продержаться до подхода королевской стражи. Я хоть и отремонтировал вашу церковь, но не думаю, что она выдержит натиск толпы. Завтра пошлю людей копать ямы для погребения. Я хочу уехать, четко зная, что сделал все, чтобы вам помочь…

– Спасибо, барон. – Искренне поблагодарил отец Марк. – Святая Дева Мария не забудет этого и вам воздастся за помощь вашу.

Криво усмехнувшись, барон покачал головой. Он ничего не сказал, но было понятно, что на воздаяние он мало рассчитывает.

Когда отец Марк вышел на слабо освещенный кострами двор, была уже глубокая ночь. Мастеровые все так же возились с каретой, готовя ее к дальней дороге. Стражник лениво зевая грелся у костра. А в освещенных окнах покоев юной баронессы были видны силуэты двигающихся людей. У девочки был плохой сон. Она часто просыпалась посреди ночи и служанкам приходилось отпаивать ее настоем на травах, чтобы та быстрее забывала страшные сны и, успокоившись, усыпала снова. Глядя на окна баронессы, отец Марк про себя помолился, чтобы барону удалось спасти это чудное создание. Которое конечно погибнет, как и все они… если ее отец будет медлить.

Покидая двор барона, священник странно упрекнул себя в том, что не рассказал своему, можно сказать другу, об истинном содержании письма. И отделался лишь легкими намеками, как следует себя вести дальше. А ведь им обоим умеющим делать выводы… Им было бы о чем проговорить до самого утра. Нет, не виновата Церковь в распространении этого тяжелейшего зла… Да, она пользовалась этим злом и горем, чтобы решить свои текущие разногласия с королем. Надавить на него… Но Суть письма была в другом. В том, что зло не «возможно» скоро придет в их город… а что оно уже здесь. Среди тех, кто мирно спит в своих серых домишках. Среди тех, кто несет службу на городских воротах, среди тех, кто сегодня посещал торговую площадь. Это зло уже может и в самом отце Марке. И если это так, то не долго осталось пастору. Эта Тьма забирает быстро. Слишком быстро. Слишком стремительно. Не давая никому опомниться и даже что-либо сделать.

2.

– Питер, вылезай! – прошипела Ингрид и, свесившись с края кровати, и чуть не скатилась на толстую медвежью шкуру, расстеленную на полу. Упираясь рукой, она смогла оттолкнуться и снова забралась на кровать, наблюдая, как мальчик тихо что-то шепча, выбирается из-под кровати. Полностью выскользнув, он уселся по-турецки на шкуре и нагловато кивнув, сказал:

– Я же тебе говорил не ори…

– А ты не щекотись! – заявила Ингрид, выскакивая из-под покрывала. Она обошла мальчика и подошла к раскрытому окну, что-то с любопытством высматривая в освещенном кострами дворе. Мальчик не отрывал он нее взгляда, в мыслях сравнивая девушку в ее ночной рубашке с привидениями, о которых он знал из рассказов старших приятелей. Но Ингрид даже в его богатой фантазии не могла превратиться окончательно в пугающего призрака. Питер притворно вздохнул и одним движением поднялся на ноги. Прошлепал босыми ногами к девушке и, встав рядом, тоже выглянул в окно.

– Только попробуй снова щекотать! – грозно предупредила его девушка.

– Больно оно мне надо. Сама же начала.

– И я кстати победила. – Заявила девушка. – Я дольше тебя терпела!

– Зато я так не визжал! – сказал Питер и еле увернулся от легкого удара по затылку. Он возмущенно занес руку в ответ, но, видя любопытную улыбку Ингрид, опомнился. Насупившись, он отвернулся от девушки и стал принципиально смотреть в окно.

– Как ты собираешься проскочить? – поинтересовалась девушка, с сомнением глядя на мастеровых возле кареты. – Заметят – плетей дадут.

– В первый раз что ли. – Флегматично сказал мальчик, но в душе похолодел. Получить плетей это точно потом неделю отлеживаться и бояться на улицу выйти. Насмешки приятелей да щипание подживающих следов от ударов – не самые лучшие ощущения. Он уже их испытывал и больше ему повторять не хотелось.

– Нет уж. – Категорично заявила девушка и добавила: – Мне и за прошлый раз стыдно.

– А что делать? – полувозмущенно спросил мальчик: – У тебя под кроватью ночевать? Знаешь, какая там пылюка? Дышать невозможно. Я думал задохнусь пока эти тетки тут бегали… Кстати, что они тебе за отраву дают?

– Я не знаю. – Честно ответила Ингрид и, пожав плечами, смущенно улыбнулась. – Только после нее жутко спать хочется.

– Прикольно! – сказал мальчик, что-то задумав. – А ты мне можешь это дать?

– Тебе зачем? – С подозрением спросила девушка.

– Повару подолью. Что бы проспал завтрак. Если меня плетками отходили за то, что опоздал утром, то может и ему перепадет?

– Нееее. – протянула Ингрид и даже отмахнулась своей ладошкой: – Ты чего? Мой отец его обожает! Иногда мне кажется даже больше чем свою новую эту… Во всяком случае от новой он в любой момент отказаться может, а от повара нет. Повар даже с нами завтра поедет.

– Так вы все-таки уезжаете? – обиженным тоном спросил мальчик.

– Да я бы не поехала. – Заявила Ингрид, снова пожимая острыми плечиками. – Там такая скука! Ты бы знал… Отец только на охоту ходит да напивается с друзьями. А я там одна с Хельмой. На второй – третий день мне уже так тоскливо становится, что я даже вышивать сажусь сама без понуканий. Делать все равно нечего. Хельма – старая карга, вечно спит. А когда не спит все поучает, рассказывая какой хорошей девочкой была моя мама. Если ей верить, то моя мама из-за шитья не вылезала, а любимым ее занятием было прихорашиваться у зеркала. В общем, заклинило старуху. Совсем весь ум проспала.

– А чего отец решил ехать? Да еще тебя с собой тащить?

– Черной Смерти боится. – Легкомысленно сказала девушка и чуть перегнувшись снова посмотрела в окно на работающих людей и стражника что совсем позабыл о своем месте и улегся прямо у огня на подстеленную солому.

– А ты не боишься? – спросил мальчик, усаживаясь на подоконник и разглядывая изгиб спины девушки так хорошо видный под ночной рубашкой.

– Неа. Чего ее боятся? Либо заболеем, либо нет. На все воля божья, как говорит отец Марк.

– Не поминай его. – Попросил, притворяясь напуганным, мальчик: – Он меня словно решил нравоучениями замучить. Чуть видит и давай спрашивать, а чего я такой грязный, а почему грязь под ногтями, а почему я без ботинок. А почему меня мать не пострижет? А где мой крестик нательный? Ему что, больше не до кого приставать?

Девушка хотела что-то сказать и даже ротик приоткрыла, но потом передумала и, отойдя от окна, снова забралась в постель. Уже оттуда она заявила:

– Отец Марк хороший. Честно-честно. Он такие истории из своей жизни рассказывает. Когда еще он сан не принял… Он в личной страже короля был. А еще у него жена и дети умерли от Черной смерти. Вот он в святоши и подался.

– Да не хороший он. Он только прикидывается добрым. Как моя тетка. Все лебезит, какой я хорошенький, а у самой в глазах такая брезгливость. Пастор такой же. Всем нравоучения читает, а сам же, видно по нему… гуляка еще тот. Да и раз в страже короля был, наверное, развратник, как и все там… при дворе.

– Ой, слушай Питер. Ты иногда такой несносный. Тебе пару раз что-то сказали правильное так ты уже все…

– Да при чем тут это?! – Возмутился мальчик и соскочил с подоконника. – Ну, ты же его видела! Худощавый, страшный, как черт… а как проповедь читает так словно напугать пытается. И такой нудный! – последнее слово он протянул, зажмурившись словно считал нудность самым страшным грехом человеческим.

– Он просто взрослый. – С улыбкой продолжала защищать отца Марка Ингрид. – Ты вырастешь и будут у тебя дети… Ты их тоже нравоучениями замучаешь. Это мне хорошо мой папочка меня не видит и не слышит. Все ждет, когда подходящий жених найдется и выдаст меня, не моргнув глазом. Слава богу, с этим гадом пронесло. А то была бы я уже женой судьи. Вот он точно мерзкий человек. Честно-честно. Мы как-то наедине с ним остались и он давай мне рассказывать как видит нашу семью с ним. Скольких он хочет детей. Что я должна буду как его жена делать. Что он будет делать… я слушала, а потом истерику папочке закатила. Я серьезно! Я бы руки на себя наложила, если бы он меня за него выдал. Мне все равно, что он дворянин и что у него связи в столице. Я за него не пойду.

– А отец чего? – Спросил мальчик, присаживаясь на медвежью шкуру.

– Он разозлился страшно. – с неохотой сказала девочка. – А потом и спрашивает, мол, я такое на каждого жениха буду ему выговаривать?

– А ты чего? – спросил Питер не замечая, что его вопросы начинают раздражать девушку.

– А что я могу сделать? – спросила она и легла на бок, рассматривая в сумраке лицо мальчика. – Все равно ведь выдаст замуж. Никуда не денусь. Так ведь заведено. Этот порядок даже отец нарушать не хочет. Найдут мне другого мужа. Раз я так уж не захотела за судью. Отцу все равно, по правде говоря, за богатого или за бедного меня выдать. Он собирается оставить все мне. Так что деньги не важны. Лишь бы не дураком муж был.

– А если отец женится, и у них будут дети? – с интересом спросил Питер.

Девочка отмахнулась и заявила:

– Отец? Женится? Не верю. У него столько этих девок.

Мальчик, не зная что сказать, поднялся и, подойдя к окну, выглянул наружу.

– Инга, – позвал он девочку, – эти ушли, а стражник спит. Я попробую выбраться.

Ингрид подошла к нему и в сомнении посмотрела вниз.

– Ну, попробуй. Если попадешься, я попробую отца разжалобить.

Мальчик кивнул, и сев на подоконник свесил ноги наружу. Потом перевернулся и на руках стал опускаться, стараясь что-то нащупать голыми ногами. Наконец, он нащупал выбоину в стене и перенес вес на ногу. Сразу же зажмурился от острой боли пронзившей ступню, но выдержал и сказал тихо:

– Ну, все… я пошел.

– Давай. – Так же тихо ответила девочка, и Питер скрылся внизу.

Только перегнувшись, Ингрид увидела как, неуклюже цепляясь за выступы и выбоины, мальчик, что-то шипя, полз вниз. Но видно она сглазила его своими рассматриваниями: совсем недалеко от замощенного двора Питер сорвался и, упав на колени, негромко застонал. C трудом справившись с сильной болью, он поднялся и, пригибаясь, прихрамывая, пошел к воротам. Как можно тише отвел запор на тяжелой двери и на прощание, махнув рукой Ингрид, скрылся в нешироком проеме.

3.

Вернувшись наконец-то к себе в свой небольшой домик, выстроенный городом специально для него недалеко от церкви, священник разделся до исподнего и аккуратно развесил одежду на деревянные распорки. Сам он не стирал, не гладил. Все за него делали прихожанки, считая своим долгом избавлять священника от бремени земного, дабы больше тот времени уделял молитвам за души их грешные. Но по природе бережливый отец Марк одежду носил аккуратно, не доставляя много проблем добрым помощницам.

Вместо того чтобы как добропорядочный пастор лечь спать, а уже с рассветом подняться и готовиться к службе, отец Марк достал из сундука свое старое мирское платье коим пользовался втайне от всех и стал торопливо облачаться.

Надев в конце глубоко шляпу с большими полями почти скрывшими его лицо, отец Марк в задумчивости поглядел на оружие оставшееся на дне сундука. Он не сомневался, что заметь его кто с клинком и епископ лично бы приказал гнать такого служителя. Не столько, потому что отец Марк, позволил себе подобное, сколько потому что его заметили и опознали в таком виде. Не желая рисковать, священник выбрал из оружия лишь кинжал с трехгранным лезвием и, заткнув его за поясной ремень, накинул на плечи потертый старый плащ украшенный на груди вышитыми гербами рода Роттерген.

Прежде чем выйти на темную улицу священник внимательно и долго разглядывал мрак за окном. Не заметив ничего особо подозрительного, он вышел на мостовую и стремительно направился прочь от дома…

Город, в котором волей Небес и кардинала Люмани, отец Марк возглавлял приход, был довольно небольшой. Скорее это была вообще деревня по прихоти еще отца нынешнего борона, огражденная мощной стеной. Время тогда было неспокойное. Бароны воевали с отцом нынешнего монарха, потом вместе с королем воевали против брата королевы – государя соседних земель. А уж совсем позже вместе с ним в союзе теснили северян, которые никак не могли смириться с потерей в давние времена побережья. Город не раз и не два приобретал значение полноценной крепости, служа безопасным пристанищем для королевских войск или спасая самих фон Эних от гнева короля.

Перепись, устроенная бароном три года назад, показала всего две с небольшим тысячи жителей. Детей понятно в учет не брали. Слишком часто умирали дети в их городе, и считать их было пустой затеей. Весь городок можно было бы пересечь за четверть часа. Но, как и в любом городе королевства здесь были свои «богатые» кварталы, свои «бедняцкие» трущобы и свой потаенный мир, скрытый под мостами и в сливах, в речном порту и заброшенных каменоломнях.

Бродяги, спасающиеся от королевских указов и жестокой стражи, находили себе прибежище буквально везде. Днем прячась, они выходили на свои дела ночами и десятой дорогой избегали встреч с баронскими патрулями. Сам барон относился к этому люду без неприязни. Но королевские указы чтил. И потому выловленных бродяг публично секли и изгоняли из города. Хорошо барон в силу природной мягкости не загонял несчастных на свои лесопильни и каменоломни. Не делал из них подневольных рабов. Но благодарности за это понятно он от беглецов и скитальцев не испытывал ровным счетом никакой.

Отец Марк причащая и выслушивая бродяг, давал им успокоение и веру в будущее. Заверял, что сам Господь заступник сирым и убогим позаботится об их судьбе и не даст пропасть. И в качестве доказательства нередко отправлял в опасные каменоломни своих помощников с огромными чанами лукового супа или тушеных овощей. Бродяги и даже лихой люд уважали отца Марка и были ему в какой-то мере благодарны. Не раз и не два помогал пастор выбраться из города несчастным, которым грозили страшные наказания за мелочные проступки. Барон знал об этом и не судил отца Марка за человеколюбие. Просто упрекал его в том, что тот сам рискует, связываясь с отребьем.

Добравшись до реки, отец Марк спустился к рукотворным гротам и буквально сразу расслышал чьи-то негромкие разговоры. Те, кто ему был нужен, уже, по всей видимости, вернулись с поисков пропитания и теперь просто убивали время в темноте за пустыми разговорами, смехом и еще непонятно чем. Заметив приближение неизвестного, говорившие смолкли и наступила такая тишина, что казалось и нет никого там на берегу. Только шелест волн, да скрип сосен на ветру нарушали навалившуюся тишь.

– Здравствуйте, отец Марк. – Раздался суховатый голос старого знакомого священника.

– И ты здравствуй, сын мой. – Отозвался пастор, узнавая говорившего.

Отец Марк приблизился к группе мужчин сидящих прямо на песке и встал над ними словно в ожидании. Одна из темных фигур поднялась и склонилась в поклоне.

– Котелок, я всегда не понимал, как ты узнаешь меня? – спросил пастор, улыбаясь во мгле.

– По шагам, святой отец. Если бы вы не служили церкви, вы бы стали воином, святой отец. У вас поступь солдата. Уверенная такая даже на песке и склоне. Наша стража вам, святой отец, в подметки не годится. Когда ступает отец Марк, кажется что сама швейцарская гвардия Его Святейшества Папы идет.

Раздались смешки, и священник позволил себе снова улыбнуться.

– Я к тебе по делу, Котелок. Делу срочному и важному.

– Что-то опять натворили мои братья? – Удивился Котелок, но, заметив качание головой отца Марка, сказал: – Тогда давайте, святой отец, поднимемся наверх и там вы расскажете, что заставило вас в чужом платье, ночью, искать таких как мы.

Наверху стоя под скрипучими соснами, отец Марк коротко и сухо стал излагать:

– Сегодня ночью еще можете остаться в городе. Завтра покидайте его. Уходите на восток. Туда зараза еще не пришла. Если кто из твоих уже несет это проклятье лучше убейте его сами. Да… именно священник тебе говорит такое, Котелок. Убейте и не прикасайтесь к телу. Поверх тела наваливайте дерево и сжигайте…

– Страшные вещи говорите, отец Марк. Страшные и плохие. – Сокрушался Котелок, качая головой. – Нельзя же так. Не по-христиански это. Уйти-то мы уйдем, раз такое дело. Но вот своих убивать. Даже уже которые… Мы не станем. Не убийцы мы братьям своим.

– Тогда просто оставляйте их. Бросайте и уходите. Потому что все погибните. – Сказал жестко отец Марк. – Их тела уже огню предадут стража или мои братья.

Котелок молчал. Отец Марк тоже. Они понимали друг друга. Они оба знали, какое зло уже ворвалось в их город.

– А может нам лучше остаться? – с сомнением спросил Котелок. – Сколько стражи на дорогах да по лесам будет. Точно поймают. Есть зараза, нет заразы – всяко убьют… Раз королевская стража вышла на дороги, значит, жди беды. Большой беды.

Священник вымученно вздохнул и сказал правду:

– Завтра днем еще можно будет уйти… Даже наверное вечером еще сможете. Послезавтра поутру я лично над воротами подниму черное полотнище. Никто не войдет и не выйдет из города. Каждый, кто попытается это сделать будет убит.

Котелок покивал сокрушенно и сказал:

– Я сообщу всем. И на том берегу и здесь. Прямо сейчас и разошлю своих братьев. Думается мне, уже сегодня первые уйдут по реке. Но многие не покинут города, даже когда поднимите знак смерти. У нас нет ни крошки в долгое путешествие. Лучше умереть здесь, побираясь по домам и кухням чем там, в глухом лесу насаженным на пику стражника. Здесь вы нас, отец Марк, и отпоете и в лучший мир проводите, а там? Гнить под деревьями без погребения?

– Боюсь, у меня не хватит сил всех отпевать… баронская стража будет тоже убивать несчастных. – Признался отец Марк и решил, что надо заканчивать этот неприятный разговор. Свой долг он как пастор выполнил. – Берегите себя. Пусть Господь не оставит вас в это тяжелое время. Молитесь ему и матери его Пречистой деве Марии.

Он благословил мелкого воришку Котелка и, стремительно развернувшись, пошел прочь. Ему еще надо было успеть посетить приют. А Котелок озабоченный своими мыслями стоял на высоком берегу и слезящимися глазами поглядывал на крохотные огоньки факелов стражников на мосту. Он еще не решил, что сам будет делать, когда скоро вместо охраны эта стража займется истреблением…

4.

Питер, не смотря на довольно сильный ушиб, не поцарапался. Выскочив за ворота, он спрятался у чугунной ограды соседнего особняка, решив пересидеть боль, и уже оттуда услышал тоненький голосок Ингрид что, разбудив стражника, возмущенно спрашивала, почему открыты ворота. Улыбаясь, он отчего-то с благодарностью вспомнил лицо девушки и подумал, что даже эта жгучая боль в коленях стоит того чтобы с ней иногда вот так украдкой общаться. Кто еще из его приятелей мог похвастаться, что проводит ночи с баронессой!? И пусть он никогда никому об этом словом не обмолвился, а под «провести ночь» подразумевал именно эту безобидную сумеречную болтовню, чувство странной гордости и трепета наполняло его в полной мере.

Иногда он думал, что все их общение это странно затянувшаяся сказка. Одна из тех, что рассказывала еще несколько лет назад ему матушка. Сказка, в которой нищий может жениться на принцессе. А принцессы сбегают из дома с бродягами рыцарями. Где-то в глубине души он оставался настолько наивным, что отчего-то верил… вот он вырастет, совершит не мало великих дел. Или король объявит снова кому-то войну и вот тогда… Тогда он прославившись станет дворянином. Пусть даже всего лишь личным. Без права передачи дворянства по наследству. Но дворянином. Он разбогатеет. Обязательно разбогатеет. Ведь не может он вечно оставаться в бедноте и прозябать в этом городе!? Он приедет за Ингрид и ее отец не посмеет отказать ему. Богатому и знаменитому… уверенному и сильному. Не посмеет…

Не стоит судить строго о детских мечтах Питера. Кто из нас, о чем только не мечтал в его возрасте. Всего мы и сами не упомним. Особенно, какие глупости приходили в наши головы. К его чести стоит сказать, что свои мечты он трезво отделял от реальности. Он понимал что скоро… очень скоро отец Ингрид выдаст ее замуж и все. Не к кому будет приезжать красивому и богатому, сильному и уверенному в себе. Да и насчет подвигов… что же такого надо совершить чтобы у короля – баловня судьбы, вымолить самое захудалое дворянство.

Тяжело вздохнув, мальчик поднялся на ноги и, морщась, потер больные колени. Но боль уже так не резала и он, осторожно ступая босыми ногами по холодным булыжникам мостовой, поплелся к дому.

Забравшись к себе в комнатку и закрыв за собой ставни, он прислушался к звукам в доме и в удивлении расслышал, как в родительской спальне идет какая-то возня и кто-то стонет. Причем не так как обычно когда мама с папой занимались этим… а стонет словно от боли. Словно от жара или в бреду. Тихо и жалобно.

Решив не испытывать судьбу и не бродить по дому выясняя, что происходит мальчик забрался на свою деревянную лишь накрытую тряпкой кровать и подложив под голову руку попытался уснуть. Он долго ворочался, пытаясь найти положение, в котором колени не будут так сильно ныть. Они и выпрямлял ноги и, наоборот, поджимал их под себя, но тупая ноющая боль не давала ему все равно провалиться в сон. И вот когда глаза, наконец, стали слипаться, а в голове рой мыслей и образов постепенно захватил и поволок за собой сознание в страну грез, дверь в его комнатку резко открылась и, отчего-то злой голос матери Питера, потребовал:

– Пит, Питер! Вставай! Вставай, кому говорю.

Мальчик открыл глаза и резко сел, в испуге хлопая ресницами.

– Вставай малыш, беги к лекарю. Знаешь, где Людвиг живет? В его доме лекарь комнату снимает. Беги, позови его. Отцу совсем плохо. Поторопись. – Она вдруг подняла руки к лицу и даже в темноте мальчик понял, что мама плачет. – Поторопись, сынок.

Повторять больше было не надо. Напуганный до невероятного Питер проскочил мимо матери и выбежал на улицу. Он несся на торговую площадь к дому счетовода Людвига и в его голове не было ничего кроме странного панического страха. Именно страх заставил забыть его о приличиях, когда он, добежав, стал колотить в дверь со всей силы будя всех жильцов не только дома Людвига. Именно страх не давал ему связно рассказать, в чем дело хозяину дома и именно ужас в его глазах разглядел молодой врач, когда вышел сонный к двери.

Постепенно этот страх и нервозность завладели не только второпях собирающимся врачом, но и хозяином дома и его семьей. Ведь все знали слухи… Но кажется теперь это была уже не просто людская молва.

5.

Двери детского приюта долго не открывали. Наконец заспанная монахиня отворила тяжелые ворота и отец Марк, не стесняясь своего вида, вошел к ним.

– Доброго вечера… – поздоровался он и, после ответного приветствия и легкого поклона, попросил провести его к смотрителю приюта.

Смотритель, разумеется, спал. Но немедленно вышел в рабочий цех к ожидавшему его отцу Марку.

– Что за маскарад, святой отец? – обеспокоился смотритель. – Вас преследуют? Вы бежите от кого-то?

– Нет, дорогой Ян. Я как раз не бегу. А вот вам сейчас надо будет одеться… Разбудить ваших подопечных. И осмотреть их тела. Вы догадались, что вы будете искать?

Побледневший в свете свечи Ян Добряк кивнул. Он догадывался. Он уже знал слухи… Он тоже, как и все чувствовал этот нервический запах, разлитый в воздухе приближающейся смертью.

– После осмотра… если конечно все будет нормально, вы оденете их и соберете в дальнюю дорогу. А по утру с рассветом построите всех ваших мальчиков и выведите из города. Вы направитесь в монастырь моего друга. Он вам даст приют и поможет не умереть с голода. Я пошлю ему соответствующую просьбу. Страже на выходе, да и любому интересующемуся вы сообщите, что направляетесь в леса, дабы собрать грибов к зиме. Вам все понятно, Ян?

– Конечно, ваше преподобие. Я все понял. Прямо сейчас начнем будить мальчиков. До рассвета осталось всего пара часов. Но что мне делать… Что нам делать, если кто-то…

Тяжелый вопрос… очень тяжелый. Отцу Марку стоило больших усилий, чтобы вымолвить:

– Вы запрете их здесь у себя в мастерских… Я стану приходить, кормить их или буду посылать сюда своих помощников. А сами не прикасаясь к ним уходите. Если в дороге у кого-то тоже проявится… Вы отдадите несчастного первому встреченному патрулю стражи. Они будут знать, что с ним делать.

Добряк Ян словно впал в оцепенение. Он смотрел бегающими глазками на пастора, но ничего вымолвить не мог. На его бледной коже выступил пот и, видя, как капелька его сорвалась со щеки ночную рубашку, пастор глубоко и тяжело вздохнул.

– Крепитесь, Ян. Да пребудет с вами наш Спаситель.

Попрощавшись с Яном отец Марк поспешил в то место куда ни один священник за исключением, пожалуй, римских развратников не смог бы войти, не презирая себя. Но отец Марк, волею разных обстоятельств посещал это место не раз и не два. Там его знали и вопросов и удивления ни у кого не возникло бы.

Притон встретил пастора весельем и ярким светом, не смотря на позднее предрассветное время. Пьяные лавочники в обнимку с подружками поставляемыми мадам Тотти вовсю предавались возлиянию и разврату. Изредка неуверенными походками уходя в комнаты второго этажа, они спустя некоторое время возвращались, чтобы продолжить веселиться под звуки музыки. Сами музыканты уже порядком уставшие за эту бесконечную ночь вымученно улыбались, но продолжали играть, так как посетителей было на редкость много для обычного дня обычной недели. Еще бы… Слухи так быстро распространяются. Обычный люд спешил наверстать упущенное. Вдоволь повеселиться, ни в чем себе не отказывая. Ведь «завтра» для любого из них может не настать.

Отцу Марку пришлось изрядно подождать и раздраженно наблюдать этот разгул, пока одна из полуобнаженных девушек не привела ему саму мадам Тотти. Хозяйка притона по взволнованному и странному виду священника поняла, что дело важное и, не медля ни минуты, потянула его за собой в свои покои. Там сидя на мягком пуфике, отец Марк и «обрадовал» хозяйку заведения.

– Какой ужас… – только и вымолвила она, картинно поднимая ладони к лицу.

Священник просто кивнул и не стал ничего комментировать. А хозяйка, все еще не веря услышанному, только качала головой и ждала продолжения. Когда же отец Марк поднялся, чтобы уйти, она спросила его:

– Сколько у нас есть времени?

– Сегодняшний день до заката. Потом ворота будут закрыты и сбежать можно будет только по реке. Тотти, если я узнаю что ты вывела проклятых с собой я пошлю баронскую стражу за твоей головой, да простит меня милосердный Бог.

– Марк, я не дурочка сельская. Я с тобой еще со столицы знакома. Я видела, что это было тогда… восемь лет назад. Я помню горы трупов. Я помню запах жаренной человеческой плоти. Я помню даже из-за чего ты решился служить Богу. Так что я сделаю все как надо. Ни одна из бедняжек не выйдет со мной. А если я… Если я сама… То обещай что ты отпоешь самоубийцу! Слышишь меня, Марк!? Обещай мне это. Я не хочу умирать так же мучительно как они. Как твоя жена… как твои дети… Обещай мне, что ты отслужишь по мне!

– Я обещаю. – Кивнул отец Марк и, тяжело ступая старыми армейскими сапогами по дорогим коврам Тотти, вышел прочь.

Глава вторая.

1.

Удивительно наблюдать людей связанных между собой некой тайной. И чем страшнее тайна, объединяющая людей, тем загадочнее отношения между ними. В иной момент кажется, что такие люди в полной мере овладели телепатией. Им хватает порой одного взгляда, жеста, улыбки, чтобы выразить свои мысли в огромном информационном объеме. Люди, собравшиеся в страшненьком кафе «Восток» на окраине Москвы, почти не знали друг друга. Но это нисколько не мешало им украдкой разглядывать пришедших или, больше того, обмениваться какими-то странными чуть смущенными улыбками. Это были очень разные люди. Сюда, словно спрятавшись от мира, забились и молодые и довольно пожилые. Бедные и богаты. Улыбчивые и странно обозленные. Но не различие в людях удивило бы стороннего наблюдателя. А удивительно схожие взгляды этих таких разных глаз. Даже когда они смотрели в глаза друг другу, там, в глубине, виделась если не тоска, то странное горе. Тщательно скрываемое. Спрятанное от всего мира. И еще там, на дне сознания, отчетливо проявлялся страх.

Сидящий у стены Семен Фомин без труда различал и страх в глазах собравшихся и глубокую скорбь, объединяющую этих, таких непохожих, людей. В какой-то момент ему даже почудилось, что он сидит на чьих-то похоронах. Все эти люди знающие некоего усопшего собрались здесь, чтобы проводить того в последний путь. Да вот беда, толи покойника кремировали, толи уже даже похоронили… в общем отсутствовал покойный без уважительной на то причины. И столы были пусты. Разве что на паре из них стояли принесенные с собой бутылки минеральной воды или лимонад. Одежда на людях была повседневная. А сами они, создавалось впечатление, только вырвались со своих офисов, вышли из-за прилавков, просто приехали из дома, одетые будто на прогулку по магазинам.

Только один человек на взгляд Фомина сильно отличался от всех других. Это «тот», кто собственно и собрал их всех… Таких разных и таких в чем-то похожих. И этот-то человек и был нужен Фомину. Семен страстно, до сведения скул, желал поговорить с ним. Он долго искал этого подтянутого, чуть резковатого, опасного не только в движениях, но даже в словах, человека.

– … Рано или поздно настанет момент, когда нас перестанут терпеть. – Говорил этот опасный субъект, мягко прохаживаясь между столиками и глядя поверх голов присутствующих. – Нам прикажут нашить на одежду желтые звезды как евреем при нацизме. Нас начнут сжигать в печах, нас будут травить газами. Кто еще не верит в это? Кому надо напомнить, что сначала у тех же евреев отобрали работу… Их сгоняли в лагеря и гетто. А нас? Скажите, кого из вас не уволят, когда узнают правду? А сколько среди вас уже пострадало? Поднимите руки те, кого уже увольняли узнав?..

Поднялось внушительное количество рук. Фомин по опыту знал, что собравшиеся и приврать могут. Но не в таком же количестве?! Видно и, правда, многие прошли через позорное вынужденное увольнение или были просто уволены «по собственному желанию».

– Поднимите руки те, кому уже предлагали уехать в так называемый реабилитационный центр? Добровольно покинуть столицу и переехать на природу, где якобы и воздух лучше и забота будет в большей мере? – спросил, оглядываясь, оратор и некоторые под его настойчивым взглядом вяловато отозвались. А этот мужчина покивал и, странно усмехнувшись, попросил опустить всех руки. Он вышел к сцене, на которой уже давно в этом кафе никто не выступал и, вытянув из кармана пузырек, поднял его вверх.

– Многие из вас знают, что это за лекарство? Не так ли? А кто из вас знает, что от этого лекарства умирает людей больше чем от самой болезни? О, я вижу уже есть те, кто прочувствовал все это на себе. Да. Именно так оно и есть. Нас травят этим «лекарством» от которого разрушается печень и центральная нервная система… Оно не лечит. Да и не лечило никогда. Оно убивает. Как газовые камеры Дахау. Как яд, вводимый нацистами безнадежно больным. Это лекарство – смерть. И нам его с вами в большинстве своем прописывали. Кто-то пил его. Кто-то выкидывал. Кто не пил – выжили. И сейчас уже могут за большие деньги покупать суррогат, который не лечит, а просто поддерживает в нас жизнь. Согласитесь, великолепный бизнес! Мы никуда не денемся, если хотим жить, и будем платить. Платить бесконечно… платить огромные деньги. Государство нас не уберегло от этой заразы. Медики и фармакологи на нас наживаются. Наши соседи и знакомые ждут, когда же мы подохнем все…

Он говорил это таким спокойным и словно уставшим голосом, что даже Фомин невольно начинал верить ему и его словам. Создавалась безрадостная картина, что весь мир против этих людей.

– А мы, как ни странно, хотим жить… Мы хотим выздороветь. Мы надеемся, что изобретут лекарства от этого. А зачем им что-либо изобретать, если мы и так платим? Зачем нас лечить окончательно, если это просто невыгодно… Сколько бы не стоило лекарство, с нас за всю нашу жизнь можно вытянуть значительно больше!

Мужчина прервался, оглядывая собравшихся, и продолжил, но уже набирающим силы голосом:

– Мы не просто хотим жить… Мы хотим перестать быть изгоями. Мы хотим жить нормально и как все… А не париями вечно гонимыми с работ и из дома… Когда я узнал свой диагноз… Я сам ушел из семьи. Мои родители, с которыми я тогда жил смотрели на меня как на прокаженного. Они смотрели так на своего сына! Они сторонились меня в коридорах, а моя мать тщательно замывала даже тарелки после меня с двумя разными видами моющих средств. И вот посмотрите никто не улыбается из нас… Хотя ведь право смешно… А сколько раз мы видели как люди вынужденно здороваясь с нами потом тщательно отмывают руку?

Мужчина вновь пошел по залу, вглядываясь в лица, и словно каждому в отдельности донося свою мысль:

– Чтобы быть, как все у нас есть небольшой выбор. Либо исцелиться, а это невозможно, потому что выгоднее нас не лечить и вечно доить пока у нас есть деньги. Либо… либо что бы остальной мир стал таким же, как мы сами!

Фомин поднес руку к воротнику и пару раз ударил пальцем по скрытому микрофону. Он все так же неотрывно смотрел за прохаживающимся мужчиной. Он все так же внимательно слушал его речь. Но в голове у него уже закрутились шестеренки вычислительной машины. Он уже просчитывал, как и что будет происходить в следующие мгновения. Семен уже видел, какую дурацкую и неудобную позицию он занял и как подставляется в случае непредвиденных событий.

– Если они не хотят нас лечить… Мы сделаем их самих такими же, как мы. Пусть они уже подумают о собственном спасении! Каждый день и каждый час… мы должны увеличивать количество, таких как мы. Мы обязаны делать это… Чтобы в один прекрасный день уже никто не мог бы нас вынудить уйти с работы. Чтобы государство ВСЕ СВОИ СИЛЫ бросило на исцеление нации. Чтобы все, кто нас гнал на своей шкуре ощутили как это быть больным без шанса выздороветь… Вот только тогда… Только тогда и будет нам дано исцеление. Когда больных будет больше чем здоровых. Когда все мысли этого маленького мирка будут направлены на спасение себя. Тогда спасение будет найдено. А не сейчас, когда всем и вся выгодно чтобы мы умирали или платили по десять, двадцать, тридцать тысяч долларов в год за несуществующее лечение!

Фомин глубоко вздохнул и тихонько произнес:

– Начали.

Он видел, как его соседка по столику в удивлении посмотрела на него. Он заметил, как сурового вида сосед нахмурился что-то подозревая, но было уже поздно.

Ручным тараном выбитая дверь повисла на одной петле, а в проход, словно на показательной операции вкатывались, вбегали, проскакивали бойцы специального подразделения. Мгновенно рассредоточиваясь по залу и вдоль сцены, они не переставали шуметь, выкрикивать требования всем оставаться на своих местах. Направляя оружие и, буквально морально уничтожая собравшихся, их валили на пол, и не было разницы между мужчинами и женщинами.

Последним остался стоять оратор. Не было на его лице ни злости, ни раздражения. Только усталость и странная улыбка. Предчувствуя нехорошее, Фомин поднялся, достал наручники и уже спешил между столиков к этому агитатору, когда тот вдруг так же спокойно произнес:

– А теперь нас всех запрут по клеткам… И не выйдем мы из них… никогда… нас ведь проще убить.

Фомин завел руки оратору за спину, сковал их наручниками, и собирался выводить его, когда в возникшей тишине после слов «говоруна» раздался крик. К удивлению Фомина кричал один из его товарищей.

– Она меня укусила! Она укусила меня! – орал он, прыгая на одной ноге и пытаясь увернуться от женщины, что, держась за штанину бойца, поднималась и собиралась укусить еще одного стрелка стоящего совсем близко к ней. Второй боец в испуге отпрянул в сторону и, наведя свое оружие, почти истеричным голосом потребовал, чтобы она легла на пол.

– А ты убей меня! – с улыбкой прошипела женщина, все так же надвигаясь на автоматчика. – Мне-то терять нечего…

Укушенный в это время отступил к сцене, задрал штанину и даже, занятый задержанным, Фомин заметил, как тот побледнел. Боец как-то странно медленно разогнулся, оглядел зал и остановил свой взгляд на Фомине.

– Сема, она до крови прокусила… – жалобно сказал он и в его глазах читалась такая невыносимая обида. Не слыша ответа от своего товарища боец повернулся к женщине и больше ничего не говоря резко поднял на нее оружие. Нет, он не собирался истошно требовать, чтобы она вернулась на пол… Он просто мягко нажал на спуск и весь зал буквально вздрогнул от звука раздавшегося выстрела. Следующие выстрелы из пистолета уже казались простой закономерностью. Женщина повалилась на пол, а вымазанный в ее крови боец с автоматом, что до этого пятился спасаясь, вдруг на миг обезумев, бросил оружие и стал стирать с лица и с одежды кровь погибшей.

Глядя на происходящее, Фомин впал в некое заторможенное состояние и он просто физически ничего не мог уже сделать. А покусанный парень уже наводил свое оружие на другого человека, лежащего у его ног на полу.

– Ублюдки! Твари! Вас всех надо было давно расстрелять! – Вдруг плаксиво закричал он и разрядил окончательно пистолет в мужчину на полу.

Изумленно глядя на истерика, Фомин невольно на мгновение забыл о задержанном и тот, разогнувшись и довольно улыбаясь, сказал обезумевшему:

– Добро пожаловать к нам, брат!..

Удар в лицо от другого бойца, не дал продолжить «говоруну» свою речь…

2.

– Малая, ты во сколько выходишь? – Раздался голос Сергея из прихожей.

– Зай, я еще часок посплю и поеду тогда. – Ответила Вика, даже не раскрывая глаз и не собираясь вставать и провожать.

– Соня. – Усмехнулся Сергей. – Завтрак на столе. Не забудь перекусить. После института позвони мне. Вечером поедем к моему брату, познакомлю вас хоть. А то он меня достал расспросами о тебе.

Угукнув в ответ и совершенно не горя желанием ехать знакомиться с кем-либо вообще Вика незаметно для себя снова скатилась в недосмотренный сон. Она не слышала, ни как Сергей вышел, ни шума закрываемых замков. Зато вот будильник на сотовом телефоне она расслышала хорошо. Ну, кто надоумил Сережу, что немецкие, нацистские, марши на телефоне девушки это лучший будильник?!

Сев на кровати она растеряно оглядывалась в поисках своей маленькой «нокии». Наконец она обнаружила телефон в хрустальной вазе среди мандаринов, но даже не задумалась, как его туда занесло. Быстро выключив этот кошмар, она спрятала телефон под ворох своей одежды на кресле и собиралась было снова лечь в такую манящую постель, но вовремя опомнилась. Она же вчера в тайне от Сережи записалась на прием к гинекологу, и если институт можно было прогулять, то посещение врача не стоило. От него слишком много зависело.

Раздумывая, что надо идти в ванну, надо одеть свежее белье, девушка морально готовила себя к встрече с врачом и заодно с тем, что тот ей скажет. Поднявшись с кровати, девушка сладко потянулась. Именно такую вот подтянутую, обнаженную, улыбчивую с небольшой, словно у девочки подростка, грудью и любил ее Сережа. И он честно предупреждал, чтобы Вика даже не думала запускать себя или обабиваться. И она как проклятая два раза в неделю моталась в шейпинг, после него летела в солярий, оттуда в бассейн и сауну. В эти славные дни – вторник и четверг, Вике было абсолютно не до института. И она, скрывая от Сережи, что в наглую прогуливает его, занималась только своим внешним видом.

Сережа никогда даже не думал, во сколько обходятся все эти кремы, скрабы, маски и прочее. Он давал Вике деньги на все, не спрашивая, куда она их тратит. В ответ он хотел видеть красивую, элегантную девушку возле себя. Больше того, он, кажется, подумывал и серьезно, а не связать ли свою жизнь с этой, пусть немного шабутной, но в целом довольно умной, порядочной девушкой. В конце-концов, ему тридцать четыре года и вообще было удивительно, что кто-то вот так его сможет охмурить. Ведь не секрет, что если до тридцати лет парень прожил холостяком, то должно случиться действительно НЕЧТО, чтобы он изменил свой образ жизни. Но Сережа влюбился и нешуточно в Вику, с которой познакомился полгода назад, когда она пришла к нему работать. Свято чтя закон – на работе без романов, Сергей немедленно после их первой близости уволил девушку. И потребовал, чтобы она не дурила никому голову, а только продолжала учиться. А он, пока они вместе, позаботится о том, чтобы у Вики были и деньги на учебу и вообще, чтобы она ни в чем не нуждалась. Сначала девушка расстроилась, но потом, посовещавшись с вечно-умными подругами, тихо смирилась с тем, что ей предложил Сергей. Как бы там дальше не сложилось это всяко лучше, чем словно белка в колесе каждый день носиться между институтом и работой.

После душа, Вика одела бежевое кружевное белье и посмотрела, как выглядит в нем в зеркале. Ей понравилось. Но она же не врача собиралась ехать соблазнять. Тем более что скорее всего гинекологом будет женщина. Раздумывая, а не одеть ли что попроще, девушка так и стояла, рассматривая себя в зеркале. Наконец она решалась так и ехать. Врач врачом, но одевалась она не для него. Она должна была нравиться Сереже. И Вика могла бы поспорить на что угодно, что когда она появится на работе у Сергея, тот опять заявит своему парню-секретарю, принятому сразу как ее уволили, чтобы к нему никого не пускали и не соединяли. А этот дурачок с маслянистыми глазами проводит взглядом Вику и исполнительно кивнет. «Хорошо, Сергей Борисович».

Этот сексуальный марафон, по мнению Вики, казалось, уже никогда не закончится. Или она не доживет до его окончания. Погибнет как тот первый древнегреческий марафонец в конце дистанции.

Вечно занятый в работе Сережа, с появлением в его жизни молодой девушки изменился очень сильно. Казалось, он наверстывал все то, что недополучил. пока тратил жизнь на карьеру и бизнес. За всю свою взрослую жизнь. Вика понимала, что она у него далеко не первая, и объяснения этому сексуальному прорыву своего друга найти не могла. Неужели, я так его возбуждаю, думала она с улыбкой и только тихонько качала головой, боясь даже предполагать, когда же она наскучит ему.

Мысли о том, что эта странная стремительная жизнь может завершиться в любой момент, когда ее место займет другая девушка, иногда раздражали Вику. Но последнее время она стала видеть в Сергее нечто новое. Он уже не относился к ней как к подружке для секса. Он видел в ней нечто большее. Когда она что-то рассказывала ему он словно потерянный в небесах, казалось, даже не слушал ее. Смотрел на нее, странно открыто улыбаясь, разглядывал с удовольствием ее глаза, лоб, губы. Но Вика в такие минуты боялась интересоваться у него, а расслышал ли он хоть что-нибудь из того, что она сказала.

Улыбнувшись своему отражению, Вика пошла одеваться. Отношения отношениями, но гинеколог нужен позарез. Тестам покупаемым даже в аптеке девушка не верила ни на минуту. Сколько ее подруг полагаясь на такие тесты, запустили ситуацию до хирургического вмешательства?

Чувствуя последнее время странную головную боль, подташнивание, реакцию на разные продукты, Вика серьезно перетрухнула, подозревая, что беременна. Но тесты говорили что нет, и все это не нравилось ей. И вряд ли понравилось бы Сергею. Его реакцию не перспективу обзавестись киндером Вика предполагала вполне. И реакция эта была бы нехорошая. Как говорил иногда сам Сергей, он еще не все сделал для последующей безбедной жизни. Семья и другие факторы довольно серьезно могут мешать. Так он говорил, а Вика, как и любая женщина на ее бы месте без проблем понимала, что это слова направленные именно ей. «Не вздумай!», читалось между строк, «Даже не заикайся о семье и детях».

И она не «заикалась». Она только при первых подозрениях позвонила в частную гинекологию. Ну, не в поликлинику же ей идти стоять в их очередях?

3.

Через пару часов, закончив писать рапорт, Фомин признался своему командиру:

– С каждой операцией все хуже… И я так думаю, что будет еще все запущенней. Наши очень неохотно идут на задержание таких. В прошлый раз иглами двоих оцарапали. В этот раз вот укусили. В следующий раз что будет?

Начальник Фомина, проглядев рапорт глазами, сказал:

– В следующий раз будут осторожнее, Сема.

– Или палить сходу начнут. – Буркнул Фомин.

– Не начнут. – Уверенно сказал начальник голосом того, кто как обычно все всегда знает. – Ты это… прокурору все как на духу рассказывай. Этого не отмазать… да и, наверное, лучше чтобы быстрее его от нас увезли. Гарантировано ведь заразили.

Покивав, Фомин спросил:

– По мне что?

– Тебе строгач с занесением. Премии в этом месяце не получишь. Но не парься. Ко дню милиции сниму его с тебя.

– Да я непарюсь. Просто думаю уже уйти от вас. Как-то это геморройно становится чересчур. Пойду к федералам в оперативку. Приглашали.

– А там, думаешь, проще будет? – насмешливо спросил начальник

– Нет. Но там хоть этими … заниматься не буду. Ведь рано или поздно и меня… Заразят. – Сказал, поднимаясь, Фомин.

Начальник убрал рапорт в папку и сказал с тяжелым вздохом:

– Не парь мне мозг. Решишь уходить – рапорт на стол. Останешься скажу спасибо… И не только я скажу тебе в итоге спасибо. Займись задержанным. Прокурор недоволен. Факта преступления нет.

– А призывы к умышленному заражению людей? – возмутился Семен. – На пленке же все видно.

– Давай займись. – Раздраженно сказал командир – Чем грамотнее сработают дознаватели, тем больший шанс, что с прокурором все получится.

Семен вышел из кабинета и даже не представлял, за что браться. Половину из тех, кого задержали в том кафе, уже выпустили. Их опросы ничего не дали. И Фомин был убежден, что опросы остальных тоже ничего не дадут. Никто из этих, из зараженных, не станет давать порочащие показания на главного задержанного. Он у них на вроде гуру, учителя. И предавать они его не спешили. А сам «говорун» был не дурачок и так гладко отвечал на вопросы, что не докопаешься.

– С какой целью вы собирали людей в этом кафе? – В n-цатый раз повторял вопрос дознаватель, когда Семен вошел в кабинет.

– Я вам уже отвечал. – Спокойно и мягко произнес задержанный: – Мы все инфицированы. Нам надо иногда встречаться, чтобы просто поддержать друг друга. Вам не понять, как тяжело жить с этой болезнью.

– А зачем вы призывали заражать других?! – спросил дознаватель, щелкая ручкой и рассматривая уже записанные показания.

– Ни я, ни другие не призывали заражать здоровых людей. Мы просто пытаемся привлечь внимание государства к нашей проблеме. – Словно заучено повторял задержанный.

Подойдя к дознавателю и встав за его спиной, Семен бегло просмотрел протокол дознания. Видя, что одни и те же вопросы дознаватель гоняет по пятому или шестому кругу в надежде зафиксировать нестыковки, которые потом будут отражены на пленке записи, Семен зло сказал:

– Слышишь, Паша… ты нам мозг не имей, хорошо? Да? Ты их там собрал, чтобы научить, как заражать других. Ты уже не первое такое собрание проводишь гнида. Нам тебя вломили еще в прошлом месяце! Твоя подопечная, сука, успела по твоей науке двадцать трех человек заразить! Слышишь меня, урод?! ДВАДЦАТЬ ТРЕХ! Она их считай убила – понимаешь?! Ты же этого хотел, не так ли!? Она все рассказала. У нас все всё рассказывают. И ты тварь расскажешь!

Разъяренно Семен придвинулся к задержанному почти к самому лицу. Но вместо испуга на лице этого подонка он вдруг увидел улыбку. Удивиться Семен не успел. В последний миг он отпрянул и лишь краем уха услышал, как клацнули зубы, попытавшиеся его укусить.

Холод испуга в груди не прошел даже когда Семен распрямился. Широко раскрытыми почти безумными глазами он смотрел на задержанного, а тот открыто ему улыбался. Поглядев на дознавателя, который откинулся на стуле, словно это его только что попытались укусить, Семен, борясь с дрожью в коленях вышел из кабинета. Стремительно пересекая коридор, он мысленно про себя придумывал казни этой сволочи, которая таки смогла его напугать. Ночью задержанного обязательно переведут в отдельную камеру и вот там-то Семен скотчем залепит ему рот и «на пальцах» объяснит ему, в чем тот был не прав.

В своем кабинете Семен убрал оружие в сейф и, усевшись за стол, нервно закурил. Начальник их управления разве что матом не орал и слюной не брызгал, если нарушался его запрет о курении в кабинетах. Но в состоянии Семена любой бы закурил. Трех часов не прошло, как на его глазах собственный товарищ застрелил двух «неудачников». Часа не прошло как ему, влепили строгий выговор с занесением в личное дело. И буквально десять минут назад его… его чуть не заразили…

Семен не был трусом. И без сомнения можно сказать, что он не боялся ни пули, ни черта. Многое прошел. Но вот так… так он не хотел. Он видел, что происходит с инфицированными. Как они начинают жить двойной, а то и тройной жизнью. Скрывая от друзей и подруг свой диагноз. Боясь каждый день и каждый час того, что о нем кто-то узнает и тогда крах. Крах всему. Остаться без работы, без друзей, без средств к существованию… Что может быть страшнее в этой жизни кроме как тотальное отторжение обществом? Что остается таким отверженным? Искать справедливости в суде? Искать друзей среди таких же «неудачников»? Бежать куда глаза глядят и где еще не знают, какую заразу ты в себе несешь? Чувствовать себя последней тварью, если в пьяном угаре ты трахнещь девчонку и она через некоторое время узнает что у нее та же херня? Как ей в глаза-то смотреть? И опять бежать?

Потушив окурок в цветочном горшке и присыпав его комьями влажной земли, Семен вытер руки об исписанный ненужный лист и снова сел за стол. В голове его роилось невероятное количество мыслей, образов, желаний. И он не знал с чего начать и как разобраться в этом бардаке в своей «коробке». Он не представлял, как можно надавить на «говоруна», он не знал, как можно заставить говорить тех, кто был в том кафе. Он даже не представлял, что ему в следующий час делать.

Очень хотелось спать. Невероятно хотелось просто прилечь и закрыть глаза. Всю ночь они не вылезали с закрытого от чужих глаз форума в Сети на котором бурно обсуждались вопросы связанные с этой встречей. Все кто на ней присутствовали, имели доступ к этому форуму. Все они получали там инструкции. Счастье просто, что задержанная неделю назад девчонка перезаразившая столько народа раскололась и дала им доступ. И вот они читали, планировали, изучали… И решились на задержание. Будь оно неладно…

Глупость… Какая глупость было вся эта операция. Надо было подключить управление «К» и через час бы они знали все АйПи посетителей форума. Знали бы данные организатора сборища. Всех могли бы поодиночке переловить. Но нет. В виду исключительной опасности решили проводить задержание прямо там… А нахрена!? Если всех кроме организатора уже к утру выпустят. Да и того, если ничего доказать нельзя прокурор отпустит. Ничего пленка не решает. Ничего… Нет на ней инструкций как надо заражать невинных. Нет там призывов однозначных. Точнее есть, но кто на них обратит внимание, когда всполошатся правозащитники… Непонятно, кто больше вредит стране, эти инфицированные или те, кто их прикрывает. Всех стрелять! В камерах мочить! Нет в стране смертной казни так в камерах по одному передушить!

Неизвестно куда бы и дальше шла мысль Семена, но в этот момент в кабинет не зашел Толик Веккер и, с наслаждением вдыхая дым, улыбнулся. Толик был вообще непонятно кем и «чем» в их управлении. Числился следователем. Но никогда Семен не видел, чтобы на Веккера вешали дела. Веккер был везде и нигде. Его не «трахали» за план. Его не насиловали за сроки передачи дел. Его вообще никто не трогал. Ни Штаб, ни собственный начальник отдела. А начальник управления и его замы подозрительно часто ходили к Толику советоваться. А может просто потрепаться. Толик был рационалистом. На всякую фигню происходящую в любом деле он мог найти рациональный ответ. Любую загадку, связанную с иррациональностью он тоже распутывал влет. Именно он научил Семена уже давно простому полюбившемуся высказыванию: Не ищи логику в действиях преступников. Ее вообще в этом мире нет. Восемьдесят процентов преступлений совершаются непонятно зачем даже самим преступникам…

– Курил? – Спросил, улыбаясь Толик будто сам не чувствовал. – Дай мне тоже сигарету и рассказывай, что там у вас произошло.

Горшок с цветком, словно пепельница занял место на столе и двое мужчин сладко затянулись сигаретным дымом.

– Да моего Славку укусила одна из задержанных. А он ее там же и положил. И еще одного… Теперь Славке суд и «кресты». Отмазывать даже не будем. Там сорок рыл свидетелей, что он ей уже в спину стрелял… Впрочем как и мужику на полу.

– Мда… – флегматично протянул Толик и, стряхивая пепел, сказал: – Психоз.

– Угу. – Буркнул Семен. Он глядел поверх головы Толика и даже не пытался прояснить свои мысли.

– А ты чего его не остановил? – задал абсолютно дурацкий вопрос Веккер и, поглядев широко раскрытыми глазами на него, Семен высказал ему все без единой фразы сказанной вслух. И что он не успел остановить и что Векер полный придурок, раз такие вопросы задает.

– Ты сейчас домой? – Спросил Толик и, видя отрицательное покачивание головой, сказал: – Нет, ты лучше сейчас домой. Езжай, поспи. А это дело теперь у меня. Я тебе все завтра расскажу.

Изумлению Семена не было предела. В кои-то веке он видел, что Толику дали какое-то дело и самое смешное, что именно это идиотское.

– А почему тебе?

– А я эту тему давно веду… – еще больше удивил Толик Фомина.

– В смысле? – переспросил Фомин, раздражаясь от улыбки Толика.

– Не важно, Сем. – Поднимаясь, сказал Веккер. – Завтра на планерке Шеф тебе объявит, что ты теперь в полном моем подчинении. А пока спать. А мне сегодня предстоит длительная ночная беседа с этим… Пашей. Да, Сем, мне, а не тебе…

Вскидывая брови в удивлении, Семен проводил взглядом Толика и чуть выждав тоже вышел из кабинета. Он, коротко постучав, вошел к своему начальнику и переспросил, что это за новости… почему Веккер говорит что теперь он, Фомин, будет у него в подчинении?

– Сема, – устало сказал начальник, – если Веккер сказал что ты у него в подчинении, то так оно и есть. Если Веккер скажет что все управление у него в подчинении, боюсь только ты один и удивишься. Изыди с глаз долой.

– А кто он, черт побери, такой? – возмутился Семен, который действительно с этой полевой работой не много уделял внимания на внутренние дела управления.

– У него и спроси. Нам его полгода назад представили как следователя по особо важным делам. Все Семен. Давай своими делами занимайся. Мне некогда.

Семен вышел от начальника и, помотав в недоумении головой, направился к лестнице на второй этаж в следственный отдел. Так же коротко стукнув вошел в кабинет Веккера и, встав на пороге, опешил. Веккер сидел и, улыбаясь, отхлебывал чай, а перед ним сидел задержанный! Тот, которого Семен хотел лично ночью…

– Семен, я же тебе сказал, езжай домой отдыхать. – Сказал Толик, а задержанный повернув голову к Фомину, брезгливо дернул щекой. К еще большему удивлению Семена этот уродец сидел без наручников и премило попивал чай.

– Анатолий Сергеевич, я бы хотел с вами на пару слов.

Тяжело вздыхая и всем видом показывая как ему не хочется выходить, Толик поднялся и извинился (!) за прерванную беседу перед задержанным.

Они вместе вышли в коридор и Семен потерял даже последние мысли в голове. Он хотел нагловато этак спросить на каком основании Толик ему такие заявы кидает, а тут когда этот улыбчивый следак явно без всяких формальностей заполучил себе подозреваемого…

Но его спас сам Анатолий. Он все так же, раздражающе улыбаясь, мягко сказал:

– Сем, я ведь не шутил когда сказал езжай домой отдыхать. Считай что это приказ. Если надо я твоему начальнику скажу, чтобы выгнал тебя домой. Завтра после планерки я тебе все инструкции дам. А ты уже оперативникам другим все объяснишь, как сможешь.

Глупо протянув «ээээээ…» Семен не нашел больше слов и просто кивнув спустился на этаж своего отдела. Выключил свет в кабинете. Запер его и, отметившись на выходе у дежурного, вышел прочь. Ему действительно нужен был отдых и передышка что бы разобраться со своей перегруженной головой.

4.

Сережа со своим братом очень сильно набрались в тот вечер. Вика и сама была хороша. Поглядывая на пустую бутылку из-под «Бэйлиса» и пиалу, в которой вначале были кубики льда, она только диву давалась, как смогла сама СТОЛЬКО осилить. Не пьющая обычно даже пива, Вика была откровенно пьяна от такого количества сладкого алкоголя. Ведь предупреждал ее Сережа, что девушки пьянеют не от количества градусов, а от количества сахара в алкоголе. Фыркнув с улыбкой в ответ, она заявила ему, что он женщин вообще кажется инопланетянами считает. Все типа у нас по-другому, сказала она. И как показал проведенный вечер, она была недалека от истины. И Сергей, и его брат ДЕЙСТВИТЕЛЬНО считали женщин кем угодно, но кажется не людьми.

Особенно Вику раздражало как во время стриптиза, совершенно не обращая на нее внимания, оба этих… придурка… обсуждали танцовщиц и кто кому бы «засадил». Все больше злясь, Вика наседала на «Бэйлис» и дошла даже до той стадии, что пообещала высказать потом дома Сергею все, что об этом думает.

Слава богу, стриптиз программа закончилась уже к половине второго ночи и двое этих «озабоченных» даже оторвались от темы женщин, перейдя к обсуждению, кто какую машину заказал на аукционе в Америке. Тема была нейтральная и Вика даже как хорошая девочка проявила к ней интерес. От ее некоторых вопросов мужчины улыбались, но поясняли. Но словно заговоренные, Сергей и его брат снова скатились к обсуждению женской психологии и что самое противное додумались спрашивать у нее у Вики, как бы она поступила в различных жизненных ситуациях. Отвечая честно, она лишь вызывала их насмешки и слова: «Ну, о чем я и говорил!», «Вот-вот. А мы удивляемся» и др. Это злило Вику, но она умело скрывала свою злость за флегматичной полуулыбкой и только попросила официанта себе еще «Бэйлиса» и льда. Напиваться, так напиваться, решила она, вот буду совсем пьяная, я им все выскажу!

Но в итоге, она ничего, не высказывая, просто поднялась, молча демонстративно взяла свою сумочку и пошла к выходу, не откликаясь на вопросы Сергея. Уже на улице стоя возле входа, она вдохнула прохладный воздух и ей словно полегчало. Она больше не могла слушать ту чушь и откровенную глупость, что несли эти напившиеся мужики. Поглядев по сторонам, она не увидела ничего похожего на такси и неторопливо пошла по тротуару в надежде поймать частника.

Она шла не торопясь, наверное, еще и потому, что надеялась в глубине души, что, опомнившись, ее Сережа попробует ее догнать. Но она шла, изредка поднимая руку, а тот все еще не появлялся. Теряя надежду на то, что он остановит ее, Вика все больше злилась и на саму себя и на него. Вот ведь дураки. Ну, ведь сами не понимают что говорят. А последняя фраза братика Сережи просто добила ее. Он, откровенно не обращая внимания на нее назвал всех женщин просто мясом… которое надо просто часто «драть», давать им немного денег и они никуда, мол, не денутся. Будут как шелковые на привязи.

Чем больше она думала о словах Сергея и его брата, тем больше Вика бесилась. От своей злости она не сразу даже услышала, что ее нагоняет и зовет Сергей. Она уже и не хотела его видеть. Ей смертельно просто захотелось в ее интитутскую общагу, пусть к таким же дурочкам подругам, но хоть отлежаться подумать обо всем… А то ведь она не заметила как стала именно такой… шелковой и на привязи.

«Драть и давать немного денег на мелочи…» все так же звучал голос брата Сергея в ее голове.

«Мясо…»

«Они другие… все бабы это просто другой биологический вид!»

Сергей нагнал ее, когда к ней уже подрулил частник и она собиралась сесть на заднее сидение.

– Ты куда?

Она ответила не сразу. Ей отчего-то очень не хотелось говорить ему, что едет в общагу. Вот бы сказать ему, что едет она к другому человеку, который не относится к ней и другим женщинам как к мясу. Но она была не настолько пьяна. Вместо этого она хмуро посмотрела в его раздраженное лицо и сказала:

– Я плохо себя чувствую. И мне надо просто побыть одной. Ты меня очень обидел, Сереж. И лучше бы я не знала и дальше твоего брата.

– Что ты говоришь такое? – почти зло сказал Сергей. – Дурью не майся, вылезай и пошли, досидим. Потом поедем домой.

– Нет, Сереж. Я туда не вернусь. Да и поздно уже. Мне завтра в универ.

– Никуда твой институт не денется. – Сказал Сергей и вынув из кармана сотню протянул ее водителю: – Она не поедет. Это за беспокойство.

Набрав полную грудь воздуха, чтобы не взорваться бранью, Вика досчитала до десяти и медленно с нажимом сказала:

– Сережа… Я уезжаю. Если хочешь завтра позвони. Передавай привет своему отмороженному брату.

Она захлопнула дверку и опустила «солдатика». Сказав водителю «поехали», она все-таки успела услышать приглушенные слова Сергея:

– Если ты сейчас уедешь, то мы все… ты понимаешь?

«Как хочешь», подумала про себя Вика, но вслух такого не сказала и даже плечиками не пожала. Как будет, так будет. Что ни есть, все к лучшему, как говорит сам Сергей.

Глава третья.

1.

Отец Марк под охраной двух стражников шел к воротам. Ничего, не скрывая, он бережно нес черное траурное полотнище. Люди, встречающиеся по пути, невольно бледнели, понимая суть происходящего, а женщины даже зажимали себе рот, дабы не выдать испуг вскриками. Дети… вечно ничего не понимающие дети подбегали к отцу Марку и, теребя того за сутану, просили благословить их. Стражники, не церемонясь, несильными пинками отгоняли тех в сторону. Но эта мелочь не отставала от отца Марка и словно шлейф тянулась за священником толпа детей и некоторых взрослых. Детей разбирало любопытство и непонимание этого странного торжественно молчаливого момента. А взрослые кто решился идти следом, желали услышать отца Марка. Они надеялись что тот скажет, объяснит, успокоит… может это черное знамя лишь предосторожность.

Но, дойдя до ворот города и пройдя сквозь двойной ряд стражи с пиками, отец Марк ничего не объяснил. Он по приставленной к стене лестнице поднялся и прямо на баронский герб накинул свою страшную ношу. Город больше не принадлежал барону. Город теперь был во власти смерти. Кто-то попытался пройти мимо стражи и поглядеть чем там снаружи занимается отец Марк, но стража грозно опустила пики и лейтенант – безусый молодой дворянин объявил громко указ короля и приказ барона.

«Коли обнаружат в селении любом Черную Смерть, селение то закрыть и не впускать и не выпускать никого. Торговцы дабы не терпели убытков и люди не голодали должны сгружать свои товары и продукты у черты селения и обмен товаров должен быть по бумаге доверен лишь одному из них. Он будет посредником и не сможет покинуть черту города пока Черная Смерть не покинет то место или селение не вымрет и не будет предано всеочищающему огню. Кто без ведома наместника, и без подорожных им подписанных попытается покинуть селение, тот предан будет смерти и тело его будет сожжено, как и тела других несчастных умерших от Черной Смерти. Всякий независимо от рода и звания должен следовать сему указу. Неисполнение его будет оценено судом как измена Королю и стране»

Королевский указ вызвал лишь ропот и полные страха выкрики. Но когда лейтенант зачитал приказ барона, люди буквально потеряли волю вообще к чему-либо.

«… Страже разрешается убивать всякого, кто несет на себе отметины Черной смерти. Тела несчастных должны быть погребены либо сожжены в тот же день, дабы зараза не распространялась через воду и воздух. Любой житель города обязан сообщить страже, если кто из его родных, близких, знакомых или соседей болен и у него есть отметки Черной Смерти. Любой не сообщивший будет считаться виновным в измене Королю и стране. Любой пытающийся покинуть город без ведома начальника стражи и моего на то соизволения, будет казнен на месте поимки. Любой пытающийся нарушить порядок и закон в городе в это тяжелое время будет казнен на месте преступления. Любой кто нарушит запрет на появление в общественных местах включая церковь, будет казнен на месте. Работа всех присутствий на время пока не будет снято знамя Смерти – приостанавливается. Бургомистру предписывается обеспечение стражи провиантом и всем что им понадобится, включая личные нужды. Всем питейным заведением приказывается закрыть свои двери и до снятия знамени Черной Смерти не открывать. Всем ремесленникам и торговцам запрещается торговля на рыночной площади. Площадь будет закрыта на все время, пока Черная Смерть не покинет город «.

Отец Марк зашел под арку и с горечью смотрел, как несколько стражников закрывают массивные ворота. Помимо бруса опускающегося на цепях в стальные скобы, ворота были через петли обвязаны цепями и на них были навешаны несколько замков ключи от которых лейтенант сложил в мешок подвязанный на поясе.

– Отче, скажите в утешении несколько слов людям. – Попросил лейтенант и склонил голову в ожидании благословения.

– Утешение, сын мой, – сказал отец Марк, – в вере истинной. А нам сейчас помимо веры нужен разум трезвый.

Повернувшись к уже довольно большому скоплению людей, отец Марк вышел за шеренги стражи и обратился к ним.

– На долю нашу, дети мои, выпало тяжкое испытание. Господу было угодно, чтобы я уже прошедший через огни Черной смерти снова увидел все это… Отец наш небесный не зря направил меня в ваш город. Я смогу научить вас как выжить и не пасть от беспощадного проклятия. Быть может, именно для этого он сохранил мне жизнь там, в столице, восемь лет назад, чтобы сейчас праведные и кроткие смогли спастись с моей помощью здесь.

Отец Марк перевел дух и, оглядывая напуганные лица, продолжил:

– Утрите слезы сейчас. Они понадобятся вам плакать об уходящих. Не восклицайте Господу «за что?» ибо это и есть путь Его отделяющий зерна от плевел. Молитесь в своих домах и ваши молитвы будут услышаны как в доме Господнем. Не выходите без нужны на улицу и не встречайтесь ради праздной беседы с друг другом. Чем больше вы сидите по домам, тем меньше шанс обрести это проклятие. Чем больше вас будет следовать советам моим, тем больше нас всех останется, когда Черная Смерть уйдет. Главное, дети мои, не грешите в это тяжкое время. Не прелюбодействуйте, ибо не знаете вы с кем была женщина эта и не несет ли она заразу в себе. Не крадите, ибо вещи больного несут Черную Смерть яко сам заболевший. Вся одежда и вещи заболевшего должны быть сожжены. Не убивайте больных сами, ибо велик шанс заразиться. Оставьте это тем, кто Господом и Королем призваны нести этот тяжкий грех. Оставьте чревоугодие, ибо обжорство сегодня оставит вас без пищи завтра. Не возгордитесь что вы здоровы, когда все вокруг больны… И вас настигнет болезнь только вы расслабитесь. Не завидуйте тем, кто ушел из города и не стремитесь покинуть его. На дорогах заслоны королевских стражников и ушедших без подорожной ждет лютая смерть. Не злитесь на участь вашу и на властные указы… Они спасут если не вас и меня, то тысячи других людей. И не унывайте. Не поддавайтесь унынию, мы все еще живы. Это тяжкое время, когда каждый из нас и те, кто умрут и те, кто выживут, очистятся и станут чисты перед Господом нашим. Только тот, кто не согрешит, не погибнет и будет спасен.

Вплетя в свою речь все семь смертных грехов, отец Марк видел, что слова его нашли отражение в разуме собравшихся. Они внимали ему, и он владел их мыслями. Осталась малость – отправить их всех по домам.

– Дети мои, сейчас я удалюсь в церковь, и буду молиться за спасение ваше и мое. Но что будет стоить молитва одного раба Господа не подкрепленная мольбами паствы… Ступайте домой к себе и молитесь, молитесь до ночи о нашем всеобщем спасении. Ступайте с миром. Пусть Господь не оставит всех нас. Пусть он сохранит и защитит если не тела наши бренные, то душу нашу бессмертную.

Толпа расходилась медленно. Стража немного расслабилась и пики больше не целились в грудь любопытным. Ворота были заперты и отец Марк, мысленно вознеся хвалы Господу, поблагодарил его за то, что не взбесилась толпа не ринулась на прорыв жиденьких цепочек стражником не попыталась остановить закрытие ворот.

Лейтенант осторожно прочистил горло и отец Марк повернулся к нему.

– Отче, нас ждет грязная работа. Мы не надеемся о спасении души. Но благословение нам нужно. Нам достанется самая тяжкая доля в городе. Не откажите.

2.

Питер хмуро глядел на пастора и в душе, наверное, ненавидел этого сухого человека кто так жестко и бесцеремонно оставил людей без надежды. Закрытые ворота днем это само по себе страшно. Страшно и непонятно. Словно враг стоит под стенами города и жаждет ворваться внутрь и истребить всех и вся. Но враг же уже ворвался. Город этими закрытыми воротам просто давал понять, что он сдался.

Мальчик шмыгнул носом и потер воспаленные и раскрасневшиеся веки. Вторую ночь подряд он не мог нормально уснуть. Его грудь раскалывалась от страха и боли за своего отца, когда он слышал тихие постанывания его. Врач, еще молодой и явно малоопытный врач, жестоко сказал, что надежды нет. Это Черная Смерть. Он осмотрел и мать Питера и его самого. И сказал, что пока на них нет симптомов этой кары господней. Он велел чаще мыть руки и не прикасаться к больному, а по возможности не входить в его комнату. Но как его мать могла оставить мужа своего? Как она могла не дать страдающему воды?

Мама теперь спала на полу в комнатке Питера. Спала… Это неверно сказано. Она мучалась, а не спала. Поднимаясь каждый час она ходила обмывала тело отца Питера и меняла тряпки под ним. Отец сильно потел, но кроме желтых, словно гноистых следов пота на тряпках, сваленных в кучу у дверей, Питер видел и бурые следы вскрывшихся гнойников. Он представлял себе, как выглядит тело отца и еле сдерживал спазмы в желудке. Ему было страшно и горько от бессилия, что-либо сделать или изменить.

Мать не пускала Питера в комнату отца. Она говорила, что если она заразится и умрет на то воля божья. Ведь давно еще до рождения Питера она обещала пред богом быть с мужем и в бедах и в радости. Мальчик все понимал, но от мыслей, что и мама может заболеть, ему становилось совсем плохо. Он прижимался к маминому животу и всхлипывал, пока она успокаивающе гладила его по волосам.

…Врач приходил и этой ночью, прячась во тьме, словно лихой человек. Он еще раз осмотрел отца и заявил, что тому осталось от силы сутки, двое. Потребовал, чтобы мать не рассказывала никому, что он приходил осматривать больного. Типа не знал об этом никто, горько усмехался мальчик, вспоминая, как тарабанил в дверь счетовода. Мама обещала и что не расскажет никому и что, как муж скончается, немедленно позовет стражу или отца Марка.

И пока мальчик смотрел, как пастор увещевает горожан, там, в доме, медленно и мучительно умирал его отец. Мысли об этом ужасе заставили Питера развернуться и последовать за теми, кто уже отступал от ворот. Люди шли, переругиваясь и отчего-то кляня пастора. Сам Питер вдруг понял что к священнику не испытывает ничего плохого. Если это сделано чтобы никто так больше не страдал как его отец, то может это правильно? Но взрослые что возвращались по домам считали поступок отца Марка почти что подлостью. Они говорили о том, что Черная смерть пришла извне и открыт город или закрыт ничего не изменит. Только люди будут страдать. Кто-то, правда, не бранился на пастора, но громко жалел, что раньше не уехал или не ушел, пока только пугающие слухи по городу ходили. Надо было бежать, твердили они, считая, что упустили свой шанс.

Шедший за ними мальчик кривился от таких разговоров. Он сам знал как легко и быстро можно было сбежать из города в любое время. И не понимал, почему взрослые так сокрушаются о закрытых воротах.

Проходя мимо баронского дома, Питер с горечью заглянул поверх каменной стены в чуть видные окна баронессы. Ставни были закрыты. Его принцесса укатила в карете рано поутру в компании старой гувернантки и служанок. Отец Ингрид скакал следом с десятком стражи и с такой веселой улыбкой, словно на охоту он выехал. Он кивал встречным редким горожанам, когда они кланялись ему, и всем видом показывал что не страх гонит его прочь из города, но что-то другое.

Мальчика естественно с собой барон и не подумал брать. Дворецкий по отъезду господина рассчитался с прислугой и велел всем кроме поварят, что обязаны были кормить пастора и стражу до особого распоряжения в доме барона не появляться. Даже с мальчиком честно рассчитались двумя медяками, но отправили домой, после того как один из поварят сказал, что им помощник будет не нужен. Как же Питер разозлился на этого молодого парня. Ему стоило всего слово сказать, и Питер бы продолжал работать, получая такие нужные его семье гроши. Злой и расстроенный мальчик пошел слоняться по улицам, пока не повстречал гордо шествующего пастора со своей страшной ношей.

Теперь ему надо было показаться дома. Отдать деньги матери и расстроить ее еще больше тем, что теперь у него нет работы. От тоски и безысходности даже выть захотелось. Реветь навзрыд. Но мальчик только всхлипывал, упрямо выставив лоб вперед, и шел домой.

А дома… А дома мама вся в слезах обняла сына и сказала, что папа скончался. И стало вдруг так все равно… и на деньги, зажатые во взмокшей ладошке и на то, что без работы сына им с матерью скоро придется голодать. Они плакали навзрыд стоя в темном проходе между двумя маленькими комнатками и кажется, не собирались останавливаться. Словно вот этот плач и был всем, что оставалось им в жизни.

3.

Когда отец Марк закончил благословлять каждого из стражников у ворот, солнце взошло уже в зенит, и пастор в сопровождении двух охранников направился в баронский дом, где теперь бала его резиденция. Во дворе под седлом стояли лошади стражи. Отдельного отряда легкой кавалерии, чтобы можно было быстро предотвращать беспорядки в городе и нагонять беглецов улизнувших из него. Самих кавалеристов видно не было. Они со своим капитаном в зале для упражнений и танцев получали последние наставления как себя вести с зараженными, как избегать контакта с ними и что делать с телами, если похоронные команды не поспевают на место. Отец Марк, не задерживаясь, поднялся в баронскую библиотеку, где основал себе кабинет и приступил к составлению указаний бургомистру. Трусливый провинциальный дворянчик – бургомистр, непонятно как выбранный на эту должность городским собранием, в своей тяге к стяжательству и в желании угодить абсолютно всем, мог наворотить дел больших, чем сама Черная Смерть. К примеру, было достоверно известно, что он за мзду готовил побег из города богатым семьям. И даже наглец пытался убедить подписать барона подорожные. Отец Марк лично видел у одного из тех, кто желал вырваться из города отметины Черной Смерти. Приказать его убить пастор не мог, а капитан стражи не решался. Слишком уж богатой была та семья и далеко не факт что они не пожелали бы отомстить. Сами или через наемных убийц. Но и вырваться таким было нельзя позволить.

Составив подробные указания, пастор вызвал посыльного и, вручив ему пакет, сказал доставить бургомистру. Посыльный, позвякивая шпорами, вышел из библиотеки и отец Марк, позвонив в колокольчик, попросил вошедшую единственную оставленную в доме служанку подавать обед на него и капитана стражи.

Обедали в малом зале. Капитан был, как положено, сдержан в общении и не сразу разговорился под наводящими вопросами пастора. Отец Марк желал знать настроение стражи и не намечается ли дезертирства из зараженного города. Нехотя капитан признался:

– Я не могу ничего сказать, по этому… Стража верна барону и государю. Но не струсят ли они в момент, когда паника охватит весь город. Когда толпы больных, неся заразу попытаются вырваться за ворота? Не знаю. Нас всего сто сорок человек. Жителей почти три тысячи. И через пару дней они нас будут ненавидеть и считать врагами. Поверьте моему слову. Хотя вы и сами помните резню в столице. Когда королевская стража открыла огонь из артиллерии по взбунтовавшимся горожанам. Когда королю пришлось бежать из столицы, а потом всем рассказывать что они просто отправились на охоту. У нас нет артиллерии. А была бы, так у нас канониров нет. Разве что с баронской «Удачи»… Единственное на что рассчитываю, что действительно здесь… в баронском доме мы отстреляемся и отобьемся, пока гонец доберется до королевской стражи и пока она придет на помощь. Но ближайший заслон в двенадцати милях отсюда… возле монастыря. Перехватывают беглецов.

Покивав, пастор закончил обед и, поднявшись, поблагодарил капитана. Капитан тоже встал и когда пастор ушел, остался заканчивать обед в одиночестве. Отца Марка не смущало, что он нарушает правила приличия. Оставляя капитана одного за столом, он мог его обидеть, но Дело в это страшное время было превыше всего. Капитан тоже был человеком Дела, должен был понять.

Вернувшись в библиотеку, пастор сел писать подробный отчет для барона. Как они и договаривались один отчет должен составляться в полдень второй в полночь. Под стенами города всегда ожидал в готовности курьер. На все случаи. Или за подмогой нестись или вести барону доставить в его недалекий замок. Закончив письмо и передав его посыльному, чтобы тот вынес его на стену и скинул курьеру, отец Марк в сопровождении двух стражников направился в церковь.

В тот день он, выполняя обещание прихожанам, до глубокого вечера молился за спасение всех их. Чуть ошалелые от такого длительного бездействия стражники в итоге были рады покинуть дом Господен, когда утомленный молитвами и длительным стоянием отец Марк закончил. Стражники проводили пастора в его дом и отец Марк забрал из сундука свое мирское платье. Позже они вместе торопливо возвращались по пустынным ночным улицам города в баронский дом. С тревогой они вглядывались в темные окна. Нигде не было видно людей. Не лаяли даже собаки в городе, отданном на откуп смерти. Казалось, что и нет никого уже в этих каменных и деревянных домах. Всех прибрала старуха с косой и только освещенный въезд в баронский дом доказывал что жизнь в городе еще теплится.

Поздно ночью прохаживаясь взад и вперед по библиотеке, отец Марк признался себе в страшной вещи. Он вдруг понял, что не может ждать, когда же начнут умирать зараженные. Он словно жаждет этого момента. Он словно мечтает и страстно о нем. Лучше бы уже началось, думал он, чем вот так выжидать и бояться не самой смерти, а лишь духа ее. Флюидов, которые она выпускает. Лучше бояться чего-то конкретного, чем бояться самого страха.

Когда начнут умирать люди, как мухи мрут от осенних холодов, когда воцарится в городе вакханалия ужаса, когда начнут больные пытаться вырываться из города, когда здоровые будут бояться орд зараженных, что в обиде своей на мир попытаются их заразить или хуже того – убить… тогда придет время стражи и отца Марка. А пока, придется ждать. Ждать и писать барону полные тревог отчеты.

Рассказывать барону о проделках мелочного бургомистра. С тревогой говорить о страже, которой отчего-то отец Марк не верил ни на мелкую монету. Писать о людях, которые уже даже знают, что больны, но скрывают это, справедливо опасаясь чего-то хуже смерти. И главное, между строк передать барону о том, как вязкий страх, словно душащий дым, вползает в город. Уже ночью в своих домах у очагов с еле теплящимися углями попивая бульон или пиво, начнутся первые нездоровые разговоры… Кто якобы болен. Кто подозрительно выглядит. От кого чем-то странным воняет. Ведь все знают, что от больных Черной смертью в конце исходит смердящий запах.

Это еще не страшно. Страшно когда от этих разговоров начнет веять настоящей смертью. Когда люди сами начнут искать спасение, убивая зараженных. Страшно когда зараженными начнут объявлять своих недругов. Когда запылают дома от брошенных в них факелов. Страшно когда разъяренная толпа начнет чинить зверства. И невероятный ужас просто сковывает горло и грудь, когда начинаешь думать о глубинном язычестве, что просыпается в людях в такие моменты. Настанет день и запылают костры, в которые как тогда… восемь лет назад, начнут кидать женщин и младенцев пытаясь замилостивить Силы Зла. И сколько надо будет сил отцу Марку, чтобы остановить это безумие. И найдет ли он силы?

Окончив письмо, отец Марк поднялся и раскрыл высокие окна настежь. Один иностранный философ, нет, не врач, считает, что от смерти его в пожаре черной смерти спас именно свежий воздух. Частые прогулки он перемежал с хорошей пищей. Часто умываясь, он выжил как это не странно в самом очаге свирепствующего кошмара. Умерла его жена. Дети погибли, а он, оставаясь ВСЕ ВРЕМЯ с ними, не заболел. Или заболел, но исцелился.

Как страшен даже намек на надежду в преддверии неминуемого кошмара. Начинает казаться, что вот именно тебя не затронет этот ужас. Ведь именно тебя хранит Всевышний для чего-то более великого, чем просто сдохнуть покрытым вскрывшимися бубонами и со ртом наполненным рвотой. И вот начинают люди в слабости своей верить различным глупцам и обманщикам. И слепо следуют их указаниям. Не вылезают со свежего воздуха погруженные наполовину в бочки с водой и неотрывно жрущие. Да, все же, как обычно, будет с преувеличением, улыбнулся грустно пастор. И самое смешное такие страдальцы в легком помешательстве имеют действительно шанс выжить. Они просто не будут общаться с зараженными, поглощенные своим собственным сидением в бочке.

Ночь дарила прохладу и сладковатый аромат чего-то горящего. Вглядевшись во мрак внизу, отец Марк увидел тлеющие угли от костра, у которого проводила вечер стража и даже разглядел спящих прямо на мостовой, на вываленном сене нескольких человек. В доме всем хвалило бы места, но вот они первые считающие, что в свежем воздухе есть спасение. А может в доме им было просто душно? Кто знает? Учение того француза слишком далеко шагнуло и уже давно передавалось из уст в уста. Когда нет никакого спасения, надеешься на собственные или чужие заблуждения.

Оглядывая помещение, в свете колеблющихся от свежего воздуха огоньков свечей, отец Марк остановил свой взор на портрете юной баронессы. Большой портрет. Пастор помнил, как этот портрет создавался. Его нарисовал путешествующий на запад художник, которого на долгие два месяца приютил у себя барон. Художника снабдили красками, холстами, другими инструментами выписанными из столицы и сказали: Рисуй! И все два месяца он только и рисовал. В комнате, что выделил ему барон, одновременно в работе было несколько холстов, но к чести этого странного гостя он закончил их все. Как и вот эту чудесную работу, по которой теперь словно призраки скакали серовато-бурые тени.

Юная баронесса не была красавицей в столичном понимании отца Марка. Но было в ней что-то такое, что в будущем будет сводить мужчин с ума. Некая непознаваемая тайна в глубоких карих глазах. Говорят, что ее мать была славянкой. Отцу Марку не часто приходилось встречаться с этим народом. Но когда встречался, то сильно поражался их глубокой непохожести на кого-либо.

Разглядывая лицо баронессы, отец Марк вспоминал свою покойную жену. Они нисколько не были похожи друг на друга. Абсолютно разные лица. Просто так получилось, что от мыслей о том, что скоро он будет венчать эту девочку с тем, кого выберет ее отец, он обратился взором в прошлое к своей собственной свадьбе.

Их венчали в кафедральном соборе. Король не мог присутствовать, но была Королева-Мать, которая лично благословила тот брак. Сколько счастья было в те дни. Сколько планов строил его собственный отец. Как сам, отец Марк, тогда еще не ждавший ничего плохого от судьбы надеялся на действительно счастье. Ведь супругу ему не выбирали. И ее никто не заставлял за него выйти. Поистине это был во всех планах удачный брак. И удача не должна была покинуть их. Но Свет сменился Тьмой. Радость – отчаяньем… Когда в столицу пришла Черная Смерть.

4.

Поздним вечером мама под тихое пение в их с отцом комнате сама зашила отца Питера в темную ткань и только после этой выматывающей душу работы вышла к сыну. Она больше не плакала. Бледная с самодельной свечой в руке она встала над Питером и попросила его проснуться. А он и не спал, хотя ужасно хотел. Он сел на своей деревянной кровати и с какой-то странной надеждой посмотрел на маму.

– Сейчас иди к воротам. Там у стражи спроси, где можно найти Родерика. Как найдешь его, передай ему вот это и скажи, я просила придти.

Приняв из рук мамы серебряные серьги, Питер поднялся и, ни слова не говоря, пошел в ночь. Пока он добрался до ворот, пару раз неудачно спотыкнувшись, Питер рассадил и без того зудящие колени и не на шутку разозлился на собственную неуклюжесть. Страдая, он ругал себя разными словами и вопрошал неизвестно кого, отчего все в этом мире вокруг него так глупо, мерзко и несправедливо. Мысли об умершем отце не покидали его ни на минуту и эту смерть, такую закономерную, к примеру, для понимания отца Марка и других, он считал совершенно необъяснимой и непонятной. Чем он такой маленький и ничего еще не сделавший так насолил великому богу, что тот лишил его отца? Чем провинилась его добрая матушка, что у нее Черная смерть отняла мужа?

У освещенных ворот он спросил у озлобленных стражников, где можно найти названного матерью и тогда чуть смягчившись стража отправила его в баронский дом. Уже там к нему за ворота вышел высокий статный стражник и, приняв серьги, и узнав от кого они, сказал Питеру ступать домой. Мол, он сам, когда освободится, приедет к ним. И Питер пошел домой, гадая, кто же такой этот Родерик, что мама в трудную минуту посылает за ним, а не за священником. Чувствуя, что от этой тайны несет чем-то нехорошим и постыдным, мальчик даже побоялся спрашивать у матери про стражника.

А она, узнав, что сын все сделал правильно, ушла в комнату к покойному мужу и не выходила оттуда до самой полночи, когда часы на башенке дворца бургомистра тихонько пробили двенадцать раз.

В полночь явился стражник. Как мама узнала, что он пришел Питер не знал. Он не слышал ни стука, ни чего-либо другого. Но мама вышла к дверям и, отворив их, впустила этого Родерика.

– Чего звала? – грубо спросил он у нее и она, что-то страстно и горько, стала шептать ему. Не дослушивая до конца, стражник воскликнул: – Ты с ума сошла!? Немедленно надо звать отца Марка! Ты и меня под топор подвести хочешь?

Мать уже открыто плача стала причитать и умолять о помощи. Питеру было настолько противно от этих звуков, но он не знал куда деться и был готов сам расплакаться, если мама не прекратит так унижаться.

Наконец, стражник сказал:

– Хорошо. Жди меня. Сейчас схожу за похоронщиками… им надо будет денег дать, чтобы молчали. Слышишь меня? У тебя есть деньги?

По глухому позвякиванию Питер понял, что мама передала стражнику ту медь, что он получил в доме барона. Ему было обидно, но он понимал насколько важно то, что пытается сделать его мама. Насколько важно по-человечески похоронить отца.

Стражник ушел, а мама, зайдя в комнатку Питера и увидев, что тот на ногах и чего-то ждет, просто подошла к нему и тихо обняла.

– Мама, а кто он? – наконец спросил чуть разозленный Питер.

– Мой хороший друг. – Отозвалась она и не стала ничего пояснять.

Через час вернулся стражник, а с ним еще двое полностью обмотанных тряпками и даже со скрытыми лицами. Они не дали Питеру даже проститься с отцом. Быстро выволокли, именно выволокли тело на улицу, закинули его в телегу и уехали, так никому не сказав ни слова. Стоя голыми ступнями на холодных камнях порога, Питер смотрел им в след, пока за одним из поворотов не скрылся огонек их факела. Вот так, будто удаляющийся от пристани корабль и ушел из жизни мальчика его отец. Добрый и сильный, пусть не баловавший Питера подарками, но такой надежный… Верящий, что уж у его сына-то жизнь будет стократ лучше.

Глава четвертая.

1.

Иногда мне кажется, что Солнце и Луна сформировали нашу человеческую психологию. Именно эти объекты издревле почитаемые стали прототипами нашей психики.

Луна. Испещренная кратерами, словно незаживающими ранами. Помнящая каждый удар. Унылое существо обозленное на весь космос. Обделенное всем и даже нормальной освещенностью. Вынужденное вечно быть чьим-то спутником… Безинициативное существо.

И Солнце, на котором визуально незаметны все его жесточайшие метаморфозы. Вечно сияющее и не показывающее никому своих проблем.

Так и люди, на мой взгляд, делятся на тех, кто сияет всем вокруг. И глядя на кого, никогда не усомнишься что у него все в порядке. И на тех, кто всем и вся показывает свои болячки и неудачи. Считающие что кто-то что-то в этом мире им должен и кто в силу своей вечной унылости неспособны получить от этой жизни все причитающееся.

Если так рассуждать, то конечно, Толик был «солнцем» для всех своих многочисленных приятелей и знакомых. В силу природной живности и уверенности в своих силах он внушал людям его окружающим ту же уверенность. С Толиком им было просто, легко и они чувствовали, что словно нечто могучее на миг ограждало их от земных невзгод и проблем. Рядом с ним любой из его друзей был уверен, что именно этот человек никогда не бросит их в беде или оставит без сочувствия. И это не смотря на то, что Веккер всегда обладал здоровым чувством цинизма. Он любил говорить правду людям в глаза. Он получал от этого наслаждение и может самоутверждался за счет этого. Но он умел говорить правду людям так, что они сами улыбались от таких признаний. С шуткой и незлобно он мог пройтись по человеку, словно паровой молот, а человек еще и оставался доволен от такого надругательства. Если так можно говорить, то Толик был единственным человеком, кого любовь к правде и честности не сгубила. Не сломала карьеру или не заставила нажить массу врагов. Удивительно, но факт что его начальство даже любило выслушивать незлобное подтрунивание Толика над ними. И очень внимательно выслушивало редкие, но только по делу советы Веккера.

Полной противоположностью оказался Веккеру Семен. Это был человек, тяжело переживающий любой укол в свой адрес. Даже элементарная, вроде бы рабочая ситуация когда его просто передали в подчинение Веккеру, вызвало в нем какой-то внутренний протест. Как же так, ведь его не спросили! Не поинтересовались его мнением! Если бы не умение Толика все высказывать с улыбкой и даже факт переподчинения ему, то вполне возможно Семен возмущенный подобными делами закатил бы настоящий неподобающий оперативнику скандал. Но Веккер, словно маг-гипнотизер погасил в нем протест и заставил принять случившееся легко, как само собой разумеющееся. Еще накануне желавший окончательно уйти из управления Семен как-то подозрительно быстро воспринял, что ему снова надо стать чьим-то «спутником». Он безропотно взялся за намеченную ему Веккером работу и лишь в курилке на улице привычно пожаловался приятелям, что его вновь «пользуют» не по назначению. Ему бы в разработку. Ему бы проводить очередную операцию. А вместо этого он занимается не пойми чем, просто высиживая в Интернете свои рабочие часы.

Суть задачи, которую Веккер поставил перед Семеном, сводилась, в общем-то, к простому изучению содержимого достопамятного форума ВИЧ-инфицированных. То есть Фомин должен был просто читать. Читать, вникать. Пытаться понять тех людей, что там обитали и делились своим горем. Искать среди них тех, кто подстрекал других к умышленному заражению или просто высказывал вслух подобные идеи. Нет, они не предпринимали никаких активных действий против таких «агитаторов». Мало ли кто о чем говорит. В Инете от простого водопроводчика можно наслушаться мега-идей по поводу смены власти. И что? Сразу все бросать, искать его и в суд тащить за экстремизм? Нет. Семен сразу понял, что все, что от него требуется это просто максимально прочувствовать, осознать состояние тех людей. Тех, кто на закрытом форуме вдали от назойливых обитателей открытой части сайта вели свои странные полупонятные беседы.

Почти полностью игнорируя темы и сообщения связанные с лекарствами и методами лечения, Фомин очень внимательно относился к обычному на вид трепу. И чем больше он читал, тем хуже начинал себя чувствовать…

«Что я почувствовал, когда узнал? Не помню. Нет, злости не было. Была, наверное, обида. Да, именно обида. Жгучая, пронзительная. И был страх. Обычный и теперь уже довольно привычный мне страх смерти».

«Желание наказать? Да конечно было! Еще и какое. Я ночами не спала, все пыталась придумать, как же отомстить этой сволочи. А потом это ушло. Да, само ушло. Осталась грусть и чувство обиды. До слез. Ох, сколько я слез пролила»

«Я не мстительный человек. Но с удовольствием убил того урода, с которым изменяла мне моя жена. Я не жалею о содеянном. Он ведь, считайте, убил меня. Так что баш на баш… А жену? Нет, она сама умерла. Отказалась лечиться в конце… так бы еще тянула, как вот я тяну»

Рука у Семена, читавшего эти строки, совсем вспотела и он, отняв ее от «мышки», обтер ладонь о ткань засаленных и давно не стиранных джинс. Он и не знал раньше, сколько в стране людей с таким заболеванием. Мысли об этом страшном кошмаре, посещали его настолько редко, что и не интересовался он никогда. А вот теперь, когда об этой болезни не говорит только немой и каждый день, он волей неволей узнавал всю ее пугающую и бессмысленную смертельность. Что с того, что они не первый месяц занимались разработкой тех подонков, которые умышленно заражали всех вокруг? Он ведь раньше не интересовался даже причиной, зачем они это делали. Он их заранее отнес к идиотикам которым просто в кайф испортить жизнь другим. Но теперь ближе знакомясь с миром людей зараженных ВИЧем, Семен все с большим ужасом ловил себя на мысли что это не их задача. Это задача уровня Федеральной Службы Безопасности. Ведь это натуральный осознанный террор! Нет, не все кто зарегистрировался на приватном форуме были сторонниками таких подленьких шагов. Но они были! И их было довольно много.

«А что я? Я, между прочим, ни в чем перед богом и людьми виновата не была. За что мне такое? Почему я одна должна все это терпеть. Правильно Грешник пишет. Пока мы не сделаем выгодным изобрести лекарство, его не изобретут. Сейчас выгоднее нам скармливать это говно, которое не лечит и просто замораживает ситуацию».

«А по мне так давно пора дать просраться этой стране. Они ведь нас за людей не считают. Они всеми силами избавиться от нас хотят. Словно мы наркоманы какие или кто похуже… мол надо отгородиться от них, а там глядишь они сами передохнут. Я вот давеча в очереди в централке стоял. Видели бы вы лицо аптекарши, которая мне бесплатку выдавала. Это настоящая брезгливость. Вот что это такое! Они брезгуют даже стоять рядом не то, что говорить, зная, чем мы больны».

«Я бы конечно не стал заражать всех подряд. Но почему бы тем уродам в белых халатах, которые врут каждый день нам в глаза не испытать что испытываем мы? Меня лично недавно взбесила в реабилитационном центре девка. Сидит и с умным видом с такой улыбочкой говорит, мол, не переживайте вы так, и с этим живут и живут долго и счастливо! Вот я хотел там высказать ей все. Пусть она сама поживет с этим долго и главное счастливо!»

«Я этих тварей уже ненавижу. Не знаю, как у вас в столице, а у нас получить бесплатку это песец как сложно. Каждый день прихожу в аптеку и спрашиваю привезли? А мне в ответ нет. Я им недавно скандал закатил, говорю, что мне надо принимать каждое утро три препарата. Из которых у меня только один… Они, что ждут, когда у меня прогрессия начнется и я подохну от какой-нибудь пневмонии? А она мне, мол, не ругайтесь тут, а то мы милицию вызовем. А сама подальше от прилавка отошла. Я в шоке короче. Если на неделе не привезут, то у меня уже считайте два месяца простоя без лечения. А на контроль ехать через месяц. Если количество будет выше нормы опять меня в этот мля «лепрозорий» пригласят полечиться пару месяцев».

«Грешник, прав был, когда говорил что надо принимать меры самим. Нам-то терять нечего по идее. Понятно, что хочется дожить тихо и спокойно и на свободе. Но если мы ничего делать не будем, то и никто не пошевелится. Может, имеет смысл начинать? Тут ведь главное начать, а дальше само пойдет. Те, кого мы заразим, уже без подсказок будут знать, что делать дальше»

«Слушайте! Нас только по официалу – 450 000! Де-факто говорят полтора миллиона. Это же больше чем наша долбанная армия вся вместе с пограничными овчарками! Да мы эту страну раком поставить можем в любой день, любой недели. Так что же мы такие мля как телки на забое стоим? Действовать надо! Действовать!»

«Надо дождаться, когда они Грешника выпустят, тогда он и придумает, как действовать. Без него мы действительно как стадо неорганизованное… Слава богу что такой человек появился кто все организовать может и руководить»

«А ему просто тоже терять нечего… Как и всем нам»

Вошедший в кабинет Веккер, широко улыбаясь, поздоровался с Семеном и спросил, что тот накопал хорошего. Когда Фомин повернулся к Толику, тот только усмехнулся с несколько ошарашенного вида оперативника и прошел к себе за стол, больше ничего не спрашивая. А вот Семену вдруг захотелось выговориться за все время, что он там просидел:

– Они совсем охренели! На полном серьезе рассуждают как перезаразить всю страну. И ты бы знал сколько их! Говорят что их только официально четыреста пятьдесят тысяч! А неофициально полтора миллиона!

Веккер со своей вечной полуулыбкой кивнул и, раскладывая какие-то бумаги на столе, сказал:

– А сколько еще не знает про себя… Вот ты когда последний раз проверялся на ВИЧ? Вот только не рассказывай мне, что полгода назад на общем обследовании. Я блин тоже его проходил… просто пробежался по кабинетам штампики поставил и все.

Невесело хмыкнув, Семен сознался:

– А я даже по кабинетам не бегал. Три сотни и шоколадка… и медсестра мне все штампики сама поставила.

– Во-во. – Улыбнулся Толик.

Еще не пришедший в себя после такого чтива Семен спросил:

– А почему мы этим занимаемся? Почему не ФСБ? Это же нац угроза!

Толик, покивав, сказал:

– Они тоже этим занимаются. Просто у них методы пожестче. Да и не думай об этом. Кроме тебя и меня по всей столице масса обычных следователей и оперативников этой темой занимаются. Просто мы до поры до времени разрозненно работаем. Пашем, так сказать, поле. Если поступит команда объединить усилия, тогда нас всех сведут в одну группу. Но если такая команда поступит, значит, мы проиграли. Это я тебе не просто так говорю. Можешь на меня ссылаться.

– В смысле? – недопонял Семен.

– В прямом. Нас объединить всех могут только в одном случае, когда у этих… – Веккер кивнул в сторону монитора перед Семеном и оперативник его прекрасно понял: – … появится Лидер. Общепризнанный лидер. Когда он даст команду целенаправленно заражать людей, тогда мы с тобой по умолчанию проиграли… Ты в метро каждое утро на работу едешь… в давке… да ты даже не сильно заметишь, если тебя что-то где-то уколет. В баре каждую пятницу вы со своими отрываетесь… девки к вам липнут я сам видел. Вот подцепишь такую одну, а она и не против будет. Да только гондонов не будет у тебя с собой… а сам такой пьяный… и она лепечет – да не бойся ты, я ничем не болею… Или еще интереснее что придумает такой лидер… и подробненькие инструкции составит. Вот тогда мы с тобой уже ничего не сделаем. Как бы нас не объединяли с другими.

– А как тогда вообще решать такое? – изумленно спросил Семен.

Нажав на кнопку на электрическом чайнике и, слушая, как тот почти сразу зашумел, Веккер негромко произнес:

– Никак. Нет ни одного человечного решения. Просто нет.

– Ну, наверное, надо лидеров этих отслеживать! – сказал воодушевленно Семен. – Отслеживать и убирать! Вон эти на сайте все время какого-то грешника поминают! Надо найти его и изолировать.

Кивая словно сам себе, Толик сказал негромко:

– Грешник в подвале у нас сидит. Завтра переводим его в СИЗо на спецусловия.

– Так это он и есть? – обрадовано спросил Семен. – Так его просто выпускать нельзя. Делов-то…

– А его мы и не выпустим. Прокурору уже объяснило мое руководство, в чем тот не прав. Претензий не будет. Плюс к этому другие… хм… наши коллеги на него материал уже имеют. Завтра нам передадут и будем дело к суду вести.

– Ну, так в чем проблема-то? И остальных так же! – заявил Семен.

Толик в сомнениях о здравомыслии подчиненного посмотрел на него и спросил, вскинув брови:

– Все полтора миллиона?!

Семен смутился. Поясняя свою мысль, он сказал:

– Я имел ввиду лидеров…

– Эх, Сема, Сема… даже если зараженных на планете было бы всего двое и то бы лидер появился. У нас сложнее задача… не дать им вообще объединяться. Вот форумы эти ненавязчиво прибивать… собрания прекращать… людей на долгие сроки по санаториям распихивать, что бы связи их терялись… Много у нас задач Сема. Но если мы не справимся, то тогда да… Холокост покажется детской сказкой на ночь. Как-нибудь я расскажу тебе о плане предотвращения дальнейшего распространения инфекции. И может даже познакомлю с тем, в чьей больной башке он возник.

2.

– Вы не беременны. – Суховато сказала врач и, поправляя очки, продолжала рассматривать какую-то бумажку в своих руках.

Вика испытала настоящее облегчение. Расставшись с Сергеем, они так и не смогли наладить отношения. Его личный водитель завез ей в общежитие ее вещи и на словах попросил, чтобы она позвонила Сергею и решила какой-то там вопрос с ним. Но звонить она не хотела сама. У него был ее номер. Захотел бы – сам позвонил. А звонить и выслушивать вполне ожидаемые гадости и упреки в свой адрес она не хотела. И вообще, она хотела теперь побыстрее забыть и Сергея и его брата и все эти не самые плохие в ее жизни полгода. Так что вердикт врача, снимал одну из самых страшных головных болей Вики. Теперь ей хоть об этом не надо будет думать.

Улыбнувшись доктору, Вика хотела была уже подняться и попрощаться, но врач хмуро взглянула на нее и сказала:

– Сейчас я вам выпишу направление. Съездите туда и проведите повторный анализ крови. Мало ли что не случается в этой жизни. Лучше перестраховаться.

– Мммм… – недоуменно произнесла Вика: – Вы думаете, что может быть я беременна?

– Нет, девочка моя. Уж это мы и сами нормально определяем и ошибиться не боимся. – Врач посмотрела еще раз на листок и сказала, не поднимая глаз: – Анализ на ВИЧ дал положительную пробу.

Вика еще ничего не успела возмущенно сказать, глядя округлившимися глазами на женщину, а та продолжала:

– А потому ты съездишь в лабораторию крови и там они проведут более точный анализ и точно скажут… если здорова, то хорошо. Если нет, то они знают, куда тебя направить.

Вика, ощущая, что земля вместе со стулом уходит из-под нее, наморщила лобик и приложила ладошку к нему, словно проверяла, есть ли у нее температура. Чувствуя, как все мутнеет перед ее глазами она судорожно уцепилась в стул под собой и не сразу заметила, как слезы сами по себе покатились из ее глаза.

– Не плачь, девочка моя. Езжай вот по этому адресу. Вот тебе направление. Там отдашь. Может наши ошиблись. Может, не тот анализ посмотрели, когда переписывали. Мало ли что еще.

Врач что-то говорила, а вместе со зрением Вику покинул и слух. Только кровь набатом била в висках и не давала расслышать других звуков.

На улице, с абсолютно потерянным видом она стояла, не зная куда ехать и что делать. В руках она все так же держала тот листок, что дала ей врач, сумочка безвольно свешивалась с локтя. Увидев совсем молодого мальчика на крыльце Гинекологии, она подошла к нему и попросила сигарету. Тот угостил ее «Кентом» и, чиркнув зажигалкой, поднес огонек. Сигарета так дрожала в губах Вики, что ей пришлось даже удерживать ее пальцами. Наконец раскурив, она отошла в сторону, встала на солнце и медленно, словно сосредоточенно выкурила сигарету до фильтра.

В голове помимо всех эмоций что ее обуревали в тот момент, возникла странная пустота. Ни одной мысли не было в тот момент у Вики. Только голые желания или инстинкты, если хотите. Первый это конечно поймать такси и лететь в лабораторию крови. Но помимо этого, она неизвестно каким чувством понимала, что это не ошибка. Что так оно и есть. И смерть уже свила себе уютное гнездышко внутри нее. И так Вике смертельно захотелось домой… К маме. Найти утешение, выревется до конца. Забиться хоть куда-нибудь и там действительно просто наплакаться…

Слезы всегда ее спасали от стрессов. И в тот момент, выкинув окурок, она, не ожидая от самой себя, снова разревелась. Слезы лились и, как не старалась Вика остановить их, ничего у нее не получалось.

Что бы победить этот водопад она заставила себя разозлиться. На саму себя, на Сергея, ведь кто кроме него мог ее заразить!? На подруг в общежитии, хотя они-то точно ни в чем виноваты не были. Злость помогла. Помогла настолько, что уже без слез, а просто с раскрасневшимися глазами она вышла на дорогу и подняла руку в надежде поймать такси. Это у нее получилось довольно быстро. Уже внутри она прочитала с бумажки адрес и частник, кивнув без вопросов, покатил куда ему сказали. Только возле самого здания лаборатории он сказал девушке, принимая у нее деньги:

– У вас тушь размазалась.

Вика кивнула и ничего не отвечая вышла прочь.

Пока он привела свое лицо в порядок, пока она выкурила еще одну выпрошенную у прохожего сигарету, пока она, наконец, набралась смелости войти внутрь, прошло не меньше получаса. Увидев, какая очередь ожидает приема в лабораторию, Вика сдалась. Она крепилась, чтобы не пустить слезу. Она спрашивала нельзя ли за деньги пройти без очереди. Она возмущалась тем, что так медленно обслуживают. Но она уже сдалась. Все что она делала это было рефлекторно. Духа сопротивления, духа надежды в ней уже не осталось.

И тогда к ней подошел мальчик. Точнее ее ровесник, но какой-то словно иссохший… он протянул молча ей квадратик бумажки и тихо сказал:

– Если у тебя ВИЧ, приходи на этот форум. Там тебе лучше все расскажут и посоветуют чем врачи. Мы все через это прошли…

Вика отпрянула от него. Испугу ее не было предела. Она больно ударилась плечиком о стену и снова чуть не заревела, привлекая внимание тех, кто стоял в очереди. А мальчик стоял и, глядя на нее, все так же держал протянутой бумажку.

Она сдала кровь через три четверти часа. Мальчик дождался ее и, выведя на улицу, предложил закурить. Она курила и ругалась, изливая душу этому совершенно незнакомому ей человеку:

– Ты представляешь, они говорят только завтра будет результат. Я им деньги предлагаю, а они не в какую. Говорят, что у них экспресс анализов не делают! Мол, если хотим быстро, надо ехать… блин адрес он назвал… из головы вылетел.

Парень кивал и даже слова не произносил. Только выслушав ооооочень долгие высказывания Вики он спросил:

– ВИЧ или СПИД?

Она посмотрела, ошарашено на него и спросила:

– А есть разница?

Мальчик странно заулыбался и, кивнув, сказал:

– Теперь ты будешь знать разницу и молиться, чтобы у тебя оставался ВИЧ. Странно да? Молиться, чтобы ВИЧ оставался…

Вике была ни разу не странно… Ей было просто ОЧЕНЬ СТРАШНО. Она хотела объяснить этому тихому мальчику, что еще ничего толком неизвестно. Что в Гинекологии могли ошибиться. Что вообще все это просто дурной сон и она проснется испуганная обнимет своего Сережу, каким бы тот гадом не был и все забудется. Она даже не будет ему рассказывать этот сон. Зачем его напрягать? Сереже надо думать о работе. О бизнесе. А она сама просто выкинет все эти дурости, изматывая себя на тренажерах.

Но отчего тогда все так реально? Почему так першит горло, как будто она и в самом деле впервые за год столько сигарет выкурила? Отчего так шипит глаза как не от размазанной туши? И мальчик этот… с его грустной полуулыбкой и чем-то невероятно странным и тоскливым в глазах. Он ведь реальный… он реальнее любого кошмарного сновидения. И Вика вдруг поняла: Она станет такой же… странным приведением, что будет улыбаться, а в глазах у нее поселится смертельная тоска и боль.

3.

Больше Толик ничего не сказал. Он налил себе чаю и, помешивая ложечкой, сахар стал вдумчиво читать бумаги перед собой. Семен, предоставленный сам себе, вновь углубился в просмотр форума. Но он не столько читал, сколько размышлял, пытаясь привести мысли в порядок.

На что надеются те, кто ведет ситуацию к конфликту? На что они рассчитывают? На то, что действительно страна бросит все свои усилия на поиск лекарства? Не будет этого. И не потому что это маловажная задача. Они хотят тем самым улучшить свое существование? Но ведь это приведет только наоборот… к мести со стороны здоровых людей! Это вызовет такой социальный конфликт равному которому пожалуй никогда и не было в мире! Когда начнется настоящая охота на ведьм. Когда сплошь и рядом начнутся расправы над заболевшими. Ничего другого и не может случиться. Только общество узнает о подобных планах группы лиц… оно само, напуганное, додумает все остальное. И замыслы этой группы дурачков в глазах общества превратятся в глобальный заговор всех больных против здоровых! У страха глаза не просто велики. Они гигантские! И каждый одурманенный страхом в ближнем начнет видеть врага и больного ВИЧем. Сколько расправ случится над абсолютно здоровыми людьми, когда общество, охваченное истерикой, вдруг всколыхнется? Да речь уже идет о том устоит ли страна после такой анархии вызванной массовым страхом.

Семен читал строки сообщений на форуме и ему смертельно хотелось написать им: ЛЮДИ! ОПОМНИТЕСЬ! ВЫ РОЕТЕ МОГИЛУ САМИ СЕБЕ! И вдруг ничуть не странное откровение пришло ему в голову: так они и пишут все это уже из могилы. Они уже мертвецы. ВСЕ!

По спине Семена пробежался жутких холодок и он невольно достал сигарету и закурил. Толик, подняв на него глаза, спросил:

– Страшно? – увидев ответный кивок, он тоже удовлетворенно кивнул и сказал: – Это хорошо. Хорошо, что тебе страшно. Если бы ты пренебрежительно к этому отнесся, не было бы от тебя никакого толку. Тут надо охренеть как испугаться, чтобы понимать… чтобы понять что ты последний рубеж на пути этих бестий. Это ВИЧ-террор! Они террористы-смертники. Шахиды. И ты, твой пистолет, твои руки, твоя голова… в общем, только ты можешь вовремя остановить такого, когда он плюнул на себя и вышел на тропу в небеса.

Семен смотрел на не поднимающего голову Толика. Видел его абсолютно неуместную улыбку и думал уж не шутит ли он.

– Взрывчатку может найти сканер и собака… а как выделить в толпе больного этой заразой, как узнать что у него нет где-нибудь булавки спрятанной? Как вообще отличить его от простого человека!? – продолжал не понимать Семен. – Как распознать у него злой умысел!?

– Не знаю, Сема. – честно признался Толик. – Не знаю. И другие не знают. Та чушь, которой меня пичкают… – он выразительно посмотрел на бумаги перед собой – она ни к черту не годиться. Тут работы психологов. Но в них нет никакого прока. Каждый из этих личность… индивидуальность. И это страшное горе делает их еще более индивидуальным. Если обычных людей легко градировать по группам. То этих нет. Каждый из них уникален в своей беде. Кого-то заразила любимая женщина. Кто-то наркоман со стажем. Кто-то переспал в командировке с проституткой… ты, к примеру, знаешь, что презервативы не дают стопроцентной гарантии защиты? Не знаешь? Ну, вот теперь узнал. И каждый из них переживает свое горе по-своему. Но это не все… Ты не представляешь, как это невыносимо чувствовать вину перед другим человеком, которого ты заразил, сам не зная того. Суицид в таких случаях действительно бывает спасением от душевных терзаний.

– Но если презервативы не дают гарантии, то почему на них пишут что они защищают?!

Толик хмыкнул:

– Элементарно, Ватсон. Они же хоть как-то могут защитить… пусть не сто процентов… только хоть кто-нибудь вякнет, что презервативы не дают защиты полной и молодежь в своем гормональном угаре начнет вообще на них забивать. Смысл-то какой в них будет для нее? Лотерея и так. Заражусь не заражусь.

– Охренеть… – только и сказал Семен.

– Охренеть это не то слово. Просто писец. – усмехнулся Толик и отпив глоток чая сказал: – Но и это не самое страшное. Страшно другое. Что, как и любая эпидемия… в общем чем больше носителей ТЕМ БОЛЬШЕ они заразят. Уже через пару лет смертность от СПИДа побьет все рекорды бубонной чумы по Европе и Азии вместе взятым. И спасения нет. Понимаешь что страшно? Нет спасения. Так оно и будет. Это не остановить. Без радикальных шагов это не остановить, а радикальные шаги никто в трезвом уме и здравой памяти не совершит. Это БЕЗЫСХОДНОСТЬ, Сема. Бесчеловечная БЕЗЫСХОДНОСТЬ.

Семен смотрел на Толика и только диву давался, как такие слова можно произносить улыбаясь. Пусть грустно, но улыбаясь! Да тут орать в голос впору и требовать, чтобы хоть кто-то что-то придумал, а не так смиренно и с улыбкой говорить подобное!

– И как… как жить?

Покачав головой, Толик сказал:

– Будь я дурачком, которых в массе по телевизору показывают я бы тебя увещевал: Не греши! Не прелюбодействуй. Не одурманивай мозг свой алкоголем и наркотиками и не совершишь ты поступка непоправимого… Но я знаю, что это не спасет от дурачка с шприцом. Я знаю, что это не защитит тебя от халатности врача, припершегося на работу с похмелья. Я уверен, что это не спасет тебя от измен твоей подружки собственной и, подхватив на стороне ВИЧ, она заразит и тебя. Так что спасения нет. Точнее оно есть, как и любое лекарство настоящее довольно радикальное. Чемодан, вокзал, тайга! Кругом тайга, а буууууурые медведи… заголосили, стало быыыыыть веснааааааа!

Невольно Семен улыбнулся. Поющего Толика он еще не видел. Но улыбка сползла с его лица, когда он понял, что Толик ни на грамм не шутит. Только в самоизоляции он видит спасение для человека.

4.

Мальчика звали Антоном. Он привез ее к себе домой и познакомил с еще тремя парнями. Все они, как выяснила Вика, были больны, а один из них и это показалось ей невероятным уже жил с этой болезнью ПЯТЬ лет. Именно он, кивнув Антону, взял Вику за руку и повел ее на кухонку, где стал расспрашивать. Вика еще потрясенная сегодняшним утром рассказывала все честно и без утайки. Словно самому близкому человеку. А этот Марат кивал и изредка что-то насмешливо комментировал.

Рассказывая о своей жизни, Вика все меньше и меньше сама понимала, как ее так вот угораздило. Ведь она не блядь, по рукам не ходила, как ее подружка Катька с общаги. Она вообще себя старалась блюсти. За всю жизнь она по пальцам одной руки могла сосчитать своих сексуальных партнеров. Сказав, что она даже не предполагает от кого заразилась, Вика выслушала целую лекцию о том, как и где можно подхватить эту мерзость. И что сексуальный контакт даже не обязателен.

Но из всего названного она не могла ничего примерить на себя. Все эти ужасы рассказанные Маратом были словно из другой жизни. Вика никогда не была наркоманкой. В стоматологию ходила только в лучшую. В парикмахерской ее не царапали и не резали. Контакта с явными больными у нее не было. Сдавшись, Марат сказал:

– Завтра результаты получишь, тебя направят к врачу. Он тебе сказать сможет, сколько эта гадость в тебе уже.

– Господи… как бы до завтра дожить. – всхлипывая и рассматривая потолок сказала девушка.

– До завтра ты точно доживешь! – усмехаясь, сказал Марат. – А вот дальше только твой выбор. Два моих приятеля с крыши скинулись, когда точно узнали. А я вот видишь – живу.

– Но как с этим вообще жить можно! – уже плача и никого не стесняясь, спрашивала Вика.

– Хреново, но можно. – Улыбался парень, словно получал удовольствие от ее слез. Вика даже хотела разозлиться на него, но вдруг поняла что это не так… Не получает он наслаждение. Он просто все это уже прошел. И период надежды, что врачи ошиблись. И период когда хотелось броситься с крыши. И даже слезы свои он уже прошел. Давно. Пять лед назад. И теперь глядя на нее он просто вспоминает каким сам был тогда.

Так ведь всегда… вспоминая нечто страшное в своей жизни мы невольно бывает улыбаемся. Насмешливо рассказываем об ужасах, которые пережили. И это не бравада. Это реакция здорового мозга! И Марат улыбался, просто заново вспоминая свои страдания.

На кухню вошел Антон и сказал, ставя чайник на плиту:

– Ну, чего? Наговорились? – он тоже улыбался. Поглядев на зареванную Вику, он достал чистые салфетки из шкафчика над раковиной и сам вытер девушки лицо, хотя раньше это бы ее несказанно взбесило. Как это так, кто-то чужой прикасается к ее лицу!? А он вытер и, бросив салфетку в раковину, сказал: – Не реви. Ты такая красивая, когда не ревешь. И вообще сейчас крепкого чаю налью, знаешь, как быстро отпускает? А потом вечером когда поменьше транспорта будет, поедем на Воробьевы, втихаря пикник устроим.

Вика буркнула что-то типа, что ей сейчас не до пикников и парни рассмеялись. Не понимая причин этого смеха, она возмущенно спросила, в чем дело.

– Вика, – обратился к ней с улыбкой Марат, – знаешь почему я уже пять лет живу и не жалею что живу и даже не чувствую, что болезнь во мне? Потому что я научился охренеть как ценить время. И если есть возможность поехать на пикник. Или вырваться за город искупаться… или еще что. Или просто нажраться с корешами я это делаю, а не думаю что мне лень или не до того.

Антон хмыкнул и сказал:

– Нет, если не хочешь, то мы без тебя. Просто сегодня там тебя увидел и по глазам все понял. А главное понял, что тебе нужна помощь. Любая. Мне кажется тебе даже выревется некому. Не обращай внимания, сама тоже скоро вынужденно психологом станешь. Так что вместо того, чтобы сидеть в одиночку и сходить с ума, жалея себя… лучше поехали с нами. У нас шашлыка и на тебя хватит. А там где мы делаем, нас даже менты не гоняют. Поехали, а? Все равно результаты у тебя только завтра будут. Чего сегодня тупить-то и ждать неизвестно чего. А потом я тебя завезу на машине домой. Согласна? Где ты живешь?

… Вика конечно согласилась. Не потому что так жаждала поесть шашлыков или просто поехать с четырьмя незнакомыми парнями в парк. Просто она на секунду представила, что, вернувшись в общагу ей ничего не останется, как забиться в уголок и тихонько скулить. Ведь даже подругам о таком НЕЛЬЗЯ говорить.

Глава пятая.

1.

Первая ночь, проведенная под Знаком Черной Смерти, прошла на удивление спокойно. Не так как тогда, восемь лет назад, в столице. Отец Марк хорошо помнил как взбешенная закрытием города толпа громила магазинчики и салоны, дома богатой и не очень аристократии. В первую ночь король не решился давить мятеж силой. Он просил именно Церковь уговорить безумных прекратить погром. Церковь не справилась и за неделю. Вопрос уже стоял просто или король или чернь.

Король тогда был совсем юн и ему было тяжко принимать такое решение. Совесть, а может страх не давали ему совершить подобное. Но еще жила его мать. И именно она настояла на том, чтобы с вся артиллерия с крепости и с замков была выведена на улицы. Именно она призвала в столицу войска своего брата. И иноземцы с превеликим удовольствием вошли в чужую зачумленную столицу и устроили на ее улицах незабываемую бойню. А уже через неделю королевские стражники с не меньшим удовольствием насаживали на пики этих иноземцев – исключительно по секретной просьбе брата Королевы-матери не желавшего возвращения своих отрядов подхвативших чуму в его страну, которую почти не затронула Черная Смерть. Все были довольны. Ну, понятно за исключением посеченной картечью и мечами черни и чужестранцев ставших еще одной разменной монетой в цепочке укрепления добрососедских отношений.

Сам отец Марк, тогда еще молодой баронет Роттерген командовал своим отрядом именно уничтожая чужаков. Он наотрез отказался выполнять приказ Короля выступить против черни. Но совесть свою он не потревожил ни на сколько, убивая противных ему до омерзения иностранных наемников. Когда Чума ушла и настал черед Королевской благодарности, в качестве награды Король просто помиловал баронета Роттергена, но намекнул что тому не место на службе Королю и велел искать баронету подобающее его миролюбию место в святой Спасительно церкви. А баронет был и не против особо. После того как этот мир покинула его молодая жена и двое его детей совсем крошек, он слишком глубоко погрузился в горе и сам надеялся спастись, надев сутану. Так баронет Роттерген стал отцом Марком. И до определенного времени не сильно жалел о совершенном поступке.

Только вот Господь, кажется, не разделял желания отца Марка окончить жизнь не запятнав свой чести убийством несчастных. Именно отцу Марку надо было удержать Черную Смерть в городе, не дав ей вырваться дальше.

Мысли, которые не давали ему уснуть ночью, были подобны мыслям сотен, если не тысяч людей в его городе. Какой смысл в этой самоизоляции, если чума пришла извне? Упрекая себя в малодушном желании, как и барон покинуть город, отец Марк молился чтобы разум его оставался чист до последнего и он в слабости своей не приказал бы снять знак смерти с ворот города.

Ранним утром, когда приветливое солнце осветило призрачным светом башенку дворца бургомистра, ночные смены стражи сменялись утренними, а город только начинал оживать, Отец Марк уже был на ногах и шел готовиться к службе в церковь. Приготовления отвлекали его от рассеянных мыслей, а церковный сумрак не давал радости яркого утра окончательно заполонить сердце странной беззаботностью. Отца Марка поражало не то, что разум его, не смотря на чудовищное горе, пришедшее в город, был светел и чист. А то, что это прекрасное летнее утро никак не вязалось с тем мраком, что поселился в сердцах горожан. Не верилось отцу Марку, что горожане воспримут радость светлого начала дня как праздник для души. Скорее сочтут это насмешкой Всевышнего. Было бы гораздо лучше, рассуждал про себя отец Марк если бы все вокруг было залито хмурым серым светом и из облаков лил ливень… чем вот так… Видеть такое счастье утром, а в обед обнаружить у тебя странные опухоли и покраснения и уже знать что дни твои сочтены. Вдвойне обидно становится оттого, что сразу понимаешь как глубоко миру и природе, Богу, да и дьяволу плевать на страдания одного конкретного человека… одной конкретно души…

Отец Марк испуганно отогнал от себя подобные мысли, но в итоге ничего не смог поделать… вместо службы он вышел на крыльцо церкви и стоял там, греясь в лучах встающего солнца и наблюдая, как над домом хлебопека заструился жидкий дымок. Охранники непристойно зевали и, извиваясь, почесывали себя под защитными щитками. Они скорее еще спали на ходу чем осознавали что делают и обстановку вокруг. Их не радовало яркое солнце, их не радовал птичий гомон над головами. Их даже не удивляло такое прекрасное и чистое небо. Отец Марк наслаждаясь всем этим вознес хвалу Господу за созданное им и в странной теплой грусти зашел обратно через церковные двери. Он не стал продолжать подготовку к службе. Он не хотел ее проводить для себя одного, а охрана, повинуясь указам, никого бы не пустила внутрь церкви.

Не торопясь, он зашел к себе в «келью» и, разглядывая книги на сундуках, вдруг подумал, что если он заболеет, то ни в коем случае нельзя касаться будет этих драгоценных текстов. Или они тоже последуют за ним в огонь. А пока, не зная, болен он или нет, так хотелось перелистать эти труды вчитаться в их мудрость. Снова проникнуться знанием авторов. Как многого нам всем хочется, когда возникает некий запрет. Но искушения это то, что человек должен преодолевать всю жизнь. Отец Марк с божьей помощью научился их преодолевать легко. Он прошел к себе за стол и стал писать записку душеприказчику на случай своей смерти. В это странно-благодушное утро записка получалась какой-то полной доброй, теплой… тоски что ли. Словно отец Марк пытался в ней передать не только грусть этого момента, но и мягкий свет солнца, что наполнял его в тот момент.

После указаний душеприказчику – барону, которым в своем письме просил стать отец Марк, пастор написал письмо своему отцу в столицу. Он не в первый раз за свою жизнь извинялся перед тем, что так вот пошла его дорога жизни. Он передавал свое искреннее уважению отцу, который никогда, ни словом, ни делом не осудил выборов своего сына, и просил в случае смерти дозволения быть похороненным в фамильном склепе. Это были простые формальности, не более. Пастор и сам понимал, что его старый отец не допустит похорон сына в этом провинциальном городке. Он понимал, что отец и после возможной смерти не станет судить сына за то, что тот остался в зачумленном городе, хотя имел все возможности бежать. Уйти. Скрыться. Вернуться в свой дом, снять сутану… и может снова нормально зажить. Слишком много отец говорил сыну о чести. Слишком хорошим учеником оказался сын. Отступать перед лицом зла баронет Роттерген не смел. А отступать перед лицом кары Господней не смел отец Марк.

Закончив с письмами и оставив их в шкатулке на столе, отец Марк покинул церковь, и в сопровождении стражников направился по городу, осматривая его. Он чувствовал себя словно в далекой уже юности, когда он, начальником патруля объезжал кварталы столицы, высматривая в подворотнях лихой люд или непристойности. Теперь же он вышагивал по мощеным улицам и вглядывался в окна и дворы в поисках первых признаков горя… он искал взмокшие за ночь простыни больных, вывешенные во дворах. Он слишком хорошо помнил симптомы Черной смерти. Он всматривался в лица встреченных людей не промелькнет ли в них тот самый потаенный страх… Сколько он видел в столице тех, что уже знали о своей болезни и скрывали ее от всех. Скольких они по душевной слабости своей перезаразили!?

Самое страшное, когда Черная Смерть уже долго живет в человеке… тогда не только вскрывшиеся фурункулы несут смерть другим людям, но само смердящее дыхание способно губить сотни невинных, заражая их. И нет спасения. Дыхнет такой на тебя и ты знаешь что скоро, очень скоро и тебя на Страшный Суд призовет Спаситель…

Отец Марк, завидев мальчика спешащего куда-то слишком целеустремленно, остановился и поманил того к себе. Мальчишка шугнулся было в сторону, но, совладав с собой, неуверенно подошел к отцу Марку и стражникам.

– Спаси тебя Христос, сын мой. Куда ты так спешишь в столь раннее утро? – Вглядываясь настороженно в глаза мальчика спросил отец Марк.

– Отче, меня мама послала к хлебопеку, велела закупиться на все деньги, что были у нас в доме. Она собирается насушить сухарей. Говорит, что вслед за чумой всегда приходит в город голод. Я иду так рано, чтобы никто не скупил раньше нас.

Отец Марк покивал хваткости матери этого мальчика и вдруг с тоской осознал, что все именно повторяется. В столице тоже было именно так. Кто имел деньги скупали все подряд оставляя иных без возможности найти пропитание даже за деньги. Меньше двух дней понадобилось закрытому городу, чтобы скатится в массовый голод. Не помогало даже то, что стража провозила в город телеги с провизией становясь посредниками между торговцами. Скупали все еще с телег. Сколько в столице погибло от Черной Смерти неизвестно. А тех, кто погиб от голода даже считать никто не думал.

Но, рассуждая здраво, отец Марк подумал, что голод не так грозит их городу, как тогда навалился на Столицу. Ведь помимо запасов бургомистра и торговцев у них есть река, которая щедро могла кормить довольно многих людей. А к этому, сколько хозяйств было и у самих жителей. Гуси и куры так точно чуть ли не в каждом дворе. Голода можно было не сильно опасаться.

– Ступай, сын мой, передай своей матери, что она очень рассудительная женщина. – Отец Марк уже собирался отпустить обрадованного мальчика, но в последний миг спросил: – А не скажешь ли, соседи ваши все ли здоровы? Никто не захворал. Никого ли не рвет? Может, кто простыл и его лихорадит?

Мальчик соврал. Слишком взрослый мальчик, с упреком подумал отец Марк. Он видел, как в глубине глаз мальчишки отразилась правда, тогда, как уста его открыто врали:

– Спасибо, святой отец, и у нас и в доме все здоровы, и соседи наши… тоже. Милостью божьей все хорошо себя чувствуем.

– Ну и хорошо… иди с миром мальчик… Тебя же Генрих зовут? Да? Твой отец столяр хороший… это же он для церкви скамьи делал. Помню его. Хорошо, ступай с миром.

Когда мальчик скрылся в конце пустынной залитой солнцем улицы, отец Марк потребовал, чтобы стражники не расслаблялись, и повел их по памяти к дому этого мальчика. Перед тяжелыми дверьми дома столяра он остановился и сказал страже:

– Сейчас я войду один, а вы останетесь на входе. Слушайте внимательно. Услышите мой зов, немедленно поднимайтесь…

Поглядев в уже окончательно проснувшиеся лица стражников, отец Марк уверенно постучал в дверь. Ему не пришлось много ждать. Дверь раскрыла женщина – по всей видимости, мать мальчишки, ждавшая его возвращения. Но, увидев на пороге стражу и пастора, она мгновенно переменилась в лице. Но не испуг отразился у нее, а просто недоумение. Чего это пастора принесло, да еще в такую рань?

– Утра доброго тебе, дочь моя. – Сказал отец Марки и открыто улыбнулся. Он надеялся, что его улыбка заставит женщину оставить тревогу и спокойно с ним поговорить. – Можно я войду? Встретил сына вашего. Узнал, что послали вы его за хлебом, чтобы сухарей наделать да отложить на черный день. Мудрость житейская не из книг познается …

2.

Питер проснулся с чувством что, наконец-то, выспался за три почти бессонные ночи. И хоть было еще довольно рано, он потянулся и, вскочив, открыл ставни своего окна. Солнце! Ярчайшее солнце наполнило комнату и словно согрело душу мальчика. На мгновение вернуло ему улыбку, наполнило светом глаза. Правда, именно на мгновение. Вместе с уходящими сновидениями разум мальчика наполнялся горестными мыслями о прошлой ночи, когда двое замотанных в тряпки похоронщика увезли хоронить его отца. Мальчик еще не знал, что всех умерших от черной смерти сваливали в одну общую могилу у стены и заваливали, не ставя даже надгробий и лишь отмечая смерть в приходской книге. Он всерьез хотел посетить могилу отца, чтобы хоть там спросить уже его, что же им делать с мамой дальше.

Но судьба крепко взялась за мальчугана. Когда он, осторожно ступая, вышел из комнаты и тихо проник в комнату мамы, он увидел ее распростертой на кровати, на которой они спали раньше с отцом. Она спала и мальчик уже хотел было выйти, когда вдруг, буквально мельком заметил подмышкой у мамы странное вздувшееся нечто. Оно словно налитая слива готово было прорваться наружу. Крик замер в горле у мальчика, когда он понял что это такое. Ужас помутил его разум и он осел на пол не понимая, что происходит с этим чертовым миром.

Неизвестно отчего проснулась мама и, тяжело подняв голову, поглядела на сына и сказала:

– Сынок. Мне не хорошо что-то… то жарко, то холодно. И пить хочу постоянно…

Видя бледность своего Питера, мама все-таки заставила себя сесть и вдруг сказала жестко:

– Пит. Ты взрослый уже… Ты все понимаешь. И я не боюсь почти за тебя. Ты выживешь. Я это точно знаю. Я и папа заплатили за тебя эту цену… мы платим чтобы выжил ты… Так всегда бывает. Это не нами придумано… нет Пит… слушай. Мне тяжело говорить. Я заразилась от папы этим. Я точно знаю что умираю. Но ты должен жить. Слышишь меня, мой мальчик?

Питер слышал, но словно сдавленное удушьем горло не давало ему ответить. И он только кивал, разбрасывая текущие по щекам слезы.

– Сынок не подходи ко мне… И вообще, уходи из дома. Уходи из города. Возьми свои воскресные вещи. Сходи на реку. Умойся и оденься. И уходи из города. Я помню, как ты мне рассказывал про ваши лазейки через стены. Вот и уходи через нее. Уходи куда глаза глядят. Но смотри никому на глаза не попадись. Сейчас очень страшно там. Сейчас любой убьет тебя на дороге, если у тебя нет бумаг нужных. Так что уходи в леса. И лесами уходи дальше. Куда угодно только отсюда подальше. И ни к кому не подходи близко. Ты никогда не узнаешь, кто тебя заразит… а умереть в это время так просто.

Питер уже стоял на ногах со скованным слезами горлом и все порывался к маме… обнять ее прижаться к ней. Видя, что происходит с сыном, мама повысила голос как всегда, когда он не слушался ее:

– Питер! Делай, что я тебе говорю! Возьми вещи в сундуке свои. Возьми и уходи прочь из дома! Что бы я тебя больше не видела!

Рыдания прорвали горло мальчика, но он так и не смог сдвинуться с места.

– Уходи малыш… уходи… или ты тоже заболеешь. – Заговорила мама и расплакалась глядя на своего сына. Ей так хотелось хоть последний раз провести рукой по этим волосам. Но она уже хорошо знала, как одно нежное касание уведет в могилу за ней и ее единственное дитя.

Отступая спиной вперед, мальчик вышел из комнаты и дверь за ним затворилась. Он взял в «воскресном» сундучке свои вещи. Он достал свою «счастливую» монетку, которую ему на рождество подарил сам барон и вдруг замер слушая, как мама снова укладывается на кровать. Рыдания прорвались с новой силой и он, жмуря глаза, бросился прочь из дома, держа в охапке свои вещи.

3.

Женщина впустила его в темную переднюю, а затем и в кухню, где она уже поддоны приготовила, на которых собиралась сушить сухари из свежего хлеба. С хозяйкой не смотря на ее нервное состояние, отец Марк быстро нашел общий язык. В отличие от своего сына она не стала таить, что соседи их подозрительно затихарились в своем доме, а накануне она слышала там крики и брань. Больше того, сын ее видел вечером, как соседа рвало и кажется кровью, когда он выходил по нужде. Она не придала рассказу сына большого значения. Мало ли отчего этого соседа-пропойцу тошнит. Отец Марк кивал и собирался уже, поблагодарив женщину, покинуть дом, когда со второго этажа в кухню спустился сам столяр – хозяин дома.

– Что, падре? Выискиваете больных? Я все слышал… вам не страшно за вашу душу? – насмехался довольно открыто этот здоровяк.

В мире должно было многое измениться, чтобы ему, отцу Марку, кто-то посмел в его собственном приходе подобным тоном высказывать.

– Сын мой, Бог всем нам судья. – Пряча возникающее негодование, сказал отец Марк. – Но я призван Богом позаботиться о пастве. И забота моя не только о душах, но и телах бренных кои в случае смерти надо подобающим образом предать земле. И меня удивляет твоя насмешка, когда я лишь выполняю долг свой. Разве я посмел смеяться над тобой, когда ты, подтачивая детали резьбы на скамьях, делал это грубым топором, а не резаком для дерева…

– Слишком вы увлекаетесь заботой о телах, падре. – Грубовато сказал столяр и сел за стол, в ожидании, когда жена подаст ему завтрак.

– Мне сложно уловить мысль твою, сын мой. – Отец Марк начинал терять терпение, да и полученная информация требовала немедленной проверки.

– Да что там улавливать. Повесили это чертово знамя на воротах и выжидаете тут сидите, когда мы все передохнем. О ком вы заботитесь? Или это и есть ваша забота, падре? Мара, подавай уже. Я должен за верстаком стоять, а не тут лясы с преподобным точить. Меня Черная Смерть от работы не освободит и от забот о пропитании. Это у вас теперь большой отдых, да, святой отец? Службы-то проводить не надо… Не для кого. Никого все равно в церковь не пускают. А вот нам работать и хлеб свой в поту и крови добывать. Как повелел нам Создатель. – Хозяйка поставила перед столяром горшок с чем-то довольно призывно пахнущим и хозяин, с насмешкой поглядел на отца Марка, спросил: – Что, отче, не желаете ли трапезу разделить? Или может вы молитву прочтете перед едой? А я смиренно послушаю.

Это был перебор… служба Богу, смирила пылкий нрав баронета Роттергена, но даже отец Марк не мог стерпеть такой не слишком завуалированной насмешки. А тем более без особых причин для нее. Наглецу стоит преподать урок, решил отец Марк.

– Сын мой, – начал он довольно мягко – что же ты сокрушаешься о службах остановленных, когда ты на них и не ходил вовсе. А когда редко и бывал, так больше над невинными прихожанами потешался. И я бы подумал что это простая гордыня, но вот после разговора такого я понимать начинаю, что вера твоя не столь слаба сколько ошибочна… И кажется возомнил ты себя, сын мой, превыше не просто церкви и веры в спасение, но и выше Спасителя. А может ты и вовсе Спасение души человеческой отрицаешь? Не бойся сын мой, поведай мне о своих сомнениях… ведь если не поведаешь мне, то настанет время и более великие мужи спросят тебя о вере твоей. В кого ты веришь… сознайся.

Столяр все понял. Быть отданным мирским властям по велению отца Марка это же так же просто, как по нужде сходить… Суд и все. А что знает простой столяр в законе божьем, чтобы обойти все рифы, камни подводные? Чтобы во всеуслышание на суде не заявить ересь? А вопросы-то задавать будут не простые.

– Вижу сознаться ты не хочешь сейчас… – теперь уже насмехался отец Марк. – Наверное, когда окончится траур Черной смерти в городе нашем стоит тебе, сын мой, чаще приходить и исповедоваться в грехах своих.

Столяр сдался:

– Я так и стану поступать, отец Марк. – Буркнул хозяин и, больше ничего не ожидая, пастор покинул дом ремесленника.

Еще чувствуя раздраженность и успокаивая себя перебором четок в тонких пальцах, отец Марк на улице обратился к одному из стражников:

– Спеши в дом барона. Пусть капитан стражи пришлет сюда людей. Кажется, мы нашли первого пораженного черной смертью. Вот дом соседний. Пусть пришлет со стражей толкового помощника. Мне надо чтобы они заставили выйти из дома всех его жителей, дабы я мог осмотреть их.

Стражник быстро кивнул и погрохотал подкованными сапогами по мостовой. По расчетам отца Марка тому потребовалось бы минут двадцать, чтобы обернуться туда и обратно. Не теряя времени, отец Марк постучался в двери дома и стал ждать, когда ему откроют. Он напрасно прождал несколько минут и только после этого снова постучал в дверь. Требовательно постучал. Словно в руках его была папская булла, а сам он был проводником воли Святого Престола.

Каким-то неведомым чувством отец Марк понимал, что за дверью кто-то есть. Кто-то, затаив дыхание, ждет, когда священник уйдет. С надеждой ждет. С тщетной надеждой. Отец Марк по его разумению исполнял свой долг и, не выяснив больны ли хозяева, отступить уже не мог.

Когда вернулся посланный стражник, а с ними с сам капитан верхом на своем мускулистом крепком жеребце, отец Марк уже не сомневался, что двери придется ломать. Капитан выслушал его, но когда подоспели его стражники, в сомнении сказал:

– Надо за судебными послать. Одно дело на улице другое дело в дом… У нас ни приказа барона ни решения суда…

– У нас королевский указ на досмотр всех подозрительных. – Напомнил отец Марк.

– В королевском указе ничего на счет взломов жилищ не сказано. – Категорично сказал капитан стражи и больше ничего не слушая послал за судьей или за его помощником.

Пока привели судью – средних лет гладковыбритого мужчину, что только по милости Божьей не стал мужем малолетней баронессы, отец Марк уже потерял терпение окончательно и даже четки и молитвы его не успокаивали. Он со страхом прислушивался к своим ощущениям. Ему казалось, он уже знал, что именно там за дверьми. Что ждет его и стражу. Какое зрелище.

Судья, выслушав отца Марка и жену столяра, которую привели по его требованию, кивнул капитану стражи и произнес громко, чтобы его хорошо расслышала собравшаяся уже толпа:

– Властью данной мне городом и Королем приказываю открыть этот дом и всех жителей его подвергнуть досмотру. Коли будут уличены они, что скрывали на телах своих отметки Черной Смерти, приказываю препроводить их в отдельное место, дабы не могли они передать болезнь свою никому более.

Отец Марк кивнул страже и сразу несколько служивых двинулись к двери. Не мудрствуя долго, пару раз постучав в двери, они достали топоры и через пять-шесть минут расколотая дверь окончательно пала, позволив страже ворваться в дом. Но как ворвались стражники быстро, так и выскочили обратно зажимая носы и бледнея от страха. Отец Марк и так почти не сомневался, а тут он окончательно убедился… он не забыл еще отвратительный запах, исходивший от зараженных. Догадались и собравшиеся зеваки, что именно увидели, а может только почуяли стражники, ворвавшись в дом. Вся толпа невольно подалась назад и только капитан и отец Марк остались стоять, вглядываясь в темный дверной проем. Но даже их смелость и воля сильно поколебалась, когда, держась рукой за остатки двери, на порог вышел обезображенный открывшимися язвами мужчина. Смотря на его шею, лоб и руки отец Марк испытал чувство сильнейшего омерзения. Да. Именно Черная Смерть уже жила в теле этого человека. Он уже сам стал Черной Смертью. Он нес гибель любому, кто дотронется до него или просто будет стоять рядом.

Капитан стражи прочистил горло, собираясь уже что-то скомандовать своим людям, как вдруг заговорил сам несчастный. Голос его хрипел и словно булькал, но отец Марк все равно не напрягая слух, понял, о чем говорит этот мужчина.

– Вы… оставьте нас в покое! Дайте нам спокойно умереть в своем доме! Уйдите все! Уйдите и не приходите! Если кто войдет в дом… я обещаю… топор я еще удержать в руках смогу…

Видя, что мужчина еле стоит на ногах и глаза его, загноившиеся мало что видят, отец Марк сомневался, что тот сможет дать отпор стражникам. Только вот будет ли стража такого скручивать? Ведь страх перед Черной Смертью сильнее, чем перед гневом капитана.

Шум приглушенных голосов за спиной напомнил и капитану и пастору об их долге. Собрав все мужество и Веру, отец Марк обратился к страдальцу:

– Сын мой. Мы живем на этом свете не только ради себя. Нельзя не думать о других. Подумай о том, что зараза, которую ты на свое горе приобрел от тебя пойдет к соседям, от них к другим…

– Мне все равно… – отозвался тот, – я хочу умереть дома в своей постели. Когда я и жена умрем, тогда делайте что хотите… а пока уйдите отсюда все, раз вы ничем не можете помочь!

Капитан подозвал к себе стражника с арбалетом и негромко сказал ему что-то. Тот кивнул и, уперев арбалет в мостовую, стал взводить свою убийственную машину. Уложив в борозду стрелу, он навел свое оружие на несчастного и тогда Капитан сказал:

– Слушай, парень. Мне тебя искренне жаль. Но сейчас ты возьмешь свои вещи, одеяло возьми, поесть что-нибудь, и отправишься за моей стражей к городской стене. Там барак стоит, где ты и будешь жить пока либо не выздоровеешь, либо пока отец Марк не отпоет твою грешную душу. Ты меня понял, парень?

– Капитан! А не сходить ли тебе прополоскать свой рот… из него воняет. Даже хуже чем от меня. Я все сказал… – пробулькал несчастный и словно в доказательство выпрямился, отпустил косяк дверной и упер руки в бока.

– Парень мне очень не хочется тебя убивать. – Искренне сказал капитан. – Но я именно таки и поступлю, если ты не пойдешь с нами. Ты меня понимаешь!?

– А мне все равно… – абсолютно честно сказал мужчина на входе. – Убьешь ты меня или уведешь всех отсюда… главное что я умру в своем доме… Когда ты будешь подыхать как я ты поймешь как это важно … умереть в своем доме… где все свое… где ты можешь подума…

Договорить ему не дали. Капитан, поглядев на стрелка, кивнул и тот не мешкая выстрелил. Стрела на удивление пастора не застряла в горле несчастного, а прошибла его на вылет и ушла куда-то в темноту дома. Пораженный Черной Смертью схватился за горло и осел на колени… он пытался кричать, но из этого вышел только хрип и еще большее бульканье…

4.

Питер не смог остановить рыдания до самой реки. Только там, оставив вещи на берегу, он упал в холодную, не по летнему воду, и, почти захлебнувшись, смог остановиться. От долгих слез он стал икать, а от холода реки задрожал всем телом. Он чувствовал себя настолько отвратительно, как не чувствовал никогда. Он ничего не ел с утра, но, не смотря на это, только Питер вышел на берег как его скрутили спазмы и он на коленях стоял, пытался выдавить из себя хоть что-то помимо сдавленного кашля.

Почти без сил он повалился на бок и снова слезы потекли по его щекам. Он всхлипывал и размазывал грязь и слезы по лицу. Вскоре у него нестерпимо защипало в глазах и он вновь полез в реку.

В этот раз он умылся. Разделся до нага и далеко зашвырнул теперь уже странно опротивевшие ему повседневные лохмотья. Глядя как его рубаха и штаны уплывают влекомые медленным, но неостановимым течением Питер словно прощался с прошлой жизнью. С прошлой такой почти беззаботной и пусть с грустинкой, но радостной жизнью. Когда дома его ждала мама, когда отец всегда был готов помочь ему или подсказать. Когда он чувствовал, что не одинок.

Мысли о маме, что сейчас умирала одна одинешенькая в их доме и, может быть, в бреду звала его на помощь, сжали сердце мальчика и ему захотелось туда… обратно… хотя бы поднести ей воды. Она ведь даже сказала, что очень хочет пить! А он… А он сбежал от нее без оглядки. Он оставил собственную мать умирать одну! Она его родила. Она, не смотря на трудности и бедность, вырастила его… а он оказался самым паскудным сыном, в этом мире, бросившим свою мать на погибель.

От отчаянья мальчик еще больше зарыдал и руками закрыл лицо, словно прячась от позора. Никогда он не сможет простить себя за то, что так сбежал от умирающей матери. Плевать, что он тоже заразился бы. Плевать, что он тоже умер бы следом. Но они были бы вместе. И там, в раю, они были бы тоже неразлучны. А теперь? Что делать ему теперь, когда он остался один во всем подлунном мире. Когда ему просто не к кому пойти? Негде найти утешение.

5.

Он умирал странно долго. Словно болезнь и не подточила его силы. Даже через двадцать минут он все также хватался за свое пробитое горло и сучил ногами по мостовой. Толпа шокированная увиденным загомонила… раздавались выкрики и требования добить несчастного. Но из стражи никто не решался приблизиться к истекающему кровью. И тогда капитан, отобрав пику у одного из своих людей, подошел к больному и, сильно заведя руку с оружием, обрушил его на грудную клетку несчастного. Глухой звук проломанных ребер. Чавкающий хлюп вытаскиваемого копья и все. Мужчина на залитой проклятой кровью мостовой затих, так и не отпустив своего горла.

– Багры сюда! Телегу! Сена чтобы в телеге укрыть! – Вытаскивая стражников из ступора, командовал капитан. – Бегом, я сказал! Искать телегу!

Двое стражников бросились по улице выполнять указание, а остальные, опомнившись, стали теснить толпу и требовать, чтобы все расходились. Пастор смотрел, как капитан брезгливо закидывает вымазанное в крови несчастного копье внутрь дома и вытирает руки, словно очищая их от грязи.

– Зря… – только и сказал отец Марк.

Капитан недоуменно поглядел на него и пастор пояснил:

– Копье надо было подержать в огне и потом аккуратно обтереть, а тряпку сжечь. Черная смерть не терпит пламени.

Капитан рассеянно поглядел в сумрак дома, но ничего не сказал.

Стражникам уже удалось оттеснить подальше зевак, Пастор уже начал читать молитву о спасении души несчастного, капитан все так же стоял, глядя на своих подчиненных, а в сумраке дома что-то изменилось. Какая-то тень проскочила там и отец Марк даже на секунду сбился с текста заученной молитвы. Но он продолжил, посчитав, что ему просто показалось. Только через мгновение он подумал, что в доме же точно еще кто-то должен был оставаться. Что надо послать стражников осмотреть дом.

Но было уже непростительно поздно. Раздался пронзительный полувой-полукрик и босая женщина в одной нательной рубашке, покрытой коричневыми пятнами крови в местах, где и на ее теле вскрывались язвы, вырвалась из темноты дома. В руках она держала брошенное капитаном копье и целила его в защищенную кирасой спину начальника городской стражи. Тот, только в последний миг, почувствовав опасность, начал поворачиваться и даже попытался заслониться рукой от острая копья, но не успел.

Копье вошло на четверть метра подмышку капитана, пробив ему легкие и раздробив спинные позвонки. Он умер мгновенно. Только изумленно глядели его уже мертвые глаза на мостовую, и сильно билась его голова о камни, когда женщина, все так же рыча, пыталась выдрать копье из тела капитана.

А дальше время ужасно растянулось, кажется для всех. Медленно очень медленно сбрасывал арбалетчик с плеча свою машинку, чтобы зарядить ее еще одной смертью. Чудовищно неуклюже поворачивались стражники и в изумлении их лица вытягивались и покрывались блестящими капельками внезапного пота. Нечеловечески долго тянулся крик безумной больной женщины, сводя с ума всех на улице.

И не было тех, кто не растерялся или не отпрянул, когда она вырвала все-таки копье из тела капитана и резко взмахнула им, раскидывая брызги крови по лицам людей.

Закричали еще не далеко оттесненные зеваки. Выругался арбалетчик, у которого из рук вывалился болт… Пастор сам уже тянулся к кинжалу, спрятанному под сутаной когда один из стражников совладав с собой, ринулся вперед, поднырнул под копье женщины и пронзив ее насквозь своим оружием буквально вбросил ее обратно в дом. Пика из ее рук вырвалась и, весело позванивая, поскакала по камням мостовой. Стражник упавший после броска на колено тяжело поднялся и пастор видел, что того буквально трясло от пережитого. А женщина, все еще живая женщина, била ногами по порогу и надрывно выла, леденя кровь всем вокруг…

Ласковое солнце освещало шокированных людей на улице. Изумительно чистое небо взирало на всех своим чуточку надменным, но улыбчивым взглядом. Черная Смерть открыто радовалась, открывая свой бесконечный счет в этом городе.

Глава шестая.

1.

Вику разбудили, когда на улице еще была сплошная темень. Антон, осторожно касаясь ее плеча, повторял ее имя и просил, чтобы она вставала. Она села на диване, который Антон ей выделил и, по-детски протирая глаза, спросила:

– А сколько времени?

– Половина четвертого. – Отозвался Антон и Вика расслышала что на кухне уже вовсю шумят парни и слышен звон ложечек помешивающих чай. Антон, с сомнением глядя на заспанную девушку, спросил: – Ты точно хочешь с нами ехать? Давай ты дома останешься? Выспишься.

Вика, вспоминая разговоры накануне, отрицательно покачала головой и сказала:

– Я с вами пойду. Если я тут одна проснусь, то с ума сойду.

Антон покивал головой и сказал:

– Ну, вставай, тогда. Мы на кухне.

Когда Вика более-менее привела себя в порядок и даже расчесав волосы, собрала их сзади в конский хвост, только тогда она позволила себе выйти к парням. Они приветствовали ее улыбками, а Марат все-таки напомнил:

– Ты никуда не суйся в закутки там. Вообще зря едешь. Тебе еще в себя приходить надо. Я отходил почти два месяца. А у тебя еще недели не прошло. Вчера что тебе психолог говорил? Больше работать, меньше думать. И главное глупости не делать…

Вика села за стол и отхлебнув бодрящего, чая сказала:

– Вот именно… я с вами лучше, чем буду сидеть тут одна. Свихнусь ведь.

Ей протянули ее «дозу» и, глядя на три разноцветных продолговатых цилиндрика, Вика, все еще не привыкшая к лекарству по утрам, чуть поморщилась. Но перед ней поставили стакан с водой и она, по очереди проглатывая маленькие ампулы, запивала их большими глотками. Антон делал то же самое, а остальные видно уже приняли и только вполголоса обсуждали предстоящее.

Слушая последние инструкции, Вика просыпалась. Больше того. От осознания, что она участвует в чем-то важном и нужном у нее вдруг появился азарт и все мысли о болезни как-то отступили на второй план.

– Менты если задержать попробуют, бегите. – говорил Марат. – А уж если задержали, то выкладывайте все, что вчера придумали. Ясно? Есть хорошая поговорка. Можно говорить правду, полуправду, недоправду, но никогда нельзя врать. Вранье всегда всплывет. Да, мол, так и так… да болею. Да, постоянно сижду на этом форуме. Решили посещаемость повысить. Зачем? А администраторы этого форума за посещаемость деньги получают. Хотели доброе дело сделать. Нет ни в какой группе не состою. Лечащий врач такой-то. Обследование прохожу там-то. Понятно? И главное не бойтесь… Ничего не бойтесь! Это они вас пусть боятся.

Сказав это, Марат нехорошо рассмеялся и в ответ раздались грустные полусмешки. Антон, закончив с чаем и убрав оставшиеся бутерброды в холодильник, кивнул Вике и предложил свою ветровку. Не смотря на август на улице в это время было очень и очень не жарко. Вика, благодарно улыбнувшись, согласилась. Выходя из квартиры девушка уже держала принадлежности в руках и была полна решимости не отставать этим утром от своих новых друзей. Пусть она многого еще не понимала, но главное она чувствовала себя нужной хотя бы им на этой трижды несправедливой планете.

2.

Семен проснулся мгновенно еще от первой телефонной трели. Схватив сотовый он безошибочно ткнул в кнопку приема и сказал:

– Да…

– Сема, – голос Толика был встревожен и Фомин не уловил даже малейшего признака вечной улыбки Веккера, – Сема, извини, что так рано тебя бужу. Метро полчаса назад открылось и буквально по всем станциям стали появляться расклейки… мол вы больны СПИДом? Или ваш диагноз ВИЧ? И типа дан сайт наш любимый. Да тот самый. Сейчас давай на комсомольскую езжай, тебя уже там ждут. Тебе записи с камер покажут и уже ловят этих ребятишек… да студенты, как мне сказали. Я уже на девятьсот пятого года. Сейчас тут просмотрю и тоже к тебе двинусь. На всех выходах этих товарищей ловят. Как поймают мне сообщат. И мы с тобой забирать их поедем.

Угукнув и положив трубку, Семен стал судорожно одеваться. Чистых носков он не нашел и раздраженно поплелся в ванну взять те что скинул вчера перед душем. Не сказать, что холостяк Фомин был небрежен в вопросах чистоты. Не более чем другие. Выдавалось время – стирал. Выдавалось больше времени приводил всю свою захламленную квартиру в порядок.

Кое-как одевшись и умывшись, Фомин выскочил из квартиры и уже во дворе рассеянно пытался найти свой «форд». Где же он вчера его припарковал? Только нажав на кнопку сигнализации и услышав отклик за вторым рядом на парковке он смог обнаружить свою машину.

В шесть утра по улицам Москвы еще можно ездить. Да машин полно, но пробок почти нет. Радуясь возможности нормальной езды, Фомин несся к площади трех вокзалов и даже проигрыватель сиди-дисков не включал. Какая-то странная мелодия жила у него в голове своей жизнью и Семен не хотел, что бы она уходила. Это была не простая мелодия. Она словно звала, призывала совершить НЕЧТО. Она требовала от Семена стать кем-то другим. Словно это было в его власти. Но Семен, вслушиваясь в эту внутреннюю мелодию, криво усмехался ей и словно мысленно отвечал: не время для героев, не время для подвигов. Даже этот утренний дикий подъем – простая обыденность, если вдуматься. Сколько раз он вообще ночами не спал, принимая участие в ночных задержаниях.

Толик позвонил ему снова, когда Семен уже подыскивал место для парковки у ленинградского вокзала.

– Давай ко мне пулей. Я на девятьсот пятого. Приедешь, позвони, найдемся… Срочно… некогда говорить.

Нисколько не раздражаясь сменой задачи, Семен покатил на девятьсот пятого года, про себя однако, отметив что лучше бы он на метро поехал. Это он сгоряча на машине решил покататься. Вечером придется в полной мере оценить перенасыщенность машинами столицы.

С Толиком они нашлись сразу. Веккер и три милиционера по форме стояли у входа в метро и напряженно вслушивались в голос, раздающийся из рации. Подошедший Семен тоже вслушался, но не сразу смог вникнуть в то о чем говорят и главное не сразу привык к неразборчивому голосу из динамика.

– … ну, тогда не мучайте жопу… – вдруг рявкнул Толик в рацию и чей-то суровый голос сказал довольно отчетливо:

– Так, кто там спутал сотовый с рацией? Вас другие слушают!

Толик даже не смутился. Он резко отдал рацию милиционерам и, махнув рукой Семену, пошел вниз в метро. Фомин поспешил за ним, а следом и те трое, что видно только и ждали команды от Веккера.

А в метро уже возникла легкая толкучка. Особенно на перроне. Стремительно продвигаясь вдоль путей Веккер уворачивался от пассажиров и нервно кусал губу всем своим видом показывая, что он куда-то жутко опаздывает. Ну да… таких опаздывающих в то утро оказалось слишком много. Пару раз Веккеру толи случайно, толи шутки ради саданули локтем в бок, но он даже не остановился, чтобы разобраться с хамами.

В конце перрона, спешащий следом за Веккером, Фомин заметил нескольких милиционеров, что, держась на расстоянии от какой-то девчонки, все же прижали ее к обрыву над путями. Девчонка, одетая в джинсу и легкую ветровку, держала в одной руке сумочку, а в другой у нее что-то поблескивало. Только приблизившись Семен понял что это лезвие совсем уж детского ножичка. Вряд ли оно было длиннее пяти шести сантиметров. Ему стало абсолютно непонятно почему эти три жлоба обвешанные амуницией до сих пор не скрутили ее и не увели с глаз любопытных. Девчонка, что волчонком рассматривала милиционеров перед ней, заметила и Фомина и Веккера и еще троих в форме и, покачивая головой, сказала насмешливо:

– А вас не дофига на меня одну? Мужики, то же мне…

– Неа… – ответил, чуть запыхавшись, Толик, – В самый раз…

Он отдышался, вышел вперед за ряд окруживших девчонку милиционеров и спросил с улыбкой:

– Ты вообще, кто такая?

– Какая вам разница? Я ничего плохого не сделала! Отпустите меня! – нагло и зло сказала девушка и Веккер только головой покачал.

– Может ты успокоишься и пройдешь со мной? Не с ними… – он кивнул на милиционеров, – а со мной. Мы поговорим и потом ты поедешь домой. Даже свою шпильку оставь себе. Мне с тобой только поговорить надо.

– Да конечно! Отпустите меня! Мне через час в универ!

Толик вздохнул и уже без улыбки, но с полной честностью в голосе сказал:

– Смотри что получается… Только слушай внимательно. Повторять тебе никто не будет. – убедившись что девушка заинтересованно на него смотрит Веккер сказал: – пока вы расклеивали ваши объявления это просто мелкое хулиганство… штраф заплатишь и вали нафиг… но сейчас ты угрожаешь оружием сотрудникам в форме. Это пожизненный срок, без всяких скидок. Угроза жизни сотрудникам при исполнении. Понимаешь меня? И судье будет все равно, что твоим ножиком даже хомячка не зарезать. Ты все поняла? Подумай…

Видя, что на лице девушки все также попеременно проявляются то испуг, то злость Веккер продолжил:

– Если ты пойдешь со мной, я обещаю, что эти… что милиция тебя не тронет. Мы поднимемся наверх и сядем в машину. Поедем ко мне в управление. Ты ответишь на мои вопросы… или не ответишь… Но главное, что скоро ты будешь на свободе и дома… или в свой универ поедешь. Или мы тебя сейчас скручиваем, кидаем в клетку к проституткам и бомжам, задержанным ночью, и ты там будешь сидеть, пока мы о тебе не вспомним. Поняла? А вспоминать мы не будем долго… поверь. Мы умеем забывать, когда нам это надо. Даже мама твоя не будет знать где ты… У нее сердце остановится пока она тебя искать будет. Понимаешь? Ты слушаешь меня? Что выбираешь? Со мной или с ними?

Девушка колебалась и, кажется, была готова расплакаться. Веккер без улыбки сделал шаг к ней и совсем другим голосом, словно другу. сказал:

– Только не реви. Слышишь меня? Давай руку и пошли наверх. Спрячь в сумочку свою точилку карандашную…

И она дала ему руку! Семен в изумлении на это посмотрел и вместе с милиционерами отступил в сторону, давая Веккеру и девушке возможность пройти.

– Сема, со мной пошли! – полуобернувшись сказал Веккер и Фомин поспешил за ним.

– Я на своей машине! – запоздало сказал Семен.

– И я про то же… я вообще без машины! – отозвался, перекрикивая шум прибывающего поезда Веккер.

До управления они успели добраться пока еще город не «встал». В кабинете, наливая на них троих кофе, Веккер не умолкал:

– Ну, ты даешь, Вика, – в машине они все перезнакомились и девушка обращалась теперь к ним на ты и по имени, как и они к ней, – шестерых ментов запугала!

– А я им сразу сказала что у меня ВИЧ, а на этом ножике типа есть моя кровь. – отозвалась с насмешкой девушка. – Вот они и перетрусили.

– И ты бы их заразила? – Скривившись словно от кислого, спросил Веккер.

– Нет, наверное. – Сказала девушка, чуть смутившись. – Мне говорили, что за умышленное заражение меня могут посадить. Пусть и на поселение, но все равно неприятно…

– Да нет. Я же не шутил… – покачав головой и ставя перед девушкой чашку с кофе, сказал Веккер. – За это бы на пожизненный срок мы бы тебя точно определили.

– Да ладно, – с сомнением сказала девушка.

– Что да ладно? Даже сейчас можем определить… свидетелей-то сколько да и запись с камер. – Влез в разговор Семен.

Поглядев на Фомина девушка молча взяла чашку и сделала маленький глоток. Отставив горячий кофе она спросила:

– А тут курить можно?

Веккер достал из стола чистую пепельницу и сказал:

– Тебе можно.

– А вообще курение вредит молодому организму. – Сказал Семен и тоже прикуривая сигарету.

Девушка чуть не откусила фильтр в гневе:

-Ты чего издеваешься что ли? – видя непонимание Фомина, она зло высказала ему: – Ты глухой или что? Я же сказала что у меня ВИЧ. От силы и так протяну лет пять при хорошем лечении. А не будет лечения через два года загнусь!

– Да ладно успокойся. – Сказал Веккер и знаками велел Фомину заткнуться и молчать. – С ВИЧем вон люди по двадцать-тридцать лет могут жить… главное не запускать…

– Ты, блин, такой же дурак, как и он… – заявила девушка Веккеру. – наслушался сказок по телевизору и веришь им. Так говорить можно, когда хоть кто-нибудь на этой планете жил бы тридцать лет с ВИЧем. А ты хоть один пример знаешь? И я не знаю!

– Нежнее, Вика, еще нежнее… – заулыбался Веккер и девушка успокоилась. Она еще фыркнула для приличия, но больше не обзывалась.

3.

Когда высокий улыбчивый мент отправил своего напарника делать какую-то срочную работу, Вика сразу поняла что теперь и будет настоящий разговор, а не эти хиханьки и хаханьки. И она не ошиблась. Мент все так же улыбался и вопросы подавал в невинной форме, но он уже гнул свою линию и Вика это очень болезненно ощущала.

– Ты вообще, когда узнала о том, что больна? – спросил он, подливая Вике кофе.

Вика как ее и учили начала отвечать честно и даже с легким вызовом:

– Неделю назад. А что?

– Нет, ничего, просто не понимаю, как за неделю можно вляпаться в такое дело. Они что тебя у самого экспресс анализа караулили?

– Кто они? – деланно удивляясь спросила Вика.

– Ну, как кто… – словно насмехаясь, сказал мент. – Те с кем ты сегодня по станциям скакала и электрички обклеивала.

Вика уже хотела ответить что-нибудь дерзкое, но Толик поднял руки и прервал так и не начавшуюся речь:

– Давай так. Все что угодно только не врать. – Вика, помня наставления Марата, улыбнулась и легко кивнула, а мент продолжил, закуривая и предлагая ей закурить: – вас видели и вместе и порознь и делали вы одно дело. Все же снято на камерах. Так что давай просто мне скажи, где они вас вылавливают. Я понимаю, что ты ни в чем не виновата и что тебя просто втянули, но я не хочу, чтобы втянули еще кого-то. Я хочу остановить эту чертову вербовку.

Видя, что Вика готова ему рассмеяться в лицо Толик странно замолчал, откинувшись на стуле и промолчал пока не докурил сигарету. А потом, потушив окурок в пепельнице, буквально растирая его в порошок, он сказал странно:

– Понятно… – видя недоумение девушки, он пояснил: – Понятно, что толка от тебя не будет. Не думай, что я первый день вижу таких как ты. Тут все зависит, кто первый успел. Они или мы. Тебя уже обогрели, приласкали, дали выплакаться. Помогли и подсказали, как теперь тебе надо будет жить. Может даже приютили вдали от ничего не понимающих друзей, подруг, родни… да, Вика? Тебе уже сказали, что теперь весь мир поделился для тебя на здоровых и больных? Тебе уже прополоскали мозги, что только с такими же больными ты можешь чувствовать себя свободно, а от здоровых ты должна скрываться. Прятать свою болезнь и следить, чтобы никто даже случайно не узнал о ней. Да?

Вика настороженно молчала. Она видела без института психологии «за спиной», что за улыбкой этого мента скрывается такая ненависть, что ее просто не описать. И она не понимала, на нее направлена она или на кого-то другого. И ей вдруг стало страшно. Страшно, что с ней может сотворить человек, умеющий вот так улыбаться и ВОТ ТАК НЕНАВИДЕТЬ!

Она отставила от себя чашку с кофе, а Толик, поглядев на ее руку, сказал:

– Знаешь, что тебе потом будут рассказывать? Что вам таким надо держаться вместе. Что вместе легче преодолевать это горе. Я вижу, что тебе уже говорили это. По глазам вижу. Ты еще не научилась врать глазами. И еще не боишься смотреть другим людям в глаза. А скоро начнешь. Поверь мне… я знаю. Пройдет всего полгода и ты будешь прятать взгляд. Ты будешь бояться выдать им то, что теперь медленно растет в тебе. Страх перед этим гребанным миром заставит тебя искать утешение и спасение в закрытых кабаках на собраниях таких же как ты… ты будешь выходить гулять вечерами, словно вампир какой, боясь что при свете дня кто-нибудь сможет тебя узнать и вспомнить что ты больна этим… Я все это ВИДЕЛ. Вика… девочка моя, красавица моя… погляди на меня. Сейчас ты думаешь, что я враг тебе? Нет. Я враг тем, кто шершавым языком вылизывает вас… еще ничего не понимающих и втягивает к себе. Сейчас еще рано… Но подумай сама! Недели не прошло и ты уже расклеиваешь агитки. Месяца не пройдет, как тебе промоют мозги и ты будешь спокойно относится к тем кто специально заражает других… не пройдет и трех месяцев и ты выйдешь на тропу войны. Тебе будут врать, что лекарство есть, но его вам не дают. Тебя будут пугать, что весь мир ждет твоей смерти. Тебе будут показывать тех, кого идиоты увольняют с работы и будут говорить, что тебя тоже… тебя тоже ждет безрадостное будущее. И чем помирать бомжом под забором без денег и возможности спастись, лучше стать шахидом. Лучше умереть, четко зная, что твоя смерть заставит проснуться этот мир. И тогда да… Тогда, Вика, да. Я стану твоим врагом. И я в жизни даже не подумаю задерживать такую. При задержании я спокойно наведу на тебя пистолет. Я без раскаяния нажму на курок. Потому что тогда ты станешь зверем, а не человеком. Человек, по моему глубокому убеждению, ОБЯЗАН в любой ситуации защищать свою страну, свой народ, свою семью. Если он делает обратное он не человек. Он зверь… А я охотник.

Вика смотрела в лицо Толику и понимала. Нутром понимала, что он АБСОЛЮТНО честен с ней. До самой глубины души. И тогда она сказала:

– Мне уже говорили… говорили, что я теперь разве что не враг общества. Что общество меня не примет такой. Я опасна для него.

Толик кивал и, сцепив пальцы, не отрываясь, смотрел на нее. А Вика, только на минуту задумавшись, продолжила:

– Подумать только, еще две недели назад я была не такой… Я не курила, я никогда бы не общалась с теми с кем общаюсь сейчас. Я бы наверное и в вашем бы кабинете в жизни бы не появилась… Знаешь кто мой парень был? У него сеть супермаркетов своя. Я где-то в душе надеялась, что мы поженимся с ним.

– Это он тебя заразил? – перебил Толик.

– Нет. Врач четко сказал от года до двух уже… Это до Сережи было. У меня был парень один он сейчас в Армии. Наверное, от него. Не знаю. Главное, что я заразила Сережу. И не представляю, что он со мной сделает, когда узнает и найдет меня. А он найдет, можешь мне поверить. Он такой… Упорный. Он хороший… Правда. Но я бы не простила, если бы меня заразили и я бы знала четко кто это сделал. Меня от ненависти спасет только то, что я ни в чем не уверена. А точно бы знала, может быть и убила бы. И Сережа может. Но я не боюсь. Может, это и к лучшему было бы.

Толик ничего не говорил, просто слушая, он не разубеждал и вообще больше не прерывал ее, позволяя, выговорится. У нее не было слез. Она была спокойна. И все что она говорила это было ей уже выстрадано. Оно прошла уже это. Да, за неделю она сожгла что-то в себе от чего уже даже не мучилась своим страхом. Она рассказала ему все. И про Антона и про Марата. Она рассказала ему про то, что они дали ей диван, что бы она не жила в общаге и ее не смог бы найти ее бывший парень. Они обещали о ней заботиться и ничего не требовали взамен и даже не клеились к ней.

– Я как дура все ждала, кто же из этих четверых первый будет мне в любви объясняться или споить попробует… – с горькой улыбкой сказала Вика. – Но они оказались не такими. Они, правда, хорошие и мне все равно, что ты об этом думаешь. Кроме них мне никто не помог в те дни. И не смог бы помочь. Так что они правы. Правы во всем. И что нам надо держаться вместе. Так мы хоть как-то помогаем друг другу. И что мы враги общества. Если бы я знала, что парень болен этим разве бы я с ним переспала? А если он скрывает это от меня значит он умышленно хочет меня заразить? Значит он меня убить хочет. Ну не сволочь ли он? Так что все вокруг правы… и ты и они… одна я как дура не знаю куда прибиться…

Толик, покивав, сказал:

– Сейчас мы еще поговорим с тобой. А на ночь я тебя в изолятор оформлю. Не обижайся. В общагу тебе нельзя, раз боишься, что тебя бывший найдет, если узнает. На квартиру к этим ты сама не пойдешь или нашу наружку за собой приведешь… Некуда тебе пока податься. Переночуешь, а там решим. Может, к утру уже и твоих этих… выловим. Очень я хочу с вашим Маратом поговорить. Пять лет с таким диагнозом… опытный человечек.

4.

На время разговора Веккер бесцеремонно выгнал Фомина из своего кабинета и Семену пришлось с чашкой в руках плестись к себе и там от нечего делать привычно уже запускать компьютер и входить на форум вичинфицированных. Проглядывая свежие сообщения он подумал про себя, что когда-нибудь им прикроют этот вход, поняв, что под логином Грешника, уже отдыхающего в СИЗО, на форуме гуляет кто-то другой. Странно, что администраторы или модераторы сайта до сих пор не увидели его и не заметили где и что он читает. А может увидели? Может уже даже дезу готовят какую-нибудь специально для него? Отбросив такие мысли, Семен усмехнулся и расплылся в улыбке. Может они и террористы, но пока только любители… до профессиональной конспирации им еще надо слишком многое узнать.

Веккер закончил разговор с девушкой только к пяти вечера. Он спустился к Фомину и сказал:

– Ну, я так и думал… чиста пятеро студиозусов больных вичем, причем, кажется, друг от друга… ну, в общем, решили помочь делу объединения ВИЧ зараженных. На общественных началах, а не по указке кого-либо. Сейчас уже остальных задержат. Ну и в СИЗО препроводят.

– За что? – удивился Фомин.

– Вику, за угрозу жизни сотрудникам милиции при исполнении ими служебных обязанностей. Остальным другие будут эпизоды шить… – спокойно и с улыбкой сказал Веккер и сев на подоконник закурил, стряхивая пепел в горшок с цветком.

Фомин был несколько изумлен.

– Подожди, Толик, ты же ей обещал что отпустишь.

Веккер вскинул в удивлении брови и спросил:

– А ты всерьез считаешь, что мы имеем право ее отпустить? Одно ведь дело обещать, а другое не иметь на это права.

– Не понял… – признался чуть шокировано Фомин.

Веккер подбирал слова около двух минут. Потом он оторвал свой зад от подоконника и, пройдясь по кабинету, с грустной улыбкой сказал:

– Сегодня она активистка… расклеивает объявления, призывы… завтра она уже будет в первых рядах тех, кто выйдет на улицы заражать других.

– Глупость какая… – сказал Фомин.

– Может быть глупость… Но как ты считаешь мы имеем право рисковать? Когда она один раз уже показала, на что способна. Она уже почувствовала слабость перед ней общества. Она видела, как шестеро ментов стояли, боясь к ней приблизится! А страх перед ней она воспринимает как власть над людьми. А завтра она войдет в банк и приставит иглу к клерку и скажет: мне нужны деньги или ты будешь до конца своих дней пахать на таблетки от СПИДа. Это именно власть страха… как и любая власть она развращает. Не сегодня и не завтра, но она точно воспользуется этой властью в ситуации не как сегодня… не для защиты. И потому мне не стыдно, что я нарушаю обещание. Что такое один человек, когда в опасности общество? И притом…

Он странно замолчал на полуслове и, уставший ждать, Фомин спросил:

– Что при том?

Веккер повернул голову к окну и сказал, кривя в усмешке рот:

– Сема… мне кажется это война. Война здорового человечества против силы, которая скоро организуется… против силы, которую будет не остановить увещеваниями… знаешь в политике есть такое понятие сдержек и противовесов? Так вот тут ни сдерживание, ни противовесы не прокатят. Этот противник, обозленный на здоровый мир, приложит немало усилий, чтобы и остальному миру стало так же плохо как ему. И я не знаю, как это остановить. И никто не знает. Потому что, чтобы мы не сделали все будет плохо.

– Так ты что… была бы твоя воля ты бы их убивал? – изумленный откровением спросил Семен.

Веккер ответил не сразу… Он улыбнулся как-то слишком грустно и сказал:

– Нет, наверное. Но изолировал бы точно. Что я, кстати, и делаю. Но пока это касается только тех, кто выходит за рамки Игры. Общество ни в чем не виновато перед ними. И если они начинают создавать угрозу обществу… в общем они знают на что идут. Семен не гляди на меня как на диковинного зверя. Я много думал об этом. Побольше чем ты. Да и повидал я их больше чем ты себе представить можешь. И везде одно и тоже… они считают, что остальной здоровый мир в чем-то виноват перед ними или чем-то им обязан. Есть дети, зараженные в больнице… есть несчастные, зараженные в зубных кабинетах или на переливании крови… есть много несчастных случаев. И этих людей надо пожалеть. И надо им помогать. Это, да, вина общества, что недоглядели. Вина контролирующих органов. Даже наша с тобой вина. Но как только такой несчастный начинает создавать даже нам с тобой угрозу…

Веккер замолк, разглядывая лицо Фомина. Потом он вдруг улыбнулся, открыто, словно рассказывал анекдот и сказал:

– Знаешь, что мне Вика сейчас сказала? Что, да, она ненавидит весь этот долбанный мир. Эту страну… Этих политиков которые никак не могут принять указ об изоляции подобных больных. Ведь если бы того парня, который ее заразил… если бы его вовремя увезли в другой город или в специальный санаторий… она бы не бегала по метро и не расклеивала бы эти объявления. Подумай на секунду: Она уже зла на всех нас. Мы для нее еще не враги, но уже друзьями не станем. И она тоже не станет другой. Если бы у нее было время вырасти, набраться мудрости… стать матерью, в конце концов. Да, она может родить, но не станет рисковать. Есть шанс и не маленький, что ребенок будет ВИЧ инфицированным… зачем рожать? Зачем дарить жизнь, чтобы ее отняла эта же болезнь? У нее нет времени стать умнее… и значит она потенциально наш враг. Твой и мой. А так же всех здоровых людей… парней, которых она может заразить. Она ведь красива. Правда? Ты бы с такой с удовольствием переспал?! Не зная, чем она больна, ты бы пулей к ней в постель прилетел. Не мотай головой. Надо оставаться честными с самими собой, раз не получается быть честными с ними.

Фомин молчал. В его голове все настолько спуталось, что он действительно пожалел о переводе в подчинение Веккеру. Одно дело, когда ты решаешь строго оперативные задачи и ни о чем другом не думаешь. Другое дело, когда у тебя нет выбора и ты должен думать не просто об исполнении приказа, а еще решать моральную проблему.

– Она жалеет, что таких больных не изолируют? – переспросил Фомин. Веккер кивнул и Семен сказал: – Ну что ж… тогда в ее случае мы исправим данную оплошность…

Вечером, задержавшись на работе, когда даже Толик уже уехал домой, Семен, скурив почти полпачки сигарет за неполный час, решился на не совсем адекватный поступок. Накинув на плечи куртку, он прошел в дежурную часть и попросил уточнить у дежурного по изолятору, где содержится задержанная утром девушка. Ему быстро сообщили нужное и Семен порадовался что девчонка не сидит в их подвале, а переведена в здание изолятора пристроенное к Управлению. Там все-таки новые помещения. Поприличнее обстановка. Не долго рассуждая, он вышел из Дежурной части на улицу и побрел к освещенному входу в изолятор. На входе он поздоровался со своим знакомцем дежурным и после положенных формальностей поднялся на третий этаж, где были камеры для особо опасных «нигадяев», как говорил с улыбкой дежурный. Охрана, не смотря на вполне официальный запрет нахождения на территории изолятора посторонних лиц, не обращала вообще никакого лишнего внимания на Семена. Все ведь друг друга знали. Остановившись перед камерой, в которой по журналу находилась Вика, Семен больше ни о чем не думая открыл смотровое окошко.

Вика спала. Ее не разбудил ни грохот отпираемого окошка, ни довольно громкий ржач двух охранников у лестницы. Она спала сном человека, который действительно устал. Ей было все равно, что деревянная шконка неудобна и что поутру у нее наверняка онемеет рука, которая странно была подвернута под голову. Ей было уже, наверное, все равно, что в камере пахнет мочой. Она спала так, как никогда бы не смог спать в камере сам Семен. Она спала, словно надеялась на лучшее. Не так… словно точно знала, что все в итоге будет хорошо. Спокойно, беззаботно. Без нервных подрагиваний во сне.

Давно Семен не смотрел на спящего человека. Он даже испугался, что эта пигалица проснется от его слишком пристального взгляда. Но оперативник не мог оторвать своего взора. Толик был прав. Она была красива. Необыкновенно красива. Там на перроне, когда она оскаленным волчонком билась между наступающих милиционеров Фомин этого не видел. В машине сидя за рулем, он тоже не мог ее пристальней разглядеть. В кабинете у Толика он лишь украдкой поглядывал на девушку боясь, что Толик неправильно поймет его рассматривания и будет снова насмехаться. Она была очаровательна. И она была смертельно опасна для всего человечества. Завтра она действительно решится и начнет заражать… скольких она успеет? Скольким она навсегда испортит жизнь пока ее не остановят. Та девчонка успела двадцати трем… это только те, кого нашли. Этой удастся больше.

Стоя перед камерой, Семен, словно сам себя убеждал, что, то, что они делают, оформляют на нее дело по двести девяносто пятой статье, суть высшее благо. Но уговаривать себя становилось все труднее и труднее. Невинное лицо расслабившейся во сне девушки убивало в нем любую мысль о том, что она опасна. Что в ее голове уже табунами бегают «тараканы» о несправедливости мира и о том, что мир должен перед ней ответить.

Осторожно закрыв смотровое окошко, чтобы не разбудить ненароком, Семен закурил и подошел к охранникам:

– Парни, девчонку хоть покормили ужином?

– Ну конечно! – ответил один из них. – Этот этаж первым кормят.

– Ага… – неопределенно сказал Фомин и, подумав, добавил: – Ну, хуже не будет… Я вот что сейчас… сгоняю в ларек куплю, ей чего-нибудь. В дежурке пакет оставлю. Вы будете вниз вверх шастать занесите ей? Хорошо? Я сам не буду с ней встречаться. А то она от вида моего в истерику впадет.

Парни заржали, а Фомин направился вниз. На улице он пересчитал деньги, что у него были с собой и уверенно потопал, но не в ларек, а в супермаркет, отстроенный напротив управления. Девчонке многое понадобится. И неизвестно когда ей еще смогут помочь родители и помогут ли вообще.

Отмечая в памяти, что он просто ОБЯЗАН найти ее родителей и сообщить все, Семен вошел в ослепляющий свет магазина.

Глава седьмая.

1.

Украсть лодку, было бы плевым делом для ловкого мальчика страстно желающего покинуть проклятый город. Но как миновать стражу, что освещала неширокую реку с обеих сторон и была готова расстрелять из арбалетов любого пытающегося сбежать. Нечастые суда, которые проходили мимо пристаней города тоже ничем не помогли бы. Предупрежденные заранее шкиперы боялись всякого, кто пытался забраться к ним на борт. Матросы, выставленные вдоль бортов, обещали любому подплывшему, что убьют его, но не дадут подняться. Питер уже слышал это, когда люди из ватаги Котелка пытались подобным образом смыться.

Вдобавок посреди реки прямо на фарватере встала яхта барона. И своими двенадцатью пушками «Удача» обещала мало хорошего тем, кто без разрешения попытается сбежать. Лодка абсолютно не помогла бы мальчику, даже если бы он и раздобыл ее. Сидя на откосе под скрипучими соснами, прячась в сумерках, словно один из воришек Котелка, мальчик начинал трезво понимать, что перебираться придется все-таки через стену. По старой давно нехоженой лазейке. Одно радовало в этой ситуации мальчика, что в городе осталось слишком мало стражи, чтобы полностью присматривать за стенами. Это был шанс для любого пытающегося сбежать. Отчего-то стража решила, что если кто и решиться покинуть город незаконно так будут делать это по реке, а не преодолевая стены. И хорошо если на полукилометровые пролеты между башнями приходилось по два стражника. Это был шанс и не плохой.

Решив окончательно, что река не его путь спасения, мальчик поднялся и пошел к недалеким складам городских купцов. Там он рассчитывал пересидеть время до полной темноты и лишь когда стемнеет отправиться выполнять задуманное. Но перед этим… перед этим он должен был сделать еще нечто очень важное.

Выждав до темноты под деревянными настилами, на которых обычно сортировали товары, Питер побрел, таясь от всех в сторону баронского дома. Там он снова вызвал Родерика и почти четверть часа ждал пока этот стражник выйдет к нему. И тот вышел. Но вместо первых слов он закатил мальчику в ухо и почти оглушил того. Уже с мостовой Питер еле расслышал непереносимые для него слова:

– … шлюхе, чтобы она тебя больше не присылала. Я вам не похоронная команда!

После этого ворота закрылись, а мальчик с полными глазами слез все еще лежал на мостовой, пытаясь понять, за что его ударили. Он с трудом поднялся и, прижимая ладошку к уху, поспешил прочь во тьму остального города, раз у света баронского дома с ним так поступили. Он уже справедливо стал полагать, что у него и правда нет в этом мире никого, а тот, кого его мать называла другом, таковым, по сути, не являлся.

Лишь подойдя к дому тетки Фрейлих, которая в церковные праздники раздавала всем детям сладости, он остановился и смог оторвать ладонь от раскаленного и раскрасневшегося уха. Не за сладостями он пожаловал к этому дому с темными окнами. Не за помощью, хотя тетка Фрейлих могла бы и приютить сироту, ее доброта была общеизвестна. Он пришел к ее дому только потому, что он примыкал к городской стене и с крыши было так легко забраться наверх. А там… всего сто метров пробежать незамеченным по стене и можно прыгать вниз на пусть тонкие, но такие спасительные ветки орешника. Они без труда выдерживали вес мальчишек, но обломались бы под весом взрослого мужчины. Только по этой причине начальник стражи не приказывал их вырубать. Выросшие, пусть и высокие кусты на склоне сухого рва вряд ли как-то могли помешать безопасности ограды.

Мальчик посмотрел наверх и заметил неспешно прогуливающегося с факелом стражника. Вооруженный копьем и мечом он был практически безопасен для Питера. Этот его просто не догонит. Страшно будет, если второй стражник окажется с арбалетом. Вот тогда ему придется постараться не попасться, думал про себя Питер жестко, совсем не по-детски сжимая губы.

Он совершенно не знал, куда подастся, когда выберется наружу. Это было требование его еще умирающей матери и он, не смотря на чувство жуткого стыда, обещал выполнить его. Он должен спасти хотя бы себя из этого кошмара. Именно за это его мама умирала там и молилась богу. Ненавистному богу, забирающему самое дорогое у людей.

Уже ни о чем не думая, мальчик поднялся на крыльцо дома и по столбу поддерживающему навес почти бесшумно поднялся наверх. На козырьке он сел и перевел дыхание. Оглядел темную улицу и, никого не заметив, прошел по козырьку до ската крыши, минуя темные окна второго этажа. Подтянувшись, он взобрался на скат и, держась двумя руками за край крыши, стал, осторожно перебирая ногами, подниматься все выше и выше к коньку. Пару раз он почти терял равновесие во тьме и с холодом в душе думал, что свалится на козырек и грохотом перебудит всю округу. И хорошо если не убьется, но плетей за такое точно дадут.

Но в итоге он благополучно добрался до конька и, уцепившись в него руками, еще раз оглядел стену. Стражник с факелом уже отошел довольно далеко, а вот второго стражника Питер так и не мог нигде разглядеть. Хорошо если он спит, где-нибудь прижавшись к камнями укрывшись теплой накидкой. А если он затаился во тьме на стене с арбалетом в руках и только и ждет такого как Питер? Но надо было решаться и мальчик, стиснув зубы, перебирая руками и осторожно переставляя ноги, потянулся к другому краю крыши упирающемуся в городскую стену. Там он полностью выбрался на конек и, подтянувшись, ухватился за пыльные и грязные камни. Ему стоило трудов выбраться на стену и там-то Питер и испугался того как открыт он стал всем кругом стоя на этом длинном не меньше полукилометра пролете между башнями. И пусть стражник был еще далеко. Но где-то во тьме караулил своих жертв другой. Прижимаясь к стене с бойницами, Питер побежал к известному ему месту спуска.

Как же гремели деревянные подошвы его «воскресных» башмаков. Как же они с головой выдавали своего хозяина. Уже через десять метров мальчик понял, какую глупость совершил, надев их… ему бы босиком. Но было уже поздно – стражник с факелом позади обернулся и, закричав, поднял тревогу. И впереди, словно смазанная, мелькнула какая-то тень. От безысходности чуть не заревев вновь мальчик, заметался словно загнанный зверек и вдруг, спотыкнувшись, рухнул снова больно ударившись коленями. Но похолодеть его заставило не падение… а четкий звон ударившей в камни стрелы тяжелого арбалета. И тогда он понял все. Никто не собирается его останавливать, чтобы дать плетей. Его просто убьют. Как и сказал лейтенант у ворот. Его просто убьют. И тогда он вскочил, понимая что раз нет спасения, раз не разжалобить будет тех кто в него стреляет, раз все равно он остался один на этом свете… то и терять нечего.

Питер белкой вскочил на край стены. Выпрямился словно струна и, раскинув руки, не медля, прыгнул вниз. Во тьму. В неизвестность.

2.

– Здравствуйте, преподобный. – Сказал невысокий мужчина, только войдя в церковь. Тяжелые двери за ним закрылись, и крики с улицы стали чуть тише.

Отец Марк медленно повернулся и посмотрел на того, кто смог пройти мимо стражи.

– И вам доброго вечера, сын мой. – Пастор выжидающе сцепил руки на животе и молчал пока странный мужчина не подошел. Когда он приблизился, пастор протянул ему руку и тот, склонившись, лишь коснулся ее руками. Отец Марк благословил первого посетителя церкви за три дня и с вниманием посмотрел в лицо незнакомца. А тот и не спешил начинать разговор. Странно, можно сказать, весело улыбаясь, он оглядывал освещенную свечами церковь и пару раз сделал восхищенные жесты рукой. Желая поскорее разобраться с незнакомцем, пастор спросил:

– Как вы прошли мимо стражи, сын мой?

Словно вспомнив о чем-то важном, мужчина схватился за плоскую тряпичную суму на своем бедре и вынул из нее скрученный лист пергамента. Протянул его с поклоном и ничего не сказал, предоставляя падре самому с ним ознакомиться.

Отец Марк недоверчиво взял в руки пергамент, развернул его и в свете свечей стал читать: «Податель сего, личный врач герцога Де'Мина, Андре Норре, направлен в услужение барону фон Эниху. Имеет право беспрепятственно передвигаться по дорогам между…» и дальше шел список города, через которые пролегал путь этого Андре Норре. Внизу стояла подпись не кого-нибудь, а самого канцлера. Скорее удивленный, чем заинтересованный, отец Марк вернул пергамент и сразу же принял из рук врача другой в котором говорилось, что Андре обладает методом предотвращения заболевания Черной Смертью и тем, кому он предоставит данную грамоту рекомендуется принимать услуги врача без опасений за свою жизнь. И та же подпись канцлера. Это было интереснее.

Изумленный отец Марк вернул пергамент владельцу и повторил свой вопрос, немного его изменив:

– Вас стража по этим бумагам пропустила?

– О нет, что вы… мне кажется, они неграмотны эти ваши стражники. Но со мной пять королевских гвардейцев… ваша стража перед ними не устояла. О, нет, никого ничем там не обидели. Просто под наведенными пистолетами с уже зажженными фитилями стража не стала возражать.

– Толпа вас свободно пропустила?

Андре Норре кивнул и, улыбаясь, ответил:

– На них не надо было даже оружия наводить, они сами расступились перед гвардией Его Величества.

Отец Марк устало вздохнул и сказал:

– Если вас не затруднит… прекратите улыбаться. Честное слово, у вас, сын мой, раздражающая улыбка, а я слишком устал за день… простите за прямоту.

– Ничего, падре, я понимаю. Вы, наверное, хотите узнать, зачем меня король направил в ваш город?

Отец Марк покачал головой. Ему было совершенно не интересно.

– Я не верю в исцеление от чумы. – Сказал он устало и позволил себе сесть на деревянную скамью.

– Я тоже не верю в исцеление. То, что указано в подорожной должно было вызвать в вас надежду и решение не мешать мне производить мои опыты. – С легкостью признался врач.

Перебирая четки, отец Марк только головой покачал. Хороши признания.

– И что вы собираетесь делать?

Врач, стоя перед пастором, задал вопрос, который угнетал отца Марка уже второй день.

– Вы проводите отпевание умерших?

– Нет. – Сказал пастор. – Наш Король в величайшей мудрости своей велел поступать, как поступают московиты. Те кстати своих пастырей убивают, если узнают, что они участвовали в погребении погибшего от Черной Смерти. А еще говорят греческая вера более гуманная… Какая глупость. Теперь и мы так же поступаем. Отпеваю на расстоянии. Тела сжигаем. За первые два дня уже девять погибших. Будет больше…

Андре Норре кивнул, словно своим собственным мыслям, и сказал:

– Я собираюсь провести несколько опытов в вашем городе. Если они будут успешными, это позволит мне получить признание в моем университете, а нашему королю получить славу избавителя Европы от чумы.

Отец Марк посмотрел на врача исподлобья и сказал, не скрывая раздражения:

– Не смерть людская заботит короля нашего, но слава… да и вас, кажется, тоже.

– Конечно! – Не стал врать про себя Андре Норре. – Но если жажда славы подвигает меня на борьбу с болезнью что же в этом плохого?

– Плохо, что не человеколюбие движет вас… – устало произнес отец Марк понимая, что с тем же успехом он мог бы говорить о человеколюбии самому Врагу рода человеческого пресловутому Люцеферу.

– Ну, да… – кивнул Андре Норре, – Меня искренне больше заботит сама наука о человеке и его болезнях, чем сам человек. Но разве это отнимает моих заслуг? Я защитил от оспы всю августейшую семью и семью своего патрона. Я провел первые опыты в нашем королевстве по предотвращению распространения Черной Смерти, и они показали себя успешными.

– Стреляли из пушек и звонили в колокола? – насмешливо спросил отец Марк вспоминая, какими методами, пытались действовать лекари восемь лет назад.

Это предположение позабавило врача и он, улыбаясь, сказал:

– Я врач, а не шарлатан. А любой врач скажет вам, что в девяноста случаях из ста причиной болезни служат мельчайшие ее частицы, передающиеся только через контакт с больным. Сотрясение воздуха дабы осела зловредная зараза на землю не более эффективны в борьбе с болезнью чем молитвы… Простите святой отец… Я кажется сказал лишнее…

Странно, но этот пройдоха начинал нравиться отцу Марку. И даже не тем что был откровенен в своих речах, а тем, что не побоялся войти в чумной город, зная, что обратного пути уже может не быть.

– Каковы же ваши методы, сын мой? – спросил уже серьезно отец Марк.

– Окуривание ядовитыми дымами помещений, где были заболевшие, их личных вещей и одежды. Это дало нужный эффект еще в столице восемь лет назад, где я имел честь заботится о семье герцога – своего патрона.

– Как можно окурить целый город? – изумился отец Марк.

– А весь город и не надо. – Сказал врач. Я буду работать только с домами больных, чтобы зараза из них не пошла дальше. А так же я буду травить крыс, которых в убеждении своем считаю разносчиками заразы.

– Крысы-то в чем провинились? – покачал головой отец Марк.

– У меня скопился опыт не только мой, но и многих достойных мужей занимавшихся этой проблемой. Почти все они в борьбе с Черной Смертью отдали свои жизни, но даже их смерть теперь служит спасению.

Пастор задумался над словами врача и нашел их не столь полными пафоса, сколько действительно уважения к сложившим свои головы.

– Где вы остановились? – спросил отец Марк.

– Пока еще ни где. – Признался Андре Норре и застенчиво улыбнулся, словно выспрашивая совета у пастора.

Отец Марк устало поднялся и сказал:

– Следуйте тогда со мной. Время позднего ужина и думаю, вы будете рады подкрепиться с дороги. Как и ваши сопровождающие гвардейцы.

На улице толпа вы свете факелов стражи осуждающе загудела, увидев пастора и его спутника. Стражники заучено двинулись вперед, отодвигая собравшихся и пока ему не расчистили проход, пастор разглядывал пятерых конных гвардейцев что, не смотря на долгую дорогу и не думали спешиваться, а восседали на своих лошадях чуть позади волнующихся людей. Не вслушиваясь и полностью игнорируя крики людей, пастор пошел по живому коридору надеясь, что его спутник не отстает. Гвардия тоже двинулась со своего места. Врач, которому один из гвардейцев передал уздечку свободной лошади, не стал забираться на нее, а пошел все так же рядом с пастором. Они не говорили в дороге, но перед самым домом барона Андре Норре не удержался и спросил:

– Чем возмущены были эти люди возле церкви?

Проходя мимо стражи внутрь на замощенный двор, отец Марк сказал:

– Всем. И тем, что хоронят погибших от чумы не как положено по канонам. И тем, что никого не допускают в церковь и даже тем, что собираться нельзя. Вы видели, сколько их было? Я в темноте не заметил среди них больных, но кто знает, сколько из них уже завтра почувствуют недомогание. И кто знает скольких я буду отпевать через неделю. И буду ли… или меня тоже постигнет эта нерадостная участь.

Врач промолчал. Только за обедом с новым начальником стражи – молодым лейтенантом он позволил себе разговориться и заверил, что у него есть несколько трюков, с помощью которых можно снизить риск заболевания. В хмуром сомнении смотрел на него лейтенант, а отец Марк угрюмо не отрывал взгляда от блюда перед собой.

– … если вы предоставите мне столяра, то я закажу ему изготовление специальных шкафов… в них в небольших жаровнях будет привезенное мной вещество. Окуренные таким образом вещи больных людей становятся безопасны. – Заверял их врач. – Что касается зданий, в которых проживали больные. На востоке пришли к выводу, что самый надежный способ очистить их это сжечь. Мне известны случаи, когда там сжигали целые деревни. Я не настаиваю, но может, имеет смысл сжигать те постройки, в которых погибли все их владельцы, а сами эти дома ветхи и все равно пойдут под снос в итоге…

Лейтенант даже крякнул от ярости.

– Отче, скажите в столице все такие врачи или это один … уникальный.

Отец Марк рассеянно поглядел на него, но ничего не ответил увлеченный своими мыслями. А врач, чуть наклонив голову, поглядел на лейтенанта и сказал:

– Очень невежливо с вашей стороны говорить обо мне в третьем лице, когда я присутствую здесь.

Лейтенант не видя поддержки со стороны пастора, чуть осекся, но сказал:

– Столяру хватает дел без ваших шкафов. Он на всех нас гробы готовит. Дома сжигать? А почему нет! Это же не ваш город. Давайте весь его спалим. И склады, и порт. Вот будет праздник огня.

Пастор отодвинул от себя тарелку и сказал негромко:

– Лейтенант, отдайте распоряжение плотникам и столяру, чтобы изготовил эти шкафы. Не смотрите так на меня. Если в чем-то и есть здравый смысл так в этом точно. Что касается домов. Ничего не жечь. Просто заколачивать такие дома. Вешать над дверью черную тряпку. Потом решим, что с ними делать. – Поглядев на врача, пастор спросил: – Что вы там на счет крыс говорили?

– Их надо уничтожать. – Уверенно сказал врач.

– И у вас есть идеи как это делать?

Врач кивнул и ответил:

– Сначала мы должны затопить сливы под городом, чтобы вся эта серая мразь повылезала наружу. А дальше надо объяснить страже и помощникам как их убивать. Если у вас есть масло, которое можно поджечь или еще лучше греческий огонь то он очень бы нам пригодился. Оставшихся будем травить… все для этого я тоже привез с собой.

Лейтенант слушал речи врача бледный до невероятного. Отец Марк без труда улавливал мысли этого молодого дворянина. Он ВООБЩЕ не представлял, как можно охотиться на крыс.

– Крепитесь, сын мой, – обратился к нему отец Марк, – если это увеличит шансы выжить людям… это надо делать.

Лейтенант окончил трапезу, поднялся и, собираясь уходить, спросил:

– А голубей стрелять не надо?

Все поняли, что этот вопрос не нуждается в ответе и промолчали. Лейтенант ушел. В повисшей тишине как-то пугающе прозвучал полуночный бой часов, словно похоронный колокол. Стряхнув наваждение, отец Марк спросил у врача:

– Что делать с теми больными кого мы заперли в бараке у городской стены.

Врач, наверняка ведь давал клятву Гиппократа, думал отец Марк, но сильно в этом усомнился после ответа медика:

– Если это не вызовет общего волнения, я предложил бы их всех умертвить. У меня есть с собой отличный яд. Он почти не приносит страданий. Я его взял для тех несчастных кто захочет покинуть этот мир, не ожидая смерти от поразившей их Черной Смерти. После этого тела, разумеется, надо будет сжечь.

– Нет. – Категорично сказал отец Марк. – Этот город от массовых волнений удерживает пока только страх перед заразой и стражей. Но боюсь, после таких шагов народ попытается вырваться из города. И мы его не сможем удержать.

Неопределенно хмыкнув, врач согласился. Но предложил выдавать яд всем желающим того.

– Послушайте, – попытался признаться в своих сомнениях отец Марк, – из всех врачей, что я встречал за свою жизнь вы самый…

Он не мог подобрать слова, но Андре Норре понял его и без этого. Он кивнул, соглашаясь и попытался объяснить:

– Работа медика… врачевание – сложная наука. Она ничуть не уступает теологии. Надеюсь, вы мне верите. Но в отличие от Теологии врачевание учит, что все болезни суть природные явления, а не гнев Господень и они легко объяснимые в большинстве своем. Точнее не так. Не легко объяснимые. Истину, как правило, приходится очень долго раскапывать. Путем жертв… другого пути нет. Врачевание рождается на трупах тех, кого не смогли исцелить. Но истина лежащая в основе любой болезни, как правило, проста. Ну и, разумеется, как сказал Екклесиаст: от многой мудрости многие печали. Самая страшная печаль медика, то, что он, наверное, как никто другой осознает, насколько мы смертны и насколько несправедлив весь этот мир. Врач, настоящий врач, по природе циничен и безжалостен. Он привыкает к смерти и считает ее частью жизни. Он не сожалеет почти никогда об ушедших, ибо знает, что это закон природы.

– Не поэтому ли среди врачей столько много еретиков отрицающих даже существования бога? – не удержался от вопроса отец Марк.

Задумавшись, Андре Норре медленно кивнул, а вслух сказал:

– Но я думаю не больше чем священников без веры…

Пристально вглядевшись в глаза медика, отец Марк покивал, соглашаясь, что такие существуют и, поднявшись, пожелал врачу хорошей ночи. Самому падре еще надо было писать подробный отчет барону, а это требовало много времени. Особенно описание этого странного врача свалившегося на их многострадальную голову.

3.

Питер выбрался из сухого рва, наверное, истинно верующим человеком. Еще падая во тьму, он вдруг с невероятной силой внутри себя закричал в небеса. Именно в полной тишине, с плотно сжатыми губами он беззвучно кричал, и казалось ему его крик-мольба разрывают само небо. Он просил дать ему выжить. Дать ему выжить и не больше.

Но то ли Небо, то ли Его Величество случай, дали Питеру не просто выжить. Он приземлился на склон рва и покатился по нему, нещадно собирая удары палками и камнями вдоволь рассыпанным по склону. Но почти без чувств, еле придя в себя внизу, мальчик быстро встал и попытался выбраться. И к его радости не было у ничего сломано или повреждено. Даже ссадин и царапин прибавилось подозрительно мало.

Он уже бежал по полю в сторону такого далекого леса, когда крики сзади заставили его обернуться. В свете факела на стене он разглядел двух стражников один из которых без сомнения целился в него из арбалета. Неведомым чувством мальчик уже знал что делать. Еле выдерживая темп, который он взял и, мотаясь из стороны в сторону, Питер уходил все дальше и был бы очень удивлен узнав, что стражник трижды пытался подстрелить его. Шум в ушах и голове не давали расслышать Питеру звон спускаемой тетивы и удары стрел в землю.

Но даже когда опасность от стрел стала меньше, не останавливался мальчик ни на мгновение. Ведь где-то во тьме он слышал конское ржание и со страхом думал, что будет, если по следу его пустят собак. Питер холодел от одной мысли, представляя, как его тело будут рвать на части псы баронской стражи.

Почти час, без малого, мальчик бежал, шел, хромал, ковылял к лесу и позволил себе остановиться и отдышаться лишь, когда стволы сосен обступили его, а невысокие кусты окончательно скрыли от Питера вид города.

Сев прямо на землю, покрытую такими колючими и неприятными иглами и шишками Питер тяжело дыша, пытался привести скачущие мысли в порядок. Но сие оказалось неблагодарной задачей. Больше образы чем фразы мелькали в голове мальчика и он путаясь в них никак не мог выбрать что же дальше ему делать.

А делать что-то было уже пора. Не сейчас так с рассветом по следу его пойдут конные стражники с псами выискивая беглеца. Зазвенят спускаемые тетивы. Заголосят входящие в азарт баронские воины. Чем не настоящая охота?

Баронские… баронесса. Мальчик встрепенулся и даже дыхание как-то странно сразу вошло в норму. Ведь действительно если и был у него друг на этой земле так это молодая баронесса. Уж она-то не даст мальчику пропасть!

Совершенно забыв, какой не близкий путь лежит впереди, какие опасности подстерегают его на дорогах, и главное не представляя как барон и его приближенные отреагируют на появления мальчика из зачумленного города Питер поднялся и твердым шагом направился в путь.

И пусть ноги его болели от стертых башмаков. Пусть зудящие многострадальные колени превращали его ходьбу в утиное переваливания. Пусть грудь сдавленная тоской по оставленной матери ему не давала нормально дышать, а глаза почти ничего не видели из-за постоянных слез то отчаяния, то просто перенапряжения… он твердо верил что дойдет. Что бы с ним потом не случилось он хотел увидеть баронессу. Он хотел хотя бы ей рассказать о своем непереносимом горе. Он надеялся что в этой жизни хотя бы эта уже почти взрослая девушка сможет утешить его как утешала его мама.

Глава восьмая.

1.

– Я вот хотел спросить, – не отвлекаясь от дороги сказал Семен, – почему, зная что происходит, наше правительство не бьет тревогу? Не ставит всех на уши? Почему все это умалчивается. Ведь это террор почище вакхабитского.

Продолжая перебирать в руках какие-то документы, Толик сказал:

– А почему в семнадцатом веке газеты Британии только редко-редко упоминали о чуме на островах, хотя косило там народ со страшной силой? Да и в других странах. Голландию только вспомнить…

– Только чтобы панику не создавать? – предположил Семен.

– Вот видишь ты знаешь ответы на свои вопросы. – Усмехнулся Веккер и мельком глянув на дорогу спросил: – Сколько осталось до Ярославля?

– Километров сто, сто-двадцать… – ответил Семен. – Но сейчас не семнадцатый век. Люди стали умнее…

– Именно потому, что сейчас не семнадцатый век, поэтому все так и скрывают. В семнадцатом веке не все грамотные были. А у нас, в кого не плюнь, не только читать умеет, но даже таблицу умножения зараза знает. – Толик откровенно потешался, но, смилостивившись, пояснил: – Только наше правительство что-нибудь отчебучит, как весь мир на уши встанет и обвинит нас в нарушении прав человека. Что можно сделать? Заставить всех больных таскать на себе отличительный знак? Но тогда надо будет и гепатитников заставлять… тоже с премудростями болезнь. И других… Или что ты имел ввиду?

– Ну я не знаю… Хотя бы просто и честно говорить об этой болезни.

Толик вздохнул и сказал:

– А никто ничего о самой болезни не скрывает. Разве что количество больных. В Москве это просто страшная цифра. Если быть до конца откровенным то цифра чудовищная. В каждом набитом вагоне метро не меньше трех-пяти больных. Тебе стало от этой цифры проще жить? Нет. Теперь ты или из машины не вылезешь или в метро сильнее толкаться начнешь, чтобы места побольше было.

– Но скрывают сам факт такого террора, как эти творят!

– Ну и что? У нас не все теракты афишируют, чтобы не показывать, как слабо власть владеет ситуацией. А ты хочешь, чтобы говорили обо всех идиотах, кто заражает других из мести этому миру.

– Ты со мной говоришь как с недоразвитым… – обиделся Семен.

– А ты не задавай тупых вопросов. – С усмешкой отозвался Толик.

Они прибыли в Управление Внутренних Дел города Ярославля только к шести вечера. Подивились вышколенности провинциальных дежурных, что немедленно по их прибытию доложили всем кому положено. К ним спустился из своего кабинете следователь по особо важным делам и отведя к себе сообщил как между прочим:

– Тут уже Федералы до вас нагрянули. Наши местные. Но я им ваш запрос показал и они отвяли.

– А где сейчас задержанный?

– У дознавателей поет. Хорошо поет кстати. После разговора с нашими оперативниками сознается во всем, что было и не было.

– Ааааа… – понимающе произнес Толик и сказал: – Ну, надо значит останавливать дознание. Мы прямо сейчас уезжаем.

– Да вы что… дайте нам на него хотя бы пару глухарей навесить! – с усмешкой то ли шутя, то ли серьезно сказал следователь.

– Другого найдете! – Так же полушуткой отозвался Толик.

– Ну, ладно, пошли забирать.

Задержанный был избит капитально. Разбитая бровь с запекшейся кровью, кровоподтеки под глазами и на лбу, порванная губа. Семен только головой покачал, в душе жалея этого совсем еще молодого парнишку.

– Слышь, дятел, – обратился следователь к парню, – харе стучать… им вот все расскажешь.

Он указал на Семена и Толика и добавил, что если парень что-то умолчит его вернут к ним в УВД. Парень вхлипнул, но ничего не ответил. Его так и отвели в машину к Семену со скованными сзади руками и даже не стали наручники снимать. Мол, вернете как сможете. Когда все расселись и Фомин завел машину, Веккер спросил у парня:

– Пить или есть хочешь? Дорога не близкая.

Парень отрицательно покачал головой. Раскрыв документы оформленные на этого задержанного Толик спросил:

– Тебя Александром зовут. Тебя можно Сашей звать? Ты не обидишься?

Молодой человек всем видом показывал что он и на «дятла» не очень обиделся. Не то что на Сашу. Забитый паренек, в который раз подумал Семен, выводя машину со стоянки перед УВД.

Только выехав за черту города, Толик попросил остановить машину и вывел задержанного из салона. Наблюдая как в сумраке Веккер возится и снимает наручники с парня Семен даже уже не удивлялся. Он только жалел, что не слышал о чем они там неспешно говорят и почему парень вдруг разрыдался стоя перед Толиком. Наконец дверь раскрылась, арестованный вернулся в салон и Веккер тоже занял свое место. Словно продолжая разговор он повернулся к задержанному и произнес с нажимом:

– И главное ничего не бойся. Слышишь меня? Ничего и никого. Больше тебя пальцем никто не тронет. – Сев нормально Веккер сказал Семену: – Езжай. Увидишь кафе приличное какое, остановись надо перекусить.

В кафе поедая сосиски и жаренную картошку, морщась от боли в разбитой губе парень с трудом, но отвечал на вопросы Веккера. А Веккер и не давил на него. Внешне это вообще выглядело не как дознание, а как простая беседа.

– И что? Как ты вообще умудрился им попасться? Из Москвы от нас ушел, а этим дурачкам сдался.

Саша отхлебнул специально для него разбавленный холодной водой чай, и, проглотив с натугой пережеванное, ответил:

– Сам не знаю. Я на автовокзале был. Специально ведь не поездом, не электричками поехал, а на автобусе, думал никто не узнает. Из Москвы ведь выбрался спокойно, а тут на тебе… скрутили мгновенно. А только приехали в милицию меня сразу бить начали. Вообще ничего не спрашивали, просто били. Дурдом какой-то… я и так напуган жутко был и все сам бы сказал, но бить-то зачем?

Толик хмыкнул и сказал честно:

– Могли и убить за то, что ты сделал. С них бы сталось. Кстати кто тебя надоумил на эту херню?

– На что именно? – спросил парень без особого энтузиазма.

– Клеить битое стекло к ручкам подъездов?

Парень с тоской поглядел в темно синее ночное небо за окном и сказал:

– Моя мама битым стеклом у плинтусов посыпала, чтобы мыши и крысы не бегали. А что бы не выметалось на клей сыпала.

– А заразу ты как наносил? – спросил Толик, помешивая чай пластиковой ложечкой.

Александр снова всхлипнул и сознался:

– Свою кровь спустил с вены через иглу… я уколов же сами понимаете не боюсь. Такой стаж уже. И в баночку. А потом кисточкой в банку и на стекло.

Покивав, Веккер сказал:

– Ну что могу сказать, ты герой стахановец. Раньше рекорд у девчонки одной был… она перезаразила двадцать трех человек умышленно. Ты же девять подъездов шестнадцатиэтажки… даже этим идиотам врачам что детей в достопамятном роддоме заразили до тебя далеко… Отличился парень.

– Я только тут в милиции понял, какой я идиот… какая я сволочь… – запоздало сказал Саша. Он снова начал всхлипывать и Семен протянул ему сигареты, чтобы тот успокоился. Александр взял одну дождался пока ему поднесут огонек и жадно затянулся.

Толик никуда не спешил. Он позволил Саше вволю накурится и только после этого, расплатившись с официанткой, вывел парня на улицу. Семен последовал за ними. В машине они не разговаривали больше. Ехали в полном молчании, пока Саша не запросился в туалет. Еще бы. Отпаивая парня, Толик ему чашку за чашкой подносил.

– Останови здесь, – попросил Веккер и Семен послушно затормозил у темного неразборчивого рекламного щита.

2.

…Вика находилась в СИЗО без предъявленных ей обвинений уже неделю. Она не была сильна в законах и не устраивала голодные забастовки по этому поводу. Она просто гуляла по своей небольшой камере. Лежала на деревянной неудобной койке. Курила хорошие сигареты, переданные каким-то неизвестным. Неплохо питалась и пила вполне приличные соки. Она заставила воспринимать все это как некий странный санаторий. Пусть и не поправляющий здоровье. У нее было много времени подумать. А появляющийся изредка Толик давал возможность выговориться.

Он чувствовал себя виноватым, что не отпустил ее, но она ему простила. Сама не поняла, как она его простила и, разговаривая с ним лишь изредка упрекала в том, что он не сдержал слова. А тот, мотая головой в сторону неизвестного прокурора, только грустно улыбался. На вопрос будет ли суд над ней, он ничего толком не отвечал. Но обещал, как точно все узнает, так и сообщит. Она ему верила. Хотя и не понимала, за что ее именно собираются судить. Неужели и, правда, за угрозу жизни сотрудникам милиции. Это она считала полным бредом.

Помимо разговоров с Анатолием у нее было много газет и кроссвордов, которые ей передавала охрана. И вообще, при всей идиотичности ситуации она не чувствовала себя полной жертвой обстоятельств. Лекарства… даже лекарства, выписанные ей, у нее и то были! Вика и не подозревала, что Толик даже такое способен достать. Странно, но чем больше она общалась с этим вечноулыбающимся следаком тем больше она переставала понимать его. Его напарник был для нее прозрачен как ручей. Она видела его и про себя окрестила раз и навсегда дубиной стоеросовой. Но вот Толик, это было что-то… Они могли с ним говорить на любые темы. Она с ним спорила и он слышал ее, а не отмахивался. Вот уж точно это чудовище, запрятавшее ее в темницу, никак не считало Вику мясом или чем-то вроде. Он ОЧЕНЬ уважительно к ней относился, словно она была принцессой в заточении.

Это их общение, конечно, смущало девушку. Она не могла понять чего от нее хотят, а Толик ей не сообщал. Она все ждала суда, а охранники потешались, что до суда люди бывает годами ждут. Она, конечно, не верила, что ее продержат в СИЗО такое количество времени да еще в одиночной камере, но страх все равно закрадывался в ее грудь и там жил своей жизнью, порождая иногда совсем ужасные картины будущего. Но появлялся Толик и мороки отступали, а его вечная улыбка, словно солнце освещало камеру.

– Слушай! – заявила она ему в очередное посещение. – Я поняла. Я тут просижу пока не расскажу тебе о мировом заговоре ВИЧинфицированных, или пока не признаюсь что все это дело рук иностранных разведок! Я права?

– Нет! Ты что!? Как ты могла такое подумать!? – изумленно возмущался он и продолжил: – Я все жду, когда же ты от безвыходности на меня бросаться начнешь и требовать здорового секса.

От таких слов Вика хоть и рассмеялась, но покраснела. Юмор у Толика оставлял желать лучшего.

– Что даже просто объяснения в любви не хватит, что бы выйти отсюда? – шутливо изумлялась она.

– На слово в Москве я даже дворникам не верю! – заявил он, раскладывая на тумбочке соки, хлеб, колбасу которые принес ей.

– А не боишься заразиться? – говорила она, отпив немного сока прямо из пачки.

– Так это… нормальными презервативами надо пользоваться, а не фигней всякой. Хотя… и это может не помочь. Но с тобой, красавица, хоть на край света! Хоть за край.

Вика качала молча головой и снова весь их разговор потек в прежнем русле. Как себя чувствуешь, соскучилась ли по дому? И так далее. Отвечая стандартно, Вика так и не понимала смысла этих вопросов, на которые нельзя было ответить по-другому кроме «как полагается».

3.

… Первым вышел Толик и открыл дверь задержанному. Семен, ожидая их, расслабленно откинулся в кресле и, думая про себя о том, что день с этой поездкой просто таки убит. Лучше бы он форум дальше читал, а Веккера бы отвез водила любой из управления. Но нет, зачем-то Толику понадобилось, чтобы именно он, Семен, повез его. Решив высказать по возвращению Веккеру претензию, Фомин закурил и чуть приоткрыл окно. Он докурил первую сигарету, посидел немного недоумевая, где эти два зассанца бродят, скурил вторую сигарету. И лишь выкинув окурок, он заметил в темноте как кто-то поднимается по насыпи на дорогу.

На сидение спереди сел Веккер и как ни в чем не бывало сказал:

– Ну что? Все закончилось. Поехали. Только ты меня домой завези. В управление уже смысла нет ехать.

Изумлению Семена не было придела.

– А где тот… ну этот… – чуть не заикаясь, спросил он у Веккера.

– Надеюсь в раю… – со странной злой усмешкой ответил следак. – Но глубоко в этом сомневаюсь.

– Я не понял! – возмутился Семен. – Ты его что, отпустил!?

Веккер повернул голову к Фомину и в свете приборов даже многого не понимающий Семен осознал, что «отпустил» несколько не то слово.

– Сема, я не буду повторять. – Абсолютно ледяным тоном сказал Веккер. Уже мягче он попросил: – Поехали. Поехали, друг.

Только через минут двадцать Семен смог разжать сведенные злостью челюсти и спросить первую глупость, что пришла в голову:

– А как мы отмажемся? Как я отмажусь? Как ты? Мы же расписались за него?!

Веккер вдруг спохватился, полез в карман и выудил наручники.

– Уффф. – облегченно выдохнул они и пояснил: – Испугался, что выпали, когда я его там ветками накрывал. Их же вернуть надо будет.

– Толик!? Опомнись! Ты слышишь, что я тебе говорю? – возмущался Семен.

Толик убрал наручники, приоткрыл окно и, закуривая, сказал:

– Слышу, слышу… Не бойся ничего. У меня уже даже бумаги есть от тех, кому мы его передали якобы. У тех уже есть бумаги от других. У них от третьих и так далее. Человека если кто и захочет искать – в жизни не найдет. Но меня радует, что тебя больше беспокоит собственная задница, чем смерть этого уродца заразившего минимум пару сотен человек.

Эти слова словно отрезвили Семена. Ведь действительно… Только что без всякого на то права его начальник просто убил человека. А если не убил? То отпустил, не имея на это тоже никакого права.

– Но зачем? – уже тихо и почти спокойно спросил Семен. – Зачем ты это сделал?

Толику вернулась его прежняя блаженная улыбка.

– Зачем? – переспросил он. – Наверное, из гуманности. Я ведь знаю что с ним будет там… До суда он может и дожил бы. А потом в камере бы погиб. Заметь, в одиночной бы камере погиб. Сколько террористов осужденных на пожизненное в наших камерах заканчивали жизнь официально от остановки сердца или кровоизлияния в мозг? Как-нибудь я тебе расскажу, как это происходит на самом деле. Уж лучше вот так. Сытно поесть перед смертью, накурится вволю… да и представь каково бы ему было в камере… наркоману с трехлетним стажем на синтетиках. Он бы проклинал нас только бы за все эти ломки непереносимые. Знаешь что такое ломка? Попробуй бросить курить для начала. Это сотая часть тех приятных ощущений.

Толик замолчал и через некоторое время повторил:

– Уж лучше так.

Перед расставанием у дома Веккера они зашли в кафе и выпили по пятьдесят грамм коньяка поминая наркомана Сашу. После того как Толик зажевал коньяк лимоном, он произнес со своей вечной насмешкой:

– Когда эти две сотни нагонят его на том свете, им будет, о чем потолковать. Пусть молится, чтобы к тому времени лекарство от ВИЧ изобрели. А то с ним с удовольствием угольками поделятся.

Он это сказал таким тоном что, не смотря на шок, Семен тоже улыбнулся. Правда улыбка вышла какая-то жалкая.

Расставаясь Толик даже не подумал напоминать Семену чтобы тот молчал. Им было все ясно и так без слов. Напоминаний не требовалось. Правда вот Семен добравшись до дома крепко задумался, а не пойти ли завтра к начальнику управления и не доложить ли обо всем.

Святозаученное что правда всегда откроется рано или поздно пугало его до чертиков. Одно дело пойти и доложить и остаться пусть запятнанным, но на работе и вообще… Другое дело когда все вскроется стать соучастником. Второе не нравилось Семену абсолютно. Твердо решив пойти наутро на доклад к начальнику управления Фомин уснул нервным и беспокойным сном.

4.

– Вика, девочка, – теребил девушку за плечо Толик.

Вика открыла глаза и обиженно на него посмотрела. Ей снился такой замечательный сон. Во сне она не была смертельно больна. Во сне она купалась в море. В нежно голубом море. Таком, каким она его видела только на записях Сергея и в передачах о путешествиях. А этот негодяй пришел и вырвал ее из рая.

– Проснулась? Хорошо, что одетая спишь. Ничего с собой не бери. Пошли вниз.

Она влезла в свои кроссовки и, чуть пошатываясь, пошла за Толиком. Вышла из камеры и охранник странно улыбаясь, закрыл за ней дверь. Внизу в дежурной части ей вернули все ее вещи, и даже деньги не пропали заранее описанные при задержании. Стоя на холодном ночном ветру и пытаясь спросонья неуклюже застегнуть курточку, Вика спросила:

– И куда меня теперь? В тюрьму?

Толик, непривычно неулыбчивый кивнул и сказал:

– Да. Считай что в тюрьму. Хотя там лучше, чем в тюрьме. Пойдем в машину там все расскажу.

Они прошли за ворота СИЗО, вышли на парковку и Вика с удовольствием спряталась от ветра в теплом салоне «Фольксвагена». Толик же сев за руль достал из наплечной кобуры пистолет и зачем-то проверил обойму и взвел затворную раму. Вика в удивлении поглядела на него, но ничего не сказала. Только когда они выехали на пустынный проспект, она спросила его:

– У тебя сигареты не будет? Я все там оставила, прикинь… Это ты виноват.

Толик молча протянул ей пачку и зажигалку. Весь вид этого мента стал настолько пугающим, что Вика забеспокоилась. Куда он везет ее? Сколько вообще времени? Почему он не улыбается!? Где его вечная раздражающая улыбка?! Что, вообще, у него в голове?

– Ты обещал все рассказать в машине. – Напомнила она, ему, выдыхая дым в чуть приоткрытую форточку.

– Чуть позже. Как за город выедем. – Скупо ответил Толик, не отрываясь взглядом от впередиидущей машины. Вике показалось странным, что Толик так аккуратно ведет. Не обгоняет, не спешит и, не смотря на позднее время, даже не думает игнорировать светофоры на пустынных перекрестках. Ее Сережа за рулем своего «линкольна» вел себя совсем по-другому. По ее мнению Сергей вел машину безобразно, но и вот так педантично соблюдать правила движения… это раздражало немного. Вика хмуро глядела вперед и боялась надоедать вопросами. Но легкий страх, закравшийся в ее душу так и не давал расслабиться и перестать думать о будущем.

Знала бы Вика в тот момент, как поступил этот улыбчивый следователь с тем парнем, что был вывезен из Ярославского управления, она бы без сомнения и на ходу выпрыгнула из машины. Но девушка не знала и лишь с сомнением поглядывала осторожно на Толика ожидая, когда же он начнет говорить. Наблюдая за указателями, Вика смогла определить, что везут ее куда-то по киевскому шоссе. Плохо было то, что она даже не представляла, какие города там впереди и куда хотя бы в теории мог везти ее этот странный на всю башку следователь.

Почти час спустя Толик остановил машину на обочине и сказал Вике выходить. Она, застегнув куртку и испуганно поглядывая украдкой на серьезное и словно ожесточенное лицо следователя, хотела было спросить, но… не спросила. Вместо этого она послушно вышла из салона и вдохнула в себя ночной воздух, полный ароматов леса тянущегося вдоль дороги. Оставив машину с включенными фарами и габаритами, Толик спустился в кювет и вышел к самой кромке леса.

– Чего стоишь? Кого ждешь? Пойдем…

Только тут Вике хватило странной смелости, а точнее, ее испуг перевалил за некий порог и они сказала:

– Куда?! Я не хочу никуда идти. Что я там забыла? Куда ты меня тащишь?

Если бы Толик потянулся рукой за пистолетом, она бы побежала. Куда угодно. Куда глаза глядят. В лес на другой стороне дороги. В чащу. Но он только странно взмахнул рукой и, ничего не говоря, сам вошел под кроны сосен.

Когда прошло минут двадцать, а Толик все не появлялся, Вика, не смотря на свое странное напуганное состояние, спустилась с дороги пошла к лесу. С каждым шажком она вслушивалась в звуки, надеясь уловить, где следователь или куда он направился.

Вскоре она услышала, как кто-то ломится через чащу. Испуганно она хотела уже убежать обратно к машине. Но из мрака показалось уж нечто совсем пугающее, от чего Вика просто застыла на месте не в силах пошевелится. Только через некоторое время она поняла, что это Толик вышел, неся здоровую охапку хвороста. Как уж он ее в темноте набрал?

Сбросив хворост около опушки, Толик сказал Вике:

– Сейчас разведу огонь. И все расскажу. И что происходит и что еще будет. И что ждет тебя. Огонь успокаивает. И тебя успокоит… да и меня. И надеюсь, ты все поймешь, а водилы проходящих машин не помешают нам. Потом я тебя отвезу… тут недалеко. Тебя там не обидят. Не должны… – Поглядев на хворост у своих ног, он спросил: – Поможешь мне?

Вика, совершенно сбитая с толку, кивнула. Потом уже она запоздало сказала:

– Конечно… помогу.

Знала бы, на что она согласилась.

5.

Утром степень удивления Семена достигла тех высот после, которых люди обычно перестают удивляться вообще чему-либо. Он без труда пробился к начальнику управления. Он без стеснения все рассказал ему. Он даже высказал предположения, что Толик просто отпустил задержанного. Но вместо того, что бы принимать меры начальник управления сказал тихо, но внятно:

– Фомин, ступайте к себе и продолжайте работу. А я буду считать, что этого разговора не было никогда. И даже Анатолию Сергеевичу ничего о нем не скажу. Спасибо за то, что вы пытаетесь оставаться в рамках закона в это тяжелое время. Ступайте.

Но Толик узнал. Уж неизвестно откуда. Может, секретарь ему сказал, что Фомин с самого утра штурмовал двери начальника. А может, и сам начальник не сдержал слова. Веккер с улыбкой прошел в кабинет и, положив руку на плечо Семену, сказал:

– Сема, пожалуйста, больше так не делай. Пока мы с тобой работаем, я должен доверять тебе как самому себе. Ты не понимаешь главного. Скорее это тебя уберут втихаря, чем кто-либо в этом мире остановит мою работу и работу других, таких как я. Ибо убрать тебя это просто… а убрать меня, это погубить все общество в итоге. Не каждый решится. Да и смысла нет пока я играю по тем правилам, что мне назначены сверху. Вот когда игра окончится… когда опасность будет снижена или ликвидирована… меня и без тебя уберут. Поверь, Сема, я свое будущее вполне четко осознаю. Никто не станет цацкаться с тем, кто может скомпрометировать государство и его методы.

И Семен поверил. Посмотрел в глаза Толика и поверил сразу и навсегда. Перед ним стоял смертник, который как японский камикадзе собирался до конца выполнить порученное ему, зная, что в конце его ждет смерть. Только один вопрос засел в голове Семена. Неужели смерть ждет и его самого? Он то ни в чем не виноват!?

Ответ на столь прозаичный вопрос как-то нашелся сразу в одурманенной страхом голове Семена. И тогда… когда он осознал что все уже кем-то предрешено, он разозлился. И не зная на кого направить злость, он зажал ее в себе как пружину готовую излиться на любого. А Толик, словно поняв это, только шире улыбнулся, убрал руку с плеча Фомина и, как ни в чем не бывало, пошел за свой стол работать с непонятными Семену бумагами.

Глава девятая.

1.

Ночью, ближе к утру, отца Марка разбудил один из стражников и сообщил что в городе пожар. В который раз, поминая события восьмилетней давности, пастор нисколько не удивился. Он быстро оделся, вышел из своей комнаты и столкнулся с одним из прибывших гвардейцев. Гвардеец извинился легко наклонил голову и проследовал дальше по только ему ведомым делам. Что удивило отца Марка так это то, что дворянин на службе короля, выглядел довольно бодро и словно и не спал в это предрассветное время. Но, не окликая гвардейца и не интересуясь, по какой причине тот бодрствует, пастор проследовал дальше за стражником.

Они спустились во двор, взобрались на приготовленных им лошадей и поспешили к месту трагедии. Звон копыт по мостовой в звенящей тишине спящего города завораживает. Словно некий странный сбивчивый хронометр он затягивает своим звуком. Очаровывает любого не только служивого человека, для которого цоканье копыт прямо-таки родной звук.

Сидя в седле и спеша за стражником, отец Марк окончательно вспомнил, какие ощущения были у него тогда, в столице. Легкий налет страха перед темнотой и неизвестностью. Уверенность в собственном клинке и стражниках преданных ему всей душой… он был тогда солдатом. Но вот ему снова пришлось стать больше бойцом, чем спасителем душ человеческих. Не пора ли окончательно сменить сутану на камзол. Трехгранный стилет на шпагу или палаш. Глупую плетеную обувь заменить на добрые армейские сапоги и с каждым шагом согревать себе душу позвякиванием позолоченных шпор.

Отгоняя от себя морок прошлого и искушения, отец Марк пришел в себя и понял, что уже слышит вдалеке между улиц чьи-то крики и подвывания, а над крышами видит столбы дыма, подсвеченные пламенем.

Горело нешуточно. Знатно горело. Приблизившись насколько мог к ряду деревянных бедняцких построек объятых пламенем отец Марк с горечью стал рассматривать суетящихся людей. Никто не мог уже приблизиться к бушующему Аду. Никто ничем не мог уже помочь тем, кто остался в нетронутых, но зажатых горящими домами строениях.

– Подожгли с двух концов улицы. – доложил взъерошенный лейтенант останавливая свою лошадь рядом с занятым картиной пастором.

– Я так и подумал, что это тоже случится. – Неопределенно сказал отец Марк, но лейтенант его понял.

– Поджигателей не поймали и их никто не видел. Только одна женщина сказала, что слышала незадолго до пожара конский топот. Не менее трех или четырех лошадей по ее мнению.

– Ваша стража тут не проезжала? – без особой надежды спросил отец Марк.

– Нет, ваше преподобие. Они все находились в доме барона. Отдыхали.

– А гвардейцы? Которые сегодня прибыли?

– За них ничего не могу сказать. Как вернемся, я спрошу тех, кто стоял в карауле. Думаете, ненормальный врач и гвардия поджечь могли?

– Вы же слышали, как он сегодня о методах рассуждал. – Отозвался отец Марк.

Лейтенант кивнул, вспоминая речи ничуть не доброго доктора.

– Пожар нам не потушить. – продолжил он докладывать. – Оно все выгорит. Вся улица. Огненная стража даже подойти не может близко.

Кивнув, отец Марк сказал:

– Людей своих на крыши. Пусть им подносят воду. Тушить все даже малейшие искры прилетающие от пожара. Как все закончится, составьте список погибших. Я прочитаю им всем сегодня заупокойную. Тех, кто остался без жилья… если у знакомых не смогут устроиться расположите их всех в северной башне. Там хватит места. Должно хватить. Проследите, что бы им дали соломы, пусть бургомистр выделит им котлы. В общем, что бы люди могли как-то переждать это время. После пожара пошлите своих стражников осмотреть пепелище. Если найдут обгоревшие тела пусть грузят в повозки и отвозят к ямам у стены. Они все-таки тоже жертвы этой Черной смерти.

– Почему? – изумился лейтенант.

– Вчера вечером верный мне человек доложил, что на этой улице несколько зараженных семей. Я не решился посылать вас за ними, сын мой. Тут видите, сколько народу проживает. Это могло вызвать настоящий бунт. Но теперь… кажется с ними покончено. Только будьте внимательны, когда начнете переводить людей в башню. Что бы ни один зараженный не вошел в нее. Один погубит всех.

Лейтенант кивнул и сказал:

– Я вас понял, падре.

Отец Марк чуть ударил ногами в бока лошади и та послушным шагом двинулась вперед к толпе погорельцев, что успели спастись из пожара.

– Дети мои, – обратился к ним громким голосом отец Марк, держа над головой свой большой крест на длинной цепи – Горе настигло нас. Беда не приходит одна. Крепитесь Дети мои. Крепитесь и молите Господа нашего Иисуса Христа, дабы даровал Он вам силы пережить это горе и эти утраты!

Глядя в заплаканные или злые лица, рассматривая копоть на них, отец Марк сомневался, доходят ли его слова до сердец паствы.

– Тяжелое время нам выдалось. Тяжкие испытания. Но нет другого пути спасения как молитва о прощении нам наших грехов, за которые и послана нам эта немилость. Молитесь дети мои и дарует милостивый Бог нам свое прощение. И отступит горе. И почувствуем мы его любовь, когда искупим все прегрешения наши.

Кто-то опустился на колени перед восседающим на коне священником и снизу умоляюще смотрел на него. А он словно безумец высоко задрав руку в закопченное небо говорил и говорил. Глаза его сверкали. Речь ни на мгновение не прерывалась… Когда он наконец закончил, все кто его слушали даже не удивились своей искренней вере в то что все произошедшая лишь их самих вина. И Черная Смерть и пожар и остальное горе лишь испытание посланное Господом дабы смогли они в страданиях очистить свои погрязшие в грехе души.

Чуть отъехав от толпы, переводя дыхание и чувствуя, как горло словно раскалено и пересохло он увидел стоящих поодаль во тьме двух всадников. Не теряя мгновений, отец Марк положил руку на спрятанный под одеждой кинжал и двинул свою лошадь к ним. Может это и есть лихие люди, устроившие пожар? Но это оказался один из гвардейцев, а компаньоном ему был сам присланный врач.

– Зачем вы так? – С легким упреком обратился медик к пастору: – Зачем вы внушаете им мысль, что во всем виноваты они сами?

Отец Марк мог бы долго объяснять врачу, если бы не так ужасно болело горло. Но пастор нашел в себе силы и ответил:

– Чтобы им некому было мстить за свое горе!

Врач покивал и, развернув лошадь, направился прочь. Гвардеец в полном молчании последовал за ним.

2.

Утро застала мальчика в пути. Серый и невзрачный рассвет не разогнал тумана стелящегося с полей и от недалекой реки. Но мальчик только радовался этому туману. Именно он спас его от буквально в десятке шагов от него проскакавшей КОРОЛЕВСКОЙ стражи. Что она делала в такой глухой час на пустынной дороге он не знал. Почему именно королевская стража носилась по утренним дорогам отлавливая беглецов он тоже не догадывался. Ведь помимо оставшихся стражников в городе у барона нашлось бы еще пара сотен по селениям, чтобы и дороги перекрыть и беглецов вылавливать. Но видно фон Эних решил не пачкаться и предоставил королевской страже на откуп буйствовать в его землях изничтожая любого бегущего от Черной смерти.

Мальчику повезло. Он задолго услышал конское хрипение и топот. Он смог уйти прочь с дороге и спрятаться в за кустами наблюдая как серые тени не задерживаясь проскакали мимо. Только по белым перьям, свисающим с шишаков он понял, кто перед ним только что проехал. Нервно передернув плечами, мальчик выпрямился и пошел уже по бездорожью в том же направлении, куда ускакала ретивая стража.

Рассчитывая добраться до озера хотя бы к вечеру, мальчик берег силы и старался не думать ни о еде, ни о воде. И хотя пересохшее горло нещадно саднило, и Питер даже слюну боялся проглотить, ожидая нестерпимой боли, а желудок предательски урчал, так, что мальчику казалось птицы не так громко кричат в округе, как ругается его живот, он смог на время забыть о питье и не думать о хлебе. Если он доберется до замка барона на озере, баронесса не даст ему умереть с голода.

Он только раз побывав у баронского замка даже не думал, в какую тот превращается неприступную крепость по желанию своего хозяина. Стены на гранитном основании, казалось, выступали из самой воды, а с берегом замок соединял неширокий подъемный мост. Даже отец нынешнего короля, когда обложил в этом замке еще молодого наследника фон Энихов не решился посылать на штурм никого. Уже в те времена на двух из трех приземистых башнях замка было несколько пушек, а к ним неплохие команды канониров. Молодой барон без труда продержался в этом замке пока его отец ночными налетами не измотал осаждающих так, что они вынужденно сняли осаду и убрались восвояси. И ни хитростью, ни силой не был взят Замок на озере.

С тех пор замок даже перестраивался, но своего главного назначения – последнего убежища так и не утратил. И даже добравшись до него мальчику бы в жизни было не проникнуть внутрь. На что он рассчитывал ведомый слепой надеждой он, наверное, и сам не понимал.

К обеду Питер снова углубился в леса и шел по ним почти ничего не боясь и ни от чего не прячась. Если бы кто ему сказал, что именно в то время совсем недалеко от него королевская стража тихо и профессионально расстреляла из арбалетов несколько человек, сбежавших из города и спрятавшихся в лесу, он бы сильно удивился. Казалось гармонию леса с его многоголосым птичьим гамом, ничто не могло нарушить. Узнай он казни тех несчастных коих даже земле не предавали он может не так бы открыто и бодро шагал только в ему понятном направлении.

Но он не знал, а стража сделав свою очередную «работу» не спешила снова прочесывать леса. Питеру просто повезло, и когда солнце уже клонилось к закату, мальчик, наконец-то, вышел к лесному озеру с темно-серым замком у одного из берегов.

3.

В полдень, когда отец Марк составлял подробный отчет барону о происшедшем явился лейтенант с докладом:

– Как вы и просили, святой отец, я поговорил с караулом. Они говорят, что гвардия и врач не покидали двора, пока не пришло известие о пожаре.

Устало отец Марк кивнул и спросил:

– Сколько погибло в огне?

– Тридцать одна душа, ваше преподобие. Все уже захоронены как вы и сказали в ямах у городской стены. Все что от них осталось точнее. Имена их я составил вам, вот список, только не смогли опознать троих из них. И даже не можем предположить кто они.

Приняв список погибших, отец Марк мельком просмотрел его и спросил:

– Вы разместили погорельцев в башне?

– Да, ваше преподобие. Перед этим… врач этот столичный сам осмотрел их. И гарантировал, что они не больны. Болезнь еще не тронула их.

– Сколько их всего там?

– Девятнадцать взрослых и семеро детей. Трое, из которых, стали полными сиротами. О них позаботятся, не беспокойтесь, ваше преподобие. По-крайней мере пока не вернется Ян Добрый со своими мальчиками в приют. Тогда двух мальчиков передадут ему, а девочку одна семья обещает оставить себе.

– Мир не без добрых людей, сын мой. – сказал кивая отец Марк. – Если будем живы я прослежу, чтобы бургомистр поощрил этих добрых людей что согласились удочерить девочку.

Отложив список на стол, и поднявшись со своего места, отец Марк подошел к лейтенанту и благословил его склонившегося в поклоне.

– Держитесь, сын мой. Вы устало выглядите, но впереди будут еще страшнее испытания. Все ведь только начинается. Я разрешаю вам поспать. Оставьте все на своего помощника и ступайте отдохнуть. Эта ночь только начало в цепи бессонных ночей.

Когда лейтенант ушел, отец Марк закончил письмо, добавив в него сведения от лейтенанта и запечатав свиток, вынес его сам на городскую стену. Позвав дежурившего внизу стражника, он скинул ему послание и потребовал:

– Передай барону, что я очень жду известий от него, как они сами себя чувствуют и в каком состоянии у них дела. Я буду очень признателен, если он поделится новостями. Ступай с миром, сын мой.

Отец Марк перекрестил вскакивающего на лошадь стражника и обратился к другому, что остался дежурить у ворот:

– А ты сын мой, что ты мне скажешь?

– Святой отец, – отозвался он звонко, – каждый день к городу подходят люди но, завидев черное знамя, уходят так и не приблизившись. Торговцы тоже не желают иметь с нами ничего общего. У нас-то провизия на исходе, я представляю, что в городе у вас.

– Прости, сын мой, но провизию из города мы вам передать не можем.

– Ничего, ваше преподобие, Карл на кухнях у барона что-нибудь да соберет нам сюда. Барон – щедрый человек.

Отец Марк покивал, соглашаясь со стражником, и спросил просто ради интереса:

– Вы вчера поздно вечером пропустили пятерых гвардейцев в город и с ними врача. Они вам показывали какие-то бумаги?

Стражник смутился от вопроса, но ответил честно:

– Нет, ваше преподобие, да и неграмотные мы. Что я, что Карл. Но сержант что в город их пропускал, читал бумаги. Я видел. Ну, а как они в город вошли другие обратно повернули. Даже, словом ни с кем не перекинулись.

– Другие? – удивился отец Марк.

– Да, святой отец, майор гвардии тут был с вооот такой золотой блямбой на груди… а с ним не меньше двух десяткой гвардейцев Его Величества.

Сопровождение врача начинало смущать пастора. Отправить три десятка не просто стражников, а гвардейцев, дабы человек достиг нужного города… высокого полета птица этот лекарь. Слишком даже высокого. Сомнения относительно медика все глубже вгрызались в истерзанную переживаниями душу пастора. Он решил непременно заняться вопросом новоприбывшего подробнее. Он пообещал себе, во что бы то ни стало прояснить ситуацию. Отец Марк никогда не был глупцом. И не водилось за ним греха надменности к деталям. Он всегда хотел получать только истину, а не «правду». Он хотел понимать, почему в тяжелое чумное время король выделяет из собственной гвардии столько людей, только чтобы этот странный медик добрался до их, проклятого Всевышним, городка.

Глава десятая.

1.

Как же унизительно это мыться под душем в присутствии совершенно чужого мужчины. Только невероятная сила злости и даже, наверное, ненависти заставляла Вику себя вести спокойно, раскованно и естественно. Она смывала с себя грязь одиночной камеры. Она по три раза намыливала и споласкивала волосы. Она вылила на себя треть флакона дорогущего шампуня от перхоти. А парень, совсем молодой паренек в форме милиционера стоял оперевшись спиной о покрытую кафелем стену и играл на телефоне. Во что он там играл, Вика не видела, но эти постоянные мелодии ее раздражали жутко. Ее может быть не так бы раздражало, если бы он глазел на нее… но она знала, что этому парню она неинтересна вообще. Откуда их таких с железобетонной психикой набирают, для нее оставалось тайной.

Когда она выключила воду, парень словно проснувшись, спохватился, спрятал сотовый в карман форменных брюк и с железного, словно из морга стола подал ей большое белое вафельное полотенце. Она пыталась поймать своими глазами его взгляд, но не смогла. Парень все-таки стеснялся ее наготы. Когда она взяла у него из рук тряпку и насухо вытерла волосы, он поднес ей ее новую одежду. Но словно издеваясь над мальчиком в форме. Вика, долго и с удовольствием, растирала себя, пока полностью не высохла. Тогда она взяла из рук порозовевшего парня «пижаму» и медленно, опять таки неторопливо стала облачатся.

– А моя одежда? – спросила она и вопросительно и даже нагловато посмотрела на мальчика.

– Вам ее вернут после сан обработки. – Суховато ответил он и сказал чуть более жестко: – Сейчас следуйте за мной. Я вам покажу вашу комнату, покажу мед бокс, провожу вас в столовую. Сейчас… половина седьмого. Завтрак в восемь утра. Вы все успеете посмотреть и еще на завтрак не опоздаете. В учебные классы вас уже потом персонал проводит. Нам туда нельзя.

Вика по-шальному вскинула еще чуть влажные волосы, отчего они плетьми ударили ее по плечам и, задорно, сказала:

– Ну, веди меня.

Пока он вел ее закрытыми переходами между корпусами и медбоксами, Вика вспоминала слова Толика:

«– Не обманывайся. Теперь ты не женщина, не девушка. И даже может не человек, пока не победят эту заразу. Для них. Не для меня. Там у тебя будет все и тебя обучат всему. Дадут лучшее лечение и научат, как спасать от дурости других. Ты сможешь спасать людей. Разве это не великое дело? Что тогда может быть более великим? Ты сможешь спасти столько людей, когда начнется эта вакханалия. Ты стольких убережешь от ненависти толпы. Ты будешь себя Шиндлером чувствовать! Знаешь кто такой Шиндлер?»

Она не знала кто такой Шиндлер. Но сама идея ей понравилась. Ведь в ней, в этой идее, было спасение. И не только для других, как говорил там, у костра, Толик. Но и для нее. Вика все так же опасалась мести Сергея. А тут… тут надо быть не знаю кем , чтобы ее найти, а главное добраться до нее. Как сказал майор, принимая ее у Толика:

– Отныне вы под тотальной защитой государства. С вами просто ничего не может здесь случиться плохого.

Он еще что-то говорил о неудобствах отсутствия женского персонала на территории закрытого санатория для сотрудников МВД, но главное она поняла: Тут будут только такие как она и персонал, который обязан в меру своих возможностей удовлетворять ее нужды, а главное умереть, но защитить ее и других курсантов.

Да, она стала курсантом. Странное слово в применении к девушкам. Вика шла и думала, неужели девчонки, что поступают в училища МВД, нормально реагируют на это слово… Курсант.

Ей обещали обучение, ей обещали жизнь и лучшее лечение в этой стране. Ей обещали заботу и защиту обществом. За это она должна была учится. Учиться, учиться и еще раз учится. Что бы потом просто делать работу. Почти ту же что делал Толик. Только тот был здоров, а она была больна. И он защищал общество от больных и их «тараканов», а она должна была защитить «больных» от истерик общества. Ведь скоро все свершится. Скоро обнародуют НАСТОЯЩИЕ цифры. Скоро больного человека можно будет видеть за версту по повязкам, и узнавать по отсутствию мед карты. Именно она будет спасть таких, вывозя, пряча и доставляя в закрытые населенные пункты. И пусть их наверняка назовут лепрозориями. Пусть ее и таких как она назовут проклятьем человеческого рода. Но она должна будет делать это, пока чума не будет побеждена. Она должна будет спасать больных, чтобы, когда их вылечат… здоровым просто стало бы стыдно за то, что они делали и как унижали невинных жертв судьбы. Вика медленно, но верно понимала смысл своей будущей жизни. Болезнь отняла у нее нормальную жизнь. Но не отняла право зваться человеком.

2.

Анатолий позвонил после обеда и Семен только подивился где в Столице может быть столь отвратительной связь.

– …Ы …ома?

– Да! – рефлекторно крикнул в ответ Семен в трубку.

– …елеви…ор …учи…

– Ща!

Толик положил трубку, не желая насиловать голосовые связки, а Семен только брови в удивлении вскинул. Ну, телевизор это понятно. А канал-то какой?

Но на счет канала Толик переживал зря. По всем каналам Москвы крутили одно и тоже. Прямую трансляцию из парламента. На трибуне выступал Министр Здравоохранения и Семен не сразу вник в то о чем тот говорил, а точнее зачитывал с бумаги. Но когда вник, когда осознал, что-то внутри него сжалось, а по спине без преувеличения потек леденящий пот.

– … ухудшением эпидемиологической обстановки в Москве и да и в целом по России. Для ужесточения контроля за распространением таких опасных заболеваний как СПИД и его инкубационная форма, а также других заболеваний с высокой степенью летальности, министерством здравоохранения вносится на рассмотрение в нижнюю палату парламента законопроект об обязательном обследовании граждан не реже чем раз в два месяца. Помимо этого мы вносим на рассмотрение в парламент поправки к уголовному и административному кодексу об изменении степени наказания для служащих медицинских учреждений за ненадлежащее, халатное исполнение своих обязанностей. Мы вносим на рассмотрение депутатов конечную оценку, по которой будет судиться медицинская ошибка…

Доклад был дооооолгим. Но как не странно Семен дослушал его до конца. Только когда министр закончил оперативник нервно взмокшими пальцами вытащил сигарету и закурил, чего никогда не делал дома, предпочитая выходить или на балкон или в коридор.

… Обследование раз в два месяца. Для всех. Без исключения.

… Обязательно ношении при себе пластиковой карты медицинского контроля, наряду с документами удостоверяющими личность…

… Административные наказания и штрафы для уклоняющихся от обследования и не желающих предъявлять карту контроля по первому требованию сотрудников правопорядка.

… Уголовное преследование сотрудников медучреждений ставящих заведомо неверные данные в карту.

… Уголовное преследование уклоняющихся от принудительного лечения особо опасных инфекций.

… КОНТРОЛЬ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ ИНФИЦИРОВАННЫХ!

Это песец, подумал про себя Семен, вникая в суть доклада и словно переваривая его. Это просто физически невозможно каждые два месяца всю страну прогонять через лаборатории и больницы. Это даже в теории сложно представить за полгода, которые наметило Министерство здравоохранения всем выдать карты медицинского контроля. И это просто невероятно, если парламент поддержит министерство. Это ведь полный и тотальный крах демократии! Абсолютный контроль за личностью! Семен не верил. Он отказывался верить, что такое в принципе возможно. Но Толик, позвонивший спустя полчаса, сказал уже отлично слышимым голосом:

– Ну, а чего в этом такого? Техосмотр транспорта раз в год проходят. А человек не транспорт ему чаще надо.

– Да как ты сравниваешь машину, из-за неисправности которой могут погибнуть люди и…

– Да вот так и сравниваю… От зараженных тоже могут погибнуть люди. – насмешливо перебил Толик. – А вообще не парься. Через час я в «Погребке» буду возле управления. Приезжай. Только без машины. Есть повод выпить. Познакомлю кое с кем…

Семен приехал. Но встал перед дверьми кафе и не знал, что дальше делать. На входе висела табличка говорящая что в кафе проходит какое-то событие и оно закрыто для лиц не имеющих приглашения. Смущенно набрав номер Толика Семен объяснил ситуацию и Толик только и сказал:

– Минуту подожди.

Но двери кафе открылись раньше и стоящий на пороге товарищ Семена, улыбаясь пригласил того заходить внутрь. А там…

В клубах табачного дыма, в ауре негромкой музыки, почти сотня людей целенаправленно что-то праздновала. Словно свадьба какая-то. Пройдя мимо столиков с незнакомыми людьми, Толик усадил Семена на свое место, а себе принес откуда-то еще один стул. Мужчины сидящие с ними за столом с приветливыми улыбками познакомились с Семеном и предложили даже выпить за знакомство. Он выпил. С удовольствием выпил в надежде, что хоть кто-нибудь ему расскажет что происходит. Или пьяный он сам до всего дойдет.

Но ему не объясняли. С ним говорили о чем угодно только не о том, зачем все собрались и кто все эти люди. С ним выпили еще раз. Толик, гад, подтрунивал над ним и его потерянным видом. Мужчины снисходительно улыбались. А Семен все так же упорно продолжал ничего не понимать. До тех пор пока в центр зала не вышел… Министр Внутренних Дел. Его Семен узнал сразу!

– Добрый вечер вам всем. – обратился он сильным голосом к собравшимся. – У меня не много времени, но не приехать я не мог. Вы, те, кто добились, чтобы этот день настал, заслуживаете самых высоких наград и званий. Но ваш труд во имя спасения нашей страны никогда не будет официально оценен. Вам не дадут орденов и медалей за него. Вас не премируют баснословными деньгами. Вам не дадут вне очереди квартиру. Единственной наградой для вас станет счастливое детство ваших детей и здоровая страна, которую вы все еще успеете застать. Но я приехал сказать не это… я приехал сказать вам простое человеческое спасибо. Спасибо за то, что вы не сломались под грузом этого бремени. Спасибо что вы дошли до конца, даже понимая, как вас ненавидит ваш Враг. Наш Враг. Сегодня наша первая большая победа в этой войне. С этого дня вся наша страна будет жить по-другому. И ваш труд теперь станет легче. Вы прошли самый сложный, самый тяжелый и самый неблагодарный участок пути. Спасибо вам. От меня лично, от всех здоровых людей… Спасибо вам от Президента! Выпьем за нашу победу! Выпьем за нашу Страну!

Все стали подниматься и, абсолютно рефлекторно, Семен тоже поднялся на ноги. Он взял протянутую стопку с водкой из рук Толика и ждал только команды когда пить. Министр опрокинул в себя содержимое своего стакана и все сразу за ним тоже выпили до дна.

А потом министр уехал. Музыка стала погромче, разговоры пооткровеннее. Семен узнал, что мужчины за столиком с ним это два полковника ФСБ и один подполковник ШТАБА МВД. И он сидел рядом с ними как РАВНЫЙ. Они его считали равным СЕБЕ. Они ведь делали одно дело.

Выпивая и закусывая, разговаривая и слушая музыку, Семен все больше начинал понимать Толика. Веккера, который не сам придумал свои методы борьбы с ВИЧ-террором, но у которого были и начальники и штабисты рисующие методики и составляющие планы. Он начал понимать, почему его откровенно послал и далеко начальник управления, когда он пришел доложить о совершенном Веккером. Он начал понимать почему Веккеру было абсолютно нечего терять. Ведь все они, собравшиеся в кафе с невинным названием «Погребок» просто могильщики. Они уже похоронили старую страну и теперь просто пили водку на свежем холме… после этого дня Страна никогда не будет прежней. Страна навсегда будет разделена на здоровых и больных. И что буду делать с больными, Семен начинал догадываться.

Он хорошо помнил историю. Он помнил, как нацисты взялись за умалишенных и юродиевых. Он отлично помнил, как читал об этом и смотрел хронику. Как внутри него росло простое человеческое возмущение подобным. И вот теперь он сам стал тем, кто ведет страну в пучину глобальной ЧИСТКИ. И вот ведь странное дело… Он принял это. Он принял это и признал себя частью тех, кто будет чистильщиками. Ведь не став чистильщиком так легко попасть самому под метлу. Он еще не нашел оправдания себе, которое всегда и во все времена находили люди. Он еще не говорил, что так надо Богу и Народу. Он еще не призывал других усилить бдительность и контроль, но уже понимал… понимал, что рано или поздно будет так говорить. И что наверняка поверит, что так надо Богу и нации.

Когда в кафе стало поменьше народу, когда уехали даже соседи по столику, когда музыка стала совсем громкой, а Семен почувствовал себя безобразно пьяным, Толик, зараза, соизволил заговорить.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Вижу по глазам. Да и я о том же думал когда только взялся за это дело. Я смотрел на себя в зеркало и видел отражение в черной форме гестаповца. Я просыпался утром с мыслью, что я редкий моральный урод. Что я сам величайший преступник, ибо руководствуюсь не законом, а целесообразностью и внутренними директивами. И ничего не изменилось за эти два года. Я все так же понимаю что я преступник. Но знаешь, что… Я помню высказывание Еврипида. Если уж совершать преступления, то ради государства. Я совершаю ради него. Но для меня в отличии от многих, да и от тебя, Государство и народ одно и то же. Не будет народа не будет государства. Не станет аппарата государства и этот народ станет рабом другой страны. Я много об этом думал. Если что бы защитить народ я должен избавлять его от индивидуумов опасных, я буду это делать. Иначе нахрена я такой умный вообще уродился…

Толик улыбался, а Семен начинал чувствовать все большее раздражение. Он не хотел слушать Веккера. И не потому что ему было не интересно узнать мнение того кто втянул его в это дерьмо, интересно… просто впервые в жизни Семен смертельно захотел побыть один. Разобраться в себе. Разобраться в том кем он стал. Понюхать в чем же его испачкали… точнее по уши замазали. Но Толик не понимал его и продолжал:

– Если так можно сказать это крест. Я его тоже не добровольно взвалил на себя. И ты понесешь его разочарованный в себе и в товарищах. Но понесешь. И не сможешь бросить. Ведь тогда… Каждый год количество больных только увеличивается. Не снижается. И это учитывая смертность среди них… каждый наркоман может сделать наркоманами четырех человек в своей жизни и больше. Каждый ВИЧ-инфицированный заражает не меньше. Через двадцать лет здоровых людей можно будет пересчитать по пальцам, ты понимаешь меня? И лечения от этой заразы нет. Значит, именно мы станем лечением ее. Мы будем стараться оставаться гуманными насколько это вообще возможно. Мы будем заботливы и вежливы с теми, кто несет угрозу обществу. Но только до тех пор, пока они будут соглашаться играть по нашим правилам. По правилам спасения жизни. Ведь нет ничего ценнее ее правда?

– А если…

– А вот тогда они узнают, что мы именно лекарство для общества. Абсолютное лекарство. Последний аргумент, так сказать. Мы больше не будем смотреть как они, зная, что больны, заражают других… Мы больше не собираемся ждать помощи от бога и медиков. Мы не можем ждать. Понимаешь, Сема? Время ожидания кончилось… поезд отправляется в будущее.

Семен невесело хмыкнул и сказал:

– Страшненькое будущее…

– А то! – Усмехнулся, даже рассмеялся Толик. – Разве ты не знал, что мы все умрем рано или поздно?!

…Такси остановилось возле подъезда Семена, и водитель разбудил его уснувшего на заднем сидении. Расплатившись, Семен вышел из салона и вдохнул в себя сладковатый запах утренней Москвы. Странно, но за короткий сон в машине он словно протрезвел. Думать не хотелось абсолютно. Он смотрел на розовеющее небо и словно боясь упасть присел на скамью возле подъезда.

Толик сказал что парламент примет все поправки к законам, которые внесло Министерство здравоохранения. Что президент подпишет соответствующие указы. И что все это случится гораздо раньше, чем кто-либо думает. Уже через полгода на улице невозможно будет появиться без карты мед контроля. Плохо это? Очень…

Но на прощание Толик сказал Семену:

– Зато больше никто не посмеет сказать, что общество его не оградило от ВИЧ больных… а в баре у девки ты будешь спрашивать не ее имя, а медкарту! – сказав это, он заржал как сумасшедший и ушел, забыв попрощаться.

Вспоминая его ржущего и пьяного, идущего по тротуару, Семен невольно улыбнулся. И, даже глубоко задумавшись, не смог сказать про Веккера… положительный или отрицательный тот герой этой страшной сказки.

Вместо эпилога к первой части

«Разве они не знали, что действие рождает противодействие? Это не выдумка. Это не бред. Это фундаментальный физический закон нашей вселенной. Именно так, а не иначе. Любое движение встретит сопротивление среды. Сто, тысячу раз прав Демиург рассуждая, что мы сами по себе ошибка природы и Господа раз не пытаемся принять законы вселенной, а стремимся их переделать. Или желаем не замечать их.

На что рассчитывали те, кто создавал эти нео-гетто? На то, что люди как стадо пойдут в них? На то, что сопротивление по какой-то сказочной причине не возникнет? Но тогда кто эти фантазеры? Кто эти мечтатели, подумавшие пусть на миг что им все удастся? Они забыли, что те, кто вынуждено встал против них – такие же как они сами?! И что на любой радикальный шаг они ответят еще более радикальным.

Я не хочу даже слышать тот бред, что несут по телевизору и не понимаю, кто в наше время хоть на грамм верит новостям. Не рассказывайте мне что это ВСЕ ЭТО адекватный ответ общества на угрозу со стороны таких как мы. Я ни словом ни делом не выступил против или не стал угрозой обычным людям. Я просто хотел тихо дожить свои дни. Я воспринял свою болезнь как нечто уже неизменное и быстро свыкся с ней. Зачем было трогать меня и делать изгоем? Зачем было унижать меня и творить все те бесчинства?! Зачем было отнимать у меня медкарту и показывать всему миру, всему нашему идиотскому миру, что я вроде бы и не человек больше? Ведь каждый человек обязан в нашей стране носить карту медицинского контроля. Лишив ее меня, они тем самым открыто заявили – Я НЕ ЧЕЛОВЕК. Я нелюдь для них. Я тот страх и ужас, которым обывателя потчуют с экранов и из газет. Я та мерзость, что неведомо почему еще бродит и пачкает землю. НО Я ЧЕЛОВЕК! Да пусть моя болезнь не излечима. Да пусть я вынужденно сохраняю одну из форм самоизоляции. Но именно это доказывает что я человек! Я осознаю свою ответственность перед другими людьми! Я понимаю насколько я опасен для них. И все что я делаю, направлено на то что бы защитить ИХ от меня самого. Разве это не так поступает настоящий человек? И если после подобного они обзывают меня нелюдем… кто из нас больший нелюдь?

Как и кто додумался всех несчастных заболевших этим грести под один гребень? Как и кто додумался, что мы и есть самая страшная нац угроза? В какой больной голове родилась мысль извести нас и не дать спокойно умереть в своих домах. И как, по каким законам судить таких? Для таких людей нет закона. Они само БЕЗЗАКОНИЕ. Они живут по выдуманным им правилам и ни в чем не раскаиваются. И чем больших из нас они запрут в гетто, чем больше подобных мне разорвет на улице толпа или перестреляют параноики… тем лучше по их мнению.

Я не знаю…

Сидя в этом кузове, пристегнутый наручниками к поручню мне не остается ничего больше кроме как думать. То что я думаю… то что я рассуждаю, заставляет меня самого продолжать верить, что я человек. А их страх передо мной, отчего-то внушает мне странную и немного пугающую мысль: Что я даже больше человек, чем они».

Конец первой части.

Питер, январь 2008 года.

Часть вторая. Агония веры.

Вместо пролога ко второй части

«Отчего-то приходят на ум старые детские мысли. Глупые желания. Помню, когда мы дрались и случалось, что я зареванный бежал домой, в голове не было ни одной мысли кроме жалости к себе. А потом вдруг накатывала злость. Нет даже не злость, а именно НЕНАВИСТЬ. Такая необъяснимая и такая, в то же время, понятная. Я ненавидел люто своих обидчиков и жаждал мести. Причем мой детский разум рождал совсем уж невозможные картины. Что я, словно тот чудак Монте-Кристо, наступит время, и приду за ними. За всеми ними. Я каждому найду именно то наказание, которое сведет обидчика в могилу. Ну, а если не в могилу, то, по крайней мере, заставит так же проливать слезы бессилия. Потом злость отступала, оставляя за собой опустошение. И странное состояние охватывало меня. Усталость и непонятное самодовольство. Будто уже свершил я свою месть уже. Словно те, кто заставил меня бежать, уже умылись горючими слезами и даже просили о пощаде. Как будто все уже свершилось.

Кто-то назовет это защитным механизмом мозга. Кто-то, как и я, устыдится таких своих мыслей и скажет что это просто глупость. Психологи разовьют на эту тему отдельный диспут, где все участники будут как всегда правы. Но сейчас, независимо от желаний, я словно в том далеком детстве думаю, как отомстить людям, подобным образом поступающие со мной и с другими? Какую кару придумать им, чтобы они прочувствовали то бессилие и ненависть, которые охватывают нас, когда говорят: «Одевайтесь, возьмите самое необходимое и следуйте с нами».

Неужели действительно, надо таких заразить, чтобы они все осознали? Неужели надо без жалости воткнуть им в руку иглу и передать вирус. Ведь только это заставит их испытать СТРАХ! Настоящий страх грядущего конца. А потом, когда и за ними придут…. И сразу как в детстве возникают картины униженных обидчиков. Вот они, надрывая связки, кричат и молят, чтобы их оставили в покое и дали дожить в своем доме. Вот их волокут в кузов и пристегивают наручником к поручню. Вот им привычно, словно ритуал произносят фразу: «Так положено», а они бьются на привязи, раздирая кожу о края стальных колец наручников.

Глупость? Уже и не уверен. Ведь не осознавая как все это страшно, так легко этим людям принимать законы о принудительной ссылке. Как славно у них, получается говорить о гуманизме и защите общества. Как многозначительно звучат фразы о всемерной заботе о больных.

Ложь. Ложь кругом. И вранье в глаза. Даже автоматчик на мои вопросы, когда приедем, отвечает «Скоро». А сами уже, который час трясемся в неизвестном направлении. Или это только для меня субъективное время стало настолько бесконечным?

Но вот мы остановились. Открылась дверь. Опять заломило глаза от яркого света. Звонкий девичий голос, приветствующий автоматчика. Пока я протираю глаза, меня отстегивают от поручня и вообще снимают наручники. Помогают подняться. Уже стоя на асфальте пустынной трассы, я разглядываю девушку в форме. Она улыбается мне и говорит, чтобы я ничего не боялся. Я улыбаюсь в ответ и заверяю, что не боюсь. И, действительно, ее улыбчивое красивое лицо словно успокаивает меня. Она показывает на машину, стоящую на обочине и приглашает садиться. В машине никого нет. Неужели она сама поведет, а я просто буду рядом с ней сидеть? А охрана? Неужели не будет? Как-то не верится. Я искренне жду подвоха.

Но она, не дожидаясь меня, садится за руль и заводит автомобиль. Я же стою на дороге растерянный и жду, что мне четко скажут что делать. Поворачиваюсь к грузовику, на котором меня привезли. На выходе, свесив ноги вниз, сидит автоматчик. Он щурится на солнце и затягивается дымом сигареты. Ему хорошо и я ему нисколько не интересен.

– Садитесь же! – с улыбкой зовет меня девушка в форме и я, спохватившись, бегу к машине. Залезаю на переднее сидение и слышу слова: – Сумку назад бросьте. Ехать долго, устанете на коленях держать.

Странно. Но я совсем не ощущаю, даже видя ее форму, что попал в жестокий оборот Системы. Словно мы на прогулку, какую едем с ней. И пусть я не знаю ее имени, пусть я вижу кобуру у нее на поясе, но что-то в ее глазах заставляет меня забывать о том, что я изгой…

– Ничего не бойтесь! Все теперь будет хорошо. Вот увидите. – Говорит она мне, объезжая замерший на обочине грузовик и по-доброму улыбаясь. – Проедем последний кордон, и вы вообще будете свободны. Я вас сразу на КПП познакомлю с тем, кто вам поможет устроиться. Он хороший человек, вот увидите. И он вас ждет.

– Кто ждет? – спрашиваю я изумленно.

– Вы увидите. – Повторяла она со своей сказочной улыбкой. – Это он меня попросил вас между кордонами забрать, чтобы без волокиты прошли, и чтобы вам не страшно было. Первое время всем страшно. Так уж получается. Все новое, незнакомое. Люди чужие. Да еще везут сюда… некоторых в наручниках. Вам еще хорошо – на машине ехали, а как по железке людей доставляют, так это мрак сплошной. Вагоны набивают под завязку. Все закрыто, опечатано. Духота страшная. А там ведь и детей перевозят.

– Дети тоже здесь? – возмущенно спросил я.

– Ну, конечно! – ответила она и кажется, удивилась моему возмущению. – А вы что хотите, чтобы их в интернаты? От родителей отрывать?

Я не ответил. А что я мог бы ей ответить? Что я вообще знал тогда о том месте, куда меня везут? Я просто отвернулся к окну и стал глядеть на проносящиеся мимо деревья.

Какие мысли у меня были в тот момент? Уже и не помню. Зато хорошо помню, что я действительно перестал бояться. И все больше происходящее начинало напоминать какой-то сюрреалистический сон. Девушка, остановившая машину конвоя и забравшая меня без каких либо видимых формальностей. Автоматчик курящий и греющийся на солнце, вместо того чтобы, наведя на меня оружие, следить, как бы я не сбежал. Невыносимо прекрасная погода. Даже открытая, бесхитростная улыбка девушки в той ситуации казалась ненормальным явлением! И солнце. Яркое солнце, которое словно согревало душу и заставляло таять глыбу страха в моей груди».

Глава первая.

1.

Пастор крепился и старался сдержаться. И ему даже самому казалось что он сможет удержать свой гнев в узде. Не позволит ему вырваться вместе с бранью неподобающей его сану. Но когда в библиотеку вошел лейтенант, ярость все-таки прорвалась из отца Марка:

– Сын мой, – обратился стальным голосом пастор к стражнику, – я не нахожу слов! Прочитайте это письмо и внятно ответьте мне, как это оказалось возможным!?

Побледневший лейтенант взял в руки письмо и стал читать про себя, резко перескакивая взглядом со строки на строку. Чем дальше он читал, тем тяжелее становился его взгляд. Тем глубже прорисовывалась морщинка у него меж бровей. Дочитав, он вернул письмо пастору и замер в ожидании справедливого взрыва ярости.

Но пастор уже взял себя в руки и говорил тихо и жестко:

– Мальчишка ясно сказал, в какое время он пересек стену. Он рассказал, как он это сделал. Он даже описал, что в него стреляли. Барон жаждет наказать тех, кто это допустил! И предотвратить подобное… – пастор глядел на лейтенанта в ожидании ответа, но тот молчал, рассматривая пастора со странным любопытством. И пастор, вздохнув, сел в кресло и, продолжил, медленно откинувшись в нем: – Да, сын мой, мы все устали. Но это не значит, что мы можем подобное допускать. Если те, кто не доложил, боялись наказания… то зря… я бы просто послал погоню за мальчишкой. Но теперь… Я даже не знаю, как наказать тех, кто упустил его, и кто умолчал об этом. Я хочу, чтобы вы выяснили, кто эти стражники и примерно их наказали. Вы меня слышите, сын мой? Очнитесь! У вас потерянный взгляд.

Лейтенант кивнул и пастор добавил:

– На счет вас барон никаких распоряжений не прислал, как видите. Но я лично усматриваю в этом и вашу вину. И советую вам не медлить с наказанием. Вся стража должна понимать, что… все мы люди и все допускаем ошибки. Но ошибки можно и нужно исправить, а это… это почти измена! Вы меня понимаете?

– Да, ваше преподобие. – Отозвался лейтенант и кивнул: – Но я не накажу стражников без прямого на то приказа барона. Я проведу расследование, выясню… сообщу вам, раз барон счел нужным поставить вас во главе всей власти в городе. Но не накажу без приказа его милости.

Отец Марк поглядел на лейтенанта с интересом и спросил:

– Что вы хотите, чтобы стражники отделались плетьми или чтобы их вздернули за измену на торговой площади? Вы сами зачитывали приказы у ворот. Вы знаете, что если я сейчас вызову судью… какое решение он вынесет. Это ведь содействие побегу. Вы пойдете против решения Суда? И тоже взойдете на эшафот? Никто в это страшное время цацкаться с вами не будет. Особенно королевская стража.

– Вы мне угрожаете, святой отец? – от изумления лицо лейтенанта прояснилось и на нем даже появилось подобие улыбки.

– Нет, конечно, – отмахнулся пастор и отвернулся к окну.

– Это хорошо. – Странно весело, но с желчью в голосе сказал лейтенант: – А то вы совершенно правы, в это страшное время такое случиться может… господь, упаси нас грешных. Если проклятого нельзя взять под стражу его следует уничтожить. А тело сжечь или захоронить в тот же день. Но, наверное, лучше сжигать… чтобы наверняка. Так, святой отец?

Отец Марк повернул голову к лейтенанту. В глазах его вспыхнуло пламя настоящей ненависти, а губы сжались и странно обескровили, превратившись в белесые ниточки. Казалось, он выпалит нечто, что поставит зарвавшегося лейтенанта на место, или того хуже забыв о сане, вызовет его на дуэль. Но он молчал, а лейтенант все так же весело кривясь, с почтением поклонился, и сказал:

– Ваше преподобие, я немедленно займусь расследованием. И, конечно, буду держать вас в курсе всех событий. А дальше что будет, только богу ведомо.

Отец Марк переборол в себе негодование и сказал тихо:

– Ступайте, сын мой, оставим наши разногласия до лучших времен. А пока у нас с вами есть Долг. Не будем забывать о нем.

Лейтенант ушел, а отец Марк сел за ежедневный отчет барону. Ему сильно мешали мысли о дерзости лейтенанта, но сообщать о стычке с ним он не желал. Все на нервах. Надо набраться терпения. И так смертей в городе слишком много.

Накануне отец Марк отпевал сразу девятнадцать человек ушедших в лучший мир. Вся семья пекаря. Столяр и его сын. Скоро отпевать и его жену. Стража уже отвела ее в сарай у городской стены, чтобы там она в мучениях, наконец, ушла за своим мужем и сыном. Из погибших накануне было и три «брата» Котелка. Сам воришка, пока был жив и даже мародерствовал понемногу по домам умерших с «братьями» оставшимися в городе. Стража пыталась его изловить, но тщетно. Отец Марк не сомневался, что и сам Котелок скоро предстанет перед лицом господа и приятели его. Его мучил вопрос, скольких они успеют заразить, пока их окоченевшие трупы обнаружат в каком-нибудь сливе или закутке заброшенной каменоломни. Скольких сведут они своих же в могилу. А скольких простых горожан будут обязаны им быстрой дорогой в чистилище?

Но страшнее всего было то, что появились первые погибшие от рук человеческих. Здоровые люди. Одним оказался трактирщик, которого закололи прямо в сердце в его же собственном трактире. Пользуясь вынужденным простоем трактирщик решил подновить свое заведение. Работал там сам и днем и ночью, никого не нанимая и опасаясь заболевших. Но видно сильно прижало кого-то, что за брагой и пивом полезли к нему после полуночи. А он там оказался некстати. Как доложил лейтенант, трактирщик ничего не успел сделать. Его просто зарезали, как только он поднялся со своей лежанки, на которой ночевал в трактире. Найти убийц было делом абсолютно невозможным. И хоть лейтенант грешил на Котелка, отец Марк сомневался, вспоминая как тот наотрез отказался убивать даже несущих погибель. Котелок воровал, но не убивал. Такого греха за ним не водилось. Вот кого серьезно подозревал отец Марк так это саму стражу. Вот эти да… и ворваться могли и слету заколоть и растащить пойло по своим закуткам. Но при лейтенанте отец Марк держал подобные соображения в себе. Да и пьяную стражу он не замечал ни на одном из постов, которые привычно объезжал поутру.

Повествуя о кошмаре, происходившем в городе, пастор не забывал упомянуть и о странном поведении врача присланного из столицы. С утра до ночи тот пропадал не пойми где со своими гвардейцами. Только к ужину, и то не всегда, возвращались они грязные, измотанные и обозленные. В скупых комментариях врач говорил, что они готовят затопление сливов. Нанимают в городе людей и контролируют работы по заваливанию стоков. Но слухи от стражи доходили и иные. То в каменоломни врач спускается, то на яхту барона поднимается и о чем-то ведет долгие беседы с капитаном.

Сам отец Марк даже во славу Господа не стал бы спускаться в темные лабиринты каменоломни. Не столь это было опасно, сколько брезгливость не позволила бы ему. Давно обжитые нищетой и бродягами каменоломни были отвратительны и для взгляда и для носа пастора. Пахло там значительно хуже, чем в нужнике у церкви, когда золотари месяцами не выгребают…

А еще что очень не нравилось пастору, стали находить умерших зараженных… в том смысле что умерли они не от Черной смерти, а словно от удушья какого. Посиневшие лица их и вываленные языки еще долго не выветривались из памяти отца Марка. И в этом он подозревал, и почти не скрывал подозрений, врача. Не даром тот говорил о яде, привезенном с собой. Такой мог бы и травить. А какая сложность? Набрал хлеба или чего другого, ядом приправил и ходи раздавай нищим да убогим, встречающимся, и на ком следы Зла видишь. Может он и в каменоломни ходит, чтобы людей изводить? Кто знает эту бестию, думал отец Марк, но в отчет свои страхи не вписал.

Закончив письмо, он задумался снова над тем, отчего мальчишка, у которого в городе семья, мать и отец, побежал за бароном, которому служил. Питер, маленький негодник Питер, бросил здесь родителей надеясь спастись у барона? Слабо верится.

Вызвав посыльного, Отец Марк потребовал, чтобы нашли жилище этого Питера. Поварята, с которыми общался мальчик, должны были знать, где тот жил.

Когда спустя час отцу Марку доложили, что в том доме найдена мертвая женщина, пастор только покивал и велел отправить ее в ямы у стены. Дрова на сожжение берегли для благородных, кои не хотели покоиться в общей могиле.

Похоронщики даже в это чудовищное время неплохо наживались, продавая свои услуги. Ночами они втайне от отца Марка хоронили богатых в отдельных могилах на кладбище, и оставляли доску, кто и от чего умер. А куда было деваться пастору? Он отпевал их, уже не веля выкапывать и переносить тела в ямы или сжигать. Все были, разумеется, довольны. И родственники, что ушедшего не сжигают и не валят в общие могилы. И похоронщики, которые давно уже брали не медью, но серебром за работу. И даже стража была довольна, что ей не приходилось руки марать, перетаскивая баграми и на телегах тела. Один пастор смиренно исполнял службу по усопшим и про себя обещал строго наказать похоронные команды.

Попыток вырваться из города больше почти не было. Или стража о них умалчивала, как и с этим мальчуганом. Самое страшное было четыре ночи назад, когда люди массово пытались по реке уйти на лодках и плотах. Это была дикая ночь. Стража развела огромные костры на берегах и в свете их с лодок и с берега просто расстреливала пытающихся сбежать. Два раза даже прогромыхали пушки «Удачи» разнося в щепы особенно большие плоты.

Говорят, что второй залп капитан приказал дать кнителями. И половинки ядер, скрепленные цепями, просто косили все над волнами. Снаряды, изобретенные чтобы срубать мачты и реи, рвать паруса и сносить все с палубы, неплохо справились и с несчастными, что еще стояли и сидели в своих лодочках и на плотах. Сколько погибло в ту ночь пастор, не знал. Но поутру, осматривая только городской берег и выставленные рыбаками сети, стража собрала сорок тел. Взрослые и дети, мужчины и женщины. И главное, за исключением пары человек, они все были ЗДОРОВЫ!

Это ужасающее событие почти подорвало веру отца Марка в то, что он делал. Люди так хотели вырваться, что шли на верную смерть. Люди так хотели бежать из проклятого города, что внутренний голос пастора спрашивал его: А что ты скажешь Господу, когда он призовет тебя? Ты ведь не солдат, и сказать, что тебе приказали, не сможешь. Да и солдата не спасут от чистилища подобные слова. Как ты оправдаешь себя в Его глазах? Кто ты такой, чтобы убивать невинных? Чтобы своим словом и приказами нести страдания тем же детям? Это не арбалетчик убивал той ночью. Это не канонир «Удачи» наводил пушки и подносил огонь к запальному пороху. Это ведь не лейтенант вешал черное знамя на ворота. Это только твои руки в крови… только твои…

Хмурясь, отец Марк поднялся из кресла и быстро вышел прочь из библиотеки. Он прошел мимо залы, где обедала стража. Он стремительно пронесся мимо караула на крыльце. Он никого не уведомляя вскочил в седло и велел открыть ему ворота.

Охрану свою он ждать не стал. Только ворота раскрылись, как отец Марк привычно ударил в бока лошади пятками и та, не спеша, направилась к онемевшей на выезде страже. Отец Марк ехал в церковь. Отец Марк шел к Господу в дом Его. Им было о чем поговорить.

2.

– Питер! – позвала мальчика, склонившаяся над решеткой, Ингрид. Подняв голову Пит увидел, что вместе с баронессой приперся этот хлыщ – майор гвардии. Хмуро шмыгнув носом, Питер довольно сильно простыл сидя который день в яме под навесом, он тихо отозвался, мол, тут еще и даже, кажется, жив.

– Как у тебя дела-то там!? – спросила снова Ингрид. Мальчику совершенно не нравился ее почти смеющийся голос, а еще больше ему не нравилась насмешливая улыбка майора. Он бы многое отдал, чтобы не видеть этой улыбки. И еще больше отдал чтобы не видеть самого майора.

– Нормально… – глухо и обиженно отозвался мальчик.

– Ты там держись! – сказала Ингрид. – Если сегодня у тебя не появятся бубоны, папа обещал выпустить тебя!

– Я тут без ваших бубонов помру от холода. Знаешь как тут ночью холодно!? И еще тут крысы! Да-да, крысы! Твоего папу бы сюда…

– Ты как с баронессой разговариваешь, щенок?! – спокойно без эмоций спросил майор. Он даже улыбаться не перестал.

– Вас не спросил! – нагло заявил Питер и отодвинулся поближе к стене, чтобы этот гад вдруг не плюнул в него. Но майор даже не думал плевать или обижаться. Он засмеялся в голос и пообещал надавать палок по спине Питеру, если тот сдуру решит выжить в яме. Ингрид тоже улыбалась и подбадривала Питера простыми словами. Он слушал ее и надеялся, что барон сдержит обещание и выпустит его из ямы, куда его посадили сразу, как поймали.

Потом решетка открылась и на веревке стражник спустил корзину с едой. Помимо хлеба и воды, Ингрид положила в корзину зажаренный кусок зайца, на которых ее отец и гвардейцы охотились накануне. Благодарно поглядев на баронессу и, еще раз одарив майора хмурым взглядом, мальчик забрал все из корзины и та стремительно улетела наверх. Не медля ни секунды, Питер вцепился зубами в хлеб.

Ингрид сверху по-доброму улыбнулась и сказала негромко:

– Ты тут не скучай главное. А я к тебе еще заскочу. Обязательно! Слышишь меня? Обжора!

Мальчик закивал, что-то бубня набитым ртом. А майор уже взял под руку баронессу и повел ее прочь от ямы. Даже шум от пережевывания не помешал Питеру услышать гадкие слова гвардейца:

– Как вы позволяете этому подлому мальчишке говорить с вами в подобном тоне? В его словах ни грамма уважения. Да и вы заметили, он не сказал даже простого «спасибо».

– Ах, оставьте Питера в покое. – Попросила уже невидимая Питу девушка: – У него погиб отец, умерла мама. Он остался совсем один на белом свете. Я знаю, что такое потерять маму. Проявите сочувствие, дорогой Карл. Больше того. Когда мой отец прикажет его выпустить, я уже упросила сделать Питера моим личным слугой. И очень надеюсь именно на вас, Карл, что вы привьете мальчику нужные качества. Как я понимаю вы у нас надолго. А это столь незначительная просьба, что я надеюсь, вы не откажете в паре уроков этому как вы его назвали подлому мальчишке.

Ответ майора не гремел восторгом от этой идеи, но он учтиво сказал:

– Конечно, баронесса, ваша просьба для меня закон. – Тут же ловко отвлекая Ингрид от мыслей о Пите, он спросил: – Как вы относитесь к вечерней прогулке на лодке? Ваш отец и госпожа фон Керхен приглашали всех сегодня на ужин. Прямо посередине озера на плоту. Наверное, это будет забавно. Главное воздержаться от большого количества вина. Мне стыдно сознаться, но я совершенно не умею плавать…

Они уходили все дальше и навес над ямой больше не отражал их голоса. Питер снова остался в одиночестве. Только хруст камешков под сапогами стражника наверху говорил ему, что он еще не последний человек на земле.

Поймали его совершенно по-дурацки. И Питер злился на себя именно из-за этого. Если бы он хотя бы догадывался, что вместо радушного приема при его виде баронесса закричит напугано, а стража немедленно упечет его в яму, он бы прошел мимо замка дальше в лес. А он, увидев, что мост поднят, а на низких, но грозных башнях торчат стражники, просто спрятался у дороги в лесу и стал ждать. Ну не безвылазно же все сидят в замке!?

Он оказался прав. Как только рассвело и над озером еще туман не рассеялся, мост опустили, ворота раскрылись и из них выехала целая процессия. Среди стражи оказались и сам барон и его любовница, которая обожала поорать на прислугу и даже юная баронесса.

Это была обычная утренняя прогулка. Необычного в ней оказался один Питер. Радостно выскочив навстречу лошадям, он перепугал всех. И лошадей в том числе. А с перепугу барон страшен. Почему он сходу не рубанул своей широкой, тяжелой шпагой, наверное, осталось тайной и для него самого. Вместо этого, он, чуть мотнув головой и смешно наморщив лоб, скомандовал страже отвести мальчика в яму до разбирательств. Он просто почти сразу вспомнил своего маленького служку. Но единственное что он хотел узнать от него в подробностях, как тот выбрался из города.

И вечером присев на корточки у решетки барон внимательно слушал историю мальчика. Выслушав до конца, барон ни слова не произнес. Только хмыкнул неопределенно и велел страже получше кормить «сорванца». После барона прибежала Ингрид и даже потребовала, чтобы стража отошла и не подслушивала. Стража понятно никуда не отошла и совершенно понятно, что внимательно «подслушивала». Но им вдвоем это не мешало. Снова рассказав теперь уже девушке, что с ним было и как он оказался на лесной дороге, Питер, слушая слова сочувствия, позорно разревелся. Ему так хотелось, чтобы хоть кто-то его пожалел в тот момент. Чтобы хоть к кому-то можно было прижаться. Или что бы хоть эта девушка погладила его по волосам, как она иногда это делала.

Заплакала, выслушав историю, и Ингрид. Она шмыгала носиком и обещала вытащить Питера из ямы. Сразу же она побежала к отцу и как сама сказала: «Учинила скандалище!». Отец не сдался полностью, но обещал, что выпустит, если мальчик здоров. Майор гвардии, немного сведущий в Черной смерти, сказал, что если человек болен, то через несколько дней это уже будет видно. Сообща решили, что мальчик просидит в яме четыре дня и если на его теле за это время не появится признаков чумы, его выпустят на все четыре стороны. Но Ингрид настояла, чтобы мальчика оставили хотя бы при кухнях, а лучше, что бы он просто остался при ней, как старый товарищ по играм. Барон скривил ухмылку, но ничего не сказал, согласно покивав. Он, как не крути, видел насколько тоскливо в замке его дочери.

3.

Время в молитвах и размышлениях летело невероятно стремительно. До самой ночи пастор не выходил из церкви, лично меняя свечи и заботясь об утвари. Он как раз искал ответы в библии на свои тяжелые вопросы, когда двери церкви отворились и на пороге замерло несколько человек. Медленно повернувшись к ним, священник почувствовал, как сердце в груди словно погрузили в лед. И холод этого льда заморозил и само нутро пастора.

Они все до единого были больны. Следы вскрывшихся бубонов были даже на лицах. Обезображенные еле стоящие на ногах, с заплывшими глазами и каким-то шумным хрипящим дыханием они вызывали в пасторе почти панику. Но он стоял, сжимая библию в руках и внимательно рассматривал уродливые лица, выискивая среди вошедших лидера.

Вожак нашелся сам:

– Пастор… – прохрипел он. – Наш добрый пастор. Наш милосердный, отпускающий грехи и спасающий души пастор… вы ли это?

Отец Марк опустил руки с библией, чуть склонил голову на бок и сказал тихим ровным голосом:

– Сын мой, что привело тебя в столь поздний час? Разве ты не знаешь о запрете короля? В церковь нельзя ходить пока болезнь не покинет наш город. Неужели ты хочешь, чтобы другие добрые прихожане, что придут, потом заразились здесь и поносили Спасителя нашего… ведь в Его доме они обретут проклятие, которое уже на тебе.

Мужчина хрипло рассмеялся, отчего у пастора даже мурашки по спине пошли. Это было словно в глупых запрещенных церковью фантазиях про призраков и злых духов. Там тоже пугающе смеялись бесы и подвывали неуспокоенные души. Кто же стоял перед ним? Бесы или все-таки неуспокоенные души, пришедшие за отпущением грехов?

– Мне поссать на волю короля и на баронские указы тоже поссать… Разве, отче, вы не видите что я умираю? Да и на других людей мне погадить… Пусть хоть все передохнут, раз я заживо гнию.

Все-таки бесы пожаловали в гости, хмуро подумал про себя пастор и пожалел сразу о многом. Что не взял даже кинжала ведомый в церковь жаждой успокоения. Что не запер двери, провалившись в свои тяжелые думы и молитвы. Что не позвал охрану, которая наверняка и рада была остаться в баронском доме, а не лезть на охваченные страхом и злобой улицы.

Собравшись с духом, Отец Марк спросил все так же тихо и ровно:

– Чем же я могу помочь тебе, сын мой?

– Вы? – спросил зараженный и громко рассмеялся: – Вы не можете мне помочь, да и господь тоже, раз он отвернулся от меня и дал умереть моей семье, а теперь вот и я подыхаю…

Он раскашлялся, выплюнул кровавую мокроту на пол и священник подумал, что от таких плевков может не помочь и окуривание заезжего врача.

Справившись с кашлем, мужчина, медленно наступая на пастора, сказал:

– Вы там что-то говорили про то, что господь сохранил вас чтобы вы уберегли нас от этой заразы… Видать ошиблись вы в замыслах божественных, святой отец. Не уберегли вы нас… И думаю, теперь я знаю зачем вы выжили там… в столице. Вам просто господь дал отсрочку. Но она закончилась, святой отец. Я стану волей господа и подарю вам то, отчего вы спаслись там. Чего же вы так побледнели, святой отец? Причастите меня? Дайте мне тела и крови христовой! Ведь я христианин! – Мужчина уже кричал, все так же медленно и неотвратимо наступая на пастора. Отец Марк крепился, но разум его словно взбесившись требовал только одного – бежать. Ведь всего одного касания может хватить! Всего одного касания этого беса хватит, чтобы уволочь в могилу и его…

Не выдержав, пастор отступил на шаг. Потом еще на один. Он уперся спиной в алтарь с горящими на нем свечами и понял, что время отступления кончилось. Словно проклятый из могилы вставал в нем баронет Роттерген. Безумием наполнились глаза священника и этот, почти нечеловеческий взгляд, стал цепко осматривать все вокруг. И высмотрел на расстоянии протянутой руки тяжелый бронзовый подсвечник на широком круглом основании.

Мгновение и это уже не подсвечник – это тяжелая булава времен не столь далеких. И это уже не отец Марк. Поколения Роттергенов медленно поднимались в его сознании. Не умеющие отступать и оттого так часто погибавшие за своего сюзерена. Не умеющие боятся и потому безумные в своих атаках.

Отец Марк отвел руку назад и, держа подсвечник чуть выше головы, был готов к любому движению проклятого. Втянув другую руку вперед, словно в предостерегающем жесте, отец Марк сквозь прищуренные глаза внимательно следил за противником.

Только вот противник, видя воинственного пастора, захохотал, потешаясь оттого как нескладно выглядел отец Марк в своем одеянии и замерший в хищной стойке.

– Святоша… Я десятник баронской стражи Родерик. И это тоже стражники. Просто мы ушли, когда поняли, что больны. А то знаем мы вас добрых, живьем ведь закопаете. И ты хочешь потягаться со мной?

Откуда-то из-за спины проклятый вытащил тяжелый стражницкий палаш и словно взвесил его в руке, поглядывая на отца Марка.

– Поиграем напоследок, святой отец? Или вы как это положено доброму христианину смиренно встанете на колени и примите дар господень коим он наградил всех нас?

Отец Марк глядя в изуродованное лицо бывшего стражника, только диву давался, как оказывается много от него скрывал лейтенант. У него даже дезертиры есть, а он молчал.

Почти не слушая хрипящий голос проклятого, отец Марк уже представлял, как все произойдет. Как он отстранится от первого удара палаша и как попытается размашистым ударом дотянуться основанием подсвечника до этой безобразной твари. Если он дотянется, то одного удара хватит что бы проломить голову или ключицу. Если поймать стражника на провороте можно перебить ему спину. А дальше те трое. Но они не страшны. Они еле на ногах стоят. Это именно мертвые. Мертвые восставшие из могил по упущению господнему. – Заверял себя, отец Марк готовясь принять бой. – И эти мертвые еще не знают, кем я был когда-то… надеюсь, я смогу с честью пройти и это.

Но Родерик не был тупицей. И по стойке и по глазам, а самое главное по тому, что священник не метался, спасаясь от него, а приготовился к схватке, стражник понял, что перед ним не простой святоша. И сомнение закралось в его терзаемую болью душу. А выдюжит ли. А успеет убить с одного, максимум с двух ударов этого крепкого, бодрого и далеко не старого священника с глазами убийцы, а не слуги божьего.

И, может быть, Родерик отступил бы. Может быть, он снова скрылся бы в ночи и дальше мародерствовал пока бы не сдох и не свалился с разложившимся нутром. Но двери церкви незапертые налетчиками раскрылись и на пороге замер вечно улыбающийся врач. Но как бы эта улыбка не раздражала священника, в тот момент он был ей рад. И врачу был рад. И особенно был рад двум пистолетам в его руках. И у него даже не повернулся язык закричать, что бы не осквернял убийством дом божий. Мягко ударили стальные дуги с зажатыми в них тлеющими фитилями в пороховые каналы. И сначала один пистолет глухо рявкнул и плюнул большой пулей в полумертвого проклятого, а затем и второй выстрелил в Родерика, в изумлении замершего спиной к пастору. Оба чумных упали на пол, но Родерик продолжал сучить ногами и изгибаться, желая подняться. А когда он снова со сдавленным полукриком повалился, то попытался отползти в угол, оставляя за собой след своей проклятой крови.

Еще двое обезображенных мужчин закрываясь руками от врача, отступали к алтарю, словно огромное распятие над ним должно было их непременно спасти. Но врач, как ни в чем не бывало заправил за пояс опустошеннее пистолеты и не торопливо словно растягивая удовольствие, вытянул свой недлинный и узкий клинок.

Проклятые тоже попытались достать свои палаши хитро подвязанные за спиной. Но они были слишком обессилены болезнью, а врач двумя стремительными скользящими движениями уже подобрался к ним.

С хирургической точностью Андре Норре нанес каждому из оставшихся на ногах по уколу и они повалились на пол заливая все вокруг кровью из пробитых насквозь гортаней. А сам врач, не обращая на бедняг внимания, подошел к скулящему и хватающемуся за разорванный пулей живот Родерику и спросил насмешливо:

– Отпущение грехов требуется? – Родерик в ответ что-то прохрипел, но врач вряд ли разобрал слова. Он занес шпагу над искаженным гримасой боли лицом стражника и напутствовал того: – Удачной дороги в Ад.

А дальше вызывая отвращение на лице пастора, кончик шпаги сначала проколол глаз и вся церковь огласилась истошным воплем, а затем мягко почти без сопротивления погрузился в мозг. Вой смолк оборванный в апогее, и тело бывшего десятника безвольно распростерлось на полу.

Подсвечник выпал из рук священника и покатился по дереву, грохоча и чуть подпрыгивая на стыках досок. Отец Марк устало опустился на ступени, ведущие к алтарю, и не сразу заметил, что врач откровенно улыбается, поглядывая на него. Наконец пастор не выдержал и спросил:

– Вы, почему улыбаетесь? Что вы нашли смешного в том, что произошло… какой вы к … господи прости, врач? Вы убийца. Клятва Гиппократа… моральные ценности врача, доброта… человеколюбие… вам ведь все чуждо!

Андре Норре остановился перед алтарем и стал прокаливать в огоньке свечи лезвие своего клинка, испачканное в крови проклятых.

– Да я заметил, что вы тоже не были готовы подставить другу щеку… – непонятно ответил врач.

Когда отец Марк понял, к чему это было сказано, и поглядел на укатившийся подсвечник, он сказал:

– Я бывший капитан королевской стражи. Баронет Роттерген… Я не знаю, что на меня нашло. Дьявол верно овладел…

– Ну, вот и отлично. Считайте что нами обоими овладел дьявол… Хотя как мне казалось он сегодня в ударе… этот враг человеческий… не только нами овладел. – Врач выразительно посмотрел на тела поверженных и продолжил гонять взад вперед клинок в большом пламени свечи. Потом он снова растянул свои губы в улыбке и сказал капризным тоном, словно изображая юную девицу: – Ваше преподобие, а вы так и не сказали мне спасибо.

Отец Марк опомнился, поднялся и, кивая, сказал:

– Я вам очень благодарен, сын мой. – Подумав, он добавил: – Действительно благодарен и был бы рад совершить подобное ради вас. Если бы не мой сан… Если бы я не служил богу…

Осмотрев почерневший клинок и, скептически кривя губы, Андре Норре сказал тихо, словно сам себе:

– Да какой, к черту, из вас пастор, Марк. Знание библии и умение проповедовать еще не делает вас человеком божьим. Я наслышан, какую вы резню устроили в столице… Я восхищался рассказами о том, как вы, попав на фонтанной площади в окружение, не только не сдались на милость наемников, но и смогли их гнать до самого арсенального рва. Я видел работу Карисса, где вы изображены в атаке… Да-да… не все, но некоторые знают, кто вел остатки растерянной стражи ко дворцу спасая короля от этих иноземцев. И хоть это и строжайше запрещено иногда вас вспоминают и вспоминают королевскую «благодарность».

– Короля не было во дворце… – сухо сказал отец Марк, снова садясь на ступени перед алтарем.

– Король там был. – С веселым светом в глазах ответил врач. Он вкинул клинок в ножны и удовлетворенно обтер руки. Присаживаясь рядом со священником он сказал тихо и доверительно: – Это его мать снарядила кортеж, чтобы отвлечь чернь и этих наемников. Но король все время оставался во дворце. И никогда в жизни не отступал от навязанной матерью сказки, про то как он уезжал на охоту. Он даже в подробностях может описать, какую дичь сразил из старого отцовского арбалета.

– А вы откуда знаете? – совсем ничему не удивляясь, спросил пастор.

– Я был рядом с ним в те дни. – Запросто ответил Андре Норре. Потом он подумал и сказал: – И я был должен убить его, чтобы он не достался в заложники иноземцам или черни. И что самое печальное в этой истории… мальчик знал об этом и все равно не отставал от меня ни на шаг. Наверное, в те дни, когда смерть была везде… в городе, за воротами дворца, и даже постоянно стояла радом с ним, он и стал взрослым. До этого, не смотря на свои шестнадцать, в нем всегда присутствовала некоторая инфантильность. Потом нет. У него очень изменился взгляд после тех событий.

– Я знаю. – Кивнул пастор. И словно что-то вспомнив, сказал, перед этим выразительно и с насмешкой хмыкнув: – Даже когда он прогонял меня со службы, он боялся смотреть мне в глаза. До этого никогда…

– Говорить «боялся» в отношении короля – измена, святой отец. Да и не правы вы. Наверное, ему было стыдно. Кто знает?

– А говорить о постыдном в действиях августейших особ не измена? – горько усмехнулся пастор.

Андре Норре рассмеялся, но ничего не сказал. Он оглядел трупы и поднявшись подошел к одному из них. Постоял над ним, словно подозревая жизнь в этом безвольном теле, и добавил как бы невзначай:

– А вы знаете, что из ссылки возвращены все Гайхгены? Да-да, представьте себе. Старик-то понятно с радостью заперся в своем особняке, а вот все три его сына теперь в личной гвардии короля.

– Они же изменники!? – изумился пастор.

– Ну, Марк, не больше чем вы… или я. Просто такая ситуация была. А теперь, когда прошло восемь лет и все забыто и прощено… король собирает верных людей снова вокруг себя. Король в опасности, Марк. Вы знаете об этом? – Врач посмотрел на качающего головой отца Марка и сказал: – Именно так и есть. Его святейшество Папа Римский уже открыто поддерживает эрцгерцога… ну вы понимаете о ком я. И недалек тот день, когда нашего любимого государя отлучат от церкви. И распространение чумы очень хорошо укладывается в контекст отлучения. И покарает господь всякого, кто следует за лжепророками и безбожниками. Как вы думаете, через какое время восстанет тот же барон фон Эних, если короля отлучат от церкви? Ведь подчиняться отлученному от церкви самому быть отлученным.

Отец Марк, немного шокированный такими откровениями, честно признался:

– Я сильно отстал от дворцовой жизни. Я вообще слабо понимаю, как эрцгерцог поднимет оружие на своего… можно сказать, брата.

– Как всегда поднимали. Как поднимали до нас и будут поднимать после нас. – Легко ответил Андре Норре. Словно спохватившись, врач спросил: – А вы, кстати, чью сторону выберите в этом конфликте? Сторону законного короля или сторону Его Святейшества?

Понимая, что вопрос с десятком подвохов минимум, пастор хотел отмолчаться, но, видя внимательное лицо Андре Норре, признался:

– Я всегда любил нашего короля. Никогда не верил в его распутство, о котором кричат мои братья. Я знаю его королеву и его любовь юности. Но я как-то легко принял, что при государе будет две женщины. Королева, насколько я знаю, тоже смирилась с этим. Она родила королю наследника и, собственно, на этом ее Долг был выполнен. Она окружена заботой и вниманием. Она не знает ни в чем отказа. Но вот два раза в месяц король покидает дворец и отправляется на охоту в леса графини… ээээ…

– Не утруждайтесь, я, разумеется, знаю о ком вы говорите. – Поднял руку Андре Норре. – Но я спрашивал не об этом.

– Я знаю… Я люблю нашего короля… Но я всегда был верен присягам которые давал. Когда я служил королю я ни делом, ни словом не изменил присяге. Король прогнал меня. И церковь освободила меня от клятв и обязательств перед миром, взяв с меня новую, можно сказать, присягу. Пока меня не освободят от сана… от клятвы… Я буду им верен. Если его отлучат, то у него всегда будет возможность поехать в Рим на покаяние. Милосердие Папы и основа христианства не позволят Его Святейшеству после покаяния не вернуть короля в лоно святой Матери Церкви.

– Пока король будет на покаянии, трон захватит эрцгерцог! – без улыбки и зло сказал Андре Норре.

Словно не слыша его, отец Марк продолжил:

– …Но если Его Святейшество призовет христианский мир на войну, против нашего государя… Я буду на стороне Церкви. Я честен с вами, Андре. Хотя понимаю, что мои слова сослужат мне плохую службу.

Ухмыльнувшись, Андре Норре с досады пнул мертвое тело. Снова повернув голову к священнику, он спросил:

– И все из-за дурацкой клятвы? Или это обида на то, что король прогнал вас? – разглядев медленный кивок отца Марка, врач сказал: – Ну, тогда нет ничего проще. Завтра я отпишу епископу, что вы убийца поневоле. Вас, не смотря на невиновность, лишат сана. Ведь священник не может быть убийцей.

– И вы на такое пойдете? – улыбнулся вопросительно пастор.

– Мы оба с вами, баронет, знаем, на что пойдет человек связанный присягой.

– Не понял? – сказал отец Марк, поднимаясь.

– Вы действительно давно не были при дворе, раз не понимаете намеков. – Откровенно потешался Андре Норре. – Ну, тогда скажу прямо. Король очень хочет видеть вас подле себя в это непростое время. Он не забыл капитана, что спас его от гибели, хотя и отказался, из-за своих глупых предрассудков резать подлое племя. Он даже восстановит вас в звании. Вернет вам ваш патент капитана! Доверит собственную безопасность и безопасность столицы со временем. Это великолепные перспективы, баронет. Он многое сделает для вас, как уже сделал для других… Но только когда вы и я покончим с этой заразой. По крайней мере, если и отлучат нашего монарха от церкви, то простой народ не сможет сказать, что чума послана за его безбожные деяния. И мы должны действовать быстро.

Отец Марк повернулся к распятию и тихо спросил:

– А в остальных городах? Куда уже пришла и буйствует Черная смерть?

Андре Норре уже от выхода крикнул:

– Я позову стражу, чтобы убрали тела.

– Вы не ответили! – резко повернувшись, воскликнул отец Марк. Но Андре Норре уже ушел. Тяжелая церковная дверь медленно закрылась, оставив отца Марка наедине с телами четырех несчастных, которых тоже надо было отпевать. И отец Марк следуя обязательствам, которые когда-то на себя взял, стал готовиться к службе.

Глава вторая.

1.

Толик, как всегда сияющий своей улыбкой, только для формы постучавшись, ввалился в квартиру Вики. Она и Андрей, который совсем недавно был привезен в город, сидели на кухне и просто пили чай, коротая время в пустой болтовне.

Андрей изумленно поглядел на вошедшего человека и так же перевел взгляд на Вику. А она, легко махнув рукой, сказала весело:

– А, не обращайте внимания. Это Веккер. Он такой. Войдет без спроса, посмеется над вами и, пока вы не опомнились, уйдет. Со мной он именно так и поступает.

Не смотря на столь сомнительный отзыв, к удивлению Андрея, Вика поднялась и поцеловала вошедшего в щеку. Больше того, она шутливо уперлась ему в спину и стала направлять к столу:

– Садись сейчас чаю попьем и мне ехать пора.

Веккер поздоровался за руку с Андреем и еще раз представился. Потом он, не отрывая взгляда от чашки, в которую Вика наливала душистый заварной чай, сказал извиняясь:

– Вы меня извините, что не смог вас встретить на КПП. У нас тут ЧП небольшое было. Прорыв Периметра. Меня выдернули буквально за полчаса до вашего приезда.

– Да я уже говорила… – сказала Вика, убирая заварной чайник в сторону и подвигая Веккеру сахарницу. Но тот не стал накладывать себе и отпил горячего чая, наслаждаясь несладким вкусом.

Андрей не знал, что сказать на это и просто улыбнулся. Улыбка понравилась и Вике и Веккеру. Это была улыбка не глупого, растерянного человека, а улыбка уверенного в себе и отдающего просто дань, сказанным ему каким-то извинениям.

– Как вы устроились здесь? – спросил Веккер.

– Спасибо, неплохо. – Покивал Андрей. – Это конечно не моя московская квартира, но я понимаю, что могло быть хуже.

– Сколько у вас соседей? – озабоченно спросил Веккер.

– Меня разместили в трехкомнатной квартире. В одной комнате семья с маленькой девочкой. Во второй молодой парень какой-то. Кажется наркоман, но тихий. Мне консьержка уже сказала, что если буквально только намек на конфликт с кем-либо, немедленно вызывать оперативную службу. И даже памятку дала со всеми телефонами.

Веккер покивал и сказал:

– Ну, да. Наркоманы это наш большой головняк. Этот и соседний районы области изолированы. И двадцатипяти километровая зона отчуждения вокруг. Наркоты здесь просто нет. Кроме той, что в аптеках. Но там охрана. Так что они тут с ума сходят. Причем натурально. С крыш бросаются, на прорыв периметров идут. А там автоматчики, собаки. Я не совру, если скажу, что всю криминогенную обстановку тут можно свалить на нариков. Но если такой месяц тут удержался и глупостей не наделал, то начинает потихоньку выкарабкиваться.

– Вы их не лечите? – спросил Андрей.

– А вы знаете лекарство от наркомании? Я вам обещаю нобелевку за него! – Весело сказал Веккер.

– Толик, не издевайся над Андреем. Тебе меня мало потешаться? – сказала Вика, подпирая кулачком щеку.

– Я не издеваюсь. – Не прекращая улыбаться, сказал Веккер. Обращаясь к Андрею, он спросил: – Вы уже надумали, чем хотите здесь заниматься?

– Честно говоря, пока нет. – покачал головой Андрей.

– А не хотите в школу пойти? Поработаете в школе, наберетесь впечатлений. Вы же писатель. Вам непременно нужны новые впечатления. Вы без них хиреете!

– А кем? Я же не педагог. – Удивился усмехаясь Андрей.

– Ну, у нас тут педагогов вообще мало. И, слава богу, если честно. С нашей подготовкой педагогов в стране уж лучше без них. Я только вчера в школе был вон в той, что в окне видна. Физику и химию преподают настоящие профессора. Я не шучу. Это практические химики и физики. Они, правда, за это затребовали у комендатуры, какое-то дорогущее оборудование и пока его нет, выбили допуск в лаборатории завода машиностраительного. Убейте меня, я не знаю, что они там изобретают, но детей учат хорошо. Правда, как-то однобоко на взгляд директора. Математику тоже хорошо дают два бывших преподавателя из ВУЗов Новосибирска. Ну, сами знаете, студентки молодые, то да се… ну и влетели, что медкарты у них отобрали. Когда привезли сюда, оба были готовы покончить с жизнью, но сейчас взялись за обучение и вроде отошли. Работа лечит.

– Труд освобождает… – как-то странно проговорил Андрей, но Веккер уловил мысль.

– Вы о девизе над одним из концентрационных лагерей нацистов? Ну, не знаю. Давайте я еще ляпну тогда до кучи: «Каждому свое». Вы ведь тоже подхватили эту херню не на переливании крови и не на операции по удалению аппендицита. Я ваше дело плотно изучал, пока ждал вас.

Улыбка Веккера стала раздражать Андрея. Гуимплен какой-то, думал он брезгливо про Толика. Но, видя, как Вика, улыбаясь, рассматривает лицо Веккера, Андрей смягчился. Эта девушка ему многим помогла, когда привезла сюда. А он не был неблагодарным человеком. Если она к этому чудаку так хорошо относится, он не станет ее расстраивать и ссорится с Веккером.

– Да, не на переливании крови. По дурости. – Согласился Андрей кивнув.

– Тут все по дурости. – Беззаботно сказал Веккер. – По своей или чужой…

– И даже вы? – Насмешливо спросил Андрей.

– А я здоров. – Положив локти на стол, сказал Толик.

Андрей был изумлен. Он недоверчиво посмотрел на Вику и словно попросил у нее подтверждения. Но Толик видя все эмоции на лице Андрея, просто достал из нагрудного кармана свою карточку медицинского контроля. Многое бы отдал Андрей, чтобы у него никогда не забирали эту карту. Многое. Но в запуганной стране даже за большие деньги было нельзя купить подобную пластиковую карту. А за подделки не сюда бы отправили, а на север. В обезлюдившие города. Там даже Периметров не было. Все равно хрен сбежишь.

– А что вы тут делаете тогда? – прямо спросил Андрей.

Толик пожал плечами и ответил:

– К Вике приезжаем часто. Она же здесь уже полтора года. Год училась на спецкурсе ускоренном, теперь тут работает, если задания не за пределами периметра и зоны отчуждения. Помимо этого я, так скажем, наблюдаю. У местных сил оперативных глаз замыливается быстро, да и они несколько мягко иногда реагируют на проступки. Если реагируют вообще. Недавно подрались двое тут… инструкция ведь четкая – нарушение требований пребывания – выписка на север. Там тоже нужны люди. Но их просто разняли, разогнали по домам и умолчали о происшествии. Когда я получил оперативные данные, уже ничего сделать не мог. Ну да ладно, пусть живут. – Поглядев на Вику, Толик спросил: – Тебе не пора, красавица?

Она словно очарованная смотрела на Веккера и, не отрывая взгляда, покачала головой.

– У тебя вид влюбленной кошки! – засмеялся Толик.

– Ну, ты же знаешь, что я от тебя без ума! – подыграла Вика ему и поднялась. Оправила форму и сказала: – Ну, ладно, я, правда, поеду. Андрей, вы не теряйтесь, я вернусь сегодня вечером или максимум через пару дней. Там ситуация сложная. Найду вас, и вы научите меня в бильярд играть. А то эти вот… сами не умеют толком.

На выходе, одев форменные туфли и кепи, она повернулась к мужчинам и спросила:

– Ну, как я вам?

– У тебя вид мелкой уголовницы, когда козырек глаза закрывает! – усмехнулся Толик, и девушка поправила кепи. Тогда Веккер кивнул и сказал что это лучше.

– Ты дверь сам закроешь? – Спросила Вика, не требуя особо ответа. Веккер пошарил по карманам, нашел ключ от Викиной квартиры и кивнул. Девушка игриво помахала им ладошкой и выскочила за дверь.

Когда молчание слишком затянулось, Андрей произнес:

– Славная девушка.

– Да. – Кивнул Веккер и отхлебнул уже остывшего чая. Отставив кружку, он спросил неожиданно: – Вы не подозреваете, что ваша болезнь, так скажем, была устроена?

Вопрос озадачил Андрея. Он не сразу нашел что сказать. Но когда произнес, озадачил Веккера:

– А если и так, что вы сделаете с теми, кто мог бы это устроить?

Веккер достал сигареты и признался без обиняков:

– Ничего, конечно. Хотя разные ситуации бывают. Может найтись еще один Ступник… помните, который с крыши расстрелял массу народа в Москве. Или еще одна Поляева которая стреляла дротиками с этой заразой.

– Ну, и методы у вас…

Веккер ничего не ответил, закуривая и беря с раковины пепельницу. Только выдохнув дым, он спросил, совершенно меняя тему разговора:

– Признайтесь. Ведь «Демиурга» вы написали?

Поражаясь, как его просто сбивают с одной темы на другую, Андрей сказал:

– И да, и нет.

– Это как? Поясните? – попросил Веккер.

– Я написал это руками… – попытался объяснить Андрей. – Но мысли там не мои. Сейчас попробую сказать лучше. Я написал Демиурга за неделю. Десять авторских листов… это нормально, ничего выдающегося. Если прижмет, я могу и больше. Но когда я дописал… я был истощен невероятно. Не помогало ничего. Ни шоколад, ни рыба, ни другие вкусности, которые всегда мне мозги на место вправляли. Просто в голове не было ни одной мысли и была такая апатия. А потом когда это прошло, через несколько дней, я сел читать и корректировать. И я понял, что это писал не я. Я не помнил ничего из написанного. Словно я взял в руки неизвестную книгу. И тогда я отложил карандаш. Я прочел «Демиурга» за вечер. Не мог оторваться. Это писал не я. Не мой стиль, не мои слова, не мой жанр. И самое главное! Та НЕДЕЛЯ, которую я потратил на написание, стала стираться из памяти. Словно сон… ну вы знаете. Отрывок тут, отрывок там… Мне было так страшно. Нет, мне не стыдно признаться. Да я испугался. Я испугался, что у меня какая-то болезнь, от которой начинаешь забывать сначала то, что было недавно, потом что было раньше и так пока в воспоминаниях не остается одно детство. Я не помню, как она называется. Но нет. Из памяти исчезла только одна та неделя. Я выложил текст в инете. Раскидал ссылку по приятелям. Они прочли и активно стали раскидывать ссылку дальше. Меня все хвалили. Издатели прибежали тут как тут… А я, понимаете, не могу сказать что это мой текст… ну как объяснить. В итоге я потребовал, что бы все было издано анонимно и без авторства. Даже это издатели обернули в охренительный пиар ход. Читайте голос человечества. Услышьте глас Демиурга.

– Да-да… Я помню рекламную компанию. Всего неделю крутилось все это, а потом книга была запрещена как призывающая к экстремизму. – Толик потушил окурок и внимательно поглядел на Андрея. – Мне не понравилась ваша книга, Андрей. Она отлично написана. Легко читается. Но после этого… словно кто-то душу из тебя вынимает. И понимаешь, что там… за порогом смерти ничего нет. Что нет ни бога, ни рая… да ладно рая… даже ада и того нет. И что не будет никакого божьего суда и совесть твоя это лишь вековые выработанные табу и запреты… Эта книга развязывает руки всем кто хочет убивать. Всем желающим грабить. Всем моральным уродам в этой жизни.

Андрей открыто улыбнулся и сказал:

– Вы просто не так ее поняли! Я тоже, когда читал, думал, господи, что я натворил, как вообще это в моей больной башке родилось!? Но когда дочитал, я понял! Самая важная мысль этой книги одна – сострадание. Ведь страх перед тьмой смерти невероятен в нас и это не мнимый налет веры, это не выдуманная мораль, это настолько вещественно! Все нутро человека сопротивляется смерти и оно содрогается от страха перед ней. И именно страх перед собственной смертью должен не давать остальным убивать друг друга. Ведь ты отправляешь в небытие не просто душу, которая якобы воскреснет, а РАЗУМ. Такой уникальный и неповторимый. Такой беззащитный, словно огонек свечи и в то же время такой мощный инструмент познания мира. Ты обрываешь не абстрактно жизнь, ты, словно сам становишься на край этой черноты… Это страх и сострадание. Мне сложно высказать всю глубину этого. И конечно книга нашла отклик не потому что она как вы говорите развязывает руки… А потому что она своими трехстами страницами отменяет тысячелетние религии! Не просто отбрасывает их, а вплетает в себя и показывает, какое извращенное нутро кроется в каждой из них. Каким больным должен был быть разум, что бы родить подобные верования. Как же жутко боялся человек смерти, что создал эти сказки про бессмертие и как жестоко он за них поплатился. Ведь мы воспитывали тысячелетия веру во все что угодно. Воскрешение души, реинкарнацию, переселение душ, но не пустое и понятное – темнота смерти. Раз и навсегда! Как было бы меньше войн, если бы не было этих обманок… этих ловушек для нашего мозга. Половина трагедий бы не случилось, знай бы точно солдаты, что дальше ничего не будет. Сколько бы глупостей не наделали люди…. И главное, они по-другому бы прожили жизнь! Посмотрите на молодежь… посмотрите, как они убивают свою жизнь и время в Интернете. А если им до паранойи вдолбить, что жизнь одна… что потом ничего не будет, что надо насладиться теплом близких тебе людей. Надо хоть кого-то согреть в этом холодном мире. Надо успеть оставить после себя хоть что-то! А не кучу экскрементов!

Веккер видел, что такой показавшийся ему спокойным Андрей просто на грани странного и неадекватного срыва. Он поднялся и, пройдя к окну, сказал:

– Я рад, что вы здесь. – Чувствуя даже не поворачиваясь к Андрею его недоумение, Веккер объяснил: – Здесь я и Вика, и такие как Вика сможем защитить вас от того мира. И тот мир от вас. Ваша мораль опасна не потому что развязывает руки… Это все глупости. Да и нечего плохого в этом бы не было… может хоть те, у кого эти руки и так развязаны деньгами вели бы себя поскромнее. Ваша книга, ваши мысли опасны другим… Они просто отрицают смысл существования человека. Даже я еще ищу этот смысл, не смотря на свои годы. Вот я действительно хочу понять нахрена я такой родился именно в это время, именно в этой стране и для чего это понадобилось Богу, Вселенной, человечеству в конце концов. А то что вы говорите… надо все успеть… Вы лично уже все успели… После такой книги, как Демиург и писать больше не надо. Она и так все с ног на голову ставит и заставляет любого сломать мозг, чтобы докопаться до сути самого себя. Это… пойдемте на улицу. Я провожу вас до вашего дома. Надо уже ехать в Москву. А то я отгулы взял именно чтобы встретится с вами. Но все что произошло вчера и сегодня… По пути мы еще поговорим. Два философа в городе объятом чумой… Так что вы думаете на счет школы?

2.

Семен открыл дверцу Вике, и она забралась на заднее сидение. Там уже сидел один из бойцов и он приветливо поздоровался. Сам Фомин сел за руль и спросил весело:

– Ну, как там ваше Коммуниздякино?

– Фу, блин! Сема! Я это слово даже повторить не смогу. И причем тут коммунизм?

Засмеявшись, Фомин вывел машину с парковки от КПП и сказал, доставая сигарету:

– Мечта моих родителей была в свое время! Денег нет, все бесплатно. От каждого по способностям каждому по труду. Хотя это вроде социализм, а не коммунизм. Короче, нихрена я в этом не понимаю.

– А ну это да… – улыбнувшись, сказала Вика. – Если бы не умирали так быстро, особенно наркоманы, был бы вообще рай.

– Ну, нарики передохнут рай и настанет. – Заверил ее Фомин. Он довел скорость до сотни и, откинувшись, расслабился в кресле: – Правда что с вашими камикадзе делать никто не знает. Вон Толик рассказывал двенадцать человек на прорыв пошли… среди них наркоманов не было. Чего им там не сиделось…

– Скученность большая. – Пожав плечами, попыталась объяснить Вика. – Да и все равно не смотря на огромную выделенную территорию и несколько городов, чувствуешь себя в тюрьме… или в резервации. Выехать-то нельзя… Тем кто не думает о том что там за колючкой и зоной отчуждения, тем хорошо. Быстро работу находят быстро квартиры получше получают. Живут себе припеваючи. Ведь по сути поффигу, где жить, как мне кажется. Лишь бы чувствовать себя человеком. А вот с этим у нас в Комуниз… блин как ты назвал наш город? Ну, в общем, с осознанием себя людьми у нас проблема. Серьезная проблема.

– Даже у тебя? – спросил автоматчик справа от нее.

Вика пожала плечами, но через некоторое время ответила:

– Ну, вообще-то да. Даже у меня. Иногда хочется в Москву смотаться просто погулять, а не только по делу и с кучей бумажек удостоверяющих, что я не верблюд. Форма спасает, но в метро без карты медконтроля не сунешься. В автобус не влезешь. Везде сканеры стоят. Приходится частника ловить, если добраться куда-нибудь хочешь. А откуда у меня деньги? У нас там деньги не нужны, а что я в бухгалтерии на работу получаю так это копейки. В общем, куда не кинь везде клин.

– Да что ты расстраиваешься? – Фыркнул Семен с переднего кресла. – Приезжай, я тебя встречу, свожу в ресторан нормальный, просто погуляем.

– Да я вообще не об этом, между прочим! – сказала Вика, доставая пистолет и проверяя его, нацелив в пол. – Я просто чувствую себя как в гетто еврейском времен второй мировой войны. Там тоже заработать денег было нереально. А евреям в Польше вообще запрещалось иметь больше двух тысяч злотых, которые они там внутри и тратили на самое необходимое. И тоже… ну даже вырвутся они за черту гетто ну и куда дальше без денег, без всего. Мне кажется, наше правительство слишком многое переняло у тех… в черной форме.

– Ну, голодом же вас там не морят!? – спросил автоматчик. – Работать просто уговаривают. Я сам видел… не рассказывай. Кто не хочет, не работает. Лекарство все исправно получают, причем бесплатно! То есть на ваш маленький коммунизм хреначит вся страна!

– Да вот это-то и плохо! – заявила Вика, пряча оружие в кобуру. – Вся страна нас ненавидит и считает, что мы сидим на ее шее. Все просто мечтают, что бы мы там перемерли. А когда ввели налог этот долбанный всем? Ну, который там еще обозвали хитро, но все поняли, что это на содержание нас убогих. Думаете, любовь или терпимость прибавилась. Словно спецом стравливают здоровых и больных.

– Не кипятись, Вик. – попросил спереди Фомин. – Сейчас работа будет сложная, там молодая семья… тебе надо быть в форме. Прибереги для них красноречие. А что касается разжигания ненависти… дура ты Вика. Они просто страх пытаются разжечь, чтобы люди головой думали, а не членом или еще не скажу чем…

К дому, где предстояла работа, они подкатили вместе с другой группой. Вика сразу узнала в первом вышедшем из машины Павлика – отличного парня из ее же курсантской группы. Она вылезла тоже из салона и они обнялись.

– Павлик! Я тебя три месяца не видела! Где ты шлялся, обормот!

Парень смущенно улыбался, видя усмешки бойцов милиции, и сказал тихо:

– Я с дежурки уже два месяца не снимаюсь. Через неделю, наконец, отпуск. Приеду к вам. Там мою квартиру еще не заняли?

– Пусть попробуют только! – заявила Вика, показав неизвестно кому кулачок.

Из микроавтобуса выбрался капитан по форме и спросил насуплено:

– Ну, чего? Все готовы?

Вика обрадовано улыбнулась ему и сказала:

– А Виктор Федорович такой важный, как всегда. Даже не здоровается.

– Прости, мелкая. – Улыбнулся капитан и, подойдя к ней, поцеловал ее в щеку. Небритостью он царапнул нежную кожу девушки, отчего она, позабавив всех, густо покраснела. А капитан, вот гад, подняв в воздух палец процитировал: – Как говорят восточные мудрецы: девушка, много краснеющая, познала много стыда!

Не смотря на капитанские погоны, он получил ощутимый тычок в свой отвисший живот, притворно заохал и поднял руки, сдаваясь на милость победительницы.

– Ты на дежурку или на задержание только и обратно их повезешь? – Спросил Павлик, пытаясь хоть как-то всем вернуть рабочее настроение.

Вика задумчиво подняла глаза вверх и сказала:

– Я на дежурку только в следующем месяце и то по Юго-западному буду работать. Этот район я вообще не знаю никак. Сейчас посадим их в машину и поедем обратно…

– Твои слова да богу в уши! – сказал капитан и обратился к остальным бойцам: – Так, все как обычно. Никаких отклонений. Первыми входят они двое. Вика берет на себя мать, Павел отца. Мы только в прикрытии. Не суемся и ничего не делаем. Только если угроза жизни тогда стреляем. В прошлый раз ты, по-моему, Семен сунулся помогать спецгруппе? Чтобы я на своих операциях этого не видел. Столько рапортов писать по заражению сотрудника я не осилю. Так что без самодеятельности. С ВИЧ-инфицированными работают только Паша и Вика.

Уже стоя перед дверью на седьмом этаже Павел спросил у Вики:

– Ты как? Готова? Помнишь, что говорить надо, как вести себя?

– Ничего я не помню, чего пристал?! – шутливо возмутилась Вика, – И вообще, у меня память девичья. Отстань. Звони, давай, а то до ночи домой хочу… Я с таким мужчиной познакомилась. Не поверишь. Он писатель и Демиурга, кажется, он именно написал!

– Мля! – выругался Павел. – Ты о деле думаешь или о мужиках!?

Вика, не сдержавшись, засмеялась, прижимаясь к стене.

– Я так не могу! – сказал, почти смеясь, Павел: – У нее абсолютно нерабочее настроение! Я один двоих не выдюжу!

Снизу раздался голос капитана, что прятался за спинами бойцов.

– Так, ты, малая, харе ржать! Дурная примета. По твоей вине кого положим, утомишься оправдываться.

Это подействовало. Но Вика все еще улыбалась, когда Павел надавил на кнопку дверного звонка.

Дверь не открыли сразу. И на второй звонок не открыли. И на третий… Капитан уже хотел давать команду на взлом, но в это время ожила рация и что-то прохрипела.

– Все вниз. Семен и еще кто-нибудь, тут останьтесь. Вика, Павел, за нами!

Им пришлось оббежать дом. Но еще когда они только спускались, Вика уже все поняла. Она уже слышала о таком. Теперь предстояло увидеть.

Трава под телами почернела от крови. Мужчина переломился пополам и половина его туловища была так изогнута, что сомнений не оставалось – позвоночник так изгибаться просто не умеет… Женщина угодила в железный люк канализационного колодца и Вике пришлось собрать все свое мужество, чтобы хотя бы взглянуть на разбросанные по траве соколки черепа и мозгов.

Капитан, осмотрев тела, сказал в рацию, что скорая не нужна и что надо отправлять тела на вскрытие. Кто-то ему что-то ответил, но пораженная картиной двух молодых людей выбросившихся с седьмого этажа, Вика даже не расслышала ответ.

– Ребенка нет. – Сказал один из автоматчиков.

– А ребенок был заражен? – спросил другой, нервно закуривая.

– Ага. – Отозвался капитан. – Но, может, пожалели? Надо ломать двери.

Не пожалели. Тело годовалого мальчика обнаружили утопленным в ванной. Оператор, снимая все это на камеру, наверное, и сам не замечал, как у него подрагивают руки. Вика в совершенной прострации прошла на кухню и села там за стол. Достала сигареты и закурила. Павлик присоединился к ней. Группе задержания они были больше не нужны. Задерживать было некого.

3.

Толик сидел в приемной ожидая, когда его вызовут. Он был все так же просто одет. В растянутом застиранном свитере и в легких летних брюках. Его тяжелые ботинки как-то вообще не вязались с этой долговязой фигурой. А весь вид следователя не вязался с этими странными и непонятными ему людьми в строгих черных костюмах. Единственное что он за все время научился отличать так это то, что чиновники в черных костюмах не ходит. А значит, наблюдали за ним сотрудники безопасности и просто персонал.

– Анатолий Сергеевич, – Обратилась к нему женщина лет тридцати сидящая за столом с компьютером: – Вас просят зайти.

Веккер поднялся и чуть отстранился в сторону, когда один в черном костюме попытался взять его за руку и проводить. Тот все понял и далее следовал на пару шагов сзади, больше не приближаясь к Веккеру.

В кабинет он вошел один и еще даже повернуться не успел, как услышал довольный голос:

– Здравствуй, здравствуй Веккер! Хорошо, что приехал. Я думал не поедешь на ночь глядя. С тебя станется.

Без приглашения проходя и присаживаясь в кресло напротив стола за которым сидел говоривший, Веккер буркнул:

– Ну, раз просил приехать значит действительно нужен был. Так бы на дачу к себе вызвал, если просто потрепаться за жизнь.

– Пропуск не забудь продлить. – Напомнил хозяин кабинета. – А то опять будешь доказывать, что ты не террорист. И одевайся приличнее. Охрана не верит, сопровождение не верит… никто не верит, понимаешь… а все из-за твоего вида.

Веккер растянул губы в улыбке и сказал:

– В следующий раз я в шортах приеду.

– Ловлю на слове. Я тебя вызову тогда спецом в феврале. И посмотрим, отморозишь ты себе что-нибудь или нет. – Хозяин кабинета попросил в микрофон, чтобы подали чай и «что-нибудь» и, откинувшись в кресле, спросил: – Как вообще дела?

Толик пожал плечами и, поглядев на флаг в углу сказал, как бы обращаясь именно к нему:

– Доклады-то у тебя каждый день на столе. Не ленись, читай.

– Лень не при чем. Просто некогда реально ВСЕ читать. Проще со специалистом, поговорить который быстро и четко обрисует ситуацию.

– Ну, если в двух словах… у нас жопа.

Хозяин кабинета поправил полы расстегнутого пиджака и, рассматривая свой галстук, спросил:

– Это уже привычное состояние. Но что на этот раз?

– Тебе писали… заключенные стодевятнадцатой совершили массовый побег. Грешник на свободе.

– Это там, куда постоянно всякие правозащитники катаются и где мы курорт устроили, а не колонию? – услышав угуканье Толика, хозяин сказал: – Это не жопа, Толик. Всех переловят. А лучше не ловить… при обнаружении уничтожать. И бюджету хорошо и мне спится лучше. Ты летал в Калининград, как я просил?

– Да. И там тоже… еще тот цирк. Лагерь – проходной двор. Зона отчуждения – место для пикников. И это в регионе, где зараженных на квадратный километр… – Веккер восхищенно присвистнул.

– Я не хочу ничего пока менять… Пусть там перемены идут более плавно. Губернатор мне жаловался давеча, что у него под окнами марши протеста и сидячие забастовки зараженных?

– Да. Чтобы хоть как-то собрать их воедино мы запретили раздачу бесплатки везде кроме лагеря. Жить захотят, приедут. – Жестко сказал Веккер.

– Правильно. – Кивнул хозяин кабинета. Но пусть в вашем штабе придумают что-нибудь, чтобы предотвратить забастовки. Это Европа. Пойми, там другой менталитет. Или сразу под каблук, или тогда уж нежно и ласково. А главное незаметно. По одному выдергивать их. Если вы можете это в Москве делать, почему не можете там?

– Штата не хватает. Ребят обученных не хватает. Не все, кто к нам попадают, готовы таких же, как они таскать в лагеря. Мы пытаемся объяснять, но сам понимаешь… плюс проблема выявления. Есть там люди, которые, даже не смотря на закон, плевали на карты медицинского контроля. Их когда задерживают, проверяют экспресс тестом и отпускают, только штраф взяв. А он живет в какой-то деревне и в следующий раз попадется только через пару лет. Такое по всей стране, но там это просто принцип какой-то…

– Что предлагаешь? – Видя, что Веккер не готов ничего предложить хозяин кабинета спросил: – Как там писателешка этот…

Но ответить Веккер не успел. Внесли чай и большое блюдо со всякой снедью. Не дожидаясь пока женщина выйдет Толик совсем в наглую протащил кресло по дорогому ковру и пристроился поближе к блюду.

– Нормально… – ответил он, когда двери закрылись. – Умный мужик.

– Чересчур. – Сказал хозяин кабинета, беря стакан с чаем. – Ты помнишь, какой он план мирной аннексии России накатал. Наши аналитики прочли и за голову схватились. Знаешь, есть в шахматах ситуации, когда у тебя выбора нет, и ты будешь ходить именно, как хочет противник. Так вот мы именно в такой ситуации. И как не крути с этого плана мы не сдвинемся. Вопрос только один кто сожрет Россию в итоге. Китай или Европа…

– Подавятся. – Высказал коротко Толик свое мнение о плане.

– Толик… – насмешливо сказал хозяин кабинета. – Ты что-то знаешь, чего я не знаю?

Ничего не говоря и только кивая, Веккер с чувством жевал. Он был голоден. Он с обеда ничего не ел.

– Согласно его плану. – Сказал, прожевав, следователь: – У нас в любом случае еще двадцать пять лет есть. Пусть даже пять из них мы потратим на план изоляции всех деструктивных… ну в общем ты понял… даже в этом случае рожденные через пять лет будут уже совсем иным поколением. Здоровым. А главное защищенным от этого зла. Понимаешь, что это значит? Это значит что они там со своими демократиями и прочим будут продолжать плодить инфицированных, а мы это остановим… И вот тогда через двадцать пять лет и посчитаем… у кого чего осталось… с каждым годом у них будут умножаться количество этого дерьма, а мы сокращать через изоляцию. У нас будут рождаться здоровые поколения, защищенные государством от этой мерзости, а у них? Ну, давай просто возьми калькулятор и посчитай. Цифры больных по странам Европы у тебя есть. По Китаю цифрам не верь но там все тоже не сладко. Если за эти двадцать пять лет не изобретут лекарство от этой чумы… то мы просто выиграем. И пата не будет. И мирной аннексии тем более. А если ты еще, как обещал мне когда-то, алкоголь выведешь с продажи…

– Толик, не насилуй меня. Сам смотри на цифры. Потребление крепкого алкоголя снизилось в РАЗЫ. Но полностью его вывести я не могу.

– Сигареты? Ты знаешь, сколько людей дохнет от этой мерзости?

– Не могу, Толик. Запретить не могу. И так запретили курить, где возможно. И так признали это НЕ ЛЕГКИМ наркотиком и требуем уведомления на каждой пачке. Люди не должны заблуждаться на свой счет, они должны знать, что они наркоманы. И человек, презирающий обдолбанных нариков возле подъездов, постепенно откажется и от этой отравы. Другого пути нет. Запрет породит сопротивление. Запрет алкоголя так и вовсе может к смене власти привести. Это я шучу…

Веккер отставил стакан и сказал:

– А мне лично не до шуток. Через два года выборы. Придет мудак, который скажет, что надо быть гуманнее. И погубит все, что мы сделали. Понимаешь?

– Получше тебя понимаю. Но и это отменить не смогу. Единственное… я тебя знакомил с тем кого на мое место будем проводить… Постарайся найти с ним тоже общий язык. Ну, или через меня общаться будете.

Они оба помолчали и хозяин кабинета, поднявшись, сказал:

– Что-то я заработался сегодня. Поехали ко мне. Там договорим. А то чем больше обо всем этом я думаю, тем больше понимаю, что мы просто просираем страну. А с тобой пообщавшись у меня какая-то надежда возникает.

– Угу… я это заметил… – сказал Толик поднимаясь. – Я вот с утра с зеркалом поговорю и тоже верить начинаю, что у нас есть шанс.

– А зеркало? – спросил хозяин улыбаясь.

Толик не ответил, он просто вышел из кабинета следом за гостеприимным хозяином. Он спешил по красным ковровым дорожкам, на ходу доедая бутерброд. Крошки падали из его неловких рук и даже охрана укоризненно смотрела на него. Они что голодных людей не видели?

4.

– Скажи, Сема, – сонно спросила с заднего сидения Вика. – А в еврейских гетто кто порядок поддерживал?

– Евреи сами. – Отозвался ведущий машину Семен. – Их так и называли, еврейская полиция.

– Блин, как все похоже… – сказала Вика.

– А знаешь, как тут Толик на днях отчебучил? Начальству ляпнул, я уж думал его уволят нафиг за такое.

– Что он учудил? – Чуть бодрее спросила девушка.

– А на планерке, сказал: В мире все давно стало с ног на голову. Евреи, лучшие торговцы, стали лучшими вояками. Немцы, лучше вояки, стали лучшими торговцами. А Россия, потопившая в крови нацизм, вовсю пользует его методы. Охренительный мир!

Вика засмеялась сзади, хотя ей было не сказать чтобы шибко весело. А Семен спереди пояснил:

– Это не Толик придумал, но на планерке прозвучало так… в общем потом еще минут десять в нашем спецуправлении была гробовая тишина. Чую Веккера следаком куда-нибудь в провинцию отправят за такие разговорчики.

– Не отправят. – Уверенно сказала девушка, и устав лежать села нормально. – Скорее он отправит все ваше спецуправление. На камчатку! Фомин ты хочешь на камчатку? Там горы! Там такая красота… хотя я там никогда не бывала.

– И ты туда же! – изумился Фомин. – Да что вы все знаете о Веккере, чего я не знаю!? Рассказывай!

– Не могу. – Как-то странно горько сказала девушка. – Я слово дала. Спроси у него сам. Может, расскажет. Но я не думаю. Такие вещи не расскажешь никому.

– А ты как узнала? – спросил Фомин.

– По улыбке… – глухо ответила девушка, разглядывая черноту за окном. – Разве ты не видел его улыбку? Приглядись, он смотрит на все и на всех, словно все это уже было когда-то. Словно он все это прошел. Будто он знает, чем все это кончится. Знаешь как обидно что он ничего не рассказывает…

Осень уже вовсю буйствовала в тех краях, а скоро и холода обещали настоящие. С осенью девушку все чаще посещали странные депрессии. Она сама смеялась над ними, обзывая обострениями шизофрении, но в душе у нее что-то ворочалось нехорошее и словно кричало. Веккер назвал это предчувствием, когда она пожаловалась ему. И она поверила. Кажется, это было именно предчувствие. Глубокое, выработанное за века предками предчувствие беды. Большой беды.

Она вдруг всхлипнула и жалобно, и ни с того ни с сего, попросила:

– Сема, поцелуй меня. Только молчи и поцелуй!

– Чего? – изумился Фомин, чересчур кромко.

– Ну, хоть ты поцелуй, раз Веккер, сволочь, на меня даже не смотрит. Я что крокодил какой? От этого не заразится! Ты этого боишься!?– возмутилась девушка.

– Нет. – Жестко сказал Семен. – Но ты же…

– Ну и что? Я что перестала быть человеком от этого? Перестала дышать, думать, любить?! Да?

– Но как бы тебе сказать… Честно говоря стремно… – признался Семен сам не понимая как обижает Вику.

– Останови машину! – Потребовала девушка жестко.

– Это зона отчуждения! – Возмутился Фомин. – Нас потом задрючат какого хрена мы ее не проскочили, а остановились. А вдруг мы кого подобрали!?

– Останови машину, дурак! Подобрать можно в ту сторону, а какой смысл подбирать бегущих из-за колючки, чтобы их обратно вести!?

Фомин остановил. Вика вышла из салона и ее сильно передернула от контраста температур. Уже через минуту она обхватила себя за плечи и просто дрожала всем телом. Фомин тоже вышел и, закурив, предложил ей. Но девушка отказалась. Так они и стояли на трассе. Парень, не боявшийся смерти, но напуганный простым поцелуем с зараженной, и девчонка натасканная задерживать или убивать, но так желавшая простой любви. А мир-то действительно свихнулся…

Глава третья.

1.

Питер, сидя на краю бочки с дождевой водой с завистью смотрел на стражника, который заряжал арбалет. Глупо было просить его дать выстрелить, но мальчик, невольник детских желаний, решился:

– Господин стражник, а можно я попробую!?

Через губу, сквозь зубы, сплюнув, стражник даже ничего не ответил. Тогда Питер повторил свою просьбу канючащим голосом.

– Слышь ты, кусок … – разъяренно прорычал стражник. – Ты знаешь хоть, сколько стоит эта машина!? Уйди отсюда вообще. Ты где должен быть? На кухнях? Вот и вали. А то приперся дармоед…

Все это услышали спустившийся по каменным ступеням со стены барон и его подруга фон Керхен. Походя, барон махнул рукой стражнику и сказал:

– А ну, дай мальцу выстрелить! Поглядим. – Обращаясь к обрадованному Питеру, барон флегматично пообещал: – Если в кого-нибудь попадешь, со стены за ногу свешу.

Питер еле удержал тяжеленное ложе большого арбалета. Стоящий рядом стражник с сомнением глядел на это дело и кривился как отчего-то очень горького. А барон улыбался, наблюдая, как мальчик пытается навести оружие на цель – мешок с соломой подвешенный к шесту. Мальчику было очень неудобно тянуть рычаг тугого спуска, но Питер справился и со стальным звоном арбалет выстрелил. Он конечно не попал. Но это ничуть не уменьшило его восторга. Он был счастлив. Он сиял улыбкой и искренне говорил спасибо и стражнику и господину барону. Питер уже хотел было и, правда, бежать на кухни, где ему предстояло затирать опустевшие котлы после трапезы стражи, но барон его остановил:

– Ты же на кухнях сейчас? – Увидев кивок мальчика, барон сказал: – Моя дочь просила дозволить тебе быть при ней. Ну, так я дозволяю. Из обязанностей по замку… будешь помогать конюху. Заодно в лошадях научишься разбираться. В жизни тебе точно пригодится. Остальное время можешь развлекать баронессу. И у меня к тебе будет личная просьба.

Питер насторожился, когда Барон взял его за плечо и отвел в сторону от стражника и чем-то недовольной госпожи фон Керхен.

– Мне не нравится, как майор гвардии осаждает мою дочь. По нему видно, что он опытен в этих делах. Поглядывай и за ним и за ней. Если что усмотришь постыдного, сообщай немедленно. Тебя награжу. А с майором подумаю что сделать.

Это было сказано весомо, четко, без сюсюканий. Мальчика даже не смутила та некрасивая роль, которую ему доверили. Это было Дело. Дело важное и нужное, не кому-нибудь, а самому барону!

Он кивнул и ответил, как отвечали стражники:

– Слушаюсь, господин барон.

Фон Эних потрепал Питера по заросшей голове и сказал уже уходя:

– Сходи к стражнику Гарольду, он еще и брадобрей искуссный. Скажи от меня. Пусть подстрижет.

Когда барон ушел со своей подругой, мальчик встал в оцепенении. Он просто не знал, что первым делом делать. Бежать в конюшни и «обрадовать» конюха, что он новый его помощник. Или спешить на кухню сказать повару, что бы тот «шел лесом» и не смел больше пинать его, Питера, по утрам на растопку печей? Или надо было отправляться к баронессе и приступать к тайной миссии, что возложил на него сам барон. Наверное, только в этот момент он задумался, а как баронесса сама воспримет, что он будет соглядатаем при ней. Не сейчас, а когда узнает? И стоит ли сообщить ей об этом не шибко красивом поручении или все-таки умолчать?

Впервые встав перед таким огромным количеством задач и вариантов, Питер растерялся. И что самое обидное оказалось в его положении – ему совершенно не у кого было спросить совета. Раньше мама или отец помогали решать то, что не понимал Питер, а теперь к кому обратится? Кого, кроме баронессы, он мог назвать в замке своим другом? Но не у баронессы же спрашивать «подглядывать за тобой или нет»?

Рассеянно мальчик поднялся на стену замка и прошел по ней к узкой дверце в башню. Зайдя внутрь, он сел на солому, вываленную на пол у бойницы и стал размышлять все о том же только уже более спокойно и уверенно. Вечерний сумрак помогал ему думать, а близкий конец дня успокаивал. Не решит проблемы сегодня, с утра будет решать. И вообще, правда, чего голову ломать сегодня? Завтра с утра он пойдет к конюху и сразу же наверное отправится на выпас. Это спасет его от разъяренного повара, который наверняка не сможет никого заставить топить ему печи. Раньше этим какой-то стражник занимался, но с появлением мальчика эту «почетную» обязанность доверили ему.

Разрубив свои проблемы простым переносом «на завтра» мальчик поднялся и вновь вышел на стену. Ему надо было спуститься и зайти в додж, чтобы найти баронессу, с которой он не редко коротал вечера, если рядом не было майора гвардии.

Но искать никого не пришлось. Ни баронессу, ни майора. Они, премило улыбаясь, о чем-то шептались стоя на стене и рассматривая черное зеркало озера отражавшее хмурые, подкрашенные красным, облака.

Заметив мальчика, баронесса обрадовано позвала его к себе и спросила:

– Ну, как ты? Освободился уже?

Мальчик кивнул, хмуро глянув на майора, а тот, насмешливо скривив губы, сказал:

– Когда я еще был пажом, наши обязанности заканчивались далеко за полночь. Хорошо и вольготно живется подлому люду. Ни тебе труда серьезного, ни тебе службы.

Мальчик покраснел и зло выпалил:

– Сегодня господином бароном я назначен помощником конюха. И только завтра должен придти на конюшню.

Майор рассмеялся в голос:

– Помощник конюха, да ты растешь!

Самое обидно было мальчику, что баронесса тоже засмеялась. Он был готов расплакаться от этой странной, вроде бы необидной насмешки. Но, сдержавшись, он поклонился, как его уже научили стражники и, извинившись, откланялся. Эта странная ранее не виданная за Питером учтивость и поведение заставила перестать баронессу улыбаться. Она догадалась, что мальчика глубоко оскорбили не насмешки майора, которые Питер легко бы стерпел, а именно ее смех. Но что она могла поделать, если ее так забавляли все шутки сказанные гвардейцем.

Поздним ночью, когда уже прошла полуночная смена караулов, баронесса пришла на кухню, где остался последний раз ночевать Питер и, разбудив его, спросила тихо:

– Ты обиделся на меня?

– С чего ты взяла? – буркнул он, даже не собираясь подниматься.

– Может, прогуляешься со мной на стену? Я одна в темноте боюсь. – скромно попросила она.

Мальчик даже покраснел. Ведь она пришла к нему, а не попросила этого хлыща ее сопровождать! Он немедленно сел и радостно кивнул.

Уже стоя на стене и кутаясь в один плед на двоих, девушка сказала задирая голову и рассматривая звезды меж облаков:

– Никогда на меня не обижайся. Слышишь меня, Пит? – он кивнул и девушка продолжила: – Ведь ты, если честно, мой единственный настоящий друг. У меня больше никого и нет. Не только здесь. Даже в городе… Ну, разве ты вспомнишь чтобы я хотя бы с той же Цайндлих или Кляйн часто общалась? Они хоть и подруги мои, но такие глупые. А ты не такой. С тобой мне интересно. Ты по-другому смотришь на вещи. Правда-правда, я давно заметила.

Что-то такое невероятно щемящие возникло в груди мальчика от этих слов. Одинокий во всем мире он был готов стерпеть все от этого беспощадного света. Он был, наверное, готов и к бегству и к вечным гонениям. Он наверняка понимал, что в этом мире он просто никому не нужен. Одинокий ребенок, каких множество по всей стране. Он может быть даже вполне осознавал, что без родителей и без поддержки у него никогда ничего и не получится. Не получится стать кем-то или даже просто вырасти. Чувство грядущей безысходности вполне почувствовалось мальчиком. И это чувство сделало его черствым. Душа мальчика огрубевала с каждым днем. Сомневаться не приходилось, что еще бы пару лет, и он вполне бы превратился в жесткого подростка, абсолютно не ведающего жалости. Ведь много ли его жалели чужие? Но вот эти откровения баронессы стали для него тем тараном, что прошибает ворота мощнейших крепостей. Они разрушили странную стену между миром мальчика и всем белым светом. И баронесса мягкой поступью входила в через разлом в стене даря такое забытое тепло и чувство защищенности.

Он прижался к ней сильнее и тихонько шмыгнул носом.

– Ты чего? – удивилась девушка, поглядев на его нестриженную голову. – Ты плачешь? Прекрати реветь. Я не люблю ревущих мальчишек!

Питер прижался мокрым лицом к ее груди и что-то промычал. Девушка не разобрала и попросила повторить. Но Питер замотал головой и отказался повторять. Но хоть и плакать перестал. Проходя мимо них, стражник сказал:

– Госпожа, вы простудитесь, ветер северный. С моря.

– Спасибо, мы сейчас уже уйдем. – Отозвалась она.

Они действительно пошли в комнату баронессы и там при свете свечи почти до рассвета играли в каменные шарики, выбивая их поочередно из «магического» круга. Ингрид выигрывала. Но и Питер не расстраивался. Что стоят все проигрыши и бессонные ночи, после которых приходится работать, если коротаешь их с самим ангелом?

2.

И возвестил ангел час Страшного суда…

Не ангел, но стражник выдернул пастора из размышлений в библиотеке и заставил все-таки обратить внимание на шум и крики доносящиеся с улицы. Взяв двумя руками библию со стола, отец Марк поспешил за взволнованным стражником вниз.

Видя взбудораженную толпу за распахнутыми воротами, пастор молился только об одном. Чтобы пока он говорит они не бросились на пики стражи и не началась бы настоящая резня.

Горожане были вооружены. Кто чем. От самодельных пик и топоров, до дедовских тяжелых мечей. В толпе отец Марк заметил даже пару арбалетов и серьезно обеспокоился. Всего одна пущенная стрела и начнется бойня. И кстати не факт, что стража одолеет горожан. Оставшись без лейтенанта, которого пастор и гвардия упекли под замок до разбирательства преступлений, стража была готова массово дезертировать. Все что ей мешало так это понимание что после зверств, которые они учинили накануне, им в городе не житье и бежать придется очень далеко.

А накануне пришли и вовсе страшные вести. Те кто покупал хлеб у хлебопека, а не сам готовил его дома, заболели. Ну, правильно. И он сам и вся семья его сгинула уже в заваленном рву у стены. И пастор откровенно клял себя. Каким надо было быть глупцом, чтобы не догадаться, как, продавая хлеб, они передавали с ним и заразу. Просто представив, сколько заразилось таким способом, пастор почувствовал дурноту. Он велел страже собираться. Он снимал с участков стены по одному человеку и строил всех у баронского дама. И когда подтянулись с берега не занятые стражники, пастор повел их за собой. Не церемонясь, дом за домом они взламывали двери, если их не отпирали добровольно, и осматривали жителей. Сарай, выделенный заболевшим, был переполнен уже к обеду. К пяти вечера была забита проклятыми вся южная башня. Все три ее яруса. Там сидели, лежали, стояли больные в ожидании неизвестно чего. К сумеркам количество выявленных больных перевалило за ТРИСТА человек.

Стража была вымотана. За ней шлейфом ходила голосящая толпа и проклинала всех от стражника до короля за то зло, что они чинили. Но выбора не было. Передвигаясь большими, по двадцать человек отрядами, стража блокировала все новые и новые улицы, досматривая горожан отводя заболевших уже в один из опустевших особняков. Пастор был вне себя, когда ему в лицо начали лететь обвинения что он никто иной, как сам антихрист. Опомнитесь! – кричал он в ответ, – только ради блага здоровых чиним мы это. Что бы хоть кто-то спасся, а не вымерли все. Но его редко слушали. Ночью в них полетели первые камни. К утру было найдено три трупа стражников. Противостояние началось…

И вот оно достигло апогея, когда вооруженная толпа горожан пришла к баронскому дому и стала требовать ни больше, ни меньше как отпустить всех задержанных накануне. Причем угрозы силой освободить их казались отцу Марку вполне реальными. Да еще этот врач и гвардия.

– Только скажите, Марк, – проникновенно говорил врач, – и мы избавим вас от всех кого вы задержали. Яд, кинжалы, пули… все, что у нас есть, к вашим услугам.

Озверело поглядев на него пастор высказал все без слов. Одно дело те сами помрут и некого будет в этом винить другое дело взять грех на душу и ответить за него перед вот подобной собравшейся толпой.

– Дети мои! – в который раз пытался перекричать собравшихся пастор и простирал руки с распятием и библией над головой. – В городе и так много смертей! Не берите грех на душу не начинайте кровопролитие!

– Пусть выпустят мою маму!

– Где моя жена!..

– Где мой старый Отто!

– Выпустите всех!

Пастор глох и терялся среди этих выкриков. Видя его растерянность, вперед уже ни на кого не обращая внимания, выступил Андре Норре.

– Именем Короля! – закричал он, перекрывая голосящую толпу – Я приказываю всем разойтись! Вы все преступаете закон, нарушая Его указ о сборищах! Вы все совершаете измену, придя сюда с оружием! А изменников в нашем королевстве вешают и лишают головы! Я считаю до пяти и после этого прикажу убивать всякого, кто останется здесь. Те, кто выживут, будут повешены! Я клянусь своей честью в том! Пошли вон мрази! РАЗ!

Толпа заколебалась.

– ДВА! – проорал Андре Норре, вытаскивая свой клинок.

Люди озирались друг на друга. А пастор вдруг с ужасом понял, как же это хорошо когда находится кто-то способный взять чужой грех на себя. Действительно камень с души свалился.

– ТРИ! Гвардия, зажечь фитили!

Гвардейцы, стоящие за рядами стражников с абсолютно непроницаемыми лицами, стали готовить оружие к стрельбе.

Толпа подалась назад, когда, никуда не торопясь, гвардейцы, выставив упоры, навели свои мушкеты.

Ни «четыре», ни, тем более, «пять» так и не прозвучали. Когда дорога перед домом барона расчистилась, врач язвительно обратился к пастору.

– Вы еще в сутане!? Вам не кажется, что она мешает вам выполнять то, к чему вы имеете предназначение?

Пастор молчал, оглядывая стражу. Он видел неуверенную радость на лицах стражников и это ему не отчего-то не нравилось. Лучше бы они были хмуры и злы. Тогда было бы все понятно. А эта неуверенная радость показывает, что они испугались. Что толпа поколебала их уверенность в своих силах. А ночью ведь наверняка найдут еще убитых стражников… и тогда они побегут. Побегут, спасаясь не столько от чумы, сколько от этих безумных людей.

В библиотеке пастор склонился над планом города и сказал Андре, замершему у окна:

– За сутки мы выявили очень многих на ком есть следы черной смерти. Но наверняка не всех. Конечно же не всех. Что у вас, Андре, со сливами и каменоломнями?

Врач, не оборачиваясь, ответил:

– Только вы скажете, и я направлю потоки в каменоломню. И утоплю все, что там еще шевелится.

– А сливы?

– А кто будет крыс бить? – вопросом на вопрос ответил Андре Норре. – Вы да я? Без горожан не справится. А они, я подозреваю, не захотят нам ничем помогать. Даже если по ним побегут эти выкуренные полчища все равно не будут помогать.

Непонятно к чему пастор сказал:

– Плохо, что Судья сегодня умер.

Андре покивал, но ничего не ответил. Пастор, перескакивая на другие думы, спросил:

– Вы осматривали вместе со мной задержанных. Как на ваш взгляд, сколько они протянут?

– Первые уже сегодня… Готовьтесь к долгим отпеваниям, святой отец.

Пастор вздохнул и признался:

– Служба меня не тяготит. Я думаю о том, что поутру мы можем не досчитаться стражников. Их и так всего сто семнадцать осталось.

– Измените караулы. – Пожал плечами Андре Норре. – Выставите большие караулы у Южной башни, около сарая, около особняка, где держат задержанных. Не меньше двадцати на каждый заслон. Пусть спят и питаются там же. Никуда не отлучаясь. Такому стаду будет сложно сговориться о побеге. А на стенах и на реке оставьте только самых верных. И снимите матросов с «Удачи» их всего сорок, но это тоже сильный прибавок.

– Я не знаю, кто из стражи верен, а кто уже думает о побеге. – Признался пастор. – А матросов капитан не пустит на берег. Он жутко боится чумы.

– Пустит. – Коротко и уверенно сказал Андре Норре. Поясняя, он повернулся к пастору и добавил: – Я с ним говорил. Он даст вам людей даже без прямого приказа барона. Даст вам пушки и порох. Даст вам мушкеты, если у вас будут верные вам горожане. Вы сможете пополнить ряды, святой отец? Вы же всех их знаете!? Вы должны знать, кто эти люди и чего ждать от каждого.

– В это время я не знаю даже чего от себя ждать… – горько признался отец Марк. – Сегодня поймал себя на малодушии. Обрадовался, когда вы начали командовать. Так себя сейчас презираю. Но спасибо вам. Лучше пострадает мое самолюбие, чем люди. Вы нашли более весомые аргументы, чем я, чтобы разогнать толпу.

– Обращайтесь, если понадобится стальная воля и крепкий кулак. – С невеселой насмешкой ответил Андре Норре.

– Надеюсь, обойдется. – Искренне сказал пастор.

– Не обойдется. Нигде не обходилось, а тут вот возьмет и обойдется? – снова раздражал пастора своей улыбкой врач. – Так не бывает, святой отец.

Кивая, пастор даже не заикнулся, что на все воля божья. Медленно, но верно он старался теперь реже прибегать к такому непостоянному аргументу как вера.

3.

Ингрид перевязывала ногу Питера и шипела на него:

– Ну, терпи! Что ты как маленький! Когда моего отца на охоте, на всем скаку из седла выбросило, он вообще ногу сломал! И не стонал и не плакал как ты.

– Он вообще умеет плакать? – глухо поинтересовался Питер, честно стараясь сдерживать себя и не переставая, утирать слезы.

– Раньше умел. – Уверенно кивнула Ингрид. – Он мне сам признался, что сильно плакал, когда мама моя умерла.

– Не надо о маме, – попросил Питер. – Пожалуйста.

Закончив с перевязкой, Ингрид поднялась и спросила:

– И ты теперь вечно будешь бояться о маме думать, раз она умерла? Все умрут, Пит. Вечных людей не бывает. Бессмертна только душа человеческая. А тело стареет, дряхнет.

– Я понимаю. – Насуплено сказал мальчик и попытался встать на больную ногу. Поморщившись, он прошелся по комнате и попросил: – Просто пока не надо.

Ингрид пожала плечами, ничего не сказав, и убрала ненужные тряпки в льняной мешочек.

– Завтра после обеда приходи ко мне, я тебе перевязку сделаю. А эти надо будет выстирать и на кухне прокипятить. Так меня старая карга учит. Говорит, что хорошая жена должна уметь врачевать. В ее, мол, времена домой настоящие рыцари только ранеными и заявлялись. А все остальное время непонятно где шлялись.

– Я выстираю! – пообещал мальчик.

– Конечно, выстираешь! – засмеялась Ингрид подразумевая, что уж она точно этим заниматься не будет.

Незаметно для них в раскрытую дверь вошел сам барон и сказал, умиляясь от увиденной картины:

– Питер, получил боевое крещение?

Пит молчал, а Ингрид убирая в сундук мешок с тряпками ответила:

– Конюх над ним пошутил. Без седла посадил на жеребца и влупил хорошенько. Слава Спасителю, шею не свернул… ногу о камни только разодрал. А конюх сволочь, за то, что конь убежал еще и плетей дал.

Барон наморщил лоб в удивлении, отчего Пит даже засмотрелся на ставшее странно добрым и забавным лицо.

– И как ты, парень? – спросил барон, присаживаясь на сундук.

Пожав плечиками, Пит покосился на Ингрид и перевел взгляд на пол.

– Спасибо, ваша милость. – Пробубнил он еле слышно: – Я могу работать.

– Спина не болит? От плетей?

Мальчик густо покраснел и признался:

– Мне все пониже спины попало…

Барон заулыбался и видно он находился в хорошем расположении духа, раз произнес такое:

– Конюха накажу. Больше того… если за неделю он не научит тебя в седле держаться, уволю. Вот и пусть он попрыгает вокруг тебя, чтобы ты старался. Только сам не ленись. Увижу, отлыниваешь и тебя вышлю с замка. Научишься, сможешь Ингрид сопровождать на охоте. А то она там скучает. А так вместе скучать будете…

С этими словами барон ушел и даже не расслышал запоздалой благодарности мальчика. От таких заявлений даже у дочери барона сделалось изумленным лицо.

– Папочка, опять думал о вечном… ходит добрые дела творит. – только и сказала баронесса пожимая плечами и разводя руки в стороны.

Она помогла Питеру дойти до кухни и там повар, не по-доброму разглядывая раненного, поставил перед мальчиком тарелку с супом.

– Давай ешь, – сказала Ингрид, а сама отошла в сторону с поваром. Мальчик, уплетая, вполне четко слышал, как баронесса отдает указания: – Когда бы не пришел – кормить. Он не сможет иногда с остальными слугами обедать или со стражей, так что, я надеюсь, вы меня не подведете.

Питеру приятно было услышать, как повар пусть и удивленно заверил баронессу, что мальчик будет сыт. Доев суп, Питер сполоснул тарелку в ведре. И поставил ее на окно к другой посуде сушиться.

Потом они с Ингрид с разрешения ее отца вышли из замка, и пошли гулять по берегу. Питер хоть и ковылял, но старался не отставать от девушки, которая так о нем заботилась. Он был так ей бесконечно благодарен. Но он, конечно, жутко раздосадовался тем, что на другом берегу озера у навеса для прикормки животных их поджидал все тот же майор гвардии Его Величества.

4.

Ночь выдалась ужасная. Андре Норре был сто раз прав, рекомендуя выставить усиленные караулы. И пастор благодарил Господа за то что тот дал ему разума внять словам врача.

Под самое утро горожане стали по одному, по двое, стекаться к местам изоляции. Сначала они вели себя мирно, просто просили дать пообщаться напоследок с родственниками. Но когда стража выставила пики, не подпуская никого, в сторону солдат понеслись угрозы и брань. Когда и вовсе рассвело, оказалось что стража на всех своих постах стоит в окружении озлобленных толп. Посыльные пробивались и приносили вести одна хуже другой. Снова обнажалось оружие, вновь прозвучали призывы силой открыть ворота.

К десяти утра появились первые жертвы того дня. Возле сарая у городской стены толпа выдавила на выставленные пики человека и тот сильно был ранен. А у ворот, у одного из арбалетчиков спонтанно разрядилось оружие прямо в толпу. Насчет спонтанности пастор глубоко сомневался. Скорее нервы сдали у стрелка при виде напирающей массы. Но человек был ранен серьезно, если не смертельно. Все это естественно ни порядка, ни покоя не добавляло. «Летучий» отряд оставшийся только с одним своим десятником пытался патрулировать улицы, но был остановлен неизвестно как за ночь выставленными баррикадами.

Десятнику удалось пинками и угрозами пригнать жителей и заставить их разбирать завалы. Но пока разобрали два, появилось еще пять. Видя как противостояние неуклонно возрастает пастор и врач все больше хмурились и злились. Это походило на весенний паводок. Тот, от которого уже не спасают выложенные плотины и укрепленные берега. Медленно и неостановимо злость и решительность росли в горожанах. И так же с быстротой убегающей в слив воды утекала храбрость и уверенность стражи.

Что бы хоть как-то поддержать караулы, а скорее что бы просто владеть ситуацией Пастор и врач пустились в объезд постов. И что тут сказать… на улицах полных озлобленных людей пастор чувствовал себя уверенней только в окружении пятерых молчаливых гвардейцев.

Закончив объезд к полудню, пастор так и не смог выкроить время, что бы написать очередной отчет барону. Буквально наскоро пообедав, он уже даже шел в библиотеку, описывать страшные события того утра, когда со двора раздались до холода в груди пугающие крики:

– Измена! Измена! Закрыть ворота! Они идут!

А дальше все события того дня превратились в хаос образов, движений, криков…

Гвардейцы, отбрасывая стулья, хватались за оружие и спешили во двор. Врач зло ударил по столу, отчего несколько кубков опрокинулись, а от брани раздавшейся из его уст отец Марк устыдился. Отдыхающая стража была поднята воплями тревоги и, пошатываясь, на ходу поправляя амуницию, они спешили во двор и на второй этаж к окнам выходящим на улицу. Арбалетчики готовили оружие, гвардия во дворе заряжала мушкеты, врач, сжав губы и играя желваками, прямо посреди тарелок выложил пистолеты и готовил их к стрельбе. Лошади во дворе, видя суету людей, безумно заржали, предчувствуя беду.

Пройдя к окнам, ведущим на улицу, пастор высматривал противника, но улица была пуста. Прошло не мало времени, прежде чем отец Марк сначала услышал шум приближающейся толпы, а потом и увидел ее. И впереди всего этого сброда, словно сель идущий по склону и сносящий все на своем пути, вышагивала озлобленная стража…

Это действительно была измена.

Глава четвертая.

1.

Семен держался двумя руками за ручку двери, но от болтанки это ни сколько его не спасало. «Уазик», прыгая на рытвинах и кочках, на безумной скорости пытался нагнать ушедшую вперед колонну. Уже была видна грязь и пыль, поднятые в воздух идущими впереди БТРами и грузовиками, но казалось это было так далеко.

Водитель не щадил ни машину ни себя ни пассажиров. Бедная Вика сзади уже не раз и не два испытывала головой прочность крыши автомобиля. И она уже давно убедилась, что крыша точно прочнее ее головы. Один только Веккер сзади сполз с сидения так, что словно полулежал на нем и откровенно забавлялся этим непредвиденным развлечением. Американскими горками он называл подобную езду.

– Ооо! – протянул он зачарованно и, поясняя свое восклицание выкрикнул что бы его расслышали за ревом двигателя: – Вон вертушки уже туда ломятся.

– Не нравится мне все это. – Отозвался еле слышно Семен и в очередной раз чуть не ударился головой о дверцу. Не слыша ответа на свое высказывание, он громко повторил оборачиваясь: – Не нравится, говорю, мне все это. Словно война, какая там намечается!

Толик, улыбаясь, чуть повернул голову к Вике и почти не слышно ей что-то сказал. Семен спросил, чего они там шепчутся и Веккер, перекрывая грохот в кабине, почти проорал:

– Да тебя обсуждаем! Вот Вика сказала, что ты трусоват, раз тебе война не нравится!

Вика изумленно поглядела на мужчин и закричала, тоже стараясь перекрыть шум:

– Неправда! Сема! Врет он все! Веккер, я от тебя не ожидала!

Семен покачал укоризненно головой, а Толик только флегматично улыбнувшись, снова стал смотреть в окно. Ему тоже все это не нравилось, но выбора не было…

Периметр был прорван в пять сорок утра. Сразу пущенные по следу отряды отыскали тридцать человек из почти сотни сбежавших. И пока тех вязали и возвращали обратно, остальные прямехонько устремились через полосу отчуждения на свободу. Сам побег был не новостью. Мало ли этих бегунов… Но что никому не нравилось так это неизвестно откуда взявшееся оружие у беглецов. Та большая группа, что все-таки ушла от преследования довольно активно отстреливалась. Может именно поэтому ее и не стали преследовать оперативные отряды? Посчитали, зачем нужно это, если можно вызвать из-за кордонов спецчасти?

А спецчасти, пока расчухались, пока собрались да выехали… беглецы, в общем, лихо меньше чем за два часа вышли к последним рубежам и прорвали их, выкатившись на просторы калужской области. А там леса, поля, реки… благодать, в общем, для тех, кто бежать хочет.

И может быть, будь порасторопнее спецназ удалось бы сразу и всех накрыть, но… из всей этой толпы остановить смогли только пятнадцать или двадцать человек. И то, потому что они выдохлись, таща на себе раненого. Видя, что бежать дальше бесполезно, эти «добрые люди», ни в чем не сомневаясь и не рассуждая особо, с лету взяли в заложники весь состав одной из сельских администраций и по всем правилам заняли оборону в в ее здании. Они не собирались сдаваться и никто не сомневался, что этим людям особо терять было нечего.

Когда Веккер получил приказ выдвигаться на место, с террористами, а именно такой статус был немедленно присвоен беглецам, уже вступили в переговоры. Зачем было надо выдергивать его и Семена, Толик вообще не понимал. Ну ладно если бы это происходило на территории Москвы, в их районе… Но тут… Объяснения который пришли сверху Толика не устраивали. Да он, конечно, долго занимался подобными отморозками, но и спецназ не даром хлеб свой ел. Попытавшись возмутиться, Веккер сказал, что они все там только мешаться будут штабу операции. Но большие начальники может это и понимали, но отменять ничего не стали. И Веккер, собрав с трех районов дежурных, из числа тех зараженных кто проходил спецкурсы, погрузил всех в автобус и двинулся к Обнинску. Уже в Обнинске они пересели в этот шедевр отечественной автомобильной промышленности и решили сократить путь, пока автобус своим ходом будет добираться до места операции.

Не сказать что ребята узнав о предстоящем были в восторге. Даже совсем наоборот. Обстановка в автобусе пока группа двигалась к Обнинску была угрюмая, удручающая. Только Вика, выдернутая с другой операции, была как обычно жизнерадостна и пыталась поднять всем настроение. Но безуспешно. И потому, когда Веккер и Толик собрались слинять на машине местного угрозыска, она чуть ли не взмолилась, упрашивая, чтобы ее взяли с собой. Толик не смог отказать.

– Подъезжаем! – проорал водитель, указывая на какую-то деревню впереди них. – Я же говорил что полями быстрее!

Семен разве что не выругался. Но он сразу забыл обо все когда уазик, надрываясь, выкатил к дорожной насыпи и поднялся на нее. Больше не трясло. Больше не надо было хвататься за все что под руку попадалось, чтобы удержаться на месте. Переведя дух Семен закурил, приоткрыв форточку.

– Мать моя женщина… – только и сказал он, почти успокоившись. – Что бы я еще раз согласился на короткий, быстрый путь? Никогда.

Вика, тоже счастливо улыбаясь, вытянула вперед руку, и Семен без вопросов отдал ей подкуренную сигарету. Веккер не стал курить. Он все так же полулежал и глядел в окно. Только когда уазик остановился перед заслоном выставленным спецназом, Толик с кряхтением сел нормально и сказал:

– Ну что… пошли работать. Хотя на кой хрен мы тут нужны, ума не приложу.

В штабе расположенном в одноэтажной сельской школе, целый полковник насел на Веккера с градом вопросов:

– Где ваши? Где люди, которых вы должны были с Москвы привезти?

– Скоро будут. – Уверенно сказал Веккер.

– Сколько их? Нам надо не меньше десяти-пятнадцати человек!

– Там семнадцать. – Вяло ответил Веккер, поглядывая на тех, кто готовил операцию. – С трех районов выдернул народ.

– Какой у них опыт?! – требовал полковник ответов.

– Никакого! – с улыбкой и абсолютно пофигистечески ответил Веккер, но, видя изумление на лице офицера, пояснил: – Ну, естественно в задержаниях все участвовали, но не думаю что кто-нибудь побывал в ситуациях с вооруженным сопротивлением.

– Побывают! – уверенно заявил полковник и позвал Веккера и Семена к столу, на котором в беспорядке были разбросаны какие-то рисунки и планы, начертанные от руки. – На данный момент план такой. Вы как более опытный в работе с ними берете переговоры на себя. Сами пытаетесь понять, что они хотят и к чему все ведут и готовятся. Потому что, то, что они нам говорят это какой-то бред. Им какие-то лекарства требуются, а я даже не в курсе таких названий. Первый раз слышу. Но лекарства уже едут с Обнинска. Они хотят вертолет и летчиков. Ну, как обычно все. На критический случай с Серпухова уже сняли один вертолет с экипажем. Стоят за тем вот лесом. Летчики военные и побывали в таких передрягах… короче, они добровольцы. Говорят, что вполне справятся с задачей в случае нужды отвезти, куда террористы хотят и на месте сами разделаются с ними. В кабине есть, где спрятать оружие. Так же при взлете мы можем подцепить двух бойцов. Под днище. Только надо тут уже площадку оборудовать. Чтобы не попалили раньше времени. Летчики в курсе и будут лететь, не забираясь высоко. Тепло, так что думаю, не замерзнут мои бойцы.

Полковник перевел дух и с недоумением посмотрел на зачарованную такими вещами Вику. Он хотел спросить, что она там делает, но передумал. Вместо этого он продолжил:

– Это раз. Второе мы можем хоть сейчас начать штурм. Здание хлипкое. Без шуток можем целую стену вырвать. Но тут будет тогда фарш. Можно как обычно через окна, двери крышу… но у них грамотный кто-то… расставил бойцов так что простреливают все. А стену проще простого. БТРом поддеть… там щитовое здание. Можно просто проломить. В общем вариантов просто всех покрошить множество… Но какой-то мудак наверху очень хочет показательный процесс над этими учинить. Мало им говна по телевизору. Так еще страсти подстегнуть хотят. Чтобы, озверев, народ, наверное, уже сам вырезал тех, кто без карты мед контроля. Как же это дурачок назвал один… типа самоочищениие.

– Извините, вы отвлеклись. – Насмешливо сказал Веккер и полковник осекся. Снова поглядел на Вику и на Семена.

– Да, наверное. – Кивнул он соглашаясь. – Эти варианты резервные. Понятно? Вы сейчас приступаете к работе и думаете как всю эту шваль живьем взять… И еще… заложники не важны. Нужны только эти…

2.

Вика с крыши автобуса, прищурившись, рассматривала здание, захваченное ВИЧ инфицированными, полностью понимая, что полковник имел ввиду под словом «хлипкое». Странно, что оно вообще стояло. Один из скатов крыши словно прогнулся внутрь, а стена, о которой упоминал полковник, даже с такого расстояния не внушала никакого доверия. Вся в подтеках и словно ее тоже уже пытались проломить внутрь. И это здание сельской администрации! – поражалась Вика.

Веккер, сиял на корточках рядом с ней, тихо говорил:

– …Ты не должна входить внутрь. Вы со Стасом будете подносить коробки к окну, и передавать и просто их. Твоя задача и Стаса… Стас ты меня слышишь? – парень, стоящий на капоте автобуса просто кивнул, давая понять, что тоже все слушает. – Вы со Стасом только должны рассмотреть, что внутри происходит. Сколько там людей, есть ли в этой комнате заложники. Ясно? Если вас будут о чем-то спрашивать… отвечайте. Слышите меня? Разговаривайте о чем хотите. Чем больше вы проговорите, тем более разрядится обстановка. Это касается в первую очередь тебя Вика. Красота – великолепное оружие в умелых руках. Если заговорят сами… заболтай их досмерти. Кокетничай… делай что хочешь, но тяни время и НЕ ВХОДИТЬ ВНУТРЬ!

Пусть распушат хвосты перед тобой. Пусть попонтуются. Восхищайся тем, что они делают, расстраивайся, что вы по разные стороны баррикад. Покажи им свое уважение и просто вздыхай, когда тебя будут звать к ним. Постепенно переходи к тому, что ты уважаешь, что они борются за равные всем права и больным и здоровым, только вот убийств не приемлешь… Ну и так далее. Ты еще не все со спецкурса забыла?

Вика покачала головой в полном молчании. Она была очень серьезна. И еще без своего умения и знаний Веккер видел, что она напугана. Семен стоящий внизу и неторопливо курящий, тоже это видел. В качестве поддержки он сказал:

– Вика. Хочешь, я с тобой пойду вместо Стаса? У меня и опыта побольше… и вообще.

Упрямо покачав головой, Вика сказала тихо:

– А если они дротик кинут? Или еще что? Как и я будешь собачкой по вызову работать?

– Вика! – одернул ее Толик. Вздохнув, он сказал уже мягко: – Мы уже столько раз обо всем этом говорили. Ты сама мне заявляла что это лучше чем сидеть сиднем там и помирать от тоски и ничего не делания… Говорила? Это работа Вика… Простая работа. Все что тебе надо сделать, это пойти туда. И если они заговорят с тобой… то только тогда отвечать и говорить с ними. Если они не станут говорить, ты и Стас просто возвращаетесь к бронетехнике.

Вика насмешливо посмотрела на него сверху вниз и сказала:

– Веккер!? А слабо тебе со мной сходить?

Толик поднял голову, поглядел как-то странно без вечной своей дурацкой улыбки. Вике даже стало не хорошо от такого Веккера. Она наверное, любила Толика улыбчивого. Толика насмешливого. Даже Толика по-доброму издевающегося она тоже любила… Но этот вот Веккер был что-то новое для нее. Она впервые отчетливо поняла, что серьезно обидела его. И что, наверное, впервые видит Веккера настоящего. С которого скинута шелуха брони и улыбок. Этот Веккер ей не понравился. Он ее пугал.

Толик очень мягко поднялся на ноги и сказал:

– Стас, иди к остальным. Готовьтесь к штурму. С Викой пойду я.

Семен внизу в это время затягивался дымом и совсем уж комично раскашлялся, услышав слова своего старшего.

– Ты с ума… сошел … – сдавлено выпалил Семен: – А если там те, кого ты запирал сам? Лично!? Они же не дротик кинут, а весь боезапас в тебя разрядят!

– Молчи, Фомин! – скомандовал Веккер, спрыгивая в траву с крыши автобуса. Он неудачно приземлился. Ему пришлось руками упереться в землю, что бы не упасть. Но вот он разогнулся, и сходу вытянул свое оружие из кобуры. Протягивая его другу, он сказал:

– Сохрани до возвращения. Мы скоро будем.

Вика, растерянно стоя на крыше, смотрела на него и очень хорошо осознавала, что Веккер зол. Невероятно зол. Только не могла понять, почему его так разозлила эта невинная шутка. Он ведь над ней шутил еще злее иногда!

Девушка, не зная как исправить ситуацию, сказала:

– Толик. Пожалуйста. Ну, извини меня. – Не оборачиваясь, Веккер шел к коробкам, что надо было доставить террористам. Вика в отчаянии крикнула ему: – Толик! Слышишь меня? Не надо так! Пусть Стас идет.

Во всей этой истории только Стас оставался холоден. Ему даже, наверное, было все равно идти или не идти. Семен нагнал Толика и что-то попытался ему высказать. Но разве Веккер его слушал? Он принципиально не обращал внимания на Семена и проверял картонные коробки. В них была вода для террористов и заложников. В них была еда. Какие-то странные треугольные сэндвичи в коробках. В коробках был, наверное, месячный запас лекарств небольшого реабилитационного центра для ВИЧинфицированных. Все что требовали террористы, все им было подготовлено.

– Слезай! – скомандовал Веккер Вике и та, все еще пытаясь в чем-то Толика убедить, соскочила сначала на капот, а потом и на землю.

Подошел полковник и спросил в чем дело. Толик пожал плечами и ответил:

– Слушайте. Ну, у меня точно все лучше получится. Я прогуляюсь с Викой. У меня и опыта навалом и я детали подметить смогу.

Полковник удивился, но не сильно. В его понимании это действительно было лучше.

– Хорошо даю команду и этим… этим сообщу, что все им несут.

Веккер взял тяжелую коробку с бутылками воды в руки и, кивнув на коробку с сэндвичами, сказал Вике, что бы она ее брала.

Уже ничего было не исправить. Уже никого нельзя было отговорить и Вика только закусив в отчаянии губу взяла легкую коробку с едой.

3.

Окно им открыли не сразу. У Веккера уже стали пальцы затекать, но на землю ставить коробку он не решился. Вика угрюмо смотрела перед собой, и все ее мысли казалось были написаны на ее лице. Она ни черта не думала о работе. Она думала о том, как все некрасиво получилось с Веккером. Для нее, такой маленькой и решительной оставалась последняя надежда. Заслонить близкого человека, если и, правда, эти… гады, спрятавшиеся в доме, попытаются что-нибудь этакое вытворить.

Она не думала ни о чем кроме тех некрасивых минут, что ей пришлось пережить. Она не думала ни о ком кроме Веккера, с которым надеялась помириться после всего этот. А вот он… да он вообще-то тоже не особо думал о работе. Но на его спокойном лице не отображалось ничего кроме раздражения глупой ситуацией. Стоять с коробкой и ждать, когда ему соизволят открыть.

Окно отворилось, но за ним никого не было. Веккер если и удивился, то вида не подал. Он хмурым тоном громко поинтересовался:

– Так… кто тут пиццу заказывал?

Отозвались не скоро. Словно перед тем как ответить решили хорошенько рассмотреть «разносчиков пиццы». Веккер уже хотел поставить коробку на подоконник и уйти, но прозвучавшие слова его остановили:

– На землю поставь и раскрой. Я покажу, какую бутылку тебе взять и отпить!

Ни мгновения не прошло, а Веккер зло огрызнулся:

– Перебьешься! На заложниках проверишь! – С этими словами он поставил коробку на подоконник и пока там не опомнились от его наглости, сказал: – Сейчас ваши лекарства принесу.

И он действительно просто ушел за коробкой с лекарствами. Так спокойно, словно грузчик в магазине пошел за новой ношей. Если так можно сказать обалдели все. И даже Вика. Она со своей коробкой замерла, не зная, как поступить, и смотрела только вслед ушедшему Толику.

– А ты чего встала? – позвал ее грубый голос из сумрака комнаты.

Опомнившись, Вика тоже поставила свою ношу на подоконник и собиралась уйти, просто промолчав, но не судьба…

– Вика?! – позвал ее молодой и странно знакомый голос.

Обернувшись, Вика никого не рассмотрела, но просто кивнула.

– Ты с ними!? – недоумевал непонятно кто внутри дома.

Вспоминая все, чему ее когда-то учили, она посмотрела куда-то с тоской вдаль и ответила глухо:

– А у меня что, выбор есть?

Эти слова и жалкий вид красивой девушки открывали ее уже бессчетную шахматную партию. И словно действительно в шахматах она теперь просто выжидала ход противника. Кто бы там ни был, как бы хорошо он не знал Вику… Если там кто-то возмутится, она скажет другие заученные слова. Если в голосе появятся нотки непонимания, она сможет продавить на сочувствие и начать плести паутину слов. Если там сразу будет ей сочувствующий она скромно и горько улыбнется и скажет, что-нибудь горько веселое. Она готовилась подцепить собеседника на крючок любопытства и сочувствия. Она была уже готова сыграть на заинтересованности противника.

Но все игры как-то сами по себе отпали, когда в окне появился Антон. Тот самый, совсем мальчик, который помог ей тогда… помог справится с кризисом. Помог удержаться от самоубийства. Буквально приютил у себя дома ничего, не требуя взамен. Он ей просто помогал, не думая ни о чем большем. Он был бесконечно добр к ней тогда, и у Вики сердце обливалось слезами, вспоминая, как она ездила с этими славными ребятами на Воробьевы горы. Как они жарили там шашлыки, наплевав на всех вокруг. Как именно Антон не позволял ей грустить и думать о той страшной беде, что ее постигла.

– Антошка? – спросила она срывающимся голосом. Справившись с голосовыми связками, она чуть ли не умоляла глазами объяснить ей, что происходит. Она с почти физической болью в груди спросила: – Откуда ты здесь!?

А он стоял и смотрел на нее, ничего не отвечая. И столько было горя обиды в его глазах, что Вика чуть сама не разревелась. Ей с трудом удавалось удерживать себя, когда появился Веккер и безобразно развязано вручил в руки Антону коробку с лекарствами.

– Лечитесь мля. Авось поможет. – Сказал он и, повернувшись, пошел прочь, даже не взглянув на Вику.

А девушка растеряно глядела то на Веккера, то на Антона и не знала, что сказать или что сделать. Мальчик поставил коробку у своих ног, и, разогнувшись, вдруг спросил то, что меньше всего Вика ожидала от него услышать:

– Ты как сама-то?…

Вика думала над вопросом непростительно много. На этот вопрос не учат отвечать правильно на спецкурсах. А ответ, набивший оскомину «нормально» тут не годится. И пытаясь совладать с взбесившимся сердцем и растерянными мыслями, Вика, словно завороженная подошла впритык к окну. Протянула руку и осторожно, словно касаясь чего-то почти неосязаемого, провела ладонью по волосам Антона.

– Антон, Антошка… бедный мой… – говорила она глупости, абсолютно не соображая, что делает. Она протянула вторую руку к мальчику и тот тоже, словно под гипнозом приник к подоконнику. Сколько же непонимания было в его глазах. Сколько вопросов, которые он хотел, но не мог задать. Сколько обиды… Нет не на нее, а наверное на всю эту глупую ситуацию. Он никогда бы не пожелал встретится с ней вот так. Да и она бы отказалась, напрочь идти зная, что он внутри.

Между молодыми людьми был только низкий подоконник домика почти вросшего в землю. Но казалось между ними выросла невероятной толщины невидимая стена, которую ни он, ни она не имели сил разбить, как бы того не желали.

Не понимая, что делает, девушка потянулась к склоненной голове Антона и аккуратно поцеловала его в лоб.

– Сбереги себя. Пожалуйста, Антон. Сбереги себя. Умоляю… Я буду очень плакать, если ты погибнешь… Я не знаю… мне так больно сейчас… пожалуйста. – И она заплакала. Открыто и, кажется не чувствуя, что слезы заливают ее щеки. Она не знала, что оператор через мощный объектив снимает эту сцену. Она забыла о микрофоне на ней. Перед ней стоял человек, который ей помог никак не меньше чем Веккер. Побольше чем Семен… и очень может оказаться, что ей придется стать его палачом. Именно ей может быть придется идти с другими на захват. Именно она будет без сожаления стрелять в это доброе лицо с такими растерянными глазами уже тоже полными непонятных никому слез.

4.

– Что произошло! – Требовательно спрашивал Веккер. – Почему ты ушла! Этот мудак уже был у тебя на крючке! Он и все кто там был в комнате! Почему ты не сделала того, что должна была!?

Вика растерянно молчала, глядя в пол перед собой. Она сидела в штабе, в соседнем помещении на учительском стуле и хотя бы сама себе пыталась объяснить, что же действительно произошло и почему. Почему жизнь такая несправедливая штука она уже не спрашивала. Она хотела узнать почему жизнь совсем стала сволочью раз сталкивает ее с человеком, который ей нравился и которому она была обязана… кто знает не покончила бы Вика с собой тогда… Когда узнала свой диагноз? Кто знает, что бы она могла еще натворить, если бы не этот мальчик и его приятели просто и без задних мыслей взявших ее под опеку.

– Я не могу. – Сказала тихо девушка. Словно Веккер должен был понять, о чем идет речь, она сказала: – Это Антон. Я не могу.

Веккер отвернувшись на Семена, сказал без сомнения, издеваясь:

– Понял? Это Антон. И мы не можем.

Семен поморщился от язвительного тона Веккера и промолчал, не желая, пока ничего не понял, ляпнуть глупость.

– Кто этот Антон? – устало спросил Толик, садясь перед Викой на стол учителя.

– Он там… Он из тех кто мне помог… помнишь ты говорил что они меня втянут… ну когда вы поймали меня, я с ними расклеивала в метро листовки.

– Это все херня… – жестко отбросил от себя слова Вики Толик. – Это твой парень или кто? Твоего парня я еще тогда нашел… Этого Сережу. Он сейчас со своим диагнозом бизнес в зоне отчуждения под Казанью строит! А этот-то кто?!

– Ты не понимаешь! – воскликнула Вика.

Объяснить ей не дал сам Толик:

– Да, я не понимаю! – заорал он. Никогда ни до, ни после, ни Семен, ни Вика не видели сорвавшегося Веккера: – Я нихрена не понимаю, почему ты плюнула на Дело! Я так просто не умею! И, наверное, потому не понимаю! Если я взялся я доведу до конца начатое! А ты? Ты хоть соображаешь, что натворила? Это был шанс всем им спасти пусть не свободу, но жизнь. Всем им! Я не говорю о заложниках… ты сама все слышала. Но этих бы задержали, судили и отправили на север! Дрессировать блох в бараках! Эти бы идиоты выжили! Но сейчас ни у кого выбора нет. Понимаешь? Ты меня понимаешь? Вас, именно вас всех, пошлют на штурм! И поверь тому полкашу насрать сколько зараженных друг друга поубивают. Понимаешь меня!? Насрать! Ему и на заложников насрать, да и на меня и на Семена. Пусть мы хоть все здесь сдохнем, но если хоть над одним из них, будет проведен процесс за терроризм ему дадут генерала… понимаешь? Его назначат командовать всеми этими долбанными спецчастями. И когда человек, которому на всех наплевать берет в руки такую власть… Ты своими соплями погубила даже не этих… ты погубила других. Многих и многих… которых этот гаврик будет приказывать не щадить. Да, он уже отдал приказ готовиться к штурму! И не пройдет и пары часов как ты лично. Да именно ты лично. Я тебя дуру заставлю! Ты сама упакуешь своего Антона в целлофан и повезешь в морг! Чтобы на всю жизнь знала цену соплям!

Вика разревелась. Ее лицо раскраснелось, тушь давно и так потекла, и весь ее вид ничего кроме жалости и даже, наверное, отвращения не вызывал. Семен поднялся со своего места, подошел к ней и молча прижал ее ревущую к своему животу. Поглядев на Веккера, который зло закуривал очередную сигарету, Фомин сказал:

– Ты зря орешь, Толик. Я ведь тоже не уверен что окажись ты там, а я на ее месте… Что я бы продолжал тебя разводить… А что ж ты от девчонки хочешь? Я и тогда сомневался, что из этого что-нибудь путное выйдет, использовать … этих… ну ты понял.

Веккер покачивая головой и ничего, не говоря, ходил между партами и словно лихорадочно думал о чем-то. Вика резко отстранила Семена и умоляюще попросила:

– Толик! Анатолий Сергеевич, пожалуйста. Ну, пожалуйста… – ее слова снова были прерваны плачем, но Веккер обернулся к ней и Семену и вопросительно смотрел на них. Сквозь всхлипы девушка выдавила: – Спаси их… Я знаю, ты можешь. Спаси их. Помнишь, ты говорил, что нет ничего невозможного. Все что человек может представить, возможно. Значит, ты можешь это…

Веккер задрал брови в удивлении. Он вероятно и сам не догадывался, как же эта девчонка верит в него. В его возможности и силу. Ничего не отвечая, он стремительно вышел прочь из кабинета.

Штурм начался через два часа. Успокоенные невидимым и не чувствующимся газом, террористы почти не оказали сопротивления. Перед этим они ведомые толи злобой и ненавистью, толи просто жаждой мщения хоть кому-либо, заразили всех заложников.

Взбешенный Веккер прямо на месте устроил допрос с пристрастием отсеченному от группы лидеру этих уродов. И толи Веккер был столь искусен в подобных допросах, толи лидер имел низкий болевой порог. Но через двадцать минут всплыло имя Грешника. Семен схватился за голову. А человек под настойчивым взглядом Веккера продолжал говорить и говорить. И об инструкциях правдами и неправдами, попадающими в руки зараженных. И о том, что идея заражать заложников и делать их невольными союзниками не самая плохая идея. И даже как вести себя с органами тоже инструкции были у этих ребят. Только вот не было у них инструкции как себя вести с Веккером. Человеком, для которого во главу стал не Закон. А Выживание.

И только Семен смотрел на это и вспоминал старые добрые времена, когда цель еще не оправдывала средства.

Глава пятая.

1.

Врач и священник, оба прихрамывая, двигались по берегу вдоль воды. Священник разодрал сутану и теперь его худые обнаженные ноги нет-нет, да и мелькали, удивляя своим словно мертвецким иссиня-белым цветом.

Врач тоже выглядел потрепанным. В ножнах отсутствовал его изящный хоть и коротковатый клинок. Сломанный при отступлении он так и остался валяться на мостовой недалеко от церкви. На одной из туфель врача отсутствовал каблук, и именно это вызывало у него хромату. Рана, нанесенная в запястье удачным ударом клинка одного из стражников, уже была перетянута и почти не кровоточила. Врачу можно сказать повезло, и кисть сохранила свою работоспособность. Единственное, наверное, что пугало его, а не рубил ли раньше этот палаш зараженных и не начинает ли в нем уже разрастаться его будущая смерть? Но, отгоняя прочь подобные мысли, Андре Норре упрямо шел вперед и только изредка словно боясь увидеть погоню оглядывался в сторону уже невидимого оставленного ими города…

Дом барона продержался до ночи. Все попытки горожан взять штурмом этот можно сказать городской замок были отбиты. Особенно храбро себя показали гвардейцы. Они девять часов не отходили от окон и ворот, отстреливая и рубя всех кто пытался забраться внутрь. Воодушевленная ими стража тоже приободрилась и без особых сомнений кромсала своих бывших товарищей переметнувшихся на сторону горожан. А над всеми ними, словно злой дух, вещал и командовал Андре Норре. Он обещал личное дворянство каждому, кто останется верен из стражи. Он обещал и от имени барона о будущей награде верным. Даже от имени пастора и Всевышнего он обещал спасение всем на небесах, кто погибнет за правое дело. Он был мастером обещать и убеждать.

Но что стоили потом его убеждения, когда с темнотой озверевшие горожане смогли ворваться на баронскую яхту. Команда, по слухам, стойко держалась и лишь когда капитан погиб сраженный одним из ренегатов-стражников все попрыгали в воду. Но не то было страшно, что двенадцатипушечный пакетбот – яхта барона, оказался в руках безумцев. А то, что им достались и орудия и порох. Всего несколько часов потребовалось горожанам, чтобы переправить несколько пушек на берег и установить напротив дома барона.

Дальше все было просто и отвратительно безысходно. Ничего нельзя было сделать с теми, кто навел орудия на ворота. Лишь одну попытку совершили гвардейцы отбить орудия и повели стражников за собой.

Уставшие, за целый день осады, голодные и злые они уже оказались не теми вояками. Все они полегли там же на камнях мостовой перед домом барона. Когда же двумя выстрелами ворота были снесены, даже отец Марк, помолившись о прощении грехов, взялся за оружие. Приятно в руку лег эфес отцовской тяжелой шпаги. Этой и с коня было удобно рубить и фехтовать тоже удавалось неплохо. Странная радость наполнила вдруг отца Марка в тот момент. Словно не он, не епископ или кардинал, не его Святейшество Папа Римский… а сам Господь Бог освобождал пастора от обетов и клятв. Сутана была больше не нужна. Она только мешала. Но имело ли смысл переодеваться, когда во двор с истошным криком ворвались первые безумцы?

Лестницу смогли удерживать почти полчаса. Стража, просто выставив пики, степенно отступала под напором и удачными выпадами врага. Но когда раздались выстрелы захваченных на «Удаче» аркебуз всем им пришлось ретироваться на второй этаж, оставив за собой пятерых своих погибших товарищей.

Второй этаж… именно на втором этаже впервые за столько лет отец Марк обагрил чужой кровью свои руки. И сразу понял, что обратного пути больше нет. Он видел с каким бесовским весельем колол, рубил, бил наотмашь Андре Норре и не отставал более от него. Рука словно сама знала что делать, а может это сам Господь правил рукой пастора? Все это было не важно. Они смогли выдавить наступавших снова на лестницу и те покатились по ней, спасаясь от двух бесов один из которых был в рясе священника. Снова пустив впереди себя стражу, Андре Норре не позволил отдохнуть ни пастору, ни себе. Они оббежали второй этаж и наметили себе путь отступления, если им не удастся обратить толпу в бегство.

Но толпу ничего не могло остановить. Наверное, даже если бы сам Спаситель явился в тот миг и потребовал бы опомниться, и его бы разорвала безумная и жаждущая крови и мести толпа. Через еще полчаса, когда стало ясно по выстрелам мушкетов что удержать этаж не удастся, последние несколько стражников, пастор и Андре Норре покинули дом просто спрыгнув чуть ли не на головы сгрудившимся на улице людям. Неожиданность и свирепость нападения ошеломили толпу. Священник, прижатый к стене, почти не участвовал в бое, только продвигался вдоль нее в направлении выбранном Андре Норре. А вот тот стал самой смертью. Едва ли не хуже того Зла, что поработило их город. Его точные экономные удары, словно работа косаря в поле прокладывали путь страже и священнику на свободу. Страже оставалось не более как удерживать один фланг и тыл не подпуская ни кого к Собирающему Жатву. Через десять минут по трупам, поскальзываясь в крови, они вышли к церкви и пастор, всех пустил внутрь. Заперев высокие двери на засов, отец Марк опустился обессиленный на пол и с чувством невероятной скорби поглядел на распятого Спасителя.

Андре Норре, тяжело дыша, сидя так же на полу, хотел что-то сказать, но вместо этого просто махнул рукой. Все что ему было нужно это передышка. И он ее получил. Пока снаружи ломали массивные двери, врач зарядил оба своих только чудом не утерянных пистолета и отполз в сторону от прохода. Спрятавшись за какой-то утварью, он оттуда позвал отца Марка и велел ему уйти с прохода. Или дверь вышибут и толпа просто затопчет пастора. Или по двери выстрелят из пушки. Итога, это понятно, не изменит, но будет менее приятно эстетическом взгляду врача.

Удивляясь, откуда у врача остаются силы шутить и пастор и стража убрались с прохода и сгрудились у одной из стен. Совершенно спонтанно возник план побега. Ни черта не продуманный и рискованный он был всяко лучше, чем просто умереть задавленный толпой горожан. Но претворить в жизнь свою идею Андре Норре не успел. Вдруг двери перестали ломать и стража перекрестилась, ожидая залпа орудия. Какого же было удивление всех, когда вместо разбитой в щепы двери объявился другой кошмар. А именно лейтенант стражи. Он негромко, но размеренно постучал в двери и в щель обратился к пастору:

– Святой отец? Вы узнаете меня? Вам не стоило меня запирать… Видите как все обернулось. Мои люди не забыли того, кто спасал их от ваших глупых требований. Нам нужен только ваш друг… Андре Норре. Как он себя называет. Ведь на самом деле он и есть враг рода человеческого! Лукавый проник в дом Господа, пастор. И именно вы его привели туда.

Никто понятно не отвечал безумцу. Но все внимательно его слушали. И по эту и по ту сторону двери. А лейтенант говорил спокойно и уверенно в своих словах.

– Вы пастор принесли тоже много горя. Но вы божий человек и мы не поднимем на вас руку. Ступайте с миром прочь из города. Замаливайте свои грехи сами. Но нам нужен этот отравитель. Он извел всех людей в каменоломнях. Вы разве не знали об этом пастор? А разве вы не знали, что именно он и его гвардейцы поджигали дома? А скольких он убил своим дьявольским клинком? Вы оставили за собой больше трупов, чем раненных, святой отец. И нам хочется повесить этого мерзавца, разорившего наш город и убившего так много наших друзей. Но думаю повесить его не удастся скорее его разорвут на части… Но вы, вы пастор, еще можете спастись. Откройте засов и выйдите на улицу. Взгляните в лица настоящих людей, а не бесов в людском обличии. Они простят вас пастор. Они прощают вас. Только отдайте мне этого негодяя для справедливого суда. Иначе… Орудие наведено. Фитиль уже тлеет. Понадобится меньше минуты, чтобы открыть эти двери. Я дам вам пастор две минуты. Решайте сами. Мне будет жаль вас. Не смотря на то, что мы бывало, вздорили с вами. Решайтесь. Решайтесь, святой отец. С народом божьим или со врагом человеческим…

Двух минут вполне хватило, чтобы совершить самое жуткое святотатство. Не теряя мгновений, Андре Норре подбежал алтарю. Вскочил на него и не стыдясь ничего полез по деревянной фигуре распятого спасителя наверх к разноцветным стеклам витража. Стоя грязными туфлями на плечах Бога, он эфесом шпаги разбивал стекла, делая лаз для всех. Стража крестилась, видя подобное, а отец Марк даже не знал, что делать, крестится или плакать.

Наконец большой участок витража остался без стекол и легко подтянувшись Андре Норре уселся на стене. Он весело улыбнулся оттуда и спросил просто и без изыска: «Желает ли кто спастись СЕГОДНЯ через Бога нашего Иисуса Христа? Или вы подождете Страшного Суда?»

Пастор так и не понял, как его слугу божьего понесли ноги к алтарю. Он даже не оскорбился от подбадривающих шуточек восседавшего наверху врача. Он полз по фигуре Спасителя, пока не добрался до разбитого витража. Хитро изогнувшись, Андре Норре позволил пастору забраться и проследил, как тот удачно спрыгнул вниз.

– Ну же… – весело крикнул врач стражникам, но те, только крестясь, замотали головами.

Они пошли к дверям, что бы их открыть и один повернувшись к врачу, сказал удивленно:

– А вы и, правда, Дьявол.

Грустно улыбаясь, Андре Норре смотрел на стражников что уже стояли у двери и оттягивали засов, желая выйти к людям и покаяться, что защищали беса.

У них не получилось. Раздался оглушительный грохот, и двери словно взорвались мелкой щепой. Это, выждав две минуты, лейтенант дал приказ стрелять по дому Божьему. Одного стражника разорвало ядром пополам, другого же убило большим куском дерева вонзившимся ему в шею.

Еле удержавшись на стене и чуть не вывалившись наружу, Андре Норре странно засмеялся. Его безумный смех, словно действительно смех дьявола носился под сводами церкви, отражаясь и множась. Ворвавшиеся люди замерли в испуге глядя на врача и не понимая… неужели он и, правда, взобрался туда по деревянному распятию.

Из толпы вышел лейтенант и пальцем указывая на врача, воскликнул что-то типа «Вот вы и сами видите, кто настоящий враг!». А вот врач, перестав смеяться, сощурил глаза и с огромным трудом, но заметил бурый готовый вскрыться бубон на шее лейтенанта. От вида этой мерзости врач только пуще захохотал.

– Так ты тоже болен!? – спросил он сверху сквозь смех. – Ну что же, значит, скоро ты предстанешь и сам перед Спасителем. Но я не могу отказать се6е в удовольствии. Лейтенант! Ты обвиняешься в измене королю и Стране! И именем короля, я, Андре Норре, полномочный поверенный в делах короны. Его посланник в вашем городе! Приговариваю тебя к смерти!

Пистолет уже был у него в руке. Он легко навел оружие на лейтенанта, и толпа шарахнулась в стороны от уже больного ренегата. Эхо выстрела еще носилось под потолком, лейтенант еще валился на пол сраженный на повал прямо в лоб большой тяжелой пулей, люди забрызганные кровью и осколками затылочной части черепа лейтенанта еще визжали, а сам Андре Норре уже стоял внизу рядом с пастором и отряхивался после не сильно удачного падения.

– Дело сделано. – Сказал Андре, и неподобающе схватив пастора потянул его за собой.

Именно там возле церкви они столкнулись с двумя предателями стражниками спешивших верхом поучаствовать в казне сопротивляющихся. Им не повезло. Впрочем, как и клинку врача, что сломался прямо в теле стражника. Клинок, оружие, это всего лишь инструменты. И как любые инструменты у них есть срок жизни и пользы. Клинок врача покинул мир, но успел подарить своему хозяину жизнь и лошадь.

Дальше они скакали к воротам города, ведомые лишь надеждой, что безумцы открыли их. Но ворота были все так же заперты, только стражу у них несли горожане. Завидев всадников, они обрадовались и стали требовать новостей. Поймали ли пастора? Убили ли врача? Со злости Андре Норре разрядил второй пистолет в того, кто показался ему старшим в этой банде у ворот.

И они поскакали дальше. Чувство безысходности напомнило пастору о том, как смог сбежать мальчик. Не мешка ни секунды он погнал коня к дому его доброй прихожанки Фрейлих.

Андре Норре уловив чувство момента и уяснив, что пастор знает, что надо делать, поспешил за ним. Они были не слабее мальчика взобравшегося на козырек. Они были просто неуклюжи. И их, разумеется, заметили вставшие на стражу на стене горожане. И тогда пастор в полной мере испытал то, что чувствовал Питер, когда словно загнанный зверек не знал куда деться.

Им было очень страшно прыгать в темноту и неизвестность. Но они не считали себя трусливее сопляка, который уже это сделал. И они прыгнули…

Пастор остановился и обессилено сел на песок.

– Андре, друг мой. Спешите дальше. Мне же нужен отдых. Если по нашим следам идут эти безумцы они отвлекутся от меня и вы сможете спастись. Если же нет, то я нагоню вас или как мы и говорили, встретимся в замке барона на озере.

– Вы несете вздор, баронет! Я никогда не объясню ни барону, ни королю как моя честь позволила вас бросить одного и в беде.

– Андре… поверьте, так будет лучше.

– Да я-то вам верю! – легко признался склонившийся над пастором врач. – Только это никак не отразится ни на моей совести на мнении окружающих обо мне… – он помог подняться пастору и повел его дальше: – Ведь у меня, как и у вас, баронет, кроме чести ничего нет. И вряд ли будет. Имение дано королем за службу. Жена умерла не оставив мне ни дочери ни сына. На всем свете меня может быть ждет только мой незаконнорожденный сын. Я его пристроил в пажеский корпус в столице. Надеюсь, станет человеком… Я вас не утомляю разговорами? А, баронет?

– Ничего, Андре… мне даже начинает казаться, что мы не бежим от озверелого люда, но просто с вами на прогулке.

Коротко гоготнув, Андре все-таки замолчал.

2.

Суматоха, поднявшаяся в замке, когда в него добрались пастор и врач откровенно напугали и Питера и баронессу. Они спрятались на самой высокой башне и оттуда смотрели, что происходит во дворе. Барон страшно ругался, стражники, выстроенные верхом на своих лошадях, получали последние указания от него. Во все концы своей земли рассылал барон страшную весть, что его город взбунтовался. Вся стража по другим селениям и дорогам должна была немедленно спешить к его замку на озере, что бы соединиться с ним и вместе ударить по обезумевшей черни.

А напротив них майор гвардии и этот странный врач наперебой объясняли свои задачи шеренге гвардейцев. Почти десяток верховых майор посылал на дороги и тропинки к городу, чтобы знать двинется ли куда восставшая масса или они останутся в своем городе подыхать, как им и следовало сделать. Во всем замке не суетились, казалось только Питер и баронесса, напуганные и ждущие чего-то очень плохого, и господин пастор. Который как теперь все понимали, больше не был божьим слугой. Барон от щедрот своих одел его в свое не самое плохое платье. Отдал свою любимую перевязь для шпаги, хоть и не украшенную камнями, но отделанную искусно золотой нитью. Подобрал хорошие добротные сапоги. Пусть старые, но от этого не ставшими ни грубыми, ни ветхими. И в завершении преподнес так много пережившему и сделавшему отцу Марку шляпу с серебряной бляхой и одну из своих лучших шпаг, взамен утерянной в городе.

Оглядев с доброй насмешкой своего друга, барон сказал кивая:

– Отпущение грехов нам пока не нужно… да и за хорошие деньги я вам привезу бумагу, подписанную лично Папой римским. А вот хорошего бойца в это время я даже за деньги могу не достать. Добро пожаловать, баронет, ко мне на службу. Когда все уляжется, решайте сами. А пока, не оскорбляйтесь, примите меня как сюзерена, и жалование от меня как от вашего патрона. Это в божьем мире деньги не нужны. Но наш мир давно забыт богом. Здесь чем больше лиц короля в кошеле, тем увереннее ты себя чувствуешь!

Андре Норре при этой церемонии в обеденном зале только непристойно хрюкнул и извинившись вышел прочь. А вот баронесса, впервые увидев пастора в таком наряде, долго изучала его стоя в тени арки. Осанке баронета мог позавидовать и сам майор гвардии. А манеры и учтивость, ставшего светским человеком пастора, были, по мнению провинциальной аристократки, просто без изъяна. Она очарованная изучала НОВОГО отца Марка и даже не заметила ревность в глазах мальчика, что украдкой наблюдал за ней стоя в ожидании указаний барона.

– Скажи конюху, пусть Агора переведут в общую конюшню. – Сказал барон Питу, – Почистишь мое второе седло, то которое обшито красной каймой. Подгонишь снаряжение все под господина баронета. Головой отвечаешь… понял меня? Мы не на прогулку собираемся. Мы едем на войну…

Ну, пока еще та война случилась… много событий произошло. Из неприятных для Пита и для майора гвардии учинилось только одно. Баронесса, юная баронесса, на которую отец Марк потратил столько времени и сил, направляя ее познавать слово божье, по уши втрескалась в баронета Роттерген. И сама себя спрашивала, как она не разглядела в скрытом сутаной человеке всех этих качеств помимо доброты и терпения. Знала бы скольких человек положил, пробивая дорогу из города, этот добрый и терпеливый… может быть, она и не так думала о нем. Но Роттерген не распространялся об этом, а смиренный отец Марк угасал в нем с каждой минутой.

За два дня, что весь замок жил ожиданием прибытия подкреплений, баронет окончательно околдовал юную баронессу и на этой почве даже успел поссориться с майором. Тот всерьез полагал, что баронесса его добыча. Его трофей. Сам барон от Питера знал об этих дрязгах, но ничего не предпринимал, справедливо считая, что еще не время вмешиваться.

Все началось именно спустя два дня, когда стало известно, что людей придет очень мало. От силы наберется верных барону стражников и потомственных рыцарей не больше двухсот. Они да двадцать гвардейцев это все чем располагал барон, что бы вернуть власть на своей земле.

– Не много… – глубокомысленно заметил барон и ушел к себе думать о грядущем. Его уединение смогла нарушить только баронесса, пришедшая перед сном пожелать спокойной ночи. Но отец выглядел рассеянным, он коротко поцеловал дочь и отправил ее спать.

3.

Андре Норре был убедителен. Он говорил очень разумные вещи. Он просто был самим РАЗУМОМ. Но это никак не останавливало методично готовящегося к грядущему пастора:

– Марк, баронет… – обращался в который раз Андре Норре: – Будьте благоразумны. Вы восемь лет никого не убивали!

– Нет. Всего лишь три дня. – Хмуро заметил баронет.

– Но он не неумеха стражник, – умолял Андре, – он майор гвардии. За ним побед в дуэлях больше чем у вас спасенных грешников.

Хмуро кивая, баронет продолжал изучать хитрое устройство дуэльного пистолета. Французы, чье изделие он держал в руках, были грязными извращенцами, если придумали такое неудобное непрактичное оружие для защиты своей чести. Готовясь к дуэли, будучи вызванным, баронет еще не решил, на каком оружии он будет драться. Выбери он клинки, и шансов у него бы не было вообще. Оставалось только огнестрельное оружие, в котором он, кстати, тоже не сильно преуспел, но тут был шанс. В дуэли на шпагах отвыкший от оружия баронет шанса на победу не имел.

– Оступитесь, баронет. Ради нашей дружбы. Ради вашей благодарности мне за спасенную вам жизнь. – Продолжал безнадежно уговаривать Андре Норре баронета.

– Не могу. Андре, действительно не могу. Я без вас понимаю, в какую глупую ситуацию попал. Но отступить не могу. Да и вы бы не могли. Вы мне тогда на берегу говорили о чести. Я ведь с вами полностью согласен и сам бы в жизни вас не оставил даже если бы умер сражаясь там на берегу. Это не бравада. У вас была возможность увидеть, что я редко бравирую. Так и тут. Баронессе вздумалось поцеловать меня в щеку! Даже ее отец громко рассмеялся и нашел это невинным… действием. Но майор, он просто сошел с ума. Он, из какой деревни выбрался ваш майор!? За столом, при двух дамах бросить мне вызов! Что за… не понимаю и не могу принять. Сам этот вызов уже оскорбление. Словно он решил похвастаться перед госпожой Керхен. Или что мне больше кажется, перед самой юной баронессой. И вообще, Андре, какого черта вы не сказали ему, что я учил дочь барона!

Непонятно для баронета, врач захохотал. Успокоившись и вытирая слезы смеха, он сказал:

– Вы как три дня не священник и так отлично поминаете врага рода человеческого!

Только отмахнувшись, Роттерген положил на стол пистолет и вдруг тоже засмеялся, понимая, что выглядит смешно и нелепо.

– Андре, – произнес с улыбкой баронет, – я бы многое отдал, чтобы этой дуэли не состоялось. Но, во-первых, я не могу отказаться от вызова. А майор боюсь не заберет свой вызов обратно, так искусно сделав его при женщинах. Этот позор будет ничем не смыть. Ни ему, ни мне. Мы в глупейшей ситуации. Да еще и сам барон пусть с неохотой, но согласился стать секундантом майора. Я удивлен, что вы стали моим. Он ведь ваш друг?

Андре поднялся со стула, на котором сидел и, пойдя к окну, сказал:

– Нет, Марк. Он мне не друг. Мы даже довольно плохо знакомы. Хотя и часто виделись при дворе. Вы угадали… насчет какой деревни… Он из глубокой провинции. Да-да. Для меня тоже было удивительно, как же он попал ко двору и тем более был принят после пажеского корпуса в чине лейтенанта в королевскую гвардию. Но прояснилось все довольно быстро. Он, как и я, выполняет личные поручения короля. О которых мы не знаем. Ни он о моих ни я о его. Точнее его поручения я знаю.

– Тогда все понятно о его манерах и поведении. – Сказал Марк.

– Манеры и поведение не помогут победить вам. У него может плохие манеры, но сильная рука. Меткий взгляд. И опыт… который он не растерял.

– А что вы говорили о его задании? – спросил невзначай баронет.

Андре рассмеялся, снова уселся на стул и, поглядев на отца Марка, сказал:

– Вы знаете все предпосылки. Вам не сложно будет понять, почему он здесь при бароне с таким количеством людей. Когда будь он там, в городе, мы бы сами подавили это восстание.

Баронет задумчиво поглядел на Андре Норре и словно о чем-то догадавшись, спросил:

– А как он отрекомендовался барону и что сказал, почему вынужден остановиться у него?

– Без понятия. Но это и не надо знать чтобы все понять. – с грустной насмешкой сказал Андре Норре. – Я же вам говорил… и кто знает, на чьей стороне выступит барон, если отлучат короля от церкви.

Баронет все понял. Он обескуражено присел на другой стул и поглядел в насмешливые глаза Андре. В них отражалось скачущее пламя свечей и суеверный человек подумал бы что само пламя ада смеется из этих глаз.

– Они убьют его? В случае измены? – спросил баронет глухо.

– И его. И юную баронессу. Не спешите бежать их спасать. Вы прослывете сумасшедшим. Вам даже барон не поверит.

– Но зачем?!

– Земля, дорогой Марк. Земля. Наше королевство так раздроблено, но это еще полбеды. В руках довольно ненадежных вассалов огромные площади. Вы знаете процедуру увода земли. Если наследников не остается, то земля отходит королю. Так что все очень просто. Если барон сохранит верность, не поддастся на провокации, которые ему учинил бы майор… то пусть владеет своей землей и не забывает принимать участие в войнах со своими людьми. Если же нет… То у этой земли появится наместник, а не владелец.

– Но дочь…

– Баронет, дети так часто умирают. Девушки иногда заканчивают жизнь самоубийством от несчастной любви. Да мало ли что. Но в голове этого, моего друга, как вы его назвали, как мне кажется, созрел изящный план. Простой и красивый.

– Убить отца, жениться на баронессе, получить все в свои руки и стать владетельным? – догадался Марк.

– Да, что-то в этом роде. Но не думаю, что баронесса переживет первый год супружества.

– Какой подонок. – Толи восхищенно, толи невероятно осуждающе заявил Марк.

Андре хитро улыбнулся и сказал:

– Его можно понять. Бедный благородный юноша из провинции…

– Какое к черту благородство! – возмутился Марк и пообещал: – Я его убью таки. Ступайте Андре к барону. Объявите, что я выбрал оружие и согласен с предложенным местом дуэли. Пусть уведомит этого недоноска.

– Пистолеты?

– Да. – Кивнул Марк. – Мою пулю направит сам Господь. Может именно для этого, он и вынудил меня снять сутану.

Покачав на прощание головой, Андре вышел прочь.

4.

Свидетелей для такого интимного дела как дуэль собралось чересчур много. Тут и гвардейцы присутствовали, и даже госпожа Керхен взирала на двор из окон опочивальни со всевозрастающим интересом. За телегами стояла стража ждущая развязки, а конюх и его маленький помощник смотрели на все стоя на лавках у отдушин в стене конюшни.

Майор давно уже был на месте. Минут пятнадцать он ходил по двору, выжидая, и о чем-то нервно пересмеиваясь со своими гвардейцами. Барон, будучи его секундантом, не поддерживал ни смеха майора, ни его странного настроения. Он весь вечер убеждал гвардейца, что пастор легкая добыча. Восемь лет без опыта боев и рубки человеческого мяса. Майор радовался, как ребенок этим сведениям. И даже когда объявили выбор оружия, нисколько не расстроился. Пистолеты так пистолеты. Откуда у провинциального священника опыт в стрельбе?

Баронет появился бодро спускаясь по ступеням и вежливо поздоровался с бароном и Андре Норре. По правилам он ничего не мог сказать майору. И он даже не порывался этого сделать. Спокойно он выслушал правила. Так же спокойно кивнул, соглашаясь с ними. Единственное попросил барона обеспечить интимность так сказать этой «встречи». Барон кивнул разумности и попросил стражу и гвардию подняться на стены, а не торчать во дворе.

После того как установили разметку и объявили стрелкам занять свои места, каждый из дуэлянтов подпалил фитиль от поднесенных им секундантами факелов. Наблюдая за этой молчаливой церемонией, Питер мучился вопросом, а может быть такое, что эти два напыщенных петуха поубивают насмерть друг друга?

– А что будет, если они промахнуться? – спросил он у стоящего рядом конюха.

«Мастер конюшен» уже не сердился на мелкого недотепу и последние два дня даже хвалил его усердие. А потому он ответил спокойно и с легкой усмешкой:

– Могут прекратить дуэль, могут продолжить.

– А если одного ранят? Не убьют, а только ранят?

– Тоже самое. – Отозвался конюх.

– А может быть такое, что оба помрут?

– Ага. – Кивнул конюх, не отрывая взгляда от действия.

– Вот хорошо бы было! – проговорил Питер и получил несильный подзатыльник.

– Глупости не говори.

Во всем замке, наверное, только Ингрид не наблюдала, пусть даже скрыто, за этой дуэлью. Но она не спала. Она сидела на кровати, обняв колени, скрытые ночной рубашкой и что-то шептала сама себе. Любой взглянувший на нее в тот момент подумал бы, что она молится. Но не так как учил ее отец Марк, теперь готовящийся отдать жизнь за ее простенький знак симпатии. И кажется не тому… А по-своему. Так как она научилась сама в детстве. Она обращалась к Неведомому не униженно умоляя, а словно почти на равных разговаривала с ним. Он был старше ее и мудрее. Он был добрее ее и сдержанней. И он милостиво отвечал на ее вопросы и просьбы. Если бы у кого-то была возможность заглянуть в этот разговор девушки с ее фантазией, то он был бы очень удивлен. Несказанно удивлен.

– … Ну, пусть тогда победит отец Марк! Он же Твой слуга! Он столько лет служил Тебе! – словно у своего отца что-то требовала Ингрид.

– Нет. Все люди даже те, кто служит Мне, служат лишь себе.

– Он восемь лет помогал людям!

– Нет, он восемь лет помогал себе. Забыть прошлое. Очистится от гнева ко Мне. Он ведь ненавидит меня.

– Неправда! Он и меня научил любить Тебя!

– И потому ты молишься не на коленях и требуешь, а не просишь? – в голосе собеседника послышалась незлая насмешка.

– Это так важно? – смутилась девушка готовая хоть немедленно встать на колени.

– Нет. Это не важно. Важно чтобы ты понимала, ВСЕ, что Я делаю, несет смысл и само по себе является смыслом. И, если должен умереть баронет, это не потому что я его не люблю. Это не так. И не потому, что он не любит меня…

– Так он умрет!? – чуть не заплакала девушка.

– Я этого не сказал.

– Зачем ты издеваешься надо мной! Я-то, что тебе сделала плохого!

– Тебе лишь кажется, что я издеваюсь. На самом деле я просто еще ничего не решил. И не твои уговоры заставят меня принять решение. Скорее я именно поступлю наоборот. И ты со временем поймешь почему.

– Но как тогда? Отчего это…!? – утирая ненавистную слезу, спросила Ингрид.

– Только оттого… готов он или нет.

– К чему!? – продолжала надрывать душу себе баронесса.

Ответа долго не было. Очень долго. Прошло не меньше нескольких минут растянувшихся в вечность, прежде чем Ингрид услышала:

– Не сейчас. Не сегодня. Через века, мне понадобится такой как Он, чтобы стать моей дланью очищающей людское море от ила и грязи. И его душа должна быть готова жечь и убивать. И не смотря на то, что он НИКОГДА не получит моего прощения, он не будет злым. Наоборот. Доброта его сердца и станет тем препятствием, через которое ему придется каждый раз переступать. И лишь, если его душа, не смотря ни на что, не очерствеет, я призову его и потом. И буду звать его из пучин ада, отбывающего наказание, чтобы учинить очищающий Ад на земле. Он не слуга Ангела Несущего Свет. Он Мой слуга… но так надо.

Внизу раздались выстрелы и слезы уже ничем не сдерживаемые хлынули из глаз девушки. Она закинула голову и зарыдала.

И плачем наполнилась не только комната баронессы. Звуки ее рыданий, словно ручеек воды по ступеням спускались все ниже и ниже пока не достигли уха, вошедшего в холл барона. Испуганно он прислушался к этим звукам и, не медля ни секунды, бросился наверх.

Ворвавшись в комнату дочери, он бросился к ней и крепко прижал к себе. Гладил ее по спине и что-то говорил, а девушка все больше и больше плакала, разрывая себе и отцу душу. В клочья, в лоскутки.

Только когда она смогла чуть успокоиться, Ингрид расслышала успокаивающие слова отца:

– … аленькая, все же хорошо… все хорошо. Все будет просто отлично. Ты еще не знаешь. Я знаю! Верь мне. Верь мне и никому больше. Я знаю, что все будет хорошо. Я и перед этой дуэлью все знал. Бог никогда не оставлял Энихов и он обязательно кого-то прислал бы, чтобы избавить нас от этого убийцы. И когда пастор пришел сюда… я все понял. Бог послал своего слугу, чтобы избавить нас с тобой от этого зла. Все теперь будет хорошо… Ничего не бойся.

Девушка ничего не понимала, а спросить у нее не доставало сил. Она еле удерживалась, чтобы снова не сорваться в громкий плачь. Какие уж тут силы на вопросы.

Чуть отстранив от себя дочь, барон взглянул в ее зареванное лицо и сказал:

– Ну, вот как такую некрасивую я выдам замуж!? Ну, все… давай улыбнись! Ты прекрасна, когда улыбаешься.

На пороге комнаты появился Питер и, обращаясь к барону, громко сообщил:

– Там прибыли люди вашего брата и королевская стража, господин барон. Их много! Очень много! Они готовы хоть сейчас идти в город. И отец Марк говорит, что поведет их!

Мгновенно позабыв о дочери, барон поднялся и, проходя мимо Пита, легонько ударил того по затылку:

– Он не отец Марк. Он баронет Роттерген! Еще раз услышу, уши лично надеру!

Ингрид утерла слезы о маленькую подушечку и спросила когда, отец вышел. Чересчур радостно спросила:

– Так Марк жив!?

Покачав головой, мальчик грустно вздохнул и сказал:

– А чего с ним станется? Он же слуга божий!

– А майор!?

– Наповал… – хмыкнул мальчик и показал себе на лоб.

Девушка вскочила с постели и подбежала к окну во двор, где уже даже тело убрали и кровь закрыли соломой. Посреди двора стоя в окружении офицеров стражи, баронет что-то им объяснял, жестикулируя рукой. Стражники кивали и внимательно слушали. Многое бы отдала баронесса, чтобы Марк поднял голову и посмотрел на нее. И, наверное, умерла от счастья, если бы он послал ей воздушный поцелуй. Но он был занят. Эти мужчины вечно заняты. Они вечно не видят ничего важного!

Не сразу, но Ингрид заметила, что на каменных ступенях ведущих на стену сидит этот странный Андре Норре и, не отрываясь с улыбкой, смотрит на нее. Словно оценивая… стоила она этой дуэли или нет. Фыркнув, девушка отошла от окна и посмотрела на Пита.

– Правда, Марк лучше этого майора? – спросила она, задорно вскинув голову.

Пит, поражаясь женщинам все больше и больше, ответил все-таки как можно честнее:

– Ну, стреляет он точно лучше.

Глава шестая.

1.

– Андрей, я хочу уйти с этой работы. – Призналась тихо Вика. – У вас найдется место в школе для меня? Я могу вести труды для девочек.

Озадаченный такими откровениями Андрей пожал плечами и сказал, что конечно узнает.

– Узнайте, пожалуйста. – Еще раз попросила Вика.

– А у вас что-то случилось? – переживая за девушку, спросил Андрей.

Вика только хмуро покивала. Андрей оставался в недоумении. Никогда на своем дежурстве в Москве Вика не возвращалась в их город, чтобы провести выходные. Никогда до этого раза. Приехала, позвонила консьержке и просила передать Андрею, что она приглашает его в гости. Андрей, разумеется, пришел сразу, как узнал. Он думал, что их встреча пройдет как обычно легко и беззаботно. С прогулками по городу и даже может поездкой на природу, если девушка уговорит своих коллег. Но все оказалось очень нехорошо. Вика была откровенно в депрессии. И Андрей не знал чем ей помочь.

Осторожно подбирая слова, он сказал:

– Но может школа не лучший вариант? Вы, наверное, не знаете, что у нас недавно произошло? У нас же и здоровые и больные дети учатся. Родители не желают отдавать детей в интернат и привозят сюда. И вот позавчера… даже не знаю, как сказать. В общем, детишки устроили обряд посвящения незараженных в свое братство… – Видя недоуменный взгляд девушки, он пояснил: – Они резали руки себе и обменивались кровью. Так сказать, скрепляли кровью. Скандал жуткий. Вчера в школе работали даже две опербригады. Разбирались так, что, кажется, директора сместят.

Вика ничего об этом не знала. Зато вот Андрей ничего не знал о другом недавнем случае в другой школе, и там она принимала участие в расследовании. Ужасающее дело о том, как старшеклассники умышленно заразили здоровую девочку из девятого класса. Они ее просто покусали…

Дикий, немыслимый в нормальном обществе случай. Шутки ради толпа здоровых идиотов, словно стая ротвейлеров, искусала девочку и довела ее до шокового состоянии. Вика лично без сомнений и сожалений ездила по домам забирала из семей этих уродцев и готовила к этапу на север. И ей было все равно, что они несовершеннолетние. Там интернаты тоже были. А уж когда Семен привез ей копию решения суда, скорое и беспощадное она с довольным и ожесточенным лицом зачитала его. Дети, пусть безумные, пусть злые, но дети… они разревелись, что везут их не в простой интернат, а настоящую колонию для несовершеннолетних. Исправительное заведение, как везде это пишется. В котором еще ни разу никого не исправили. Злая радость исчезла из глаз девушки, когда она видела матерей приходящих прощаться со своими детьми. Она даже сама готова была разреветься вместе с ними. Но вспоминала девочку в больнице, ее швы, наложенные на лицо, шею, руки и ноги… и ей очень хотелось взять осиновый кол в руки и вбить этим нелюдям в грудь.

Нет, надо заканчивать с этим, думала она все чаще и чаще. Столько слез, нервов, боли, глупости… проще, правда, сидеть в этом городе, найти работу, чтобы получать нормальные карточки и из квартиры в комнату не переселили. Школа для этого вполне подходила. Уж там она сможет не допустить подобное. Уж она мозги на место всем вправит.

Странное ожесточение все чаще и чаще охватывало ее после того случая с Антоном. Она все больше и больше злилась то на себя, то на Веккера который втянул ее в это. Но злость на Веккера проходила, когда он появлялся улыбчивый и добрый, а на себя не проходила никогда.

Они помирились с Толиком. Просто устроили пикник на троих в зоне отчуждения и все обсудили. Ей, конечно, стало легче, что все непонятности были разъяснены. Но ей стало в пять раз труднее от понимания того как к ней относятся подобные Веккеру. Нет, Толик был ее другом. И в тайне она даже иногда думала что он был бы неплохим мужем, если бы не ее болезнь… Но он так спокойно говорил о том что даже их, тех, кто всем чем может помогает родной стране и здоровым людям, даже их ненавидят и обыватели и сотрудники органов. И даже наверху на них смотрят с презрением. Она не понимала за что. А Веккер так и не подобрал нужных слов, чтобы объяснить. Семен же просто молчал в такие моменты.

Именно на том пикнике она и сказала, что может быть уйдет. Веккер сначала помолчал, но потом кивнул и сказал:

– Может ты и права. Для такой работы нужны, так сказать, зрелые люди. Осознающие все разумом, а не чувствами. Но мне хотелось тебя спасти от всего этого кошмара с пересылками этапами размещением в чужих забитых битком квартирах. А в итоге я тебя втянул в такое дерьмо.

– Не надо так, – попросила она его.

– Доработай эти полгода и мы не продлим с тобой контракт. Что тут осталось? Ерунда. – сказал он.

– Я просто боюсь что сорвусь.

– Возьми отгулы или отпуск. – резонно предложил Семен – Он тебе как раз положен через первые полгода.

– Нет, отпуск я не хочу. Я точно свихнусь от безделья. – призналась она. – Я просто на месяц раньше уволюсь. Так же можно будет? да?

– Конечно. – Заверил ее Толик.

И тогда она спросила то, что ее волновало больше всего:

– А ты еще будешь приезжать ко мне?

Веккер улыбнулся и признался:

– Буду. Но значительно реже. Так хоть мы по работе видимся. А без повода я сюда, сама знаешь, редко попадаю.

Вика покивала и спросила у Семена:

– А ты?

Тот пожал плечами не решаясь ничего загадывать.

– Обидно. – Призналась она.

Мужчины покивали. Костер горел ярко и жарко словно тогда… той ночью когда Веккер только вез ее в закрытый санаторий, где готовили ее потом целый длинный год. И ей показалось это символичным. Тогда она у костра вступала в новую жизнь, а теперь вот уходила из нее. Сама, добровольно. Не продержавшись и двух лет. Но не это угнетало ее. Да мало ли на какую работу попадали люди и понимали довольно быстро или не сразу, что это не их и уходили. Но там не терялись связи, друзья, приятели и знакомые. Всегда можно было съездить к ним в гости, а здесь…

Уходя, она закрывала для себя дверь в большой мир. Ее никогда не выпустят больше в Москву. Ей никогда больше не удастся побродить по улицам столицы, или просто съездить в гости к Веккеру или Семену. Если она уходила, она должна была проститься с этим. Они сначала еще будут приезжать, заглядывать, привозить ей сладости, которые на карточки в городе было не купить. Но потом они будут это делать все реже и реже. Однажды они не приедут, а просто передадут с кем-нибудь привет. Она передаст в ответ. И все их общение сведется ко всем этим незначительным «посланиям». В какой-то день они вспомнят о ней и приедут. И они вдруг, непонятно почему, будут не знать, о чем говорить. Это молчание станет их угнетать. И они больше никогда не встретятся друг с другом.

Она тогда всхлипнула у костра, словно готовясь разреветься, и мужчины сразу стали ее заверять, что все будет хорошо. Что уж они ее в жизни одну прозябать не оставят. Она им не верила и грустно улыбалась, глядя на огонь. Было темно и холодно. Только лицу и ногам было тепло от пламени. Да еще рукам, если их вытягивать к костру. Зато вот никакой холодильник был не нужен этим мужланам. Доставая из тени бутылку водки, они разливали себе по стаканчикам и чокаясь пили все время за нее… Хоть додумались не за ее здоровье пить.

Сама Вика пила теплое вино из железной кружки, иногда подвигая посуду к огню что бы вино нагрелось. Ей было странно, что когда-то она пила Бейлис со льдом. Ее поражало, что когда-то у нее были планы и мечты. Ее удивляло, что раньше она и в мыслях не могла подумать, что научится стрелять и будет, походя, вышибать двадцать шесть из тридцати.

– А кто из вас в бога верит? – спросила она тогда неожиданно. Видя, что мужчины не спешат прямо ответить на этот она спросила: – Ну, тогда не так. Кто из вас верит, что все это замысел божий.

Отозвался Толик:

– Я верю. Не спрашивай почему. Просто верю… даже не так. Знаю. Знаю что это его проделки…

– Проделки? – изумилась Вика.

– Ну, дела. Как хочешь, назови. Суть не изменится.

– А для чего он такое делает?

– Как узнаю, обязательно скажу! – засмеялся Толик. Но что-то странное было в его смехе тогда. Какая-то чересчур наигранность. Она его уже хорошо знала. Что скрыл от нее этот вечно улыбающийся человек она так и не поняла…

…Поглядев на Андрея, Вика сказала:

– Я там… в Москве, прочитала конфискованного у кого-то Демиурга. Ответьте мне Андрей. Неужели это правда, что мы человечество просто убийцы замысла божьего. Убийцы мира, который он создал?

Андрей тяжело вздохнул и сказал:

– Я уже вашему Анатолию говорил по Демиургу. Это написал я, но мысли там не мои. НЕ знаю, чьи они. Но если приглядеться, то такое впечатление действительно появляется. Вымирают озера и реки. Умирает, да-да, именно умирает вся биосфера. Исчезают уникальные виды растительности и животных. Даже не потому что человек их уничтожает сознательно. Нет, он и пальца для этого не приложил. Они умирают, потому что не могут сосуществовать с человечеством. С его отходами так сказать. Иногда мне кажется, что эта планета давно поделена на мир природы… мир бога и мир человека. И как бог создает свой мир миллионами лет проверяя каждую фигню как она приживется и не нарушит ли баланса. Так мы с точностью до наоборот просто упрощаем Его мир, не думая о последствиях. Да. Вы не ослышались. Все что мы смогли сделать для этой планеты это упростить ее. Нам все надо упрощать. Ведь, по сути, у человека и стремления другого в генах нет. Он стремится к упрощению. К упрощению отношений между людьми. К облегчению труда. К простоте форм. Кубы, параллелепипеды это ведь основная черта нашей цивилизации. Задумайтесь, что в природе этого нет. А мы гордимся этим. Ведь форма, не вписывающаяся в природную, характеризует разум. Даже в этом наша величайшая глупость. О кстати… Вы видели изображение нашего вируса? На рисунках? Видели? Это и есть ответ. Задумайтесь, насколько он красив и как смертелен для Человека. Он словно именно направлен, чтобы уничтожить опасность от всего, что угрожает Миру бога… то есть от нас с вами. И подумайте как он симметричен и красив. Это насмешка. Они убивают нас красотой. Не спрашивайте кто они. Я не знаю. Но не верю что это всевышний послал нам это… В искусственное происхождение вируса я тоже сомневаюсь. Но я верю вот во что. Мы уже почти переделали эту планету. Нет мест, в которых бы человек не наложил большую кучу, не скажу чего. И вот эта красивая мерзость в нашей крови это именно… сейчас попытаюсь сказать. Это порождение уже нового мира… мира человека хотя сам человек для его создания не приложил ни грамма усилий. Как умирают растения и животные от соседства с человеком, так и рождается нечто ранее невиданное приспособленное жить в этом измененном мире. Мы становимся Демиургами, сами того не понимая. Мы создаем не создавая. Мы уничтожаем, не желая этого. Словно мы сам процесс. Ведь Бог это не существо, по моему глубокому убеждению. Это некий процесс растянутый сквозь века и измерения. Так и мы, ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, растянули себя сквозь века. И мы как процесс порождаем что-то совсем чудовищное на взгляд Бога и вполне приемлемое для нас. Но он не осуждает нас больше. Он на нас, наверное, учится чего делать никогда не стоит. Думаю, нигде больше во вселенной он не породит разумных существ, один раз обжегшись на нас.

Андрей улыбнулся. Вика, тяжело вникающая в сказанное им, поняла только одно: Тот, кто живет над высотками, уже сто раз пожалел, что создал Человека.

2.

Семен стоял в очереди на экспресс анализ и рассматривал таких же, как он, страдальцев. Каждые два месяца люди приходили на пункты уже даже не думая, зачем это нужно. Человек странное существо. Он ко всему привыкает. Даже к полной несвободе человек привыкает, сколько бы романтики не писали об обратном. Человека можно сделать животным за неделю и за год снова попытаться вернуть подобие человеческого облика.

Человек очень интересный материал. В нем вековые табу борются с многовековыми желаниями. А разум такой удивительный и неповторимый, способный просто интеллектом познавать Вселенную, направлен на добывание хлеба насущного. Человеческие мозги гниют в каждодневной рутинной работе за то, что люди назвали деньгами. Великий обман человечества свершился еще до рождения Семена и тот глубоко сомневался, что люди когда-нибудь смогут открыть глаза. Он даже не верил, что среди этой очереди хоть кто-нибудь догадывался, что деньги в их карманах не стоят ничего. Это обман, фикция. А доллары спрятанный в банки и под подушку обман еще больший. Вряд ли во всем мире нашлась бы страна способная выкупить у того же своего населения собственную валюту за заявленный эквивалент в золоте или других ресурсах. И Россия была не исключением. Ей, конечно, было далеко до США наплодивших долларов больше чем стоят сами США раз в надцать. Но какова красота обмана, невольно восхищался Семен. По сути ведь все работали в мире ни за что. Кто-то возразит, что цена деньгам определяется тем, что на них можно купить. Отлично, ответил бы Семен на такое, и сразу бы вспомнил монопольные цены или картельные сговоры. Разве когда искусственно задирается цена, на какой либо товар, это не есть его настоящая цена? Ведь и по ней люди будут покупать жизненно необходимое. Так что размышления о цене, да и о «корзине товаров» было для Семена чем-то вроде зарядки для ума. Он уже привык стоя раз в два месяца в подобных очередях позволять мозгу думать, о чем тот хочет. И мозг, радостно гребя «веслами» вопросов заплывал в такие дали, что иногда Семен сам не понимал, как же его в размышлениях о форме мебели заносило к вопросу о странном сроке беременности женщин. Девять месяцев. Он потом, даже напрягаясь, не мог восстановить ход своих мыслей и жалел об этом считая, что в самой механике ненаправленного мыслительного процесса кроется какая-то тайна именно человеческой психики. Почему человек ведет себя именно так, а не, к примеру, согласно логике.

В тот день очередь шла на удивление быстро. Уже через сорок минут вместо обычного часа, Семен вошел в кабинет и сел на свободное место за одним из столов. Пройдя уже ставшую привычной процедуру, он сидел в ожидании результатов теста, абсолютно не думая, что что-то может быть не так. Но когда девушка вернулась с бланком-отчетом и демонстративно на глазах Семена вставила его карту в УНИЧТОЖИТЕЛЬ, он словно получил разряд тока.

Состояние Фомина было близко к обмороку. И это у вполне вменяемого взрослого человека, рассуждающего пусть и по-дилетантски о философии и психологии. Иногда Семен думал о себе как о флегматике, Но в тот ужасный момент он понял, что никакой он к черту не флегматик. Больше того. Флегматиков на белом свете вообще не бывает!

Девушка, увидев, что Семен побледнел как мел, громко спросила, что с ним. Потом повторила вопрос и лишь, затем громко кого-то позвала. Быстро появился мужчина в белом халате и уже привычно, немедленно поднес Семену ватку с нашатырным спиртом.

– Что с вами? – спросил теперь мужчина в халате.

Не в силах произнести ни слова Семен указал рукой на уничтожитель карт и промычал нечто нечленораздельное. Доктор его однако понял. Он обратился к девушке и спросил:

– Ты карту из оборота изъяла?

– Ну да! – с вызовом ответила девушка. – Там срок серии вышел! Ему новая положена! Год же прошел!

Семен постепенно приходил в себя… он уже все понял и только еле сдерживал в себе нервный истерический смех. Какая философия и психология, какое понимание мира и человечества, когда он чуть не умер от одного страха оказаться в среде отчужденных от здорового общества. Какой вообще к черту мир, если ему важнее он сам!? Ядерная война так не напугала бы Семена как, то, что с ним произошло.

На улице, держа в руке карту нового образца, синюю с золотой полосой и рекламой какой-то фармакологической компании, Семен не сдержался. Глупо хихикая, он только с пятой попытки смог достать дрожащими пальцами сигарету из пачки и закурить. Никаких фильмов ужасов не надо – адреналин тряс Семена, пока тот не докурил сигарету до фильтра.

3.

Когда ее позвали к телефону, Вика даже сперва не поверила услышанному. Ну, если бы ее искал Семен или Веккер они бы позвонили на сотовый. Но вот так звонить в дежурную часть управления и приглашать ее? С Викой подобное было впервые.

– Да? – спросила она в трубку.

– Викуля, солнышко! Наконец-то, я тебя слышу.

Девушка от узнанного голоса и от слабости, вдруг охватившей ее ноги, никого не стесняясь, присела прямо на стол в дежурной часть. В последний момент дежурный офицер успел выдернуть из-под нее какие-то важные бумаги. Не замечая укоризненного взгляда офицера, Вика потерянно смотрела в окно. Не сразу, но она ответила:

– Привет, пап. Как вы меня нашли?

Отец что-то говорил, что им дал ее телефон какой-то мужчина на КПП. Что он посоветовал снять номер в гостинице и дождаться выходных, когда их дочь сможет приехать из Москвы.

– Зачем вы приехали? – спросила она, может и грубо, но по делу. Последний раз, когда она общалась с родителями из центра подготовки, и мать и отец поносили ее такими словами, что Вика долго еще краснела и плакала, вспоминая об этом. И вот теперь непонятно зачем они приехали. Снова унижать ее и обвинять во всех смертных вещах от проституции до наркомании? Снова кричать на нее? Выплевывать ей в лицо слова, от которых она и дальше будет реветь ночами напролет.

– Мы к тебе приехали доченька. Нам надо просто с тобой поговорить. Мы тебе привезли тут много чего. Мы тебе письма от твоих школьных подруг привезли. От Насти и Саши. Надо передать тебе все… и просто мама, да и я, очень хотим увидеть тебя.

Вика, сдерживая комок слез в горле, проговорила:

– А мама там? Рядом?

– Да, конечно, сейчас дам ее.

Когда Вика услышала мамин голос, она уже почти сломалась. Боясь пальцами протереть защипавшие глаза, она просто подняла лицо к потолку и стала глядеть на сияющие лампы дневного света. Она только слушала и молчала. Она улыбалась готовая расплакаться. Она не понимала, что за странный комок боли, тоски и какой-то странной неизвестной ранее грустной радости, так прочно встал в ее груди. И точно не знала, как с ним бороться.

– Я приеду, мам. Сегодня вторник. В пятницу я приеду. Может, отпрошусь пораньше. Но в пятницу я точно буду у вас. Дождитесь меня. Я так хочу вас всех увидеть…

Глава седьмая.

1.

Зубы уже давно жили своей жизнью. Казалось именно это клацанье выдаст всех с потрохами на милость засевших на «Удаче». Руки, вцепившиеся в бревно, словно одеревенели и баронет сильно сомневался, что они станут его верно слушаться, когда придет время.

Корпус «Удачи» нависал над головами подплывающих бойцов, а отец Марк не видел даже часовых на борту. Неужели горожане были столь беспечны, что оставили двеннадцатипушечный корабль без присмотра? В это баронет слабо верил, хотя и признавался сам себе в безумном желании, чтобы именно так все и оказалось.

Вся группа, отправленная бароном фон Эних на возвращение корабля, насчитывала от силы тридцать человек. Он справедливо рассудил, что вряд ли горожане смогут разместить на судне больше человек пятидесяти, и тридцать отборных убийц без проблем с ними справятся. Но если не справятся, то тогда все равно тридцать или триста. В данном вопросе большое количество людей только послужило бы помехой.

Полностью согласный с ним Андре Норре в тоже время не выказал огромного желания участвовать в ночном заплыве. Зато с удовольствием делился своим опытом захвата фламандских кораблей в прошлую войну. Марк не судил врача, и внимательно слушал его советы. Он сам вызвался старшим на это дело и именно ему предстояло придумать и осуществить план захвата «игрушки» барона.

Но родившаяся в его голове задумка не блистала ни оригинальностью ни изяществом. Все что он смог придумать, это снарядить бойцов «кошками» с подвязанными к ним веревками, и благословить все это дело как еще не отлученный от служб священник. Барон фон Эних уже самолично приказал изготовить плот-брандер, на случай если захват корабля провалится. Он очень не желал, чтобы его корабль поднял паруса и уплыл в неизвестном направлении. Пусть уж лучше взлетит на воздух, думал он, чем потом краснеть перед людьми за то, как у него украли корабль и отправились на нем пиратствовать простые горожане.

Попытка штурма города с налета не удалась. Жители под руководством предателей из бывшей баронской стражи уже разместили на основных участках три орудия с «Удачи» и могли поутру снять и остальные с корабля, сделав штурм вообще невероятно сложной задачей. Именно поэтому, когда стало ясно, что ни заготовленные лестницы, ни таран для городских ворот ничем не помогут барону и его собранной небольшой армии, было решено что надо искать иные пути атаки на город. Одним из них и был захват судна. Имея его в руках можно было сделать многое. Можно и бомбардировку города устроить, чтобы навести панику и отбить охоту у горожан сражаться против своего сюзерена. А можно было бы дождаться обеденного или вечернего ветра с моря и подняться по течению. Там взять на борт достаточное количество стражи, и спустившись высадить десант на каменной набережной. В общем, судно, конечно, не являлось ключевым этапом всей задумки, но было без сомнения немаловажным. Доверяя эту задачу баронету, отец Ингрид попросил только об одном:

– Не надо, Марк, там думать о человечности и прочем в том же духе. Это сброд, который пошел против своего властителя. Властителя, который сделал все возможное для них, что бы они сами выжили в это время. Я отдал горожанам свои склады с продовольствием. Я оставил им стражу, чтобы защитить от мародеров и от уже заболевших. Я хороший правитель, Марк, мне не стыдно этим хвастаться. Я сделал все, что от меня зависело, чтобы и другие люди на моей земле не заболели Черной смертью. Никто из них не скажет что их барон сидел сложа руки когда умирали они и их дети. Моя совесть чиста. Сейчас же я делаю то, что обязан сделать как их сюзерен для их же пользы. Я обязан, навести порядок. Пока они там резать друг друга не начали за корку хлеба… Я обязан спасти и защитить тех, кто не участвовал в мятеже и кто мне, своему господину исправно платил подати. Я же не бандит с большой дороги, который, обирая людей, уходит дальше. Это моя земля, Марк. Я люблю всех ее жителей. Они мне платят и я обязан сдохнуть за свою землю и за них, когда придет время умирать. Понимаете меня? Я вижу, что понимаете. И да не остановит вашу руку жалость к изменникам. Иначе они… А впрочем, не будем о плохом. Ступайте с богом, баронет. Я на вас очень надеюсь.

Лагерь барона разместился напротив ворот города на достаточном удалении, чтобы пушки не добивали до него. Город удалось осадить и окружить полностью. И Марк искренне недоумевал как, имея всего шесть сотен барон смог это осуществить. Даже отец нынешнего короля, осаждая этот городок, не смог добиться полной го блокады со всей своей армией. Но это действительно была земля барона и он сам ручался, что никто не выйдет из города и не войдет в него пока он того не разрешит. Марк верил барону. Костры пылали повсюду. Ездовые посменно объезжали вдоль его стен высматривая возможных лазутчиков и беглецов. Даже зная, что против него простые горожане, барон готовился к схватке как против нормального полностью укомплектованного гарнизона с отличным командиром.

Но Марк не знал, что остались обсуждать Андре Норре и барон. Он даже не подозревал, как именно барон собирается прорываться в город в случае неудачи с захватом яхты.

Течение было не сильным. Оно вообще едва чувствовалось, когда баронет отлепился от бревна и приник к еле покачивающемуся корпусу судна. Он видел смутно, как по якорной цепи уже кто-то стал подниматься на корабль. Он хотел остановить этого, но не решился нарушить тишину. Оглядев головы тех, кто уже прибыл и, видя, как подплывают остальные, баронет кивнул своему помощнику. Тот осторожно оттолкнулся от борта и поплыл на другую сторону командовать захватом.

Рассчитав время и надеясь, что помощник уже на месте баронет негромко скомандовал начинать. Брызги залили ему лицо, когда стражники стали закидывать «кошки» на борта. А уж когда полезли вверх, так и просто с них полило на голову баронета сплошным потоком. Но он терпеливо молчал, отфыркиваясь и моля бога, что бы никто из этих полуголых увальней не свалился ему на голову.

Вскоре пришла и его очередь взбираться на борт. Сравнительно легко он вытащил тело из воды, но вот дальше требовалась сноровка, которой у бывшего пастора не было. Шажок за шажком он ступал по борту, подтягивая себя руками. А тем временем к его злости на борту уже началась резня. Крики, шум и даже несколько пистолетных выстрелов, это нисколько не ободрило баронета. У всех его «пиратов» что и было от силы так это ножи да пара шпаг у самых выносливых. Да просто, потому что потонули бы все с большей амуницией. Взбираясь на борт, баронет только гадал, засада ждала их на борту или это спонтанный отпор, данный горожанами.

Наконец он выбрался на палубу и разглядел нескольких поверженных людей на ней. Из своей полуголой команды он упавшими не увидел никого. И то радость. Подобрав с палубы тяжелый армейский палаш, баронет обрадовался и вовсе. С ножом пусть и длинным он управлялся хуже, чем с этим оружием.

– Вниз! – скомандовал он и открыл люк, ведущий в трюм. Сам он не стал спускаться. Вместо этого он, взяв с собой еще пятерых, направился к дверям, ведущим в каюты штурмана и капитана. К его несказанной радости там было пусто.

Через десяток минут ему доложили, что корабль полностью в их руках. Кроме уснувших вечным сном охранников на палубе больше ничья кровь пролита не была.

2.

Пробираясь лесом и стараясь никому не попасться на глаза Питер и Ингрид наверное сами бы не смогли ответить, что их так потянуло в это приключение. И он, и она уже не раз поцарапанные ветками деревьев так и не решались слезть с лошадей и пойти пешком. Им, наверное, казалось, что верхом они менее уязвимы для кого-либо.

Уверенности юным искателям неприятностей прибавляло и оружие, которое они захватили, из замка сбегая. У мальчика на перевязи висел широкий палаш, а, опирая на луку седла, он вез взведенный, но без стрелы арбалет. Болты для этого орудия свисали в обычной, но прочной сумке у его колена. Он искренне надеялся, что у него хватит времени и сноровки, чтобы уложить в ложе стрелу в случае нужды. Он ведь целый день тренировался. Девушка только головой качала на такие заявления.

Более разумная Ингрид прекрасно понимая, что ни у нее, ни у мальчика никакого опыта в оружии не было взяла стражницкую пику. У этого оружия было одно несравненное преимущество. Оно отпугивала противника и не позволяло ему приблизится. На что собственно она и рассчитывала. Правда она никогда не предполагала, что такая нетяжелая пика уже через пару часов станет просто невыносимым грузом в ее руках. А езда по лесу не позволяла даже упереть оружие в стремя или специальный кожаный упор подвешенный там же на уровне стремени.

Когда лошади вышли из леса, и мальчик и девушка облегченно вздохнули. Ингрид уложила пику на бедра и уставшей рукой отчаянно заболтала в воздухе. Она так боялась утерять это оружие, что ее пальцы, цеплявшиеся за древко чуть ли не сводило судорогой.

Оглядывая открывшиеся перед ними поля, Питер и Ингрид заметили вдалеке призрачные струйки дыма уходящие вверх. Еще не подозревая, что это там горит, Ингрид первая погнала лошадь вперед. Питер, закидывая арбалет на плечо, поспешил за ней. Он, конечно, хотел окрикнуть Ингрид, чтобы она не торопилась. В такой густой и высокой траве лошади легче легкого оступиться и выбросить седока из седла. Но Ингрид его бы не услышала, а, даже услышав, вряд ли послушалась маленького помощника конюха. Медленно, но уверенно Питер нагонял баронессу лишь кривясь, когда тяжелый арбалет подскакивая больно ударял по плечу. Вырвавшись вперед на приличное расстояние метров в двести, девушка даже не думала притормозить подождать мальчика. Она только изредка с веселой улыбкой оборачивалась и словно настоящий воин вскидывала пику вверх подавая ему сигнал поспешить. И он спешил, страдая от такого неудобного оружия как арбалет.

Что случилось дальше, мальчик, сначала не понял. Лошадь Ингрид, словно с подсеченными ногами рухнула и покатилась, подминая хрупкую девушку под собой. С почти остановившимся от страха за нее сердцем, мальчик еще сильнее ударил ногами в бока лошади, подгоняя и заставляя уже полностью выкладываться. Пары минут ему хватило, что бы уже почти добраться до места падения Ингрид. Но заметив нечто странное в густой траве, нечто неправильное, он резко потянул поводья. От боли заржавшая лошадь чуть не скинула его, резко пытаясь, остановится. Арбалет едва не вырвался из рук мальчика. Только чудом никого не поранил оголенный палаш на перевязи.

Ни секунду не медля мальчик согнулся, сунул руку в мешок с арбалетными болтами и вытянул один. Натренированно он уложил болт в ложе и приготовился к стрельбе.

И тогда тот в кого целился мальчик поднялся из травы. А за ним, доводя мальчика до паники, стали подниматься и другие. Страшные… с, обезображенными кровоточащими язвами, лицами и руками. Злые и ненавидящие всех вокруг они поднимались из травы и у мальчика от страха стало скручивать в невыносимом спазме живот. Он жмурился от боли, но не сводил своего оружия с того, кто поднялся первым.

В руках проклятого была здоровая алебарда и на ярком солнце Питер без труда разглядел кровь на ее лезвии. Именно это страшное орудие подрубило на полном скаку ноги лошади. Именно из-за этого страшного как сам черт человека, баронесса скорее всего была мертва.

Мальчик не понимал, что он делает. Будь на его месте кто другой он быть может испугался этой вставшей из травы армии живых мертвецов. Он испугался бы мести тех, кто, обозлено смотря на него, все приближались, поигрывая своим оружием. Но мальчик кажется давно уже не владел ни собой ни собственными желаниями. Пальцы нащупали спусковую скобу и не спеша, потянули ее вверх.

Стрела вонзилась в живот алебардщика и кажется в рану даже затянуло его домотканую рубаху. Он согнулся от непереносимой боли и с удивлением поглядел на оперение болта, торчащее из его тела. А потом он закричал. От боли и жалости к самому себе. Хотя чего было себя жалеть, если жить ему оставалось от силы дня три-четыре.

Крик этот кажется стал сигналом другим заболевшим нападать. И они спешили к побледневшему от страха Питеру, словно через волны ступая сквозь густую траву. Видя, что скоро его достанут пиками и мечами мальчик отогнал лошадь на сотню метров и с отчаянием смотрел на проклятых. Они длинной цепью наступали на него, все больше и больше охватывая мальчика полукругом. Страх его передался и лошади. Кобыла ржала и словно требовала спасаться бегством. Но мальчик не мог. Там в траве, подмятая лошадью, лежала Ингрид. Она быть может и была мертва, но именно в тот момент мальчик решил что теперь он не отступит. Страшный позор того как он оставил собственную мать умирать одну, всплыл в его памяти и он понял что позора оставить еще, и самого последнего на земле человека, которому он не безразличен он не перенесет.

Если бы кто-то, еще в замке попросил бы его зарядить арбалет сидя в седле… он наверное бы не смог, как бы не старался. Но там, в той критической ситуации, словно не он владел его телом. Словно руки и сами знали всю жизнь как это делать, только глубоко скрывали это знание. Поставив упор себе между ног, мальчик судорожно ухватился за рычаг взвода. Маленькие мышцы вздулись и он ладе приподнялся в седле пытаясь взвести убийственную машину. Казалось неудобный рычаг, прорежет ему руки и оставит без пальцев, с какой болью впилась сталь в его кожу. С нечеловеческой силой мальчик потянул его на себя и попытался зацепить за спусковой крюк. Не получилось… почти ставшими бесчувственными пальцы просто упустили рычаг и он встал на место у приклада, а сам арбалет чуть не упал с седла в траву. Руки предательски задрожали отказываясь второй раз повторять попытку. Но Питер заставил себя и со второго раза он взвел свою смертельную машинку.

Если уложить стрелу удалось сравнительно быстро и легко то вот навести арбалет на цель не получалось совсем. Оружие скакало в перенапряженных руках мальчика, а он очень не хотел стрелять наугад. Он просто не был уверен, что сможет снова взвести оружие.

Но руки пришли в себя и мальчик с третьего раза смог навести оружие на ближайшего бегущего к нему и размахивающего топором чумного. Легко слетела стрела с ложа и так же просто она вошла в грудь этого жаждущего крови. Остальные спешащие к мальчику даже на мгновение не остановились. А он довольный своим успехом и увлеченный каким-то непонятным ему азартом, снова быстро отвел лошадь подальше и, уже без прикрас, можно сказать не думая, взвел арбалет. Мышцы гудели. Пальцы раскалывались от боли, но он это сделал. Снова тщательно прицелившись, он выстрелил и в этот раз его снаряд исчез в густой траве перед бегущими к нему. Выругавшись на лошадь, которая, переминаясь, сбила ему прицел, мальчик снова взвел арбалет и понял что это последний раз. Сил на еще один выстрел ему просто не хватит. Он навел оружие и крикнул, что было сил, чтобы остальные остановились. И они его послушались. Они сначала перешли с бега на шаг, а потом устало замерли, пытаясь отдышаться. Хрип их воспаленных глоток Питер слышал даже сквозь щебет птиц кружащихся над полем.

– У меня полный мешок болтов! – Крикнул он им, коленом поддавая по мешку. – Здесь хватит на всех вас и еще останется! А вы никогда не догоните мою лошадь! Слышите меня!?

Странное молчание воцарилось на поле. Они стояли, глядя с ненавистью на простого мальчика способного не думая убивать взрослых, а он копил силы. Он не надеялся что они послушают его. Но еще одного он собрался отправить на Суд Всевышнего если они не одумаются.

И они одумались. Тихо и грязно ругаясь, они отступали к лесу, даже почти не оглядываясь на него. Осторожно обходя проклятых Питер направил свою лошадь туда, где упала Ингрид.

С трудом, разыскав девушку и ее лошадь, мальчик слез с седла и попытался вытянуть девушку из под тяжеленной туши кобылы. У него не получалось, а лежащая с закрытыми глазами девушка ничем не могла ему помочь. Стараясь не думать о том, что девушка может быть мертва, Питер снова обхватил ее подмышками и потянул на себя, буквально впиваясь каблуками в мягкую землю.

У него получилось. Уложив Ингрид на траву, Питер стал теребить ее, пытаясь привести в чувства. Но что бы не делал мальчик, только голова девушки безвольно моталась по траве, а сама она даже кажется, не дышала. Не зная, что предпринять и все больше охватываемый отчаянием мальчик даже подумал, что у него хватит сил закинуть девушку в седло и так довезти ее до стражи. Но, только взглянув, на высокий круп стоящей рядом лошади и на седло, в которое он сем-то с трудом взбирался, он в отчаянии откинул эту идею.

И перед ним встал совершенно чудовищный выбор. Оставить ее одну, беззащитную в траве и самому скакать искать помощь, или остаться с ней в надежде, что девушка придет в себя.

Но он не слышал ее дыхания, он не видел, чтобы ее грудь вздымалась и опускалась, и все больше и больше впадая в панику мальчик решился. Он взобрался в седло и даже не взял с собой арбалета оставленного рядом с погибшей лошадью. Совершенно позабыв, что конюх говорил о скачках в густой траве, он гнал и гнал свою лошадь к далеким вьющимся дымкам. Он надеялся, что там будут друзья. Он надеялся найти там помощь для Ингрид.

3.

– Она будет жить. – Сказал Андре Норре, вытирая руки о не сильно чистую тряпку, поданную ему одним из стражников. – Перелом руки и бедра. Если не хотите что бы у нее были проблемы, то месяц она должна оставаться в покое. Я вправил кости и закрепил повязку. Единственное что мне надо будет осматривать ее и проверять, как идет срастание. С рукой проще. Там я просто наложил плотную повязку. Хочу вам сказать господа… Это удивительно. Она ни разу не вскрикнула от боли. И у нее нет шока. Она просто сама спокойно стерпела эту боль…

Барон хмуро кивнул и пробормотал что-то на счет его «породы».

– За то, узнав, что вы приказали выпороть плетьми этого… Питера, кажется, она, простите меня барон, расплакалась. Навзрыд.

Фон Эних свирепо взглянул на врача и тот только улыбнулся. Свирепость барона его не пугала ничуть. Но барон, плохо отходящий от той кровавой бани, что они учинили на улицах города, все же нашел в себе силы что-то проговорить уже более спокойно. Ни Андре Норре, ни стража не разобрали, что он сказал. Пройдясь по комнате, в которой он прождал все время пока врач занимался его дочерью, барон, наконец, спросил:

– А Питер что? Он как там вообще?

– Ну, я его еще не осматривал. – Сказал врач и добавил: – Но двадцать пять плетей… думаю, он все так же без сознания как его и унесли с площади.

– Осмотрите его. И остальных наказанных тоже.

– Повешенных осматривать? – с глупой улыбкой спросил врач.

– Им-то ваша помощь зачем? – злясь, проговорил барон и вошел в комнату дочери.

Выйдя на крыльцо, вновь отвоеванного баронского дома, Андре Норре встретился с Марком и спросил его:

– Ну, как? Нагнали?

Видно было, что баронету было сложно отвечать, но он заставил себя сказать:

– Они были заражены. Мы казнили их всех. До единого. Я лично зачитывал приговор барона.

– Тела сожгли?

Марк кивнул и сказал:

– Даже от ворот виден столб дыма там, за лесом. – подумав Марк спросил: – Вы куда сейчас, Андре?

– Осмотрю мальчика, которого барон так душевно наказал.

– Они ослушались его. – Напомнил Марк и врач, все понимая, кивнул. Бывший пастор задумчиво поглядел на окна баронессы и сказал: – Я не знаю, что он с дочерью своей за такое сделает.

– Ничего. Я так понимаю он сейчас читает ей нотации что именно по ее и не по чьей другой глупости пострадала и она, и этот мальчик… Питер.

– Пойдемте, Андре. Я с вами прогуляюсь. Не буду прерывать семейную сцену. Не хочу оказаться неудобным свидетелем.

Они ступали по улицам города, на которых уцелевшие незараженные жители под наблюдением верховых приводили дороги и дворы в порядок. Хмуро глядя на Марка и врача они молчали. Но слов было двум друзьям и не надо. Они прекрасно знали, что о них думают. Мало кто не слышал как эти двое попирая веру и все святое, поганили своими ногами священное распятие. А уж про врача и вовсе ходили небылицы. Марку было неудобно от этих взглядов. Почти всех прихожан он знал. Общался с ними. И ему ничего не оставалось, как терпеть и вызывающей отвечать взглядом на взгляд. Зато вот Андре было абсолютно все равно, как на него смотрят. Он степенно вышагивал по мостовой, железные набойки на его туфлях звонко постукивали о камни, а сам он словно напевал про себя какую-то неведомую мелодию. Напевал и улыбался именно ей. А не городу, сжавшемуся в страхе перед карателями.

Мятеж в чумном городе принес сравнительно немного материальных убытков. Больше было нанесено именно человечески травм. Когда Марк со своей командой захватили «Удачу» они навели орудия на город и полчаса бомбардировали дома и улицы. Но легкие пушки яхты не могли нанести ощутимого вреда. Это скорее была атака на психику жителей. Единственное чем действительно помог Марк это тем, что ближе к обеду он снялся с якоря и, подняв паруса, какие смогла одолеть его сухопутная команда, пошел против течения. В полумили от города они на шлюпке перевезли несколько орудий на берег и передали их барону. Участь ворот ограды города была решена. Взяв на борт максимум людей во главе с Андре Норре, новый капитан Роттерген повел корабль обратно. К каменной набережной города. Но Андре не рискнул высадить своих людей там. Слишком заметно было, что горожане приготовились к отпору, ожидая именно подобных действий. Пришлось Марку выбрасывать корабль на песчаную мель у берега.

Разделив своих людей поровну он и Андре взяли себе разные задачи. Андре поспешил «чистить» набережную, а Марк повел своих людей к воротам. Именно на торговой площади отряд бывшего пастора встретил ожесточенное сопротивление. У горожан даже оказалась одна из пушек захваченных на «Удаче». Каким чудом, оказавшись в центре мясорубки, пастор уцелел, он не знал, но возносил хвалу Господу и всем святым уберегшим его. Изрядно поредевший отряд Марка вышел к воротам аккурат, когда их уже снесли залпы орудий и в арку под черным полотном врывались никем не сдерживаемые конные стражники.

Судьба сопротивляющихся была решена довольно быстро. Барон приказал не щадить никого, если тот вышел на улицу с оружием. А потом как это и положено было учинено скорое следствие. Подбивавших на мятеж быстро находили и без рассуждений вешали на торговой площади на глазах пригнанных жителей. Акт устрашения произвел на них должное впечатление.

Самое сложное Андре Норре, возглавившему следствие, было решать, а что же дальше? В мятеже участвовал почти весь город за некоторым исключением. Не вешать же их всех? Да и плетями такое количество народа просто не наказать физически. Руки устанут у исполнителей, мягко скажем. И тогда барон с площади объявил всем, что город предал его и будет частично разрушен, а оставшихся жителей обложат таким налогом, чтобы быстро восстановить понесенные убытки. Барона не интересовало, что горожане могут сняться с места и двинуть в другой более гостеприимный город. Его не интересовало даже падение своих доходов в связи с этим. Он должен был наказать и он наказал всех и сразу. Правда оговорил что те кто сможет доказать свое неучастие в мятеже на три года будут освобождены от всех взиманий. Да кто ж там что докажет в тех условиях? А пострадавшие соседи еще и с радостью оговорят невиновного. Марк, слушавший это обращение, сильно сомневался в чистоте разума барона. Все что тот говорил, бывший пастор отнес скорее к импульсивному деянию. И думал так пока не запылали деревянные постройки и дома тех, кто умер от Черной смерти. С этого момента Марк думал о бароне не в таких мягких выражениях. Он серьезно испугался за душевное здоровье барона фон Эних. А уж когда маленькому мальчику, сообщившему о горе, постигшем дочь барона, приказали дать двадцать пять плетей, баронет позволил себе сделать замечание владетельному дворянину. И тот в гневе приказал именно Марку искать, преследовать и покарать тех, кто покусился на жизнь баронессы.

У мальчика все было плохо. Он уже пришел в себя и лежал на животе укрытый влажной простыней. Глаза его, почти прикрытые ресницами, безостановочно исторгали слезы, отчего даже тряпка под его головой напиталась ими сполна. Врач осторожно и медленно убрал ткань с изуродованной спины Питера и почти без эмоций осмотрел их.

– Организм молодой. Затянет. А вот это… – он указал Марку на буквально сорванный лоскут кожи со спины мальчика, – Это я сейчас удалю. Под влагой, видите, каким стал? Надо что бы он хоть немного так полежал. Что бы схватилось и заживать начало. А так отрезать надо.

Он снял футляр, подвешенный к поясу и, раскрыв его, выудил изящного вида ножницы. Обращаясь к мальчику, врач спросил:

– Ты потерпишь? Питер? Слышишь меня?

Мальчик не отвечал. Он все так же плакал, изредка, скорее рефлекторно, всхлипывая. Врач, больше не интересуясь ничем, подцепил лоскут изуродованной кожи и одним движением срезал его. Питер, казалось, даже этого не заметил.

– У него шок. Это не хорошо. – Сказал врач, оттягивая губы мальчика и наблюдая, как побелели его десна и язык. Да и вообще, создавалось впечатление, что кровь, покинула все тело мальчика, каким тот выглядел мертвецки бледным.

Оглядев грязно-серую простынь, которой был накрыт мальчик, врач покачал головой и сказал:

– В таких условиях он что угодно подхватить может…

Злым голосом Марк сказал:

– Вы у стражника кто его наказывал, спросите потом, он этой плеткой зараженных случаем не стегал? А то вместо наказания это станет простым убийством.

– Верно подмечено. – Кивнул врач. – Но, по сути, не важно.

Марк удивился и спросил:

– Андре вы знаете, что этот мальчик увел за собой больных черной смертью от баронессы? Вы знаете, что он лично убил двоих из них? Вы уж спасите его.

Андре Норре взглянул с легкой удивленной улыбкой на бывшего пастора и сказал:

– Думаете, этот, подлого рода мальчишка, достоин жить? – видя кивок Марка он сказал: – Ну что ж. Я это берег для себя, но пусть раз уж все вроде бы закончилось.

Из мешочка подвязанного к поясу он достал стеклянную фляжку, вряд ли больше его ладони и, вынув зубами пробку, открыл ее. И продолжая непонятно улыбаться стал поливать раны мальчика.

Нечеловеческий крик издал Питер и изогнулся всем телом, словно на спину ему лили не странную прозрачную жидкость, а расплавленный свинец.

– О! Марк, взгляните! И шок прошел! Согласитесь, это чудо! – словно злой насмешник произнес Андре Норре.

Мальчик утихомирился не сразу. Но, наконец, он затих и словно уснул только редко-редко всхлипывая, еще продолжал плакать.

– Что это было, Андре. – Поинтересовался слегка напуганный Марк. – Какое-то чудодейственное средство?

Задумчиво глядя на окно, за которым в цепях проводили задержанных бродяг, врач кивнул. Потом он повернулся к Марку и сказал, светя своей вечной улыбкой.

– Это спирт. Обычный спирт. Он сожжет кожу ему, но и уберет всякую заразу. Чуть позже я и, правда, применю одно чудное средство. Мне его присылают с севера. Оно сделано из некоторых хвойных пород деревьев. Даже если грязь попадает в рану, это средство не дает ране загноится. Даже глубокие раны этому средству не помеха. Что-то в нем есть эдакое. Состава я, к сожалению, не знаю. Кстати… Ступайте Марк. Барон, наверное, уже освободился. Мне придется побыть с этим вашим героем.

4.

Питер полностью поправился только к поздней осени. Почти месяц он еле ходил, и все время пребывал в подавленном состоянии. Ничем не занятый при доме барона он приходил только на кухню, где повар по не отмененному никем приказу, продолжал кормить мальчика и даже иногда баловать, зная, что тому пришлось пережить.

Ингрид ее отец отправил в свой замок на озере, считая, что условия там вполне подходят под определение «покоя». И чем девушка там занималась, Питер не знал и не догадывался. Иногда ему хотелось сбежать от пастора, у которого он жил к баронессе, но он научился здраво оценивать свои силы. И он слабо верил, что дойдет такой изувеченный до нее.

Только ближе к холодам и снегу, девушка вернулась в город. Но она тоже стала какой-то другой. Молчаливой, неулыбчивой. Она, конечно, обняла мальчика, когда он бросился к ней и даже что-то ему говорила доброе и мягкое. Но она говорила все не то… Она не сказала, что скучала по нему. Она не сказала, что он ей все так же дорог. Она говорила какие-то ненужности и словно считала своим долгом их говорить. Барон увидевший эту сцену ничего не сказал, на свое счастье. Маленький мальчик научившийся взводить арбалет не простил ему той боли и унижения, которые он перенес. И кто знает, не отомстил бы он барону, если бы тот влез в их маленький с Ингрид мирок.

Только ближе к вечеру, когда баронесса верхом со своими подругами отправилась на прогулку Питер смог поговорить с ней начистоту. Открыто и никого не боясь или стесняясь. Он держался рукой за стремя и задирал голову, что бы видеть серьезное лицо девушки.

– Инга, что случилось? Почему ты такая?

Она, наконец, улыбнулась, хоть и горько и спросила в ответ:

– Какая?

Мальчик не сразу нашел нужные слова. Он обернулся на подруг баронессы и увидев что те не слушают, сказал:

– Ты такая задумчивая все время. И словно ничего не видишь вокруг.

Ингрид снова улыбнулась и, отвернувшись в сторону, сказала тихо:

– А тебе разве Марк ничего не говорил?

– Он вообще мало со мной говорит. – Хмуро пробурчал мальчик. – Он меня больше учит и поучает… как обычно… я уже, кстати, свое имя писать умею… и твое тоже…

Она кивнула, а может это просто лошадь ее так чуть, подкинула, взбираясь на небольшой холмик.

– Это хорошо. Учись у него. Он хороший человек. Не даром отец согласился выдать меня за него…

Мальчик не сразу понял, о чем идет речь. А когда понял, замер на месте, отпустив стремя.

– А ты? – спросил он у девушки.

– А я согласилась. – Улыбнулась она.

Самое глупое, что мог сказать мальчик, он все-таки сказал. А точнее спросил:

– А я?

Ингрид даже хотела что-то сказать. Она уже совсем собралась с духом и вдруг подумала, что любой ее ответ будет нехорошим. Некрасивым. Она ничего не ответила. Она попросила:

– Погуляй со мной, Пит. Хоть не много. И не будем пока об этом. Потом можно, но пока не надо. Хорошо? Помнишь, как ты меня просил там в замке? Я теперь тебя о том же прошу.

Они шли по промерзшей земле только-только покрываемой снегом и просто молчали. А что было говорить? Ведь все было уже сказано… и все было уже кем-то решено.

Глава восьмая.

1.

Вика появилась в управлении заспанная, но веселая. Она поздоровалась в дежурке со всеми и, вызвав прохлаждающегося там Семена, потянула за собой в кабинет Веккера. Толик бодрый и улыбающийся только указал им на стулья, а сам продолжил о чем-то переговариваться по сотовому телефону. Вика не прислушивалась, понимая, что все равно ни о чем не догадается из тихих кратких фраз Веккера. Скучая в ожидании она обхватив локоть Семена пожаловалась:

– Я замерзла! Согрей меня. На улице холод страшный!

Чувствуя, как холод от ладошек девушки проникает под ткань формы, Семен сказал:

– Давай мы тебя на батарею посадим!

– Фомин! Мне человеческого тепла не хватает, балбес! – Возмутилась Вика и отстранилась от него показушно надув губки.

Веккер закрыл телефон и спросил участливо:

– У вас в общаге не топят же еще?

– Угу. Даже нас хотят изжить с бела света! – Возмутилась, больше в шутку негодуя, Вика. Глядя на Толика, она сказала: – Вот дождешься, что я к тебе переберусь. Вот почему когда ты у нас в городе, ты у меня ночуешь, а я когда в Москве не могу у тебя?

Толик пожал плечами и честно признался:

– Мне такое в голову не приходило. – Пресекая отстраненную тему, он спросил: – Что там у тебя на юго-западной случилось?

Вика нахмурилась немного, но ответила честно:

– Повздорила с заместителем начальника управления. Он на меня кляузу накатал. Я узнала. И на планерке высказала все, что думаю о нем. Видно как-то не так высказала. Даже начальник криминальной милиции покраснел.

– Понятно… – раздраженно сказал Толик. – Вернешься, извиниться не забудь. Он нормальный мужик, не знаю, что вы с ним не поделили.

Вика, конечно, покивала, но даже Семен понял, что она скорее убьется головой о стену, чем извинится.

– Когда ты с дежурки снимаешься? – Спросил Толик.

– Через два дня. Но хочу раньше. Ко мне мама с папой приехали. Думаю сегодня последний раз на выезды. Завтра вещи собирать буду и дела передавать. Сменщица уже тут. Я ее даже с остальной командой уже познакомила.

– Это хорошо. – Кивнул Веккер. – Я сейчас по делам уезжаю, Семен тебе все объяснит. Поедете, пацана заберете. Отпоите чаем, успокоите. Ну и думаю, раз ты обратно собралась… то и отвезешь его сама. Нечего мелкого по камерам держать. Он и так, наверное, в шоке.

– А почему ваши не могут забрать? У вас человек десять наших работает! – возмутилась Вика.

– Все на задании уже. И я туда же еду. Грешника ночью обложили. Наверху четко дали указание взять живым. Ни в коем случае не грохнуть. Не делать из него мученика за права человека. Да и дело пустяковое… Вдвоем справитесь.

На словах дело действительно выглядело пустяковым. Надо было забрать шестнадцатилетнего подростка неизвестно где подхватившего это гадство. Родители, узнав о болезни сына, все с ним обсудили и пришли к выводу, что лучше он сам поедет в изоляцию, чем с позором его просто заберут. Парень, видно был не из слабых, согласился сам и тогда его отец позвонил в спецуправление и попросил прислать машину. Заявку приняли, но из-за объявившегося в городе Грешника немедленно выполнить не смогли. И вот наутро Толик, посчитав дело ерундовым, решил вытащить Вику и поручить это ей. Она, конечно, была не в восторге, что работать приходилось в чужом районе, но все-таки она была с Семеном, да и Веккеру отказать бы не смогла.

Так что настроения это ей не испортило. Наоборот, она всю дорогу издевалась над Семеном и его страхом с ней целоваться. Семен краснел, пыхтел, но молчал, боясь как-либо снова обидеть девушку. А Вика знай себе потешалась над ним. Только когда они свернули с Ленинского в нужный двор «хиханьки» Вики прекратились.

У подъезда, в котором проживал паренек, она с настороженностью отметила большое скопление людей. Навскидку она бы сказала человек пятьдесят не меньше. Коротко взглянув на Семена, Вика заметила настороженность и на его лице.

– Это чего… – спросила она у Фомина, прекрасно понимая, что он ответа тоже не знает.

Он и не ответил. Осторожно припарковал машину напротив подъезда и словно не хотя вышел. Постоял, разминая спину и передергивая плечами, словно боксер перед схваткой. Оглядел весь двор. И как-то странно со злой веселостью сказал:

– Ну, чего пошли, малая? Или подкрепление вызовем?

Вика вышла из машины и спросила удивленно:

– Какое подкрепление? Думаешь, они нам помешают?

– Уверен… – коротко кивнул Семен, но, подумав, добавил: – А вообще… пойдем, все оформишь, пока я данные запишу… Может и разойдутся.

Возле подъезда пробираясь между перешепчивающимися людьми, Вика и сама почувствовала как ее охватывает некоторая нервозность ситуации. Она была даже рада когда Семен, добравшись до подъезда и стоя на пороге, грубо обратился к собравшимся:

– А вы чего здесь собрались? А, ну… немедленно разошлись.

Вика уже подобралась к нему и собиралась войти в подъезд, когда услышала чье-то наглое восклицание:

– А на … бы ты не пошел мент?

Семен побледнел и зло спросил:

– Кто это сказал? Эй ссыкло покажись.

Оно не показалось, и тогда Семен заверил всех:

– Если через полчаса вы не разойдетесь и не позволите нам выполнить свою работу… я вызову ОМОН. Сутки минимум приятного времяпровождения обещаю каждому.

Уже в подъезде они услышали нелестные выкрики в свою сторону. Вика от такого морщила носик, а Семен становился только все угрюмей. На пятом этаже он сразу позвонил в нужную дверь и ответил, что они из милиции, когда его спросили «кто там». Дверь осторожно приоткрыли и, убедившись, что все без обмана, сняли цепочку, пропуская сотрудников внутрь.

Вика привычно уже цепко осматривала квартиру. Этому ее учил еще Семен, объясняя, что по интерьеру легко догадаться, кто обитатели и как с ними надо разговаривать. Да и психологи на курсе натаскивали подмечать мелочи. Вика уже сделала свой вывод о живущих и когда ее провели в большую комнату сходу начала:

– Здравствуйте. – Сказала она улыбаясь. – Меня зовут Вика. Это Семен Фомин. Он будет обеспечивать мою и безопасность вашего сына, пока не доберемся до места.

Она оглядела всех. Заплаканную с раскрасневшимися глазами мать. Отца, который растерянно переводил свой взгляд с нее на Семена и обратно. И паренька. Дохлого и щуплого. С напуганными глазами и жестко сжатыми губами, словно он боялся расплакаться.

– Давайте по порядку. – Сказала Вика, сменяя свой тон на полуофициальный. Это помогало людям, с которыми она общалась держать себя в руках. – Мы здесь сугубо по вашей просьбе. Перед тем как мы уедем, мне надо будет опросить вас всех. Сами понимаете. Надо выяснить как ваш сын… кстати как тебя зовут? Олег? Отличное имя. Мне нравится! Правда!

Вика улыбнулась пацаненку самой своей очаровательной улыбкой и поглядела на Семена. Тот скептически оценивая худощавого паренька, серьезно кивнул и подмигнул тому.

– Вот. Сейчас я с ним и с вами поговорю. Запишу ваши ответы. Что бы потом дознавателям не надо было вас лишний раз дергать. Надо выяснить кто разносчик. Кто заразил вашего сына.

– Он не хочет говорить! – воскликнула мать, и слезы таки прорвались из ее глаз: – Он не хочет говорить! Мы не знаем, как он заразился!

Вика мягко улыбнулась и сказала:

– Успокойтесь, пожалуйста. Ну, не хочет и ладно. Может он прячет свою девушку. Это очень плохо. Она может заразить еще кого-нибудь. Но это его право. Его можно понять, ему стыдно ставить свою подругу в неудобное положение.

Вика угадала. Ей просто повезло. Или она уже настолько отточила свои умения? Сидя на кухне с мальчиком наедине, пока Семен проверял собранные пацану в дорогу вещи, она без труда «расколола» его. Он сознался кто его подруга. Он рассказал все, что знал о ней. И адрес ее и кто ее родители. Вика пообещала ему, что девочке так же предложат тихо и спокойно перебраться на новое место, и она, Вика, проследит, чтобы эти двое оказались недалеко друг от друга. Она заверила мальчика, что ничего страшного в переселении нет. Что она сама без карты мед контроля и живет там же и обещала и его и его подругу пригласить к себе на чай и помочь устроится на новом месте.

Парень всхлипывал, но уже окончательно погряз в ее чарах.

– Мы не сегодня поедем туда. – Сказала Вика, улыбаясь и пряча протокол показаний в папку Семена. – Сегодня ты переночуешь в нашем общежитии. Я тебе найду комнату поприличнее. Познакомлю с нашими командами! Это такие классные парни и девчонки. Вот увидишь. А через два года ты сможешь к нам присоединиться, если захочешь. К сожалению, оружие мы шестнадцатилетним не доверяем. А так бы я тебя хоть сейчас в свою команду взяла. Нам жутко людей не хватает, а ты как я погляжу сильный и храбрый. Я видела взрослых мужиков, ревущих навзрыд, когда за ними приезжали. Но ты не такой. Посмотри на себя. Ты красавец парень, ты все еще успеешь в этой жизни! А через пару лет лекарство изобретут и тогда вообще сказка будет! Вернешься оттуда с навыками, со средним образованием. Да и хоть без родителей поживешь. Тебе они не надоели если честно? Только честно скажи? Еще не всю голову проели?

Парень горько рассмеялся и Вика поняла, что окончательно победила. Все, мальчик был ее «с потрохами», как говорил иногда Семен. Пользуясь навыками, привитыми ей на курсах, она поднялась и осторожно, мягко погладила мальчика по волосам.

– Все будет хорошо. – Сказала она, глядя в его затуманенные глаза: – И главное теперь ничего не бойся. Я с тобой. Понимаешь? Я тебя в обиду никому не дам.

Вошел Семен и сообщил:

– Вещи готовы. Там есть пара запрещенок, но думаю, раз парень с тобой поедет, то ничего страшного. – Увидев кивок Вики, Семен прошел к окну и сказал: – А эти так и не расходятся. Что им нужно тут?

Вика пожала плечами, а мальчик, тихонько всхлипнув, сказал:

– Я.

Семен отвернулся от окна к нему и попросил разъяснить. И мальчик пояснил:

– Когда я узнал… ну что у меня и у нее это… Я сказал ей валить все на меня. Мол, я ее заразил, а не она меня. Ее ведь бывший заразил. А ее отец… в общем он пообещал меня убить. И других подбивает. Мои, как узнали, сразу решили, что мне лучше там будет. Эти меня там не достанут.

– Мдаааааа… – протянул Семен. – Не всех долбо… наше время исправило. Тебе не говорили что благородство не порок, но вранье это не хорошо… даже во спасение.

– Сема! – одернула друга Вика.

– А чего Сема? – спросил он. – Мы его выведем, они его же на наших глазах и разорвут.

– Так ОМОН вызывай! – потребовала Вика.

– Не будет ОМОНа. – Глухо ответил Семен, рассматривая столпотворение внизу. – Они все вокруг Грешника и его банды сейчас. А пока с управления кого вызвоним…

– И что ты предлагаешь? – спросила Вика.

Семен поглядел на мальчика и сказал:

– Слышь, Олежка, иди с родителями прощайся, они к тебе на КПП приехать смогут не раньше чем через неделю.

Когда Олег ушел к папе с мамой Семен поглядел в глаза Вики и девушка, к своему испугу, поняла, что ничего хорошего ждать не приходится.

2.

– Анатолий Сергеевич. – Позвал Веккера старший на операции. – В принципе, мы готовы начинать. Газ готов. Нам понадобится две три минуты, чтобы занять все здание.

– Вы можете гарантировать, что Грешник будет жив? – спросил Веккер в десятый, если не в двадцатый раз за день.

– Анатолий Сергеевич. – Укоризненный, словно жалующийся, голос старшего как-то не вязался с его видом русского богатыря. – Я не могу этого гарантировать. И никто не может. К себе никого не пропускают и никого не выпускают. Мы не знаем даже на каком он этаже. А может, он обвязался толом? Вы же слышали, что нашли в их лаборатории? Ну, сдался вам этот Грешник?

– Вы все слышали… Хорошо, если вы спасете заложников. Не спасете – плохо. Но если погибнет Грешник… И мне и вам будет очень … хреново.

– Что вы предлагаете? – Раздражаясь, спросил старший.

Показав на телефон в своей руке, Веккер в который раз опять сказал, что стоит потянуть время. Старший заметил что время в принципе работает на всех, в том числе и на террористов, и в сомнении спросил:

– Вы думаете, вам Он позвонит?

Вместо ответа Веккер просто кивнул. По лицам офицеров находящихся при штабе операции, Толик понял, что в то, что команда придет сверху никто не верит. Признаться, он тоже сомневался в том, что там, «наверху», захотят «замазаться» принимая это тяжелое решение. Присев на край раскладного табурета у стола с планами здания, Веккер в который раз, почти не думая, рассматривал их. Единственная мысль, которая никуда из головы не исчезала это то, как можно взять живым человека, если он твердо решил живым в руки не даваться? Если он не идет на переговоры, а заложников у него столько… И чего главное может выжидать такой? Чего он ждет? Штурма? Чтобы забрать с собой еще и побольше спецназа? Или он все-таки хочет переговорить, но не знает, как начать? А может его товарищи расколоты на тех, кто хочет переговоров и тех, кто просто в своей ненависти уже ничего не хочет, как только чтобы побыстрее Грешник подорвал здание со всеми ними?

Но звонок раздался. Телефон завибрировал в руке Веккера, и он с нескрываемым изумлением посмотрел от кого звонок. Пусть и дальше молчат те, кто не верил!

– Привет. – сказал он в трубку еле скрывая радость.

– Да. Здорово. Что надумали сами?

– Штурм. Ситуация внутри нам, конечно, неизвестна. Атаковать будем в слепую. Отключим свет, газ, все… пустим газы и начнем. – Сухо сказал Веккер.

– И какие шансы? На нормальный исход?

– Ну, что за вопросы? – с неуместной улыбкой спросил Веккер. – Я от старшего не могу гарантий добиться, что Грешник будет жив, а ты такое спрашиваешь.

– Грешник должен выжить. Мне он нужен живым. Я его отправлю на Огненный. Он там узнает, что такое чистилище…

– Стоит оно того? – с сомнением спросил Веккер.

– Толя, я не знаю стоит ли оно того… Но я знаю что это всяко лучше чем заголовки иностранных газет: «доведенные до отчаяния инфицированные подорвали себя и заложников». Понимаешь? А если вы его живым достанете, он через неделю будет по всем каналам каяться в своих грехах и бить пяткой в грудь, твердя, что был идиотом.

– Хм… – только и вымолвил Толик.

– Вот тебе и «хм». Дай трубку старшему. Хочу его послушать.

Веккер выискал глазами среди офицеров старшего и спросил его:

– Готовы? Сейчас будете говорить с ним.

Старший не был робким человеком, но в разговоре по телефону ему стоило больших трудов, чтобы не заикаться и четко докладывать обстановку. Когда трубку вернули Толику и он прижал ее к уху, то услышал:

– В общем, как-то все у вас там глупо. У вас и техника, и спец оборудование. И вы за ночь не узнали даже где сам Грешник. Маршруты их проходов и так далее. Слава богу, хоть где заложники знаете. Что сам думаешь?

Веккер ответил предельно честно:

– Штурмовать нельзя, но выбора нет. Тянуть пока они там голодать начнут? Так они время тоже тянут. Надеются на вмешательство иностранной прессы и госдепов других стран. Самое глупое они не выдвигают требований. Если бы они попросили операторов и журналистов, я бы хоть народ туда послать смог. И пока бы они сочиняли воззвание инфицированным всех стран объединятся, как минимум бы узнали, что и где. А может, и захват провели бы.

– Тянуть не стоит, ты прав. А не хочешь сам прогуляться к Грешнику?

– Ээээ… – только и выдавил из себя Толик. – Ты не забыл, что это я его «закрыл»?

– Ну, вот и поговорите. Пусть выскажет тебе претензии ты выслушаешь, покаешься, что да… идиоты были, не разглядели в нем настоящего Человека. А сейчас зачем становится подонком убивая невинных?

Веккер был озадачен. Он совсем перестал понимать, зачем его пытаются послать откровенно на смерть. Пытаясь расставить все по местам, он спросил открыто насмехаясь:

– То есть все? Я тебе точно живой уже не нужен?

Его собеседник тяжело вздохнул и сказал:

– Толик, чушь не неси. В общем, думайте там сами. Если до обеда не будет готово решение, подумай над моим предложением.

Разорвав связь Веккер в задумчивости посмотрел на старшего операции. Потом поднялся и, обращаясь к офицерам, громко сказал:

– Новая вводная. Слушаем внимательно.

3.

Первым из лифта вышел Семен. Он зло осмотрел собравшихся на лестничной площадке и спросил:

– А вы, наверное, лифта ждете все?

Не услышав ответа, он коротко кивнул и Вика за плечи вывела мальчика из лифта:

– Гнида, паразит…

– Ублюдок, мразь…

– Сука! Что сбежать надумал?

Прорвавшийся гомон пресек рык Семена:

– Заткнуться и всем два шага назад! – для подтверждения своих слов он достал оружие, что не рекомендовалось и взвел его. А потом вкрадчиво пообещал: – Кто не поймет, всю жизнь на лекарство работать будет!

Сказав это, Семен первым стал спускаться вниз к выходу. За ним, держа сумку на плече, и угнетенно склоняя голову, поспешил мальчик и уже за пацаном, жестко сжав губы, следовала Вика.

Казалось, она была готова ко всему. Но когда Семен только раскрывал двери подъезда, а мальчик еще даже не сошел с лестницы, на нее набросились. Она думала, что кинуться на парня. В крайнем случае, на Семена который грудью расталкивал скопление, но набросились именно на нее. Просто, обхватив могучими руками за грудь, какой-то мужик прорычал ей в ухо:

– Не лезь девка. Эта тварь заразила дочь моего друга. Мы с ним быстро разберемся.

От сильного хвата у Вики вышел весь воздух из легких и она никак не могла снова вдохнуть. Замолотив руками и ногами ей удалось чуть ослабить хватку и, вдохнув, закричать что было сил.

Словно в замедленном кино Семен повернулся от входа к ней. Оглушенный ее пронзительным криком, мальчик согнулся и прижался к поручням в испуге. Люди, собравшиеся в подъезде, обрадованные глядели только на нее. Не они ведь первые начали. Нашелся в их бараньем стаде тот, кто решился. Толчок был дан. И потом они всегда смогут сказать, что невиновны.

На мальчика навалились скопом. Ему драли волосы, пинали ногами и словно действительно намеревались разорвать или затоптать. А миниатюрная Вика, извиваясь в объятиях огромного мужика, ничем не могла ему помочь.

Семен, скрытый толпой напавших, что-то кричал и грозил, но его не слушали. Он рвал горло, но все без толку. И тогда, все крики безумных остановил выстрел.

Смолкло все и даже Вика безвольно повисла в руках бугая. Стрелять нельзя… нельзя стрелять… стрелять нельзя… бились в ее голове слова наставника на курсах. Нельзя стрелять, если нет угрозы тебе лично. Нельзя стрелять, если нет угрозы захвата оружия. Нельзя стрелять. Просто нельзя. Нельзя стрелять в спину, даже вооруженному. Нельзя стрелять в невооруженного. НИКОГДА нельзя стрелять в невооруженного.

Раздались еще выстрелы. Вика увидела, как валится два тела из тех, что наседали на мальчика. За ними она увидела облепленного людьми, словно змеями, Семена, он наводил оружие на нее. Ей так казалось. И она снова закричала.

Мужик что держал ее, вдруг расслабил объятья, и она вырвалась, падая на цементный пол. Больно ударившись коленом и подвернув ступню, она даже не смогла удержать слезу от боли. Но какая боль, когда почти сваленный на пол Семен уже откровенно разряжал обойму.

Еще двое человек заорали, валясь на пол. Кто-то скользил по стене, оставляя на ней кровавый след. А люди над мальчиком словно бешенные псы продолжали его рвать.

Вика вытянула пистолет. Она, заученно целя в пол, взвела его и навела на уродов… Она что-то кричала им. Она что-то требовала. Она угрожала. Но когда увидела окровавленную голову мальчика, которого били о чугунные перла…

Выстрел за выстрелом она вгоняла пули как на тренировках. Она повалила всех перед собой и повернулась назад. Бугай, который держал ее до этого, отступал, вытянув перед собой безоружные руки. Он что-то говорил, но оглушенная Вика не слышала его. Он ревел и слезы текли по его раскрасневшемуся лицу, но Вике не было его жаль. Словно у нее была вечность в запасе, она медленно нацелила оружие и нажала на курок. Она не видела, во что пуля превратило лицо мужчины. Его голова, разбрызгивая кровь, резко откинулась, а сам он безмолвно повалился на пол. Опережая нормативы, опустошенная обойма вывалилась из пазов и ее место заняла вытянутая из кобуры. Снова взведенный пистолет теперь, словно сама смерть, разглядывал прижавшихся к стенам немногих оставшихся. Когда двери подъезда раскрылись, Вика плавно повернула в ту сторону оружие. Видя завал тел, тот, кто открыл двери, поспешил скрыться.

Девушка, прихрамывая на подвернутую ногу, подошла к мальчику и убедилась, что тот жив. Проорала ему, чтобы он поднимался. Олег с трудом разогнулся и, размазывая кровь, сопли и слезы, что-то попытался ей сказать. Она его не поняла. Вместо выяснения она скомандовала тому замолчать. Переступая корчащиеся тела, она добралась до поваленного Семена. Она видела боль на его лице, но не могла понять, что с ним пока ужасом не рассмотрела, что из его спины возле поясницы торчит рукоять ножа. И тогда она заплакала.

Он что-то говорил, цедя слова через обезображенные губы. Он пытался улыбаться. Он стонал, когда она и мальчик волоком тащили его большое тело к машине. Он жмурил глаза и кричал. Но Вика этого не слышала. Она плакала и вообще ничего не понимала. Она словно робот делала то, что должна была делать и это помогало.

Уложив Семена сзади так, чтобы не тревожить рану и торчащий в ней нож она сама села за руль и чуть не забыла о мальчике, который еле успел прыгнуть на переднее сидение. Он был без сумки. Он был без вещей. Такой же точно обезображенный и залитый кровью, как и ее один из немногих друзей. Она прокричала ему, чтобы он ничего не боялся. Но, скорее всего она прокричала это себе. Она вела машину к ближайшей больнице. Она забыла все инструкции требующие сообщить о происшествии. Она плевала на то, что с ней будет потом. Она вела машину и, кажется, даже дорогу не особо разбирала. Не знаю… Наверное, Бог хранил ее, когда она, сжигая саму себя на последних остатках воли и жизни везла Семена туда, где ему могли помочь.

4.

Веккер сидел напротив Грешника. Стол их разделявший, был пуст за исключением пепельницы и кружки чая, которую принесли Толику.

– Ты пей-пей… Когда я попал к тебе в кабинет ты меня чаем угощал. Долг платежом красен. – Язвительно проговорил Грешник.

Толик, только взглянул на кружку и, переведя взгляд на иссиня-черные фурункулы на лице старого знакомого, сочувственно спросил:

– Все совсем плохо?

Тот понял, о чем речь, и ответил:

– Да. В той жопе, куда ты меня заслал лекарств нормальных не дают. За год это дерьмо вот во что меня превратило. Изнутри тоже гнию. Моего кашля испугается даже туберкулезник. А ноги словно у старика… вообще не держат. Организм не борется за жизнь. Какая-то зараза мне мышцы выедает. Кстати, знаешь, сколько я вешу? Только со стула не упади – сорок один килограмм. Когда ты меня выловил, я весил девяносто. И это не диеты как сам понимаешь.

Веккер покивал, ничего не говоря. Все его слова были бы глупостью. И сочувствие и тем более злорадство. А Грешник, поглядывая на своих людей, заявил:

– Видите? Ему стыдно. Он молчит.

И в этот раз Веккер не сказал ни слова. Только когда молчание слишком затянулось, он положил локти на стол и, приблизив лицо к изуродованной фурункулами и язвами физиономии Грешника, почти прошептал:

– Отпусти заложников.

Грешник покачал головой и сказал:

– Неа. Но я их и не держу. Каждый может в любой момент выйти отсюда. – Видя вопросительный взгляд Веккера, Грешник пояснил: – Всего один укол. И мы его не будем держать. Ведь он уже станет нашим. Навсегда нашим. Но, что-то увидев меня, никто из них на свободу таким Макаром не торопится.

Он засмеялся, от чего Веккеру пришлось всеми силами давить в себе брезгливость. Особенно ему хотелось отстраниться от Грешника, когда прямо на его глазах один их фурункулов лопнул, и капля белесого гноя потекла по щеке, оставляя за собой блестящий след. Грешник почувствовал и небрежно рукой размазал гной по щеке.

– Ничего… – сказал он – Я привык. Да и не до эстетики мне сейчас.

– Если ты сдашься, – осторожно предложил Веккер, – то я обещаю, что в госпитале болезнь остановят. Даже на этой стадии. Я серьезно.

Снова полуистерический смех. Веккер разочарованно откинулся в кресле и спросил:

– Так чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы власти сознались, что вакцина есть! – Выпалил Грешник.

– Глупости не говори. Нет никакой вакцины и никакого лечения. Если бы было, я бы знал! – ответил Толик, начиная злиться. – Ты совсем свихнулся видать. Если бы была вакцина разве, мы бы довели ситуацию до подобного?

– А почему нет? Американцы запугали свой народ обычными террористами и держат его под коленом. А вы вот так вот… нами запугали. Зато как объединилось общество! Зато как оно дружно одобряет методы Президента!

– Грешник… ты один из немногих знаешь кто я. – Притворно устало сказал Веккер. – И если бы хоть крупица правды была в твоих словах, я бы первый встал на твою сторону. Но лекарства нет.

– Лекарство есть! – ударил кулаком в стол Грешник. – Я видел излеченных в сто девятнадцатом. Я видел! Я лично видел! На них отрабатывали вакцины. Как минимум три типа отработано для трех штаммов!

– Это просто те же лекарства что и везде. Задерживающие развитие вируса и снижающие его количества в крови. – Уверенно сказал Толик. – Ничего нового пока не изобретено.

– Толик… Тюрьма… колония это особый мир. И когда они исчезли из нашего лагеря, и объявились в зоне строго режима, мы об этом знали уже через неделю! Понимаешь!? Они выздоровели и их отправили туда!

Веккер молчал, не зная, что сказать. Этот фанатик верил в то, что говорил. Ему так хотелось в это верить, и он поверил. Поверил и ослепленный своей верой был готов совершить чудовищный поступок. Лихорадочно соображая Веккер выдал на гора другую параноидальную версию ничем не хуже Грешника:

– Грешник, а ты не подумал о том для чего можно послать зараженных в зону строго режима. Не в колонию обычную не на поселение, а именно на строгач? И тогда все встает на свои места. Рецидивистов заражают свои же… И больше эта уголовщина никогда из застенок не выйдет. Ведь гениальный план согласись?

Грешник задумался. Ему было плохо и Веккер видел это. Грешнику было даже больно думать, но другого способа выбить дурь из него Толик не мог пока сообразить.

– Если это так… То это преступление. Даже по вашим ублюдочным законам.

– Да? – удивился Толик. – В чем именно преступление и чье? Умышленное заражение предъявят осужденным ВИЧ инфицированным, а уж точно никак не сотрудникам УИНА. Тем только халатность предъявят. Ну и накажут так… для вида.

Грешник снова утер сочащийся гной и сказал:

– Я знаю, что вакцина есть. Как только это объявит Президент, я выпущу заложников.

Веккер посмотрел на него и потянулся рукой в карман, но медленно, чтобы не пугать и не провоцировать автоматчиков. Достал сигареты и закурив помолчал. А потом словно радуясь чему-то сказал:

– Ну, слушайте меня горе-террористы. Вакцины нет и ближайший год в нашей стране изобретена не будет. Это я вам точно говорю, хотя можете и не верить. Даже если через год случится фантастика и будет найден метод лечения, потребуется еще очень много времени на клинические испытания. И люди будут продолжать умирать. Или будут держаться на тех лекарствах, которые мы сейчас выдаем. Другого ничего пока нет. Сожалею. Но переговоров с Президентом я вам не устрою. А он разумеется с экрана врать откажется.

– А как же выздоровевшие?! В сто девятнадцатой!? – проорал на него Грешник.

– Я не знаю о чем ты говоришь… – уверенно сказал Веккер. – За всю историю этого заболевания в нашей стране есть только пара официальных случаев полного исцеления. Почему они излечились медики ответа дать не могут. Над одним из таких был произведен эксперимент, ему привили другой штамм вируса. Все надеялись, что организм подавит и его. Этого не случилось. Человек умер через два года после эксперимента. Нет, не от СПИДа. Он выбросился из окна. Это в принципе секретная информация, но это случилось при предыдущей власти и мне лично нечего стыдится. Так же замечены случаи НЕ заражения. К примеру совсем недавний прецедент. Три месяца мужчина и женщина прожили вместе. Он был заражен, она не заразилась. Они не предохранялись, но заболевание не передалось. Медики ломают голову. Случай единичный. И мы не можем себе позволить, как это было раньше просто ради эксперимента заразить ее принудительно.

Теперь… Давайте говорите, что вас еще интересует и закончим этот цирк. Ты Грешник, вернешься в колонию. Нет не в сто девятнадцатую. Ты нам нужен живым и почти здоровым. Так что в другое место отправим. Твои пионеры будут осуждены на вторые сроки, но думаю, я до конца своей работы, несколько облегчу их участь. Это все что я могу для вас сделать. Переговоров как вы понимаете, других не будет. Или эти условия или смерть. Вам, невинным заложникам и просто случайно рядом оказавшимся. Что такое двести человек заложников, когда под угрозой интересы государства? А да… кстати. Вы не зараженные ВИЧем, вы террористы с Кавказа. Мы уже объявили это по всем каналам. Так что выбирайте или сдаетесь и отправляетесь, пусть не на курорт, но на лечение и у вас будут все шансы дотянуть до нормального лекарства. Или даже на ваших могилах будут не ваши фамилии… да и фото будут бородатых моджахедов.

Тишина после этих слов продлилась не меньше трех-четырех минут. Только кивок Толика, указывающий, что надо что-то отвечать заставил Грешника очнуться.

– А если мы сейчас начнем по одному убивать заложников и выбрасывать их в окно? А если я сейчас кого-нибудь пристрелю? А если… тебя?

Тяжелый вздох все расслышали очень хорошо. Да и слова, последовавшие за ними, прозвучали жестко и внятно.

– Грешник. Ну, сколько у тебя взрывчатки? Ну, килограммов двадцать как показали наши эксперты, что твою лабораторию на кусочки разобрали. А знаешь, сколько сейчас уже под вашим зданием? Около тонны. Чтобы наверняка. Я простой человек, но я давно осознал, что одна личность… одна жизнь, пусть даже моя собственная ничего не стоят перед угрозой даже не стране, а всему виду человека. И когда я вошел к вам я простился по телефону со всеми. Не открыто, но так… Хоть пару слов услышать. И я буду очень удивлен и обрадован, если чудом вернусь с того света. Но если не вернусь… Все мои просьбы, которые я передал мне будут выполнены. А вы станете шахидами по неволе… Уж не знаю в кого вы там верите, но рая я вам точно не обещаю. У меня хорошие связи на небе. А теперь все… решайтесь. Думай Грешник. Жизнь и возможное скорое исцеление. Или в компании со мной на вечные муки.

Грешник еле унял злую дрожь. Он послал к окнам своих бойцов и те подтвердили, что все части спецназа отошли на приличное расстояние. На такое, на котором их не достанет мощный взрыв.

Толик взял в руки чашку и отпил большой глоток остывшего сладкого чая. Достал новую сигарету и закурил, рассматривая гладкую поверхность стола. Он все сделал. Все что от него зависело. Он сделал даже больше. А теперь будь что будет.

Ему нравился холодный чай и вкус дыма. Он надеялся, что это не последняя его сигарета.

Вместо эпилога.

«Вчера приезжал Семен. Он сказал, что у Вики все нормально, насколько это вообще может быть нормально в женской спецколонии. Мы долго с ним говорили о том, что Вика, по сути, была не виновата. Она делала свою работу. Но я задумался тогда о другом. А виноваты ли были все те, кто упек нас в это гетто. Ведь они тоже, по их собственному мнению, делали свою работу. Они считали своей работой заботу о здоровых и изоляцию зараженных. Вопрос не праздный нам всем надо хоть кого-то винить в наших бедах. Не абстрактно же ненавидеть мир. Смеюсь в этом месте. Да, я тоже хотел бы что бы во всем что со мной произошло оказался виноват кто-то один. Что бы быть может отомстив мне стало полегче…

Мальчик, которого Вика спасла, учится теперь в моем классе, как и его подруга. Хорошие ребята. Не хуже и не лучше тех, кто остался там… за полосой отчуждения. Они читали Демиурга и им тоже не понравилось. Они объяснили почему… Может и правда это нехорошая книга? Не знаю. Главное, что они действительно объяснили, почему им не понравилось. Почему не смотря на катастрофы и кризисы. Не смотря на трагедии и мерзость вокруг, всегда будут те, кто не поддастся. Кто останется Людьми. И не, потому что они одурманены вековой моралью. Не потому что они добры по своей природе. Наоборот Люди зачастую злы. Они творят человечные поступки, потому что находятся в вечной борьбе с собой, со своим нутром. Они не могут унизиться до скотства. Им и, правда, легче подохнуть. При выборе жрать своих или умереть они, наверное, с легкостью умрут. И будут счастливы, отправляясь в небытие.

Я слушал их и понимал что это… эти мальчики и девочки… удачливые и не очень. Счастливые и нет. Иногда понимают в этом мире больше чем мы все вместе взятые, такие взрослые и умные. Ведь всегда будут смертельные болезни. Не чума или ВИЧ так что-нибудь другое. Всегда будут войны и революции. Не в нашей стране, так в другой. Но всегда из тысяч людей будут находиться единицы, глядя на которых можно будет сказать: Бог не зря дал свой Обет больше никогда не устраивать Потопа на земле. Мы, удачное его творение не смотря ни на что. Мы позволим Ему отыскать в Его собственном замысле изъяны и недочеты. И я надеюсь что когда-нибудь из этих мальчиков и девочек родятся настоящие Творцы, а не Демиурги.

Кто-то назвал «Демиурга» Агонией Веры. Нет. Это не так! Эта книга - лакмусовая бумажка. Не больше. Бумажка… Отделяющая человека от нелюдя. И мне… мне горько оттого что написал ее я».

Конец.

Февраль 2008 года.

Санкт-Петербург.

Content

Вадим Сергеевич Еловенко
Очищение

Часть первая.

Пролог.

Глава первая.

1.

2.

3.

4.

5.

Глава вторая.

1.

2.

3.

4.

Глава третья.

1.

2.

3.

4.

Глава четвертая.

1.

2.

3.

4.

Глава пятая.

1.

2.

3.

4.

5.

Глава шестая.

1.

2.

3.

4.

Глава седьмая.

1.

2.

3.

Глава восьмая.

1.

2.

3.

4.

5.

Глава девятая.

1.

2.

3.

Глава десятая.

1.

2.

Часть вторая. Агония веры.

Вместо пролога ко второй части

Глава первая.

1.

2.

3.

Глава вторая.

1.

2.

3.

4.

Глава третья.

1.

2.

3.

4.

Глава четвертая.

1.

2.

3.

4.

Глава пятая.

1.

2.

3.

4.

Глава шестая.

1.

2.

3.

Глава седьмая.

1.

2.

3.

4.

Глава восьмая.

1.

2.

3.

4.