Шоу Ирвин

Матрос с «Бремена»

(сборник рассказов)

Матрос с «Бремена»

Они сидели на маленькой, выкрашенной белой краской кухоньке, все за одним столиком с фарфоровой крышкой, — Эрнест, Чарли, Премингер и доктор Страйкер, и казалось, что в ней битком народу. Сэлли у печки старательно переворачивала на сковороде оладьи, прислушиваясь к словам Премингера.

— Так вот, — продолжал Премингер, аккуратно орудуя ножом и вилкой, — все было просто превосходно. Наши товарищи словно приехали в оперу — разодеты в пух и прах, как истинные леди и джентльмены; ну, в вечерних роскошных платьях и в этих… как их, черт…

— Смокингах, — подсказал Чарли, — с черными «бабочками».

— Да, да, смокингах, — кивнул Премингер; в его речи ощущался немецкий акцент образованного человека. — Этакие приятные люди, смешавшиеся с толпой других таких же милых людей, которые пришли на судно, чтобы попрощаться с ними, со своими друзьями; все были веселы — чуть навеселе, никому и в голову не приходило, что это члены партии: опрятны, аккуратны, вышколены — просто высший класс! — Премингер негромко засмеялся: ему понравилась собственная шутка.

Сам он был похож на молодого парня из какого-нибудь почтенного средневосточного колледжа: короткая стрижка, прямой нос, голубые глаза; готов смеяться по любому поводу своим коротким, заливистым смехом; говорил быстро, словно ставил своей целью напалить как можно больше слов, чтобы поскорее перейти четко установленную границу. Что он немецкий коммунист и палубный офицер на «Бремене» — это обстоятельство не вызвало в нем никаких особых перемен.

— Удивительно, — отметил он, — сколько же красивых девушек в нашей партии здесь, в Соединенных Штатах. Прекрасно!

Все засмеялись, даже Эрнест, которому приходилось ладонью прикрывать зияющие промежутки между редкими зубами в верхнем ряду, когда он улыбался. Он прикрывал не только рот, но еще пальцами и черную повязку на глазу. За такой преградой он скрывал короткую, почти мгновенную улыбку, стараясь поскорее подавить вызвавшую ее веселость, чтобы, отняв наконец руку, вернуть лицу обычное, неподвижное, отстраненное привычное выражение, которое он вырабатывал с того времени, когда вышел из больницы. Сэлли — она наблюдала за ним стоя у печки — давно изучила каждое его движение: скупая улыбка, поднесенная ко рту рука, борьба с собой за самообладание, умиротворенность, когда рука опускалась.

Покачав головой, она бросила еще три поджаренные оладьи на тарелку.

— Вот! — И поставила ее перед Премингером. — Это вам не ресторан «Чайлдса». Куда лучше!

— Чудесно! — Премингер обильно полил их сладким сиропом. — Всякий раз, как приезжаю в Америку, набрасываюсь на них. Такое пиршество! На всем Европейском континенте ничего подобного не сыщешь!

— Ладно, — Чарли навалился на стол всем своим могучим, необъятным телом, под которым, казалось, и столик исчез, — заканчивай свою историю.

— Ну, я дал сигнал, — продолжал Премингер, размахивая вилкой. — Когда все было готово, на палубе веселились, ничего не подозревая, а стюарды носились как угорелые с подносами, а на них бокалы с шампанским, — я дал едва заметный сигнал, и все мы устроили замечательную демонстрацию. Заранее обусловленные жесты, громкие вопли: раз, два три — нацистский флаг спущен с мачты. Девочки, собравшись вместе, поют нежно, словно ангелочки; со всех концов судна к нам бегут пассажиры; теперь всем ясна наша идея — устроить небольшую, яркую антифашистскую демонстрацию. — Он не спеша размазывал кусочек масла по оладье. — Ну, потом началось. Грубость, хамство — всего этого мы, конечно, ожидали. В конце концов, все мы знали, что… что это не вечер с коктейлем в честь леди Астор. — Надув губы, он косился на свою тарелку и в в эту минуту был похож на мальчишку, возомнившего себя главой семьи. — Мы, конечно, этого ожидали — потасовки, удары по голове. В наши дни справедливость неотрывно связана с тумаками, кто же этого не знает. Но ведь это немцы, мой народ. От них всегда нужно ожидать наихудшего. Умеют сорганизоваться — быстро, молниеносно, методично; подавить мятеж на судне. Стюарды, смазчики, матросы все без исключения через полторы минуты были на месте. Двое держали нашего товарища, а третий его избивал. Все продумано, никаких случайностей.

— Черт с ними! — подвел итог Эрнест. — Стоит ли мусолить все это снова? Все кончено.

— Заткнись! — бросил ему строго Чарли.

— Два стюарда схватили Эрнеста, — продолжал тихо Премингер. — Третий принялся его избивать. Стюарды гораздо хуже солдат. Весь день только и слышат приказы, вот и возненавидели этот мир. Эрнесту не повезло. Другие тоже выполняли свои обязанности, но все же оставались людьми. А этот стюард — член нацистской партии. Австриец, ненормальный человек.

— Сэлли, — позвал Эрнест, — налей Премингеру еще молока!

— Он зверски избивал Эрнеста, — Премингер рассеянно постукивал вилкой по фарфоровой крышке стола, — и при этом смеялся — весело смеялся.

— Ты его знаешь? — спросил Чарли. — Уверен, что знаешь?

— Знаю. Черноволосый двадцатипятилетний парень, весьма привлекательный; спит, по крайней мере, с двумя женщинами в каждый рейс. — Премингер нечаянно пролил немного молока, у дна его стакана образовалась маленькая белая лужица. — Его имя Лугер; по заданию нацистов шпионит за командой; двоих уже отправил в концлагерь. Характер у него твердый, решительный; он знал что делал, когда бил Эрнеста в глаз. Попытался я его остановить, но никак не мог выбраться из толпы бегающих по палубе и орущих. Хорошо бы с этим Лугером произошло несчастье. Будет очень здорово.

— Возьми сигару, — предложил Эрнест, вытаскивая из кармана две.

— С ним обязательно что-нибудь произойдет! — Чарли глубоко вздохнул, убирая свое мощное тело со стола. — Клянусь — обязательно!

— Перестань ребячиться, — посоветовал ему Эрнест тоном, в котором чувствовалась усталость: он всегда так говорил, когда завязывались серьезные дискуссии. — Ну изобьете вы одного матроса. И что вы этим докажете?

— А я ничего и не собираюсь доказывать, — возразил Чарли. — Ничего, черт подери! Просто хочу пообщаться с тем, кто выбил моему брату глаз, вот и все.

— Дело ведь не в личности, — продолжал тем же усталым тоном Эрнест. — Дело в фашизме, в этом движении. Разве можно остановить фашизм, если выступить в крестовый поход против одного-единственного немца? Был бы я уверен, что такой шаг приведет к положительным сдвигам, — первый сказал бы тебе: «Давай действуй!»

— Мой брат — коммунист, — с горечью произнес Чарли. — Он выступает, его обрабатывают по первое число, а он все твердит о своей диалектике. Ну просто красный святоша, видящий отдаленную перспективу. От этой отдаленной перспективы у меня ломит в заднице. У меня не отдаленный, а весьма приближенный взгляд на мистера Лугера. Я намерен выпустить кишки из его брюха. Премингер, что скажешь на это?

— Как член партии, — ответил Премингер, — одобряю поведение твоего брата, Чарли.

— Чушь! — огрызнулся Чарли.

— Как человек, Чарли, — продолжал Премингер, — прошу тебя: уложи этого Лугера на больничную койку хотя бы на полгода. Где твоя сигара, Эрнест?

Доктор Страйкер заговорил своим сухим, вежливым голосом дантиста:

— Как вам, очевидно, известно, я против всякого насилия. — Зубной врач весил всего сто тридцать три фунта и был таким хрупким и прозрачным, что, казалось, сквозь него можно смотреть как сквозь стекло. — Но, как и все друзья Эрнеста, я, как и все вы, включая Эрнеста, наверняка получу определенное удовлетворение, если кто-то позаботится об этом Лугере. Я со своей стороны сделаю все возможное, все, что в моих силах.

Конечно, доктор Страйкер был сильно напуган, голос у него звучал глуше обычного из-за сухости во рту; он высказал свое мнение, разумно и неторопливо взвесив все «за» и «против», преодолевая охвативший его страх, тревогу и понимая, что ему могут нанести и физический урон.

— Вот что я думаю по этому поводу, — заключил он.

— Сэлли, — обратился Эрнест к Сэлли, — ну хоть ты поговори с этими глупцами.

— Мне кажется, твои друзья отлично понимают, о чем говорят, — медленно, растягивая слова, глядя прямо в лицо мужа, ответила Сэлли — собранная, сосредоточенная, даже жесткая.

Эрнест пожал плечами.

— Все это чистые эмоции. Широкий, абсолютно бесполезный жест. Вы все заражены философией Чарли. А он футболист, играет в американский футбол. У него и философия футбольного игрока. Кто-то сбивает с ног тебя, потом ты сбиваешь кого-то из противников, и все отлично, какие могут быть разговоры?

— Налей мне тоже стакан молока, — попросил Чарли. — Пожалуйста, Сэлли.

— С кем вы играете на этой неделе? — поинтересовался Эрнест.

— С Джорджтауном.

— Неужели тебе не хватит физического насилия на поле хотя бы на неделю?

— Не-а, — спокойно ответил Чарли. — Вначале я позабочусь о Джорджтауне, а потом уже о Лугере.

— Вы не забыли про меня? — осведомился зубной врач. — Я сделаю все. Все, что в моих силах. К вашим услугам!

— Твой тренер вряд ли будет доволен, — охладил его пыл Эрнест, — если ты явишься к нему избитый, весь в синяках и кровоподтеках.

— Пошел он к черту, этот тренер! А ты, Эрнест, заткнись, по-хорошему прошу. Сыт по горло вашей коммунистической тактикой, с меня довольно. И вбей себе это в башку, Эрнест, пожалуйста! — И Чарли, встав со стула, грохнул пудовым кулаком по столу. — Мне наплевать на классовую борьбу, на воспитание пролетариата в нужном духе; мне наплевать на то, что ты — коммунист! Я действую исключительно в роли твоего брата, не больше. Будь у тебя побольше мозгов, и ты держался бы подальше от этого вшивого судна… Ты ведь художник, человек искусства, рисуешь милые акварельки. Какое тебе, черт подери, дело до того, что сейчас сумасшедшие управляют Германией? Ну да ладно! У тебя мозгов нет. Ты пробираешься на судно, и вот тебе результат — тебе выбивают глаз! О'кей! Теперь я вмешиваюсь в эту склоку, это мое личное дело. И вам нечего совать свой нос в мои личные дела. Захлопни варежку! Я поступлю как найду нужным. А ты ступай в спальню, приляг. Мне еще кое-что нужно сделать.

Эрнест встал, закрывая ладонью дергающийся нервно рот, и покорно пошел в спальню. Закрыв за собой дверь, лег в темноте на кровать и долго лежал с открытыми глазами.

На следующий день за час до отплытия Чарли, доктор Страйкер и Сэлли отправились на «Бремен». На судно поднялись по разным трапам; стояли в разных местах на палубе А, ожидая прихода Премингера. Он пришел; казался очень молодым — ну совсем мальчиком, в своей хрустящей голубой форме. Не глядя на друзей, подошел к черноволосому, смазливому молодому стюарду, коснулся его руки, что-то ему сказал и отправился на корму. Чарли с доктором Страйкером внимательно изучали этого парня, чтобы через две недели, когда встретятся на темной улице, не произошло досадной ошибки. Вскоре они ушли; на палубе осталась одна Сэлли — она мило улыбалась стюарду.

— О чем тут говорить, все предельно ясно, — заявила Сэлли две недели спустя. — Я с ним обедаю, потом мы идем в кино, я заставляю его пропустить хотя бы пару стаканчиков и потом говорю, что живу на Западной Двенадцатой улице, возле Вестр-стрит, — там целый квартал жилых домов. Приведу его на Западную Двенадцатую улицу около часу ночи, а вы уже будете там нас ожидать, ты и Страйкер, под знаком поворота на Девятую авеню. Подойдете к нам, спросите: «Извините, не скажете, как пройти на площадь Шеридана?» И тут я брошусь бежать.

— Правильно! — одобрил ее план Чарли. — Все отлично! — И о чем-то раздумывая, поплевал на свои громадные ладони, с мозолями, трещинами и ссадинами — следы воскресной игры. — Ну вот и вся легенда для мистера Лугера. Ты с этим справишься? Ты в этом уверена? Не подведешь?

— Справлюсь, не волнуйся! — храбро уверила его Сэлли. — Когда сегодня прибыло судно, у нас с ним состоялся долгий разговор. Видимо, ему… не терпится. Очень нравятся, так он сказал, миниатюрные брюнетки, как я. Я намекнула, что живу одна, в нижней части города. Он многозначительно так на меня посмотрел. Теперь я понимаю, почему он спит с двумя женщинами в каждом рейсе, как утверждает Премингер. В общем, я с ним справлюсь.

— А чем будет заниматься сегодня… вечером… Эрнест? — У доктора Страйкера за эти две недели напряженного, тревожного ожидания во рту стало еще суше, и он с трудом сглатывал слюну после каждых нескольких произнесенных слов. — Кто-то должен сегодня позаботиться об Эрнесте.

— Сегодня вечером он идет в Карнеги-холл, — объяснила Сэлли, — там играют Брамса и Дебюсси.

— Неплохое развлечение на вечер, — похвалил Чарли. Рассеянно расстегнул пуговку на воротнике, опустил узелок галстука пониже. — Теперь я с ним хожу только в кино — там, в темноте, хоть не вижу его изуродованной физиономи.

— Ничего, все обойдется, — попытался успокоить их, как профессионал, доктор Страйкер. — Я вставлю ему новые зубы, и он уже не будет так стесняться, постепенно привыкнет.

— Он теперь почти ничего не рисует, — сообщила Сэлли. — Просто сидит дома в комнатах и рассматривает свои старые картины.

— Теперь об этом Лугере, — перебил ее Чарли, — об этом парне Лугере. Расскажи нам о нем.

— На часах он носит маленький портретик Гитлера, — начала Сэлли, — сам мне показал. Говорит, что ему одиноко.

— Он в самом деле здоровый мужик? — нервно спросил доктор Страйкер.

— Да, он крупный, сильный мужчина, — признала Сэлли.

— Может, Чарли, стоит захватить с собой какую-нибудь железку? — Страйкер от сухости во рту еле ворочал языком.

Чарли засмеялся и протянул к нему обе руки, ладонями вперед, — широкие, мускулистые. Правда, сломанные пальцы чуть согнуты.

— Я все сделаю вот этими руками, — пообещал он. — Отделаю мистера Лугера вот этими двумя кулаками. Это мое личное дело, вот и все.

— Но кто может поручиться… — начал было Страйкер.

— Не волнуйся, Страйкер, не волнуйся! — успокоил его Чарли. — Зачем лишние волнения?

В двенадцать ночи Сэлли с Лугером, выйдя из метро на Четырнадцатой улице, пошли вниз по Восьмой авеню. Лугер держал Сэлли под руку, а его пальцы скользили по ее руке вверх и вниз, крепко сжимая ее упругую плоть над локтем.

— Ах, — вскрикнула Сэлли, — не надо! Мне больно!

Лугер только засмеялся.

— Ну уж не так больно! — оправдывался он, игриво пощипывая ее. — Но если даже немного больно, ты ведь не против? — Он говорил на каком-то усложненном английском, с сильным немецким акцентом.

— Нет, я против, — ответила Сэлли, — честно — против.

— Ты мне так нравишься! — На ходу он тесно прижимался к ней. — Ты очень хорошая девчонка. Какая отличная у тебя фигура, как ты сложена! Счастлив, что мне выпала возможность проводить тебя домой. Ты точно живешь одна, не обманываешь?

— Конечно, — успокоила его Сэлли. — Не волнуйся. Мне хочется чего-нибудь выпить.

— А-а-а… — протянул Лугер. — Зря терять время?

— За мой счет, — уточнила Сэлли — она много узнала о нем за один вечер. — У меня есть деньги. По стаканчику — тебе и мне, идет?

— Ну, если ты настаиваешь… — Лугер толкнул дверь бара. — Но только один стаканчик — сегодня ночью мы займемся кое-чем другим. — Больно ущипнул ее и засмеялся, глядя искоса ей в глаза с многозначительностью опытного сердцееда — так он глядел на своих двух избранниц в каждом рейсе «Бремена».

Под знаком поворота на Девятую авеню, на Двенадцатой улице, у столба, на постаменте, ждали в темноте Чарли с доктором Страйкером.

— Я… я… — начал Страйкер; ему пришлось снова сглотнуть слюну, чтобы сказать несколько слов. — Интересно, придут ли они, — наконец с трудом вымолвил он шепотом, на одной ноте.

— Придут, куда они денутся, — откликнулся Чарли, не отрывая глаз от небольшого треугольника парка вверх по Двенадцатой улице, где она соединяется с Девятой авеню. — Сэлли — женщина мужественная, ей отваги не занимать. К тому же любит моего чокнутого братца, будто он не художник, а президент Соединенных Штатов и в нем соединились черты Ленина и Микеланджело. И вот он пошел на судно и ему выбили глаз.

— Он очень хороший человек — твой брат Эрнест. У него есть свои истинные идеалы. Мне очень жаль, что сейчас все это происходит вот с такими людьми, как он, — просто смотреть противно… Это не они?

— Нет, две девчушки из Христианского союза молодежи, он на углу.

— Каким он всегда был веселым человеком, — продолжал Страйкер, не переставая торопливо сглатывать слюну. — Всегда так заразительно смеялся; всегда знал, о чем говорит. До его женитьбы мы часто выходили вдвоем, и всегда наши девушки, и его и моя, кто бы они ни были, непременно все свое внимание уделяли только ему, все время. Я не возражал. Я люблю твоего брата Эрнеста, словно он мой младший брат. Прямо плакать хочется, когда вижу, как отрешенно сидит он за столом, прикрывая выбитый глаз и зубы, молча, не принимает никакого участия в разговоре, а лишь слушает, что говорят другие.

— Да, — согласился Чарли, — да. Послушай, Страйкер, почему бы тебе немного не помолчать, а?

— Прости, — заговорил еще быстрее врач, преодолевая сухость во рту, — я не хочу тебе мешать, беспокоить. Но я должен выговориться. В противном случае, если я буду долго стоять молча, — то могу вдруг от страха убежать отсюда и бежать не останавливаясь аж до Сорок второй улицы. Я не могу молчать в такой ответственный момент, извини.

— Черт с тобой, болтай! — великодушно разрешил Чарли, похлопывая друга по плечу. — Выкладывай немедленно все — все, что накипело на сердце.

— Я пошел на это только для того, чтобы помочь Эрнесту. — В темноте Страйкер прислонился спиной к столбу, стараясь унять дрожь в коленях, и продолжал, обрадованный поощрением со стороны Чарлза: — Я разработал тут одну теорию… Она заключается вот в чем: когда Эрнест узнает, что мы сделали с этим Лугером, он наверняка воспрянет духом, это станет для него чем-то вроде трамплина. Так я оцениваю психологическую сторону возникшей ситуации. Почему мы все же не захватили с собой какую-нибудь железку? Ну дубинку, нож, стамеску, кастет… — Он засунул обе руки в карманы пальто, чтобы его друг не видел, как сильно они дрожат. — Будет очень плохо, если мы все смажем… Как ты считаешь — плохо, если мы его упустим, а? Что скажешь, Чарли?

— Ша! — прошипел ему Чарлз.

Страйкер посмотрел на улицу. Там, в конце, показалась парочка.

— Это они! Сэлли, узнаю ее пальто. А рядом с ней этот негодяй, этот вшивый немец…

— Ша, Страйкер, ша!

— Как мне холодно, Чарли. А тебе? Теплая, кажется, ночь, а я…

— Да заткнись ты, ради Бога, наконец! — вспылил Чарлз.

— Мы с ним справимся! — прошептал Страйкер. — Да, Чарли, я, конечно, заткнусь, охотно заткнусь, Чарли…

Сэлли и Лугер медленно шли вниз по Двенадцатой улице. Лугер обнимал ее за талию, и их бедра все время соприкасались при ходьбе.

— Какой хороший фильм мы посмотрели! — журчал Лугер. — Обожаю Дину Дурбин1: как молода, свежа — просто конфетка. Очень похожа на тебя. — И широко улыбнулся Сэлли в темноте, крепче прижимая ее за талию. — Такая ма-аленькая, моло-оденькая девушка… Вот такие, как ты, мне очень нравятся. — Попытался ее поцеловать.

Сэлли увернулась.

— Послушайте, мистер Лугер… — обратилась она к нему, и не потому, что он ей нравился, а просто — он человек, безрассудный, ничего не подозревающий; к тому же сердце ее гораздо мягче, чем она предполагала.

— Я не понимаю по-английски, — отозвался Лугер, — ему так нравилась ее застенчивость на последнем этапе к цели.

— Благодарю вас за приятный вечер, — приходя в отчаяние, продолжала Сэлли; она останановилась на тротуаре. — Спасибо, что проводили до дома. Ко мне нельзя. Я соврала вам: я живу не одна.

Лугер засмеялся.

— Ах ты, маленькая, пугливая девочка! Как это мило! Вот за это я люблю тебя!

— Там мой брат, — продолжала Сэлли, не зная почему, — клянусь Богом, я живу с братом в одной квартире!

Лугер, грубо облапив ее, крепко поцеловал, поранив ей губы своими острыми зубами. Его сильные руки все глубже впивались в ее тело на спине. Она разрыдалась прямо ему в лицо, ей было больно, она чувствовала себя в эту минуту такой беспомощной. Он отпустил ее. Он смеялся.

— Пошли, — сказал он, снова прижимая ее к себе. — Пошли, мне ужасно хочется увидеть твоего брата, маленькая лгунья.

— Ладно, — сказала она, увидав, как из густой тени вышли Чарли со Страйкером. — Хорошо, не будем волынить. Пошли побыстрее. Как можно быстрее. Для чего терять понапрасну время?

Лугер весело смеялся. Он был счастлив.

— Ну вот, так-то оно лучше. Так и должна разговаривать рассудительная девушка.

Они медленно приближались к столбу на постаменте. Лугер все смеялся, рука его лежала у нее на бедре. Теперь он уверен, он скоро овладеет ею.

— Простите, — к ним подошел Страйкер, — как пройти к площади Шеридана?

— Ну вот, — Сэлли остановилась, — нужно…

Чарли с размаху нанес Лугеру сокрушительный удар, и, услышав обычный глухой звук, когда кулак опускается на лицо человека, испуганная Сэлли бросилась прочь. Чарли, держа ее спутника за отвороты пальто на груди одной рукой, другой обрабатывал его болтающуюся из стороны в сторону голову. Затем оттащил его в плотную тень к высокой железной изгороди и повесил за воротник пальто на пику одного из железных столбиков, чтобы было удобнее работать обеими руками. Страйкер, понаблюдав несколько секунд за расправой, с отвращением отвернулся в сторону Восьмой авеню.

Чарли работал методично, нанося короткие, точные, разящие удары, напрягая все мышцы своего двухсотфунтового тела спортсмена; голова Лугера беспомощно телепалась из стороны в сторону, билась о железные острия ограды. Он нанес три мощных удара прямо в нос, и в эти мгновения кулак его действовал как тяжелый молоток в руках плотника. Каждый удар сопровождался хрустом разбитой кости или треском разорванного хряща. Покончив с носом, приступил ко рту — бил по обеим челюстям обеими руками, покуда не выпали все зубы; разбитая челюсть отвисла, — в ней теперь была видна одна окровавленная мякоть, из которой больше не торчали зубы.

Чарли вдруг расплакался: слезы текли у него по щекам прямо в открытый рот, все тело содрогалось от рыданий, но кулаки работали безостановочно. Страйкер боялся повернуться к ним. Закрыв уши руками, он напряженно вглядывался в темноту — туда, где проходила Восьмая авеню.

Приступив к обработке глаза Лугера, Чарли заговорил:

— Ты подлец, ты негодяй! Ты падаль, паскуда, подлый негодяй! Будь ты проклят! — повторял он как безумный, не сдерживая ни рыданий, ни слез, нанося мощные удары кулаком по глазу правой рукой; он бил остервенело, в одну точку, разрывая плоть на лице, а кулак его после каждого удара окрашивался вязкой кровью, брызжущей из разбитой глазницы. — Ах ты, тупица, говнюк, бабник, сукин сын, негодяй! — И продолжал наносить удары правой только по одной цели — точно в разбитый глаз.

Неожиданно показалась машина: она ехала от порта по Двенадцатой улице, на углу притормозила. Страйкер вскочил на подножку.

— Давай, давай, двигай дальше, — угрожающе заговорил он, — проваливай, если тебе дорога жизнь! — И спрыгнул с подножки, глядя вслед быстро удаляющемуся автомобилю.

Все еще не уняв рыданий, Чарли колошматил Лугера, нанося ему удары в грудь, в живот. С каждым ударом Лугер стукался о железную решетку, издавая такой звук, словно кто-то выбивал поблизости ковер. Наконец воротник у его пальто оторвался, и он сполз на тротуар.

Чарли отошел назад, все еще по инерции размахивая кулаками, — слезы лились у него из глаз, пот стекал с лица, пробираясь за воротник; вся одежда была испачкана кровью.

— О'кей! — произнес он. — О'кей, ты, негодяй! — И быстро пошел вперед от знака разворота.

Страйкер поспешил за ним.

Значительно позже, в больнице, перед кроватью, на которой лежал без сознания, весь в бинтах и гипсе Лугер, стоял Премингер.

— Да, — объяснял он сыщику и врачу, — этот человек из нашей команды. Его фамилия Лугер. Он стюард. Все бумаги при нем, в порядке.

— Как вы думаете, кто это сделал? — В голосе детектива чувствовалась усталость от такой вот повседневной рутины. — Были у него враги?

— Насколько я знаю, нет. Он был славный парень, его все любили. Пользовался популярностью, особенно среди женщин.

Детектив пошел к двери палаты, бросив на ходу:

— Он основательно утратит популярность, когда выйдет отсюда.

Премингер покачал головой.

— Нужно быть очень осторожным в незнакомом городе, — заметил он на прощание врачу и вернулся на судно.

«Я — за Дэмпси!»

Из «Мэдисон-сквер гарден» валила толпа болельщиков, и вид у всех у них был печальный и задумчивый, как это обычно бывает, когда бои прошли бесцветно, не вызывая никакого восторга. Флэнеген живо проталкивал Гурски с Флорой через безрадостную толпу к стоянке такси. Гурски занял откидное сиденье, Флэнеген с Флорой устроились на заднем.

— Выпить хочется, — заявил он, как только такси рвануло с места. — Забыть навсегда, что я сегодня увидел.

— Они были не так уж и плохи, — возразил Гурски. — Дрались по-научному.

— Но ни одного расквашенного носа! — сокрушался Флэнеген. — Ни капли крови! И это называется тяжеловесы! Анютины глазки, а не тяжеловесы!

— Ну, если смотреть на все это как на демонстрацию боксерского искусства, — продолжал стоять на своем Гурски, — все это показалось мне довольно интересным. Джо Луиса1 все сильно переоценивают. — Гурски подался вперед со своего маленького откидного сиденья и похлопал приятеля по коленке. — Очень переоценивают.

— Да, — согласился Флэнеген, — точно так, как переоценивают «Тексас». Я видел бой Шмелинга.

— Этот немец уже старик, — заметил Гурски.

— Когда Луис нанес ему удар в живот, — вмешалась в разговор Флора, — он заплакал. Как маленький ребенок. Луис вогнал ему в брюхо руку по запястье. Сама видела, собственными глазами.

— Он оставил свои прежние сильные ноги в Гамбурге, — объяснил Гурски. — Теперь хватит легкого дуновения ветерка — и он с копыт долой.

— Ты считаешь Луиса легким дуновением? — спросил Флэнеген.

— Он весь словно из камня, — определила Флора.

— Очень хотелось бы увидеть Дэмпси в бою с ним. — От этой мысли глаза у Гурски расширились. — Дэмпси — боксер в расцвете сил. Вот где кровь потечет рекой!

— Луис превратит этого Дэмпси в котлету. Кого когда-либо побеждал Дэмпси? — поинтересовался Флэнеген.

— Ты только послушай! — В изумлении Гурски толкнул ногой колено Флоры. — Дэмпси! Это же вылитый Манасса Маулер!

— Луис — большой мастер бокса, — настаивал на своем Флэнеген. — И он боксирует так, словно бьет бейсбольной битой двумя руками. А ты — Дэмпси! Юджин, ты просто дурак!

— Ребята! — укоризненно посмотрела на них Флора.

— Дэмпси всегда дрался как пантера. Нанося удары, он танцует, плетет кружева. — Гурски сидя продемонстрировал, как он это делает. Котелок слетел с его маленькой, опрятной головки. — У него в каждом кулаке — разрушительный удар. — Гурски наклонился за своим котелком. — У него сердце раненого льва.

— Осмелится выйти на ринг с Джо Луисом — уж ему основательно достанется. — Флэнеген нашел что-то очень смешное в своих словах, просто покатился от хохота, игриво шлепнув Гурски по физиономии — котелок снова слетел у того с головы.

— Ты, кажется, забавный человек, — сказал Гурски, наклоняясь за котелком. — Очень забавный.

— Твой главный недостаток, Юджин, — ответил Флэнеген, — это полное отсутствие чувства юмора.

— Видишь ли, я смеюсь, только когда смешно. — Гурски отряхивал свой котелок.

— Разве я не прав! — повернулся Флэнеген к Флоре. — Как ты считаешь, есть у Юджина чувство юмора?

— Юджин — очень серьезный человек, — рассудила Флора.

— Пошел к черту! — вырвалось у Гурски.

— Эй, легче на поворотах! — Флэнеген похлопал приятеля по плечу. — Со мной нельзя разговаривать в таком тоне.

— А-а-а… — протянул Гурски.

— Ты не умеешь спорить как настоящий джентльмен! — возмущался Флэнеген. — И это очень тебя портит. Все мальчишки этим грешат.

— А-а-а-а!

— Подросток, чей рост меньше пяти футов шести дюймов, вступая в спор, обязательно нервничает, волнуется. Разве я не прав, Флора?

— Это кто нервничает?! — закричал Гурски. — Я просто констатирую факт. Дэмпси вытряхнет все из Луиса, как вытряхивают пыль из ковра. Вот что я хотел сказать.

— Ты слишком шумишь, — заметил Флэнеген, — ну-ка, сбавь тон.

— Я видел их обоих, и того и другого! Своими собственными глазами!

— Ну что, черт подери, ты знаешь о боксе, а? — завелся Флэнеген.

— «О боксе»! — Гурски даже задрожал всем телом от негодования на своем крохотном откидном сиденье. — А ты знаешь много не о боксе, а о драке, когда с пистолетом в руках поджидаешь в конце темной аллеи подвыпивших бродяг.

Флэнеген зажал ему рот рукой. Второй схватил его за горло.

— Заткнись, Юджин, я требую, чтобы ты заткнулся!

Глаза у Гурски полезли на лоб. Громадная рука не давала ему дышать. Но Флэнеген тут же ослабил хватку и, вздохнув, убрал руку.

— Вот что, Юджин, ты мой лучший друг, но иногда я советую тебе держать язык за зубами.

— Послушайте, — попыталась утихомирить их Флора, — мы ведь едем на вечеринку. А вы сцепились, как две гориллы — большая и маленькая.

Дальше ехали молча. Однако сразу повеселели, когда в «Кафе дикарей» проглотили по два «старомодных» коктейля из виски, горького пива с сахаром и лимонной корочкой. Джаз-банд из колледжа, пятеро музыкантов, наяривал быстрые фокстроты, коктейли разгоняли застоявшуюся кровь, и друзья устроились за одним столиком. Флэнеген дружески похлопал Гурски по голове.

— Все в порядке, Юджин. Ведь как-никак мы друзья. Мы с тобой товарищи на всю жизнь.

— Ладно, — неохотно пошел на мировую Гурски. — Все же мы на вечеринке.

Все изрядно пили, как и полагается на вечеринке, а Флора вдруг высказалась:

— Послушайте, ребята, ну разве не глупо с вашей стороны: вы никогда не встречаетесь для того, чтобы спокойно поговорить, как водится среди друзей.

— Все это из-за его несуразного поведения, — обиделся Гурски. — Жуткий разгильдяй, руки как у мясника, только топора не хватает, и потому всегда задирает нос.

— А что я такого сказал? Что Луис большой мастер бокса, вот и все. — Флэнеген расстегнул воротник рубашки.

— Да, это все, что ты сказал! Как будто этого мало!

— У Дэмпси сильный удар. И это все. Сильный удар. Ты помнишь, что с ним сделал этот бык из Южной Америки? Этот Фирпо? Дэмпси поднимали на ноги репортеры. Какой из репортеров когда поднимал Джо Луиса на ноги?

— Да, что он такого сказал? Что он такого сказал? — повторял обиженный Гурски. — Боже мой!

— Ребята, — принялась умолять их Флора, — все это давно уже в прошлом. Зачем ссориться? Отдохните, повеселитесь!

Флэнеген вертел в руках свой стакан.

— Вон он какой, этот Юджин. Ты ему одно — он тебе другое. Как автомат! Все на свете согласны, что в этом мире не было лучшего боксера, чем Джо, а он лезет со своим Дэмпси.

— «Все на свете»! — повторил Гурски. — Флэнеген, ты подумай, что ты несешь, — «все на свете»!

— Послушайте, я хочу потанцевать, — сказала Флора.

— Сядь! — приказал ей Флэнеген. — Я хочу поговорить со своим другом, Юджином Гурски.

— Придерживайся фактов, голых фактов, — сказал ему Гурски. — Больше от тебя ничего не требуется — только факты.

— Человек маленького роста не может ужиться в человеческом обществе, — поведал своей компании за столом Флэнеген. — Он никогда ни с кем не соглашается. Ему место — в железной клетке.

— Ну вот, это в твоем духе! — возмутился Гурски. — Если ты не можешь никого убедить силой своей аргументации, в ход идут оскорбления. Ты воспринимаешь любое возражение как личную обиду. Типичная твоя реакция.

— Твой Дэмпси способен продержаться только два раунда, — два, понял? — сказал Флэнеген. — Хватит! Мне все это порядком надоело. Спор окончен. Я хочу выпить.

— Прежде позволь мне кое-что сказать тебе, — громко перебил его Гурски. — Луис никогда бы…

— Все, дискуссия окончена!

— Кто сказал, что окончена? Помнишь, в Шелби, штат Монтана, когда Дэмпси…

— Мне это неинтересно.

— Он там победил всех соперников — всех, с кем встречался.

— Послушай, Юджин, — уже серьезно повторил Флэнеген, — ничего я больше не желаю слышать. Просто хочу посидеть, послушать музыку.

Впадая в ярость, Гурски вскочил со стула.

— А я буду говорить, и ты меня не остановишь, вот увидишь, и…

— Юджин! — снова попытался осадить его Флэнеген; медленно поднял руку, разжал пальцы, показал ему широкую свою ладонь.

— Я… — Гурски не спускал глаз с его большой покрасневшей руки с золотыми перстнями на пальцах.

Его покачивало. Губы у него дрожали. Резким движением, наклонившись над столом, он схватил свой котелок и стремительно выбежал из салона, сопровождаемый взрывами хохота гостей за столиками.

— Он вернется, вернется, — убеждал Флэнеген Флору, — вот увидишь. Просто он легко заводится, как драчливый петух. Вернее, как маленький петушок. Нужно его время от времени осаживать, пусть знает свое место. Ну, теперь, Флора, давай потанцуем!

С удовольствием потанцевали с полчаса, а в перерывах между танцами вновь пили коктейль с горьким пивом. Они стояли на танцевальном круге, когда вдруг в дверях появился Гурски с двумя большими бутылками содовой.

— Где Флэнеген! — заорал он с порога. — Мне нужен Винсент Флэнеген!

— Боже! — взвизгнула Флора. — Он убьет кого-нибудь!

— Флэнеген! — громко повторил Гурски. — Ну-ка, выходи из толпы. Выходи!

Флора потащила Флэнегена в сторону. Танцующие с двух сторон расступились.

— Винни, — крикнула она, — здесь есть где-то черный ход.

— Ну-ка, отдай бутылки! — Флэнеген сделал шаг к Гурски.

— Не подходи, Флэнеген! Вот мой единственный аргумент, тебе до него не добраться своими вшивыми, громадными ручищами.

— Отдай бутылки! — повторил Флэнеген, шаг за шагом приближаясь к Гурски.

Оба не спускали друг с друга глаз, внимательно следили за каждым движением противника.

— Предупреждаю тебя, Флэнеген!

Вдруг Гурски метнул в него бутылку. Флэнеген пригнулся, и бутылка вдребезги разбилась о стену.

— Ты пожалеешь об этом, — сказал Флэнеген.

Гурски нервно поднял над головой вторую бутылку. Флэнеген сделал еще один шаг к нему, еще один…

— О Боже мой! — крикнул Гурски, швырнул вторую бутылку ему в голову и, резко повернувшись, бросился прочь.

Флэнеген ловко перехватил бутылку на лету и мгновенно отправил ее обратно, через весь круг. Она угодила Гурски в щиколотку, и он рухнул всем телом на стол, как подстреленная утка. Через мгновение Флэнеген схватил его за воротник, одной могучей рукой оторвал от пола и долго держал его на весу, а тот только болтал короткими ножками.

— Гурски! — отчитывал он его. — Ты, косоглазый Гурски! Ты, коротышка Наполеон весом сто тридцать фунтов!

— Только не убивай его! — закричала Флора, подбегая к ним. — Ради Бога, только не убивай его, Винни!

Несколько секунд Флэнеген глядел на Гурски, который неуклюже висел, удерживаемый его могучей пятерней, потом повернулся к гостям.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — Никому не причинили никакого вреда. Так?

— Ах, как я промазал! — горько сокрушался Гурски. — Очки надо было надеть!

— А теперь давайте все потанцуем! — пригласил гостей Флэнеген. — Могу извиниться перед вами за своего друга. Гарантирую, что больше он не причинит вам беспокойства.

Оркестр заиграл «Дипси дудл», и все гости с прежним настроением стали танцевать. Флэнеген подтащил Гурски к своему столику, усадил.

— Ну вот и отлично. Теперь мы и закончим нашу дискуссию. Раз и навсегда!

— А-а-а-а… — протянул Гурски, но уже безвольно, без запала.

— Юджин, — позвал Флэнеген, — ну-ка, иди сюда!

Гурски бочком подошел к Флэнегену. Тот сидел, убрав ноги из-под стола и удобно вытянув вперед.

— Так что мы говорили по поводу этих боксеров-профессионалов?

— Дэмпси! — прохрипел Гурски. — Я — за Дэмпси!

Флэнеген резко дернул его за руку. Гурски упал лицом вниз ему на колени.

— Старая развалина твой Дэмпси, вот он кто такой! — С этими словами он стал методично наносить сильные, размашистые удары по его спине и по заднице.

Оркестр перестал играть, и теперь в притихшем баре раздавались лишь смачные, глухие удары. После седьмого Гурски простонал:

— О-ой!

— О-ой! — дружно вторя ему, приглушенно выдохнули все гости.

После девятого удара барабанщик подхватил ритм, и удары его по большому бас-барабану гудели в унисон с взлетавшей вверх и опускавшейся на тело жертвы беспощадной, неустающей рукой.

— Ну, хватит? — спросил Флэнеген после двадцать пятого удара.

— Что скажете, мистер Гурски?

— Я все равно — за Дэмпси!

— О'кей! — Флэнеген вновь флегматично принялся за порку.

После тридцать второго удара Гурски сдался; слезно, жалобно произнес:

— Все в порядке. Хватит, Флэнеген!

Экзекутор поставил Юджина на ноги.

— Я очень рад, что это дело между нами наконец улажено. А теперь сядь на место и выпей.

Все гости горячо зааплодировали, оркестр вновь вступил, и танцы возобновились. Флэнеген, Флора и Гурски, сидя за столиком, мирно пили свой «старомодный» коктейль.

— Выпивка — за мой счет, — блеснул щедростью Флэнеген. — Так что пейте, не стесняйтесь, на здоровье! Так за кого ты, Юджин?

— Я — за Луиса, — заверил Гурски.

— В каком раунде он одержит победу?

— Во втором. — Гурски не торопясь потягивал коктейль; слезы покатились по его щекам. — Он выиграет во втором раунде.

— Какой ты у меня хороший друг, Юджин!

Девушки в летних платьях

Вся Пятая авеню была залита солнцем, когда они, свернув с Брюуорт, пошли к Вашингтон-сквер. Солнце не скупилось на тепло, хотя уже стоял ноябрь и все вокруг выглядело так, как и должно в воскресное утро: сияющие алюминием автобусы, нарядно одетые люди, не спеша гуляющие пары, притихшие дома с закрытыми окнами.

Майкл крепко держал Фрэнсис за руку. Они беспечно шли по ярко освещенной солнечными лучами улице. Шли легко, весело, улыбаясь друг другу, у них было прекрасное настроение, — они проснулись поздно, вкусно позавтракали, и к тому же сегодня — выходной день. Майкл расстегнул пальто, и слабый ветерок играл, хлопая его полами. Они шли молча — для чего сейчас слова? — в толпе молодых, пригожих людей, которые составляли большинство населения этой части Нью-Йорка.

— Осторожнее! — предупредила его Фрэнсис, когда они переходили через Восьмую улицу. — Не то свернешь себе шею.

Майкл засмеялся, Фрэнсис тоже.

— Она уж не такая смазливенькая, во всяком случае, не настолько, чтобы ради нее рисковать собственной шеей.

Майкл снова засмеялся, громче на сей раз, но не так радостно.

— Больно ты строга! Она совсем не дурнушка! У нее приятного цвета лицо. Как у деревенской девушки. С чего ты взяла, что я на нее пялился?

Фрэнсис, склонив голову на плечо, улыбалась мужу из-под широких полей шляпки.

— Майкл, дорогой… — начала она.

Майкл засмеялся, но тут же оборвал смех.

— О'кей, свидетельские показания приняты, извини. Но это все из-за цвета лица. Такие лица, как у нее, не часто встретишь в Нью-Йорке. Прости меня.

Фрэнсис легонько похлопала его по руке и прибавила шагу. Они пошли быстрее к Вашингтон-сквер.

— Какое приятное утро! — сказала она. — Просто чудесное! Когда мы вместе завтракаем, я себя отлично чувствую весь день.

— Надежное тонизирующее средство, — ухмыльнулся Майкл. — Утренний моцион. Свежие булочки, крепкий кофе в компании Майкла — и все, бодрость на весь день гарантирована.

— Да, в этом все дело. К тому же я отлично спала всю ночь, обвившись вокруг тебя, как канат.

— Потому что это была субботняя ночь. Я позволяю себе такие вольности только после завершения рабочей недели.

— По-моему, ты… ну, поправляешься, мужаешь, — констатировала она.

— Неужели правда? Этот худосочный парень из Огайо?

— Мне так нравится! — призналась она. — Можешь себе представить — получить лишних пять фунтов своего мужа!

— Мне тоже нравится, — с серьезным видом подтвердил Майкл. — Боже, какая у моей жены идея! Вот милая девочка!

— Давай сегодня ни к кому не пойдем! — предложила она. — Будем просто слоняться по городу вдвоем. Только ты и я. Мы всегда активно общаемся с людьми, сыты ими по горло, все время пьем либо их виски, либо наш, и, уже в сумерках, видим друг друга только в кровати.

— Так это самое удобное место для встреч! — сострил Майкл. — Если лежать долго-долго в кровати, то там обязательно в конечном итоге встретишься со знакомыми.

— Ах как умно! — съехидничала Фрэнсис. — Перестань! Я серьезно.

— О'кей, я и слушаю тебя со всей серьезностью.

— Я хочу провести с мужем весь день! Пусть он разговаривает только со мной, слушает только меня!

— Ну и что нас останавливает? Какой прием, какая вечеринка помешает мне видеть жену весь воскресный день? Какой прием, какая вечеринка, а?

— У Стивенсонов: они просят нас заехать к ним около часа, и они отвезут нас в деревню.

— Ох, уж эти вшивые Стивенсоны! — поморщился Майкл. — Все совершенно ясно. Они думают, им достаточно свистнуть — и вот мы перед ними. Нет, пусть отправляются в свою деревню сами, без нас. Мы с женой остаемся в Нью-Йорке и будем надоедать друг другу бесконечным тет-а-тет.

— Решено?

— Решено.

Фрэнсис, прильнув к нему, поцеловала его в мочку уха.

— Дорогая, ведь мы же на Пятой авеню! — пристыдил он ее.

— Наплевать! Позволь мне составить программу. Итак, заранее запланированное воскресенье в Нью-Йорке для молодой супружеской пары, у которой есть деньги и их можно растранжирить.

— Ну, излагай!

— Прежде всего пойдем посмотрим футбольный матч. Я имею в виду профессионалов, — начала Фрэнсис: она знала, что Майклу нравится смотреть американский футбол. — Сегодня играют «Гиганты». Как приятно провести весь день на воздухе, проголодаться, потом зайти в «Канаваг», заказать бифштекс больше чем фартук у кузнеца, бутылку вина… Потом в кино — в «Фильмарте», говорят, идет потрясающий французский фильм… Ты меня слушаешь?

— Конечно, слушаю, — ответил он, с трудом оторвав взгляд от черноволосой девушки без шляпки, с похожей на шлем прической, как у танцовщицы.

Она проходила мимо, чувствуя силу своего притяжения, и на самом деле была грациозна, как балерина. На ней нет пальто, она уверена в себе, в своих чарах, у нее плоский, как у мальчишки, живот; она отчаянно вертит бедрами, во-первых, потому, что танцовщица, во-вторых, потому, что знает — Майкл не спускает с нее глаз. Она усмехнулась, как будто самой себе, и Майкл сразу заметил все эти ее особенности. Оценив ее по достоинству, он повернулся к жене.

— Да, да, дорогая, — спохватился он, — мы идем смотреть «Гигантов», потом съедим громадный бифштекс и посмотрим французскую картину.

— Все верно, — без особого энтузиазма согласилась она. — Такова наша программа на весь день. А может, тебе лучше самому погулять по Пятой авеню?

— Нет, что ты! — стараясь не обидеть ее, возразил Майкл. — Никакого желания.

— Ты все время пялишься на других женщин, — упрекнула его Фрэнсис. — Не пропускаешь ни одной во всем Нью-Йорке. Черт бы тебя подрал!

— Ах, да успокойся! — Майкл притворился, что шутит. — Мне нравятся только красивые. Ну а сколько красивых женщин в Нью-Йорке? Можно по пальцам пересчитать. Штук семнадцать, не больше.

— Нет, гораздо больше. И ты это прекрасно знаешь. Во всяком случае, об этом думаешь, куда бы ни пошел.

— Это неправда. Время от времени — может быть. Я смотрю на красивую женщину, если она проходит мимо. На улице. Да, признаюсь, я засматриваюсь иногда на красивых женщин, но только на улице… И то время от времени…

— Повсюду и везде, — не сдавалась Фрэнсис. — В любом месте, где бы мы ни были. В ресторанах, в подземке, в театрах, на лекциях, на концертах.

— Послушай, дорогая, — возразил Майкл. — Я смотрю на все: на женщин и на мужчин, на эскалаторы в метро, на маленькие, красивые цветочки в поле; хожу в кино. В общем, я изучаю, так сказать, вселенную.

— Ты посмотрел бы на свои глазки, когда ты время от времени изучаешь вселенную на Пятой авеню! — продолжала она осыпать его упреками.

— Послушай, Фрэнсис, я женатый человек, я счастлив в браке. — Он нежно прижимал к себе ее локоток, зная, что ей это нравится. — Я вполне могу стать примером для всего нашего двадцатого столетия. Счастливая супружеская пара — мистер и миссис Лумис.

— Ты это серьезно?

— Фрэнсис, крошка…

— Ты на самом деле счастлив в браке?

— Конечно, какие могут быть сомнения! — Майкл чувствовал, что все приятное воскресное утро идет насмарку, идет ко дну, как потерпевший катастрофу корабль. — Скажи на милость, какого черта мы об этом говорим? Какой в этом смысл?

— Мне самой хотелось бы знать.

Фрэнсис пошла быстрее, глядя только перед собой, и на ее лице ничего не отражалось. Так с ней бывало всегда, когда они ссорились или она чувствовала себя плохо.

— Я ужасно счастлив в браке, — терпеливо продолжал Майкл. — Мне завидуют все мужчины в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет в штате Нью-Йорк.

— Прекрати ребячиться! — перебила его Фрэнсис.

— У меня есть замечательный дом, — не слушал ее Майкл, — много хороших книг, имеется граммофон и куча друзей. Я живу в любимом городе, живу так, как мне нравится; я выполняю любимую работу, живу с женщиной, которая мне очень нравится. Если случается что-то хорошее, разве я не бегу, радостный, к тебе? А когда беда, разве я не плачу на твоем плече?

— Прекрати! — не сдавалась Фрэнсис. — Ты не пропускаешь ни одной женщины, проходящей мимо.

— Ну, это преувеличение!

— Ни одной. — Фрэнсис отняла у него свою руку. — Если она дурнушка, ты тут же отворачиваешься. Если она хотя бы чуть привлекательна, ты следишь за ней не спуская глаз шагов семь-восемь…

— Боже, о чем ты говоришь, Фрэнсис!

— Ну а если она в самом деле красива, так ты готов свернуть себе шею…

— Послушай, пойдем лучше чего-нибудь выпьем! — Майкл остановился.

— Мы только что позавтракали.

— Послушай, дорогая! — продолжал уговаривать ее Майкл, осторожно подбирая слова. — Какой чудный денек, нам обоим так хорошо — зачем портить себе настроение? Давай как следует проведем это прекрасное воскресенье!

— Оно было бы прекрасным, если бы только у тебя не было такого вида, словно ты умираешь. Тебе не терпится побежать за первой же юбкой на Пятой авеню.

— Пошли лучше что-нибудь выпьем! — снова предложил Майкл.

— Я не хочу пить.

— Но чего же ты хочешь? Ссоры?

— Нет, — ответила Фрэнсис с таким несчастным видом, что Майклу в самом деле стало ее жаль. — Нет, я не хочу ссоры. Не знаю, право, для чего я все это начала. Ладно, оставим! Давай хорошо проведем время, развлечемся!

Вновь взялись за руки и вошли в Вашингтон-сквер. Там молча гуляли среди детских колясок, стариков итальянцев в воскресных костюмах и молодых девушек в коротких юбках из шотландки1.

— Надеюсь, сегодня будет хорошая, увлекательная игра, — начала Фрэнсис после долгого молчания точно таким доброжелательным тоном, каким разговаривала с ним за завтраком и в начале прогулки. — Мне нравятся игры футболистов-профессионалов. Нещадно лупят друг дружку и ничего, словно сделаны из железобетона. А как резко останавливают, валяют, возят по траве, — говорила она, чтобы заставить Майкла улыбнуться. — Это и впрямь захватывает!

— Хочу тебе кое в чем признаться, — с самым серьезным видом откликнулся Майкл. — Я никогда не прикасался к другой женщине. Ни разу. За все эти пять лет.

— Ладно, оставим.

— Ты мне веришь или не веришь?

— Оставим, оставим.

Они шли мимо длинных скамей, где не было ни одного свободного места, поставленных под раскидистыми, с густой листвой, деревьями городского парка.

— Я же стараюсь этого не замечать, — продолжала Фрэнсис, словно разговаривая сама с собой… — Стараюсь убедить себя, что все это чепуха. Мужчины вообще такие, вот я и говорю себе: пусть поймут, чего им не хватает.

— И женщины тоже, — подхватил Майкл. — В свое время я видел одну-две.

— Лично я даже не смотрела на других мужчин, — призналась Фрэнсис, по-прежнему шагая прямо и глядя перед собой. — После нашего второго свидания.

— Но ведь на сей счет не существует никаких законов.

— Мне становится ужасно не по себе, все нутро переворачивается, когда ты смотришь на проходящую мимо женщину. Я вижу в твоих глазах огоньки — точно так ты смотрел на меня в тот первый раз, когда мы встретились в доме Алисы Максуэлл. Ты стоял в гостиной, возле радиоприемника, в зеленой шляпе на голове, а вокруг очень много гостей.

— Да, помню эту шляпу.

— Тот же взгляд, — не останавливалась Фрэнсис, — и мне от него становится тошно. В результате я ужасно себя чувствую.

— Шшш, дорогая, прошу тебя, потише!

— Теперь, пожалуй, я выпила бы.

Молча пошли к бару на Восьмой улице; Майкл машинально поддерживал Фрэнсис за руку, когда переступали через бордюр, оберегая ее от несущихся автомобилей. Он застегнул пальто и шел, глядя на свои начищенные до блеска коричневые ботинки. В баре сели за столик возле окна; лучи нежаркого ноябрьского солнца проникали сквозь чисто вымытые стекла, в камине плясал шаловливый костерок. Официант-японец принес им тарелочку с солеными баранками и стоял со счастливым видом, радушно им улыбаясь.

— Ну, что ты закажешь теперь после нашего завтрака? — спросил Майкл.

— Наверно, бренди.

— Принесите курвуазье, — обратился Майкл к официанту. — Два курвуазье.

Тот очень быстро принес два бокала, и они, сидя на солнце, с удовольствием потягивали приятный напиток. Майкл, осушив бокал наполовину, выпил воды.

— Да, я смотрю на женщин, — признал он. — Ты права. Не знаю хорошо это или плохо, но я на них смотрю, и все тут. А если, проходя мимо, я на них не смотрю, то тем самым дурачу и тебя, и самого себя.

— Но ты смотришь на них с вожделением, словно всех хочешь поиметь, — Фрэнсис вертела в руках бокал с бренди. — Каждую… каждую…

— Ну, в какой-то мере это верно. — Майкл тихо разговаривал скорее с самим собой, чем с женой. — Ничего не могу с собой поделать, но это верно.

— Знаю. Потому мне и плохо.

— Еще бренди! — позвал Майкл официанта. — Еще два бренди!

— Для чего ты меня обижаешь, заставляешь страдать? Зачем тебе все это?

Майкл вздохнул, закрыл глаза, потер их осторожно кончиками пальцев.

— Мне просто нравится, как женщины выглядят. Больше всего в Нью-Йорке мне нравится то, что здесь полно женщин — толпы. Когда я приехал в Нью-Йорк из Огайо, это первое, что бросилось мне в глаза, — миллион чудесных, красивых женщин, везде, в любой части города. Я гулял по улицам с затаенным ожиданием, с трепещущим сердцем.

— Пацан ты. Обычные чувства незрелого мальчишки.

— Ну, что еще скажешь? Давай выкладывай. Теперь я стал старше, приближаюсь к среднему возрасту, у меня появился жирок, но все равно, мне нравится прогуляться часика в три по восточной стороне Пятой авеню, между Пятидесятой и Пятьдесят седьмой улицами. Они в это время все там — притворяются, что делают покупки, в своих меховых манто и умопомрачительных шляпках. Весь окружающий мир для меня сосредоточен в этих восьми кварталах: лучшие в мире меха, бесподобные наряды, самые красивые женщины, — сорят деньгами, ни о чем не жалея; холодно смотрят на тебя, хотят убедить, что ты их вовсе не интересуешь, когда проходишь мимо.

Официант-японец поставил два бокала на стол, все время улыбаясь, словно они его осчастливили на всю жизнь.

— Вы довольны? — спросил он у посетителей.

— Все просто чудесно, — ответил Майкл.

— Пара меховых манто да шляпки по сорок пять долларов за штуку! — фыркнула Фрэнсис.

— Дело не в манто. И не в шляпках. Все это лишь декорация для таких женщин. Нужно это понимать, а ты даже не желаешь слушать!

— Нет, желаю.

— Мне нравятся девушки из офисов: такие аккуратные, опрятные, в очках, бодрые, веселые, сногсшибательные; во всем знают толк, постоянно следят за собой. — Он смотрел на людей, проходивших там, за окном, по тротуару. — Меня восхищают девушки на Сорок четвертой улице во время ланча — актрисы, одевающиеся всю неделю за бесценок; они стоят у «Сарди» и оживленно болтают с приятными молодыми людьми, демонстрируя им свою неувядаемую молодость и жизнелюбие, притягивая к себе взгляды продюсеров. Я в восторге от продавщиц в «Мейси»: они оказывают тебе все свое внимание только потому, что ты мужчина, заставляя ждать покупательниц женщин. Отчаянно флиртуют с тобой, предлагая лучшие носки, интересные книги или новые иглы для граммофона. Все эти впечатления давно накопились во мне, я думаю об этом вот уже десять лет. Ты поинтересовалась этим, вот я тебе все и рассказал.

— Так давай, продолжай, — ободрила его Фрэнсис.

— Когда я думаю о Нью-Йорке, в воображении моем возникают девушки — множество разных девушек: евреек, итальянок, ирландок, полек, китаянок, немок, негритянок, испанок, русских; все они проходят перед моими глазами, словно на параде. Не знаю, может, я в этом оригинален или любой мужчина испытывает точно такие же чувства, как я, но в этом городе у меня такое ощущение, что я постоянно присутствую на пикнике. Мне нравится сидеть поближе к женщинам в театрах — рядом со знаменитыми красотками, которые затратили на свой туалет часов шесть, не меньше. На футбольных матчах люблю смотреть на молодых девушек с покрасневшими щечками, а когда наступает теплая погода, люблю смотреть на девушек в легких летних платьях. — Он выпил виски до конца. — Вот и вся история. Ты просила меня рассказать тебе об этом, помнишь? Да, я не могу ничего с собой поделать, — я смотрю на них. Да, я их всех хочу.

— Ты их всех хочешь, — повторила без особых эмоций Фрэнсис. — Сам признался.

— Ты права. — Теперь его заедала злость, и ему было наплевать, — зачем она заставила его при ней раскрыть душу. — Ты ведь затронула эту тему, так что нужно довести нашу дискуссию до конца.

Фрэнсис, допив бренди, сделала несколько лишних глотков.

— Но ты говоришь, что любишь меня.

— Да, люблю, но я их всех хочу, вот в чем дело. Ну да ладно, о'кей.

— Но ведь я тоже привлекательная женщина, — напомнила Фрэнсис, — нисколько не хуже их.

— Ты очень хороша, — искренне откликнулся Майкл.

— Разве я тебя не устраиваю? — Она умоляюще глядела на него. — Я — хорошая жена для тебя: отличная хозяйка, надежный друг. Я готова сделать для тебя все на свете!

— Знаю. — Майкл взял ее за руку.

— Тебе хотелось бы обрести свободу…

— Ша!

— Говори правду! — Она вырвала руку из-под его ладони.

Майкл постучал ногтем по краешку бокала.

— О'кей! — мягко подтвердил он. — Иногда у меня возникает такое чувство — потребность в свободе.

— Ну, в таком случае, — Фрэнсис с вызовом забарабанила пальчиками по столу, — как только ты скажешь…

— Не будь глупышкой! — Майкл резким движением пододвинул к ней свой стул и похлопал ее по бедру.

Она вдруг начала плакать, поначалу тихо, собирая слезы в носовой платочек, низко наклонившись над столом, чтобы ее состояния не заметили посетители.

— В один прекрасный день, — бормотала она сквозь слезы, — ты сделаешь решительный шаг…

Майкл молчал; наблюдал, как бармен медленно снимает кожуру с лимона.

— Разве не так? — хрипло вопросила Фрэнсис. — Ну, говори, не стесняйся! Разве это не входит в твои планы?

— Может быть, — рассеянно отозвался Майкл и отодвинул стул на прежнее место. — Откуда, черт подери, мне знать?

— Ты прекрасно все знаешь! — настаивала на своем Фрэнсис. — Ты же знаешь, — чего скрывать?

— Да, — помолчав, признался Майкл. — Знаю.

Фрэнсис сразу же перестала плакать. Еще два-три всхлипа в платочек, и она отложила его в сторону. По ее лицу теперь ни о чем нельзя было судить, — лицо как лицо.

— В таком случае сделай мне небольшое одолжение.

— Пожалуйста!

— Прекрати постоянно говорить о том, как хороша та или иная женщина. «Какие глазки, какие пышные груди, какая дивная фигурка, какой замечательный, глубокий голос!» — передразнивала она. — Можешь восторгаться ими, только про себя. Мне это неинтересно! Противно!

— Хорошо, прости меня, я только так отныне и буду поступать. — Он жестом позвал официанта.

Фрэнсис скосила на него глаза.

— Еще один бренди, — заказала она, когда тот подошел.

— Два, — поправил Майкл.

— Да, мэм; слушаюсь, сэр. — Официант пятился спиной назад.

Фрэнсис холодно смотрела на мужа через стол.

— Может, позвонить Стивенсонам? Сейчас так хорошо в деревне.

— Да, позвони!

Она встала со своего места и через весь зал пошла к телефонной будке. Майкл, наблюдая за ней, думал: «Какая все же она красивая женщина! Какие у нее замечательные, стройные ноги!»

Возвращение в Канзас-Сити

Эрлайн, открыв дверь в спальню, тихо прошла между кроватями-«близнецами». В тихой комнате слышалось лишь легкое шуршание ее шелкового платья. Шторы были опущены, и острые, тонкие лучи запоздалого полуденного солнца проникали лишь в одном или двух местах — через щели оконных рам. Эрлайн смотрела на спящего под двумя одеялами мужа. Его типичное, помятое лицо боксера, с разбитым носом, мирно покоилось на мягкой подушке, а волосы скучерявились, как у мальчишки, и он негромко похрапывал, так как дышал только через полуоткрытый рот; на лбу у него выступили крупные капли пота. Эдди всегда потел — в любое время года, везде, в любом месте. Но сейчас, заметив на нем привычный пот, Эрлайн вдруг почувствовала, что это ее раздражает.

Она стояла над ним, разглядывая его безмятежное лицо, по которому прошлась не одна кожаная перчатка. Присела на соседнюю кровать, все не отрывая взгляда от спящего Эдди. Вытащив из кармана носовой платок, поднесла его к глазам: сухие; подергала носом — и слезы как по заказу полились. С минуту она плакала тихо, почти неслышно, но вдруг разразилась обильными слезами и громкими рыданиями, дав себе волю.

Эдди зашевелился в кровати и, закрыв рот, повернулся на бок.

— Боже мой, — рыдала Эрлайн, — пресвятая Богородица!

Эдди давно проснулся и слушает ее — ей это отлично известно, как и ему самому. Но он довольно искусно притворялся, что спит; даже для пущей убедительности пару раз храпанул — так, для эксперимента.

Рыдания все еще сотрясали все тело Эрлайн, и косметика поплыла у нее по щекам, прокладывая две прямые дорожки. Эдди, вздохнув, повернулся к ней, сел в кровати, приглаживая обеими руками взлохмаченные волосы.

— Что случилось? Что с тобой, Эрлайн?

— Ничего-о!.. — рыдала она.

— Если все в порядке, — нежно произнес Эдди, — то почему же ты так горько плачешь?

Эрлайн промолчала. Теперь она рыдала не так громко, но с такой же горечью, с таким же отчаянием, правда, уже в тишине: по-видимому, загнала свое горе поглубже в себя. Эдди, вытерев глаза тыльной стороной ладоней, с тревогой глядел на темные, непроницаемые шторы — через них кое-где пробивались тонкие солнечные лучи.

— Послушай, Эрлайн, в доме шесть комнат. Если тебе охота поплакать, то нельзя ли для этой цели пойти в другую комнату? Не обязательно же в той, где я сплю.

Эрлайн совсем уж беспомощно уронила голову на грудь; волосы (выкрашенные в соломенный цвет в салоне красоты) упали ей на лицо — поза воплощенного трагизма.

— Тебе наплевать, — прошептала она, — абсолютно наплевать, когда я надрываю сердце… — Она комкала платочек, и слезы текли по запястью.

— Откуда ты взяла? — возразил он. — Наоборот, я всегда о тебе забочусь.

Эдди аккуратно отбросил покрывала, опустил ноги в носках на пол. Спал он в штанах и рубашке, и все изрядно помялось. Сидя на краю кровати, он покачал из стороны в сторону головой и шлепнул себе по щекам, чтобы окончательно проснуться. С несчастным видом глядел он на жену, сидевшую перед ним на другой кровати, на ее испачканные тушью щеки, сбившуюся прическу, опущенные на колени руки… Печаль, тоска сквозили в каждой ее черте, в любом невольном движении.

— Честно, Эрлайн, ты мне очень дорога! — Он пересел к ней на кровать, обнял ее. — Ну что с тобой, девочка! — бормотал он. — Успокойся!

Но она упрямо продолжала плакать, а ее округлые, мягкие плечи то и дело вздрагивали у него под рукой. Эдди все больше становилось не по себе. Исчерпав все свои приемы утешения, он сильно сжал ее плечо.

— Ну давай я положу малыша в коляску и погуляю с ним немного на улице. Пусть подышит свежим воздухом. Может, тебе станет лучше, когда мы вернемся, а?

— Нет, не станет! — капризно настаивала на своем Эрлайн, неподвижно сидя на кровати. — Мне больше никогда не станет лучше, никогда!

— Эрлайн, в чем дело?

— В ребенке. — Она, выпрямившись, смотрела на него в упор. — Если б ты только уделял мне столько же внимания, сколько ребенку…

— Я уделяю вам одинаковое внимание. Ты — моя жена, он — ребенок. Никакой дискриминации. — Эдди встал и принялся разгуливать по комнате в носках, хоть это и было неудобно.

Эрлайн не отрывала от мужа напряженного взгляда. Фланелевые брюки со стрелками и смятая рубашка не скрывали его выпирающих мощных мускулов.

— Тоже мне спящий красавец! — произнесла она с упреком. — Уставший чемпион, бегун на длинные дистанции! Утомился — и все время спит. И это мой муж!

— Вовсе я не все время сплю, ты преувеличиваешь! — запротестовал Эдди.

— По пятнадцать часов в день, — напомнила Эрлайн. — Как ты считаешь, это нормально?

— У меня сегодня утром была тяжелая работа, — ответил Эдди остановившись у окна. — Я провел шесть быстрых раундов. После этого надо хорошенько отдохнуть. Нужно копить энергию, попусту ее не транжирить. Ведь я уже не такой молодой, как мой соперник. Разве я не должен накапливать внутреннюю энергию?

— «Накапливать энергию»! — воскликнула Эрлайн. — Ты только и делаешь целый день, что накапливаешь энергию! Ну а что прикажешь делать твоей жене, когда ты находишься в процессе накопления этой самой внутренней энергии?

Эдди поднял штору на окне — комнату залило светом; Эрлайн стало, конечно, труднее плакать.

— У тебя должны быть друзья, подруги… — с надеждой предположил Эдди.

— У меня есть друзья.

— Так почему бы тебе не пообщаться с ними, не погулять?

— Они все живут в Канзас-Сити, — объяснила Эрлайн.

В спальне воцарилась тишина; Эдди надевал ботинки.

— Моя мать — в Канзас-Сити, обе сестры — тоже там. Братья учатся в средней школе в Канзас-Сити. А я торчу здесь — в Нью-Йорке, в Бруклине.

— Ты гостила в Канзас-Сити два с половиной месяца назад. — Эдди застегивал пуговки на рубашке и повязывал галстук. — Всего два с половиной месяца назад.

— Два с половиной месяца, если хочешь знать, достаточно большой срок, — заметила Эрлайн, вытирая расползающиеся по лицу черные следы и все еще плача. — Человек может и умереть за такой срок — два с половиной месяца!

— Какой человек? — удивился Эдди.

Эрлайн не ответила.

— Мама пишет, что соскучилась по ребенку, хочет видеть его. В конце концов, что тут противоестественного, если бабушка хочет видеть внука? Ну что в этом странного, скажи на милость?

— Нет, — признал Эдди, — ничего противоестественного я здесь не вижу. — Он быстро водил гребенкой по волосам. — Если твоя мама очень хочет видеть нашего малыша, то не скажешь ли мне, почему она сюда не приезжает? Почему?

— Судя по всему, мой муж убежден, что у них полно золотых слитков и еще они прирабатывают в своем Канзас-Сити, торгуя билетами в кино. — В обиженном голосе Эрлайн прозвучал едкий сарказм.

— Что-что? — переспросил Эдди, искренне озадаченный ее словами. — Что ты сказала?

— Разве мама может себе позволить совершить такую поездку? Разве ты не знаешь, что в нашей семье нет великих боксеров, получающих призы? Мне пришлось выйти замуж за такого, чтобы и в нашей семье был боксер. Боже ты мой! — И снова залилась слезами.

— Послушай, Эрлайн! — Эдди подбежал к ней, стал умолять ее успокоиться; его сильно побитое добродушное лицо выражало печаль. — Послушай, не могу же я отпускать тебя в Канзас-Сити всякий раз, как мне приходит надобность немного вздремнуть днем. Мы женаты только полтора года, а ты уже за это время пять раз смоталась в Канзас-Сити. У меня впечатление, что все свои бои я веду только ради обогащения Нью-йоркской железной дороги!

Эрлайн упрямо качала головой.

— В Нью-Йорке нам нечего делать! — заявила она.

— Это в Нью-Йорке-то нечего делать?! — воскликнул Эдди, от удивления широко открыв рот. — Боже мой, а что же делать в этом Канзас-Сити? Я ведь бывал в этом вашем провинциальном городе. Там мы встретились, там и поженились.

— Откуда мне тогда было знать, как все обернется? — тихо возразила Эрлайн. — Мне было так хорошо в Канзас-Сити… Там я была невинной молодой девушкой…

— Прошу тебя, — увещевал Эдди, — для чего сейчас ворошить прошлое?

— Я жила в семье, — продолжала срывающимся голосом Эрлайн, — я ходила там в среднюю школу… — Она снова опустила голову, и вновь неудержимое горе захватило ее.

Эдди облизал губы: после утренней тренировки постоянно чувствуется сухость, нижняя чуть разбита и болит, стоит только провести по ней шершавым языком. Он напряг мозг в поисках приемлемого ответа.

— Ну а ребенок, — робко начал он, — почему бы тебе почаще не играть с ним?

— Ребенок! — крикнула с вызовом Эрлайн. — Я очень хорошо о нем забочусь. Мне приходится сидеть с ним каждый вечер, когда ты успешно накапливаешь внутреннюю энергию! — Эта фраза, видимо, глубоко задела ее; она вскочила с кровати, беспорядочно размахивая руками. — Ну и бизнес у тебя! Дерешься всего каких-то полчаса в месяц, а потом спишь подряд триста пятьдесят часов! Ну ведь это смешно! Не находишь? Ведь ты все же боксер! — И погрозила ему кулачком с явным намерением унизить, высмеять. — С той энергией, какую ты уже накопил, тебе по плечу побить всю немецкую армию!

— Ну да, такой уж у меня бизнес, — пытался помягче объяснить ей Эдди. — Такова природа моей профессии.

— Не рассказывай мне сказки! — оборвала она его. — Я гуляла и с другими боксерами. Но они же не спят все время!

— Мне это все абсолютно неинтересно! — парировал Эдди. — Не желаю ничего слышать о твоих похождениях до нашей женитьбы!

— Они посещают ночные клубы, — продолжала неукротимая Эрлайн. — Танцуют, немного выпивают, водят своих девушек на музыкальные шоу!

— Но им от них чего-то нужно, — кивнул Эдди. — В этом вся разница.

— Прошу Господа, чтобы и тебе чего-то было нужно!

— Встречал я таких типов, ну, этих боксеров, о которых ты толкуешь, — спокойно начал Эдди. — Мальчишки, которым нравится покрасоваться в ночных клубах. В течение трех раундов они колошматят меня по голове со страшной силой, а потом скисают, начинают дышать через рот. К тому времени, когда начинается восьмой раунд, они уже искренне раскаиваются, что видели в этом клубе стриптизершу, и клянутся больше никогда не глядеть на голую женщину перед матчем. И к тому времени, когда я разбираюсь с ними, им приходится накапливать внутреннюю энергию, беспомощно лежа на спине. А пять тысяч болельщиков смотрят на это безобразие. Ты хочешь, чтобы и я был таким боксером, как они?

— Ты просто чудо! — Эрлайн презрительно сморщила носик и фыркнула прямо ему в лицо. — Мой Джо Луис, Эдди Мегафин с толстым кошельком! Только вот я что-то не вижу, чтобы ты приносил домой миллионы долларов.

— Я медленно прогрессирую. — Он разглядывал картину в раме над своей кроватью — Мария и Иисус. — Постоянно планирую свое будущее.

— Боже, и я навечно прикована к этому проклятому боксеру, который столь трогательно заботится о собственном здоровье! Настоящий борец за здоровый образ жизни!

— Ну зачем ты так говоришь?

— Хочу жи-ить в Канзас-Си-ити! — завыла она снова.

— Прошу, объясни мне, ради Бога, чем тебе так дорог Канзас-Сити? Почему ты на нем чокнулась?

— Потому-у… я ужасно одино-ока! — горько рыдала Эрлайн. — Ужа-асно одино-ока! Не забывай — мне всего двадцать один, Эдди…

Эдди нежно погладил ее по плечу.

— Послушай, Эрлайн… — Он хотел говорить с ней спокойно, тепло и в то же время не терять логики. — Ты только помолчи немного! Ну, если ты поедешь на поезде и не станешь покупать подарков всем членам своей семьи, может, мне удастся занять для тебя пару сотен баксов.

— Нет, лучше умереть! — встрепенулась Эрлайн. — Нет, лучше не видеть до могилы Канзас-Сити, чем знать, что мой муж собирает пенни, словно кондуктор автобуса! И это человек, чье имя мелькает в газетах каждую неделю! Какой позор для меня!

— Но, Эрлайн, дорогая, — продолжал Эдди с исказившимся от этих нудных уговоров лицом, — ты ездишь туда по четыре раза в год, покупаешь всем дорогие подарки, словно Санта-Клаус, не забываешь и себя — новые платья, всякая одежда…

— А ты хочешь, чтобы я появлялась в Канзас-Сити в лохмотьях? — Эрлайн поправила тонкий чулок на своей стройной ножке. — Нет, лучше уж…

— Как-нибудь позже! — перебил ее Эдди. — Мы заработаем. Но только не сейчас. Это просто невозможно!

— Это ты не можешь заработать?! — возмутилась Эрлайн. — Ты лжешь мне, Эдди Мегафин. Сегодня утром позвонил Джей Блачер, сообщил, что предложил тебе тысячу долларов за бой с Джо Принсипом.

Эдди сел на стул и молча уставился в потолок; теперь он понимал, почему Эрлайн выбрала именно этот день для очередной ссоры.

— Ты можешь получить за этот поединок семьсот пятьдесят долларов. — Эрлайн говорила теперь вкрадчивым, соблазнительным голоском. — И я смогу поехать в Канзас-Сити…

— Джо Принсип разделается со мной, как с котлетой.

— Ах, как мне хочется увидеться с мамочкой! — тяжело вздохнула Эрлайн. — Она такая уже старенькая, — глядишь, вот-вот умрет.

— На данном этапе, — медленно проговорил Эдди, — я еще не готов сразиться с Джо Принсипом. Он слишком силен для меня, слишком техничен.

— Но Джей Блачер сказал мне, что у тебя превосходный шанс выиграть.

— У меня превосходный шанс оказаться на больничной койке! — возразил Эдди. — Этот твой Джо Принсип сделан из железобетона. Ему бы еще приспособить парочку рогов на лбу — и его запросто можно сразить молотом на скотобойне.

— Ну и что?! Он такой же мужчина, как и ты, и у него, как у тебя, два кулака.

— Да, конечно…

— Ты всегда мне твердишь, какой ты хороший боксер.

— В течение двух лет, — терпеливо объяснял ей Эдди, — если постоянно тренироваться и вести себя на ринге очень осторожно, я добьюсь, чтобы он не отправил меня в нокаут в первых же раундах…

— Ведь ты умеешь так легко зарабатывать деньги! — Эрлайн для большей убедительности грозила ему пальчиком. — Просто ты не хочешь. Тебе наплевать, счастлива я, довольна или нет. Я вижу тебя насквозь, Эдди Мегафин!

— Я просто не желаю, чтобы меня жестоко избили, — покачал головой Эдди.

— Ничего себе отличный боксер! — засмеялась наконец Эрлайн. — Какой же из тебя боксер? Боксеры для того и существуют, чтобы их колошматили на рингах, как следует избивали, — разве не так? Это же их профессия, — разве я не права? Нет, тебе просто наплевать на меня! Просто тебе нужна была женщина, которая родила бы тебе ребенка, а потом, стоя у плиты, все время готовила для тебя эти проклятые бифштексы и телячьи отбивные! В этом противном Бруклине я вынуждена день и ночь торчать в этом вшивом доме и…

— Ладно, сегодня вечером свожу тебя в кино, — смирился Эдди.

— Не хочу я никакого кино! Я хочу в Канзас-Сити! — И Эрлайн, с размаху бросившись на кровать вниз лицом, вновь громко зарыдала. — Все, попала в ловушку! В капкан! — кричала она. — Ты меня не любишь! Ты не отпускаешь меня к родным, которые меня любят! К моей дорогой мамочке! Мамочка!.. Мамочка!..

Эдди устало прикрыл глаза.

— Почему же? Я люблю тебя! — искренне проговорил он. — Клянусь перед Богом!

— Только слова! — Ее было плохо слышно, так как она уткнулась головой в подушку… — А ты докажи на деле! Докажи! Никогда в жизни не встречала такого скупердяя, как ты… Ну-ка, докажи, что любишь меня! — Неизбывная безнадежность пронизывала ее слова.

Эдди подошел к ней, нагнулся и поцеловал. Она, тряхнув головой, резко оттолкнула его и зашлась в слезах, как до глубины души обиженный ребенок. Из соседней комнаты, где спал малыш, тоже донесся рев.

Эдди приблизился к окну, посмотрел на мирную Бруклин-стрит, на ряды деревьев у тротуаров, на маленьких мальчиков и девочек, носившихся на роликовых коньках.

— Ладно, — согласился он, — я позвоню Блачеру.

Эрлайн тут же перестала плакать, зато ребенок в соседней комнате теперь орал.

— Постараюсь уговорить его на двенадцать сотен, — размышлял Эдди. — Съездишь в свой дорогой Канзас-Сити. Ну, теперь ты довольна?

Эрлайн сразу села и энергично закивала головой.

— Сейчас же напишу мамочке!

— Сходи, погуляй с ребенком! — попросил Эдди. — А я немного сосну.

— Конечно, — тут же подчинилась Эрлайн и немедленно принялась прихорашиваться перед зеркалом. — О чем разговор, Эдди?

Муж ее, сняв туфли, снова улегся и приступил к накоплению новой внутренней энергии.

Помощник шерифа

Макомбер сидел на вращающемся стуле, засунув ноги в корзину для мусора, — слишком полный мужчина, он не мог высоко задрать их, положив на крышку стола.

Глаза его не отрывались от плакатика на противоположной стене: на нем довольно крупными буквами было напечатано: «Разыскивается совершивший убийство Уолтер Купер. Вознаграждение за поимку четыреста долларов». Иногда он целую неделю, все семь дней, сидел на своем месте, постоянно глядя в одну и ту же точку — туда, где виднелась строка «четыреста долларов», — и выходил из своего кабинета, только чтобы перекусить, или пообедать, или домой, чтобы поспать ночью, часов так около десяти.

Макомбер, третий помощник шерифа, постоянно торчал в своем офисе: ему ужасно не хотелось возвращаться домой и встречаться с женой. После полудня приходил второй помощник шерифа и тоже садился напротив стены, внимательно разглядывая строчку «четыреста долларов».

— Я вот здесь прочитал в газетах, — начал Макомбер, чувствуя, как крупные капли пота с шеи проникают под воротник рубашки, — что в штате Нью-Мексико самый здоровый климат в мире. Ты только посмотри, как я потею. Ну какой же он здоровый!

— Ты ужасно толстый, черт бы тебя побрал. — Взор второго помощника шерифа был прикован к притягательной строчке «четыреста долларов». — Ну и чего же ты хочешь?

— Такая жара, что хоть жарь на солнце яичницу. — Макомбер бросил быстрый взгляд на пылающую жарким солнечным светом улицу. — Мне нужен отпуск. Тебе тоже. Всем пора в отпуск. — И устало выпростал пистолет в кобуре оттуда, где он увяз в мощной жировой прослойке. — Почему бы этому Уолтеру Куперу не войти к нам вот сейчас в эту минуту? И ведь не приходит же это ему в голову!

Зазвонил телефон, Макомбер снял трубку; послушал, ответил:

— Понятно, да, но шериф сейчас решил вздремнуть. Я все ему передам, гудбай! — И медленно положил трубку на рычаг; что-то мелькнуло в его глазах. — Звонили из Лос-Анджелеса, — объяснил он. — Поймали Брисбейна; посадили в местную тюрьму.

— Получит лет пятнадцать, не меньше, — предположил второй помощник. — Его сообщник тоже такой срок заработал. Теперь им вдвоем не так скучно сидеть будет.

— Ну, это мое дело. — Макомбер медленно надевал шляпу. — Я первым заглянул в товарный вагон, когда они забрались в него. — У двери обернулся. — Кому-то надо поехать в Лос-Анджелес — забрать Брисбейна и доставить его сюда. По-моему, это должен сделать я. Что скажешь?

— Конечно, ты, кто же еще? — согласился второй помощник шерифа. — Какое заманчивое путешествие! Голливуд! Девчонки там, в Голливуде, первый класс. — Он в задумчивости покачивал головой. — Недурно бы повеселиться в этом городе.

Макомбер не торопясь шел к дому шерифа — ну и жарища, неважно он ее переносит, — думая о соблазнительном, веселом Голливуде. Осторожно, ловко нес свое крупное тело, весом не менее, пожалуй, двухсот сорока фунтов, и внимательно поглядывал по сторонам.

— Ах, ради Бога, не надо! — воскликнул шериф, когда Макомбер рассказал ему о Брисбейне. Сам он еще до конца не проснулся: сидел на краю дивана, где еще минуту назад лежал без обуви после сытного ланча, с расстегнутыми пуговицами на ширинке. — Мы же признали подсудимого по этому делу виновным.

— Брисбейн — хорошо всем известный преступник, не забывайте, — напомнил Макомбер. — Проник в товарный вагон с целью хищения.

— Да, знаю, проник в товарный вагон, и именно с такой целью. Стащил, кажется, два пальто и пару носков. И из-за этой чепухи мне направлять за ним своего человека аж в Лос-Анджелес? Даже если потребовать у них там, в Лос-Анджелесе, выдать нам убийцу, так на это уйдет как минимум лет двадцать! Ну зачем ты меня разбудил? — Шериф был раздражен.

— Из Лос-Анджелеса просили меня перезвонить им как можно скорее, — ровным тоном объяснил Макомбер. — Хотят знать, что им с ним делать. Избавиться от него желают, это точно. Орет, сообщили, во все горло целый день. От этого постоянного истошного ора у всех осужденных в тюремном блоке голова идет кругом. Так они сказали.

— Да, мне нужен здесь такой, как он, — признал шериф. — Очень нужен. — Надел ботинки и застегнул три верхние пуговицы на ширинке.

Вместе с Макомбером они пошли в контору.

— Не съездить ли тебе в Лос-Анджелес? — поинтересовался мимоходом шериф у Макомбера.

Тот пожал плечами.

— Кому-то же надо ехать.

— Ах, мой добрый, старый Макомбер! — саркастически воскликнул шериф. — Главная опора всей полиции, всегда хранивший ей неколебимую верность.

— Мне хорошо знакомо это дело, — серьезно откликнулся Макомбер. — Вся изнанка, так сказать.

— Учти: там полно смазливых девиц, я читал в газетах, и все мужчины, даже такие толстые, как ты, должны уделять им внимание. Ты, конечно, возьмешь с собой жену, Макомбер? — И, ткнув его большим пальцем под ребра через слой жира, засмеялся.

— Кто-то все же должен туда поехать, — с невозмутимым видом повторил Макомбер. — К тому же так хочется взглянуть на Голливуд. Сколько я читал о нем!

Когда вошли в кабинет, второй помощник шерифа живо соскочил с вращающегося стула и уступил место законному владельцу. Тот важно опустился на него, опять расстегнув три верхние пуговицы на ширинке; открыл ящик, вытащил гроссбух, дыша через широко открытый рот из-за угнетающей жары. — Ну скажите мне на милость, разве может нормальный человек жить в таком месте, как это? — Он с раздражением разглядывал раскрытый гроссбух. — Ну вот, нет ни пенни — ни одного завалящего пенни; поездка в Ниди за этим Букером исчерпала все наши фонды. Мы не получим теперь новых средств, по крайней мере, два месяца. Замечательная у нас страна. Стоит схватить одного мошенника — и все, закрывай свой полицейский бизнес на целый сезон. Ну, чего ты на меня так уставился, Макомбер?

— Чтобы послать человека в Лос-Анджелес, потребуется не менее девяноста долларов. — Макомбер осторожно опустился на маленький стульчик.

— У тебя они есть? — осведомился шериф.

— А ко мне какое это имеет отношение? — спросил Макомбер. — Речь об известном преступнике.

— Может, вам удастся, — вмешался второй помощник, — убедить Лос-Анджелес подержать его там еще месяца два?

— Да у меня, клянусь, работают копы с мозгами! — подхватил шериф. — Занимать ни у кого не придется — приятно сознавать. — И повернулся к телефону. — Ну-ка, соедините меня с Главным полицейским управлением в Лос-Анджелесе.

— Этим делом занимается полицейский по имени Свонсон, — подсказал Макомбер. — Он ждет вашего звонка.

— Попробуйте заставить их там, в Лос-Анджелесе, поймать убийцу, — с горечью посоветовал шериф, — тогда увидите… Только и способны ловить таких преступников, что грабят товарняки.

Пока шериф ожидал связи, Макомбер повернулся всем своим грузным телом, с приклеившимися к покрытому желтым лаком стулу штанами, и выглянул через окно на безлюдную улицу: она вся побелела на раскаленном солнце, а на проезжей части то здесь, то там появляется и лопается на расплавленном жарой асфальте отвратительный пузырь.

В эту минуту он всем своим нутром, под толстым слоем жира, ненавидел этот Гэтлин, штат Нью-Мексико. Окраина пустыни, самое подходящее место для больных туберкулезом. Вот уже двенадцать лет торчит он здесь, ходит дважды в неделю в кино, слушает нудные разглагольствования жены — он, такой жирный человек. Если ты намерен умереть здесь, в Гэтлине, — обязательно разжиреешь. Двенадцать лет, размышлял он, двенадцать лет смотреть на эту безлюдную улицу, где, может, и появится кто, но только в субботу. Он уже мысленно представлял себе, как выходит из парикмахерской в Голливуде, как непринужденно, словно мальчишка, ведет блондинку с осиной талией в бар, выпивает пару пива, разговаривает с ней, смеется — точно так, как разговаривают и смеются миллионы людей вокруг. Там по улицам запросто ходят такие знаменитости, как Грета Гарбо, Кэрол Ломбард, Алиса Фэй1. «Сара, — торжественно сообщит он жене, — мне нужно съездить в Лос-Анджелес, по делам государственной важности. Не жди меня раньше чем через неделю».

— Ну? — шериф говорил в трубку. — Ну, я спрашиваю! Это Лос-Анджелес?

Девяносто долларов, каких-то вшивых девяносто долларов… Он перестал глазеть на улицу. Шериф произнес:

— Хэлло! Это Свонсон?

Макомбер вдруг почувствовал, как у него задрожали ноги.

Сидеть на стульчике и слушать разговор шерифа по телефону терпения не хватало. Он встал, медленно, через заднюю комнату прошел в туалет. В кабинке, закрыв дверь на крючок, внимательно посмотрел на себя в зеркало. Вот как, оказывается, он выглядит! Вот что сделали с ним двенадцать лет службы, бесконечные препирательства с женой… В кабинет он вернулся с абсолютно равнодушным видом.

— Хорошо, хорошо, — басил шериф в трубку, — вы не можете держать его два месяца. Знаю, что тюрьма переполнена. Что это противоречит конституции. Знаю… Но я просил вас, умолял, ради Христа. Всего лишь мое предложение. Мне очень жаль, что он орет как полоумный. Но разве я виноват в этом? Вы бы и сами разорались, засади вас на пятнадцать лет в тюрьму. Только пока не орите, не выходите из себя, ради Христа! Знаете, во что обойдется этот наш телефонный разговор графству Гэтлин? В миллион долларов, никак не меньше! Ладно, перезвоню. Хорошо, я сказал, хорошо! — И положил трубку; посидел с усталым видом, разглядывая свою расстегнутую наполовину ширинку; вздохнув, привел брюки в порядок. — Ну и город, этот Лос-Анджелес! — с укором покачал головой. — Меня так и подмывало послать его к черту! Зачем мне волноваться, гробить свое сердце, приближать себя к могиле из-за какого-то негодяя, который проник в товарный вагон?

— Речь идет об известном преступнике, — осторожно настаивал Макомбер. — У нас его дело, мы все о нем знаем. — Он старался говорить не выказывая волнения, но голос у него слегка дрожал. — Правосудие есть правосудие!

Шериф печально поглядел на него.

— Глас совести. Шериф, Макомбер, не имеет ничего против. Готов дать зеленый свет.

— Ну а мне-то что? Просто я хочу закрыть дело, вот и все.

Шериф снова повернулся к телефону.

— Ну-ка, соедините меня с финансовым управлением графства. Да, с казначеем. — Он сидел, прижав трубку к мясистому уху и поглядывая на Макомбера.

Макомбер подошел к двери, снова выглянул на улицу: в окне его дома, через дорогу, — жена. Сидит, облокотившись на подоконник, с полных ее рук срываются крупные капли пота… Он отвернулся.

Далекий, еле доносящийся голос шерифа — разговаривает с казначеем графства. А вот голос казначея отлично слышен в трубке — становится все громче, уже какой-то механический.

— Все только и тратят деньги! — визжал он в приступе гнева. — Никто их не приносит, только все тратят! Буду счастлив, если к концу месяца наскребу себе на зарплату. А вам вдруг потребовалось девяносто долларов на увеселительную поездку в Лос-Анджелес, чтобы доставить оттуда ворюгу, который спер на девять долларов подержанных товаров! Да черт с ним! Повторяю — черт с ним!

Макомбер поспешил засунуть руки в карманы, чтобы никто не заметил, как жилы у него вздулись от возмущения, — этот казначей еще бросает трубки… С равнодушным видом он смотрел, как шериф осторожно положил трубку на место.

— Вот, Макомбер. — Шериф чувствовал на себе пристальный, обвиняющий взгляд подчиненного. — Боюсь, Джоан Кроуфорд придется и в этом году обойтись в Голливуде без вас!

— Наверняка на киностудиях объявят по этому случаю траур, — съязвил второй заместитель.

— Лично я в этом совершенно не заинтересован. — Макомбер старался не терять самообладания. — Боюсь только, кое-кто от души посмеется, узнав, что по приказу шерифа известный преступник отпущен на свободу, будучи уже задержанным.

Шериф резко вскочил со стула.

— Ну и что ты предлагаешь? Что, по-твоему, я должен сделать? — Он закипал негодованием. — Может, самому напечатать девяносто долларов? Или поговорить с властями штата Нью-Мексико?

— Это не мое дело, — холодно возразил Макомбер. — Просто мне казалось, не имеем мы права давать преступникам возможность посмеяться над правосудием здесь, в Нью-Мексико.

— Ладно, согласен! — заорал шериф. — Ну, предприниму что-нибудь! Иди, действуй! Я должен перезвонить им не раньше шести. В твоем распоряжении три часа, чтобы восстановить справедливость, чтобы восторжествовало правосудие! Я умываю руки. — И снова уселся, расстегнул три пуговицы на ширинке, положил ноги на крышку стола. — Если тебе так дорога полицейская честь — устраивай все сам, как хочешь.

Макомбер вышел из кабинета.

Снова миновал свой дом, направляясь к конторе окружного прокурора. Дородная его жена все еще видна в окне, на подоконнике, и с ее толстых рук все так же скатываются крупные капли пота… Равнодушными глазами она смотрела на мужа, когда он с отрешенным видом проходил мимо; он так же — на нее. Супруги не обменялись ни единым словом, не подарили друг другу и тени улыбки. К чему все эти слова, улыбки? До чего надоели друг другу за последние двенадцать лет — ни к каким речам не тянет, да еще в служебное время. С важным видом он прошагал мимо нее, чувствуя, как все больше накаляются от жары подошвы ботинок, как усталость охватывает его толстые ноги, поднимаясь до самого таза. В Голливуде совсем другое дело: там он шел бы не как толстый, грузный человек, с одышкой, а твердой, легкой походкой, прислушиваясь к привлекательному, зовущему постукиванию женских высоких каблучков — их там на улицах не счесть… Немного он прошагал с закрытыми глазами, потом резко свернул на главную улицу Гэтлина, штат Нью-Мексико.

Приблизился к громадному зданию в греческом стиле, построенному для графства Гэтлин. В тихих мраморных холлах так прохладно даже в эту адскую жару, в разгар дня; он все оглядывался, чуть слышно повторяя:

— Девяносто долларов! Девяносто вонючих долларов!

Перед дверью с табличкой «Окружной прокурор» остановился, постоял несколько секунд, чувствуя, как нарастает возбуждение — и тут же спадает, словно морская волна. Открывая дверь, почувствовал, что круглая ручка повлажнела от его потной ладони. Вошел в вестибюль небрежно, стараясь выглядеть как человек, выполняющий вовсе не личное, а важное государственное дело.

Дверь в кабинет прокурора чуть приоткрыта: через щель он увидел его жену — стоит перед ним вся в слезах, а он ее уговаривает:

— Ради Бога, Кэрол, неужели ты такая бессердечная? Разве я создаю впечатление человека, набитого деньгами? Ну, отвечай: похож я на толстосума?

— Мне ведь ничего особенного не нужно, — упрямо канючила она. — Речь о коротеньких каникулах — всего три недели, не больше. Я уже не в силах выносить эту жару — здесь горячее, чем в преисподней! Проведу здесь еще неделю — так просто лягу и умру. Ты этого хочешь? Чтобы я легла и умерла? Принуждаешь меня жить в этом аду, так, выходит, мне и умирать здесь? — И вновь дала волю слезам, потряхивая красивыми белокурыми кудрями.

— Ладно, успокойся, — смилостивился окружной прокурор. — О'кей, Кэрол. Давай, действуй! Иди домой, собирай вещи. Только прекрати реветь — ради всех святых, прекрати!

Она бросилась к мужу, чмокнула в щеку и выбежала из кабинета, пронесясь мимо Макомбера. Прокурор опередил ее, открыв перед ней двери в вестибюле. Она вновь поцеловала его в щеку, каблучки застучали по мраморному холлу… Закрыв дверь, прокурор устало прислонился к ней спиной.

— В Висконсин ей нужно, — объяснил он Макомберу. — У нее там знакомые. Ну, там большие озера, прохлада… А вам что угодно?

Макомбер все объяснил ему — о Брисбейне и Лос-Анджелесе, о растраченных фондах шерифа и о том, как отнесся к ним казначей графства. Окружной прокурор, присев на скамью у стены, слушал его с низко опущенной головой.

— Ну а от меня что требуется? — поинтересовался он, когда Макомбер закончил.

— Этот Брисбейн — опасный преступник: он должен провести ближайших пятнадцать лет за решеткой, никакого сомнения, — если только мы его доставим сюда. И известный преступник. В конце концов, нельзя же экономить каких-то девяносто долларов на правосудии. Если вы что-то скажете от своего имени, заявите протест…

Окружной прокурор все еще сидел на скамье не поднимая головы, руки безвольно сложены на коленях.

— Послушайте, все здесь только и мечтают, как бы потратить деньги, уехать куда угодно, куда глаза глядят, только не оставаться в этом ужасном Гэтлине, штат Нью-Мексико. Знаете ли вы, сколько стоит, например, отправить мою жену в Висконсин на три недели? Триста долларов! Можете себе представить?

— Но здесь совсем другое дело, — мягко и спокойно, веско, как ему казалось, возразил Макомбер. — Это касается вашей репутации — стопроцентное осуждение.

— Что вы имеете против моей репутации? — поднялся окружной прокурор. — Она у меня безупречна. Я уже добился осуждения по этому делу. Чего же вы еще от меня хотите? Чтобы я до конца своей жизни отправлял преступников в тюрьмы за пустяковую кражу стоимостью девять долларов?

— Вам стоит лишь сказать два слова казначею… — Макомбер поплелся за ним, когда тот устремился от него прочь, к своему кабинету.

— Если казначей графства умеет экономить средства, то я готов прямо заявить: «Вот такой человек нам и нужен!» Кто-то же должен экономить, а не тратить попусту деньги. Еще и другим заниматься, не только следить за порядком на железнодорожном транспорте…

— Это серьезный прецедент — осужденный человек. — Макомбер невольно повысил голос.

— Послушайте, оставьте меня в покое! — резко бросил окружной прокурор. — Я ужасно устал! — И скрылся в кабинете, плотно прикрыв за собой двери.

— Сукин ты сын, негодяй! — зашипел Макомбер чуть слышно, обращаясь к двери «под дуб»; заскрежетал зубами и выскочил в мраморный холл.

У фарфорового фонтанчика поймал ртом холодную струйку воды. Во рту у него пересохло, песок скрипел на зубах, и пахнет этот песок как-то странно — прогорклый запах…

Из офиса прокурора он вышел на прижигающий подметки асфальт, едва волоча ноги. А тут еще живот давит на пояс брюк, неловко, неудобно и чуть не тошнит, как вспомнишь обед, приготовленный женой. В Голливуде совсем другое дело: сиди себе в ресторане, где едят знаменитости и звезды, даже не глядя на цены в меню; заказывают легкие французские блюда; приносят их официанты под серебряными крышками, а вина — в охлажденных бутылках, в ведерках со льдом. И всего-то нужно каких-то девяносто паршивых долларов! Весь в поту, стараясь держаться под дающими тень полотняными маркизами1 витрин, он напрягал мозг, соображая, что можно предпринять в такой ситуации.

«Черт бы все это побрал! Черт бы побрал!» — ругался он про себя — ни одной светлой мысли в голову, как назло, не приходило.

Можно ли себе представить — всю оставшуюся жизнь провести здесь, в Гэтлине, штат Нью-Мексико, не иметь никакой возможности выбраться отсюда даже на короткое время, схватить глоток свежего, прохладного воздуха, испытать пусть кратковременную радость… От непосильных размышлений заломило в затылке. Вдруг его осенило: большими шагами он выбрался из спасительной тени и поднялся на крыльцо, ведущее в помещение местной гэтлинской газеты «Геральд».

Редактор сидел за большим письменным столом, покрытым толстым слоем пыли, и устало черкал толстым синим карандашом по длинному белому листу испещренного пометками свежего оттиска. Он рассеянно выслушал Макомбера, время от времени орудуя своим инструментом.

— Мы могли бы рассказать об электорате Гэтлина, — быстро говорил Макомбер, наклонившись над редакторским столом. — Посмотрите, какие люди служат простому народу. Не обойдите вниманием собственников, объясните, какой защиты и помощи они вправе ожидать от шерифа графства, от окружного прокурора, казначея графства, то есть от тех, кого они-то и избрали на эти посты. Наверняка интересно будет вашим читателям. Например: почему преступники, совершившие правонарушения в нашем графстве, свободно разгуливают по улицам города и плюют на всех стражей и защитников закона? На вашем месте я написал бы убойную статью — что-то вроде редакционной. За девяносто вшивых долларов. Стоит лишь появиться вот такому нелицеприятному общественному мнению в вашей газете — и уже завтра шериф наверняка отправит своего человека за преступником в Лос-Анджелес.

— Так. — Бегающий редакторский синий карандаш провел три размашистые черты поперек листа. — Почему бы вам, Макомбер, не заняться своими прямыми обязанностями — третьего помощника шерифа?

— Не забывайте — вы газета партийная! — угрожающе наступал Макомбер. — В этом все дело. Вы, демократы, промолчите в тряпочку, если, скажем, городской политик-демократ станет разъезжать по главной улице в роскошном лимузине. Дело в том, что вся ваша организация пронизана коррупцией.

— Совершенно верно, — согласился редактор, — вы попали прямо в точку! — И вновь стал водить синим карандашом по листу.

— Ах во-от оно что-о! — протянул Макомбер, поворачиваясь к двери. — Ну и ради Бога!

— Вся беда ваша, — назидательно произнес редактор, — заключается в том, что вы постоянно недоедаете. Вам нужно обеспечить хорошее питание. — И нацелил острие карандаша на какую-то фразу.

Третий помощник шерифа ретировался, с грохотом захлопнув за собой дверь, и со скучным видом побрел по улице, не обращая уже прежнего внимания на удушающую жару. Миновав свой дом, он направился прямо в офис. Жена все еще у окна, тщетно высматривает хоть кого-нибудь на улице, где почти никогда никого не бывает, разве что по субботам.

Макомбер уставился на нее с другой стороны улицы, испытывая резь в глазах.

— И это все, что тебе остается? — зло выпалил он. — Целый день сидеть у окна?

Она ничего ему не ответила и, бросив на него рассеянный, безучастный взор, вновь устремила его в дальний конец улицы.

В кабинете шерифа Макомбер тяжело опустился на стул. Шериф все еще на месте. Сидит, положив ноги на край стола.

— Ну что? — спросил он.

— Да черт с ними со всеми! — в сердцах выругался Макомбер, вытирая пот с лица цветным носовым платком. — Не понимаю, с какого бока меня все это касается?! — Расшнуровал ботинки и оперся спиной на стул.

Шериф стал звонить по телефону в Лос-Анджелес.

— Свонсон? — кричал он в трубку. — Говорит шериф Хэдли из Гэтлина, штат Нью-Мексико. — Пойдите и уговорите Брисбейна, чтобы прекратил плакать и орать! Выпустите его на свободу! Мы за ним не приедем. У нас на это нет времени. Благодарю вас. — И радостно вздохнул, как человек, довольный, что завершил свой рабочий день. — Я иду домой, обедать.

— Ступай и ты, — обратился к Макомберу второй помощник. — Я за вас подежурю.

— Да ничего, — отказался Макомбер. — Я не очень голоден.

— О'кей, в таком случае я пойду, — поднялся второй помощник. — Ну пока, Макомбер. — И вышел, насвистывая веселенький мотивчик.

Третий помощник плюхнулся всем своим грузным телом на вращающийся стул шерифа, не снимая расшнурованных ботинок. Откинувшись на мягкую спинку, опять впился глазами в плакатик: «Разыскивается совершивший убийство…..Четыреста долларов». Теперь эти строчки освещало яркое солнце. Он просунул ноги в мусорную корзину и беззлобно произнес:

— Будь ты проклят, Уолтер Купер!

Вторичная закладная

Зазвонил звонок, и я подошел к окну, чтобы посмотреть, кто там.

— Ни в коем случае не вздумай открывать! — крикнул мне отец. — Может, это принесли повестку в суд.

— Кто же разносит повестки по воскресеньям? — напомнил я ему, осторожно раздвигая шторы.

— В любом случае не открывай.

Отец вошел в гостиную. Со сборщиком налогов он не умел обращаться: на него обычно наседали, угрожали, и ему, перепуганному насмерть, приходилось давать самые несбыточные обещания, клятвенно убеждать, что он обязательно заплатит, заплатит очень скоро, но никогда так и не платил. Те снова являлись к нему, и начиналась прежняя сцена, — его поносили на чем свет стоит. Если отец был дома один, то дверь никогда не открывал, даже не интересовался, кто пришел. Просто сидел на кухне с газетой в руках, а колокольчик разрывался прямо у него над головой. Не открывал даже почтальону. Колокольчик звякнул снова.

— Черт бы тебя подрал! — в сердцах выругался я. — Да это какая-то старуха, почтенная леди. По-моему, предлагает что-то на продажу. Можно открыть, ничего страшного.

— Для чего? — спокойно спросил отец. — Что мы можем купить, если у нас нет денег?

Но я все же открыл. Как только я резко отворил дверь, эта маленькая леди ловко, одним прыжком, вскочила в коридор. Руки у нее сильно дрожали — пухленькие, маленькие ручки, без перчаток.

— Меня зовут миссис Шапиро, — отрекомендовалась она, ожидая нашей реакции.

Я ждал, что будет дальше. Она попыталась неловко улыбнуться. Я с суровым видом ждал, что она скажет. У ворот бедняков редко появляются дружески расположенные к ним незнакомцы. Мне было тогда семнадцать, и я уже отлично знал, что, раз забренчал звонок, значит, за дверью стоит представитель либо электрокомпании «Эдисон», либо «Бруклин боро гэз компани», который исполнен решимости немедленно отключить нам электричество или газ.

Миссис Шапиро, ссутулившись, в своем коротеньком, неказистом пальтишке, вошла в комнату.

— У меня есть вторичная закладная, — сообщила она.

Я все молчал, сохраняя строгий вид. Ну вот, еще один враг пожаловал. Умоляющим жестом она протянула свою пухленькую, холодную ручку.

— Нельзя ли поговорить с вашим отцом?

Отец уже давно ретировался на кухню с «Санди таймс» в руках и теперь твердо надеялся, что никакая сила на свете не оторвет его от мирной газетной стихии.

— Пап! — позвал я его.

Услышал, как он тяжело вздохнул, зашелестел газетой, отрываясь от чтения передовицы. Я закрыл за миссис Шапиро дверь. Вошел в комнату отец, протирая тряпочкой стекла очков и неприкрыто жалея, что пришлось покинуть свое надежное пристанище — кухню.

— Пап, это миссис Шапиро, — представил я. — У нее есть вторичная закладная…

— Ну да, совершенно верно, — порывисто подтвердила она.

И в это мгновение будто вся посветлела, — тон у нее был мягкий, она явно была смущена причиненным беспокойством. У нее на чулках, на толстых ножках, спустилось несколько петель, а разбитые туфли много повидали на своем коротком веку.

— Я пришла к вам потому, что…

— Да-да. — Отец, как всегда, строил из себя делового человека, — вечно это демонстрировал перед сборщиками платы по счетам, но тут же утрачивал, стоило им начать привычные угрозы в его адрес. — Да, конечно, минутку. Я позову жену… она куда больше меня знает обо всем этом… Ах… Элен! Элен!

Мать спустилась с лестницы, убирая на ходу волосы.

— Вот — миссис Шапиро, — объявил отец. — У нее есть вторичная закладная…

— Вот как все произошло, — начала миссис Шапиро, подходя поближе к моей матери. — В двадцать девятом году я…

— Не угодно ли вам присесть? — указала мать на стул, бросив ледяной взгляд на отца; губы плотно сжались.

Мать всегда с презрением относилась к отцу, считая его недотепой, особенно когда он оказывался не на высоте и не мог отвадить от дома свидетелей нашей нищеты.

Миссис Шапиро присела на самый кончик стула и чуть подалась вперед, плотно сдвинув коленки.

— Залоговая стоимость вторичной закладной восемьсот долларов, — молвила она.

Мы все сидели молча, не двигаясь с места. Тишина, конечно, действовала на нервы миссис Шапиро, но она все равно продолжала. Когда говорила, ее полные сероватые щеки постоянно дергались.

— Восемьсот долларов — это куча денег!

Мы не стали ее разубеждать.

— В двадцать девятом году, — рассказывала миссис Шапиро, — у меня было восемь тысяч долларов. — И посмотрела на наши лица, пытаясь удостовериться, нет ли на них выражения жалости, зависти или чего-то еще.

Но мы сидели с абсолютно равнодушными лицами, свойственными людям, которые давно привыкли располагать большими деньгами.

— Восемь тысяч долларов! Вы только представьте себе! Я зарабатывала их всю жизнь. У меня была овощная лавка. Вы знаете, овощи — продукт дорогой, скоропортящийся, и всегда найдется конкурент, который норовит продать точно такие куда дешевле, чем вы…

— Да, — согласилась с ней мать. — Овощи сейчас стоят очень дорого. Вчера только мне пришлось заплатить двадцать центов за кочан цветной капусты…

— Ну и для чего ты это сделала? — вмешался отец. — Я, например, не люблю цветную капусту. Обычная капуста, что в ней такого особенного?

— Мой муж, мистер Шапиро, два года умирал от рака. — Миссис Шапиро старалась, по-видимому, заинтересовать нас. — У меня тогда было восемь тысяч долларов. Я страдала ревматизмом, постоянно высокое кровяное давление, и я не могла больше возиться в лавке. — Вновь внимательно оглядела наши лица, надеясь уловить на них хоть каплю сочувствия. — Тогда я сняла восемь тысяч долларов со своего банковского счета и отправилась к мистеру Майеру. Я сказала ему: «Мистер Майер, вы большой человек, у вас превосходная репутация. Я хочу передать вам свои сбережения несчастной вдовы. Не могли бы вы вложить куда-нибудь мои деньги, чтобы я могла спокойно дожить до смерти на свои проценты? Мне много не требуется, мистер Майер, — сказала я ему, — всего несколько долларов в неделю, покуда не умру. Вот и все». — Я так и сказала, — всего несколько долларов.

— Я знаком с Майером, — отреагировал отец. — Сейчас его дела не слишком хороши: его имущество, насколько я знаю, переходит в управление трастовой компании.

— Мистер Майер — самый настоящий мошенник! — страстно выпалила она; ее крепко сжатые на бедрах кулачки дрожали. — Взял мои деньги и пустил их под вторичные закладные. Все восемь тысяч долларов! — Она умолкла, на несколько мгновений утратив, по-видимому, дар речи.

— Видите ли, — начал отец, — сегодня даже первичные закладные никуда не годятся. В наше время вообще ничто уже не годится.

— За последние два года, — жаловалась миссис Шапиро со слезами, выступившими на глазах, — я не получила от него ни пенни из всех восьми тысяч долларов, переведенных во вторичные закладные. — Клочком материи, отдаленно напоминающим носовой платок, она вытерла слезы. — Сколько раз я приходила к мистеру Майеру, а он постоянно твердил одно и то же: «Нужно подождать! Еще подождать!» Сколько можно ждать, я вас спрашиваю? Мне сейчас просто нечего есть, святая правда! Сколько же можно ждать?! — И разрыдалась, чтобы вернее вызвать наше сострадание.

— А теперь мистер Майер не желает даже меня видеть. Когда я прихожу к нему, его клерки говорят, что его нет и неизвестно когда будет. Мои хождения стали совершенно бесцельными. — Опять поток ее красноречия иссяк, и она прибегла к подобию платочка. Потом начала вновь: — Вот я и хожу по домам, где куплены мои вторичные закладные. И все это приличные дома, такие, как у вас: с коврами, шторами, с паровым отоплением, с печкой, — там всегда варится что-нибудь вкусненькое, и приятный запах ударяет в нос, едва открываешь наружную дверь. Ну сколько же можно ждать, скажите на милость? У меня в руках вторичные закладные на такие вот дома, как ваш, а мне нечего есть… — От ее слез платок-тряпочка промок насквозь.

— Прошу вас, пожалуйста, — сквозь слезы говорила она, — дайте мне хоть что-нибудь! Мне не нужны восемьсот долларов, но хоть что-то… Это ведь мои деньги… Теперь у меня никого нет, — на кого мне рассчитывать? Я страдаю ревматизмом, в моей комнате холодно, а мои туфли давно прохудились… У меня нет чулок, и я хожу на босу ногу… Пожалуйста, прошу вас!..

Мы попытались успокоить ее, но все напрасно — слезы у нее лились бурным потоком.

— Пожалуйста, прошу вас, хоть чуточку, совсем немного — сотню долларов! Можно даже пятьдесят. Это же мои деньги…

— Хорошо, миссис Шапиро, — не выдержал отец, — не расстраивайтесь так. Приходите в следующее воскресенье. Постараюсь что-нибудь для вас приготовить…

Горькие слезы мгновенно прекратились.

— О, да благословит вас Бог! — запричитала миссис Шапиро.

Не успели мы сообразить, что происходит, как она через всю комнату бросилась к отцу, упала на четвереньки и принялась ползать перед ним, покрывая страстными поцелуями его руку, то и дело восклицая:

— Да благословит вас Бог, да благословит вас Бог!

Мой отец сидя на стуле явно нервничал, — не по душе ему пришелся такой унизительный эпизод. Он пытался поднять женщину свободной рукой, умоляюще поглядывая на мать. Но и мать уже не могла выдерживать эту душераздирающую сцену.

— Миссис Шапиро, — пришла она на помощь отцу, пытаясь заглушить причитания назойливой визитерши. — Послушайте меня. Мы ничего не можем вам дать, ничего. Ни в следующее воскресенье, ни в какое другое! У нас в доме нет ни цента!

Миссис Шапиро выпустила руку отца; она все еще стояла на коленях перед ним, посередине нашей гостиной. Довольно странная, непривычная картина!

— Но мистер Росс сказал…

— Мистер Росс несет чепуху! — перебила ее мать. — У нас денег нет, и никогда не будет! Мы ждем, когда нас вышвырнут из этого дома, и это может произойти в любую минуту. Мы не в состоянии дать вам ни пенни, миссис Шапиро!

— Но в следующее воскресенье… — настаивала она на своем, очевидно, пытаясь объяснить моей матери, что она и не ожидала от нас помощи сейчас, немедленно, но через неделю…

— У нас не будет больше денег, чем сейчас, и в следующее воскресенье. А сейчас у нас в доме всего восемьдесят пять центов, миссис Шапиро.

Мать встала, подошла к ней, все еще стоявшей на коленях перед отцом, но даже не успела до нее дотронуться. Миссис Шапиро вдруг повалилась на пол, глухо ударившись о него, как будто кто-то уронил набитую вещами сумку.

Нам пришлось потратить не меньше десяти минут, чтобы привести ее в чувство. Мать напоила ее чаем. Она молча пила из чашки и, казалось, совсем нас не узнавала. Теперь она могла уйти. Перед уходом она поведала нам, что это у нее уже пятый припадок за последние два месяца; ей, конечно, стыдно за себя.

Мать дала ей адрес врача, который не требует сразу денег за прием, и миссис Шапиро ушла. Ее коротенькие, толстые ножки, в чулках со спущенными петлями, дрожали, когда она спускалась по лестнице. Мы с матерью следили за ней — как она, спотыкаясь, еле брела по улице и скоро исчезла, завернув за угол. Отец вернулся на кухню, к своей «Санди таймс».

Приходила она и в следующее воскресенье, и еще два воскресенья подряд после этого визита; долго звонила, каждый раз не менее получаса, — колокольчик нудно звенел. Но мы не открывали; все мы тихо, словно мыши, сидели на кухне, терпеливо ожидая, когда она наконец уйдет.

«Вперед, только вперед, если ты вышел на поле!»

— Всего за один доллар, — проворчал Пеппи, окоченевшими пальцами зашнуровывая щитки на плечах, — можно купить столько угля, чтобы отапливать эту вшивую раздевалку целую неделю! Подумать только, всего за один вонючий доллар! Мы все превратимся в ледышки к тому времени, когда начнется игра. Пусть кто-нибудь поговорит по душам с этим Шиперсом. Из-за одного доллара он, конечно, готов заморозить до смерти родную бабушку, да и то по частям. Никакого сомнения! — И нырнул головой в рубашку-джерси.

— Нужно держаться вместе, — откликнулся Ульман. — Всем вместе пойти к этому поганцу Шиперсу и твердо ему заявить: «Послушай, Шиперс, ты платишь нам деньги за то, что мы играем для тебя в американский футбол, но…»

— Ульман, — крикнул Пеппи из-под застрявшей у него на голове рубашки-джерси, — ты правая рука нашей команды «Сити колледж бойз». Беки всего мира, объединяйтесь!

— Эй, ну-ка, поторапливайтесь! — подогнал Гольдштейн. — Пораньше выйдем на поле — немного разогреемся перед игрой.

— Ничего себе — разогреться! — бросил Пеппи, справившись наконец со своей рубашкой. — Что касается меня, то неплохо бы мне немножко поджариться — с обеих сторон. Боже, и почему я сейчас не на юге Франции — на Ривьере, под ручку с какой-нибудь француженкой!

— Штаны сначала надень! — посоветовал Гольдштейн.

— Ты только посмотри! — Пеппи печально указал на свои голые ноги. — Посинел весь, по-моему, не просто синий, а темно-синий, начиная от голеностопа. Боже, синева уже за коленную чашечку перешла! Вы только посмотрите на меня, ребята: еще один фут — и вашему Пеппи каюк!

Клонски, правый полузащитник, высокий, плотный молодой человек, бесцеремонно оттолкнул Пеппи:

— Извини — дай-ка посмотреть на себя в зеркало.

— Будь у меня такое лицо… — начал было Пеппи.

Клонски повернулся и грозно поглядел на него.

— А что я такого сказал? — пошел он на попятный. — Разве…

Клонски снова стал разглядывать себя в зеркале, как можно сильнее оттягивая нижнюю губу.

— На зубы смотрю, — объяснил он всем ребятам не поворачиваясь. — На этой неделе зубной врач три новых зуба мне вставил.

— С ними можешь теперь в кино сниматься! — пошутил Гольдштейн.

— Пятьдесят баксов! Можете себе представить?! — возмущался Клонски. — Эта гнида дантист содрал с меня целых пятьдесят баксов! Да еще потребовал деньги вперед — рисковать не хотел вставлять зубы, покуда не уплачу всю сумму. Это все моя жена — это она настояла, чтобы я вставил себе зубы. «Разве так можно! — все меня убеждала. — Выпускник колледжа — и без зубов!»

— Еще бы! — отозвался из глубины раздевалки Гольдштейн. — Побольше слушай женщин в таких ситуациях, они тебе много чего насоветуют. Уж они-то знают, что делают.

— Мне их выбили два года назад, когда мы играли в Манхэттене. — Клонски, покачав головой, отвернулся от зеркала. — Эти ребята из Манхэттена такие грубияны! Их одно интересовало — повыбивать мне зубы, а кто выиграет, им абсолютно все равно!

— Ты последи за Краковым! — предупредил Пеппи. — Этот парнишка носится по полю как паровоз. Отруби ему в эту минуту ногу — не заметит! Никаких мозгов. Играл три года за Упсалу и в каждой игре брал на себя все столкновения. В результате повредил себе мозги. Играет так, словно ему за это никто не платит. За три сотни переломает тебе хребет. — Он поежился. — Боже, до чего здесь холодно! Негодяй Шиперс — что вытворяет!

В эту секунду дверь в раздевалку отворилась, и на пороге появился сам Шиперс, в верблюжьей шерсти светлом пальто с поднятым воротником, так что в нем спрятались уши.

— Слышал я, кто-то здесь назвал меня негодяем! Мне такие названия не по нраву, зарубите себе на носу, ребята. — И с суровым выражением лица посмотрел на них из-под широких полей своей мягкой зеленой фетровой шляпы.

— Но здесь ужасно холодно! — пожаловался Гольдштейн.

— Выходит, это я несу ответственность за состояние погоды? — сыронизировал Шиперс. — Вдруг, ни с того ни с сего, сделался главным управляющим небесной канцелярией, а?

— Уголь, нужно купить уголь, всего-то на один доллар. — Пеппи согревал руки дыханием. — И в раздевалке станет тепло. Всего на один вшивый доллар!

— Придержи язычок! — предупредил Шиперс и повернулся к остальным. — Уголь я заказал, скоро привезут, клянусь Богом! — Опустил воротник, снял перчатки свиной кожи. — Да и не так уж здесь холодно. Не понимаю, почему вы, парни, жалуетесь!

— Почему бы тебе самому не одеться здесь, в этом помещении, хоть разок, — предложил ему Пеппи. — Вот бы посмотреть на тебя! И холодильника не надо — лед делали бы из твоего окоченевшего тела, а потом рубили кубики для прохладительных напитков.

— Послушайте, ребята! — Шиперс забрался на скамейку и теперь, стоя на ней, обращался ко всем присутствующим. — Нужно кое-что обсудить с вами, уладить кое-какие денежные дела.

В раздевалке воцарилась тишина.

— Ну-ка, вызывайте взвод по борьбе с карманниками! — улыбнулся Шиперс. — Я не обижусь.

— Можешь обижаться, Шиперс, нам все равно. Только будь человеком, а обижаться можешь сколько влезет.

Шиперс помолчал, не зная, по-видимому, с чего начать, подумал и заговорил доверительным тоном:

— Ребята, день сегодня не жаркий. Если уж быть с вами до конца откровенным, — не самый сегодня приятный воскресный денек.

— Ребята, это вам строго по секрету! — прыснул Гольдштейн. — Никому ни слова, парни!

— Да, на улице холодно, — продолжал Шиперс, — спортивный сезон подходит к концу. Утром даже шел снег. «Доджерс» играют сегодня против Питтсбурга на Эббетс-филд. Вы, ребята, за последние две недели ничем особенным не отличились, не блеснули. Короче, нечего сегодня рассчитывать на толпу болельщиков. — И обвел всех многозначительным взглядом. — Мне удалось договориться со «Всеми звездами» Кракова. Снизил им гарантированный доход на пятьдесят процентов — много людей на трибунах не будет.

— Очень мило! — иронически одобрил Гольдштейн. — Неплохой провернул бизнес, можешь гордиться!

— Я имею в виду другое, — спокойно возразил Шиперс.

— Нечего нам говорить, — вступил Пеппи, — сами догадаемся. Ну-ка, твоя догадка, Ульман! Ты первый.

— Так вот, я имею в виду, чтобы и вы, ребята, согласились на пятидесятипроцентную скидку.

— Да-а, ты знаешь, как нужно действовать! — откликнулся Гольдштейн. — Прими наши комплименты.

— Шиперс! — крикнул Пеппи. — Ты самая большая гнида сезона!

— Нет, так не пойдет! Зачем зря рисковать? — Клонски облизнул новые зубы кончиком языка. — Я занял пятьдесят баксов, чтобы заплатить дантисту за зубы. Еще я должен за радиоприемник. Заберут его назад — так жена сущий ад мне устроит. Иди-ка, Шиперс, и проси других.

— Я ведь честен с вами, — стоял на своем Шиперс. — Прямо говорю — делаю беспристрастное предложение: каждый получает на каких-то пятьдесят процентов меньше, вот и все.

— «И мясник, и пекарь, и кузне-ец, — пропел Пеппи, — все влюблены в красавицу Мари-ию».

— Я говорю серьезно, ребята, и жду серьезного ответа от вас.

— Подумать только! — подхватил Пеппи. — У меня куча неоплаченных счетов, черт подери! А он ждет от нас серьезного ответа.

— Я занимаюсь бизнесом! — вспылил Шиперс. — Вот у меня действительно куча неоплаченных счетов, тот самый, черт подери!

— Чепуха! — остудил его Пеппи. — Чепуха, мистер Шиперс! По-моему, ответ вполне серьезный.

— Я пришел сюда, чтобы сказать вам: я лично выйду за ворота стадиона и буду возвращать купленные билеты всем болельщикам подряд, — если только вы не образумитесь и не пожелаете делать бизнес как положено, — пригрозил Шиперс. — Отменю игру! Мне нужно каким-то образом обезопасить себя.

Игроки переглядывались; Гольдштейн царапал пол шипами башмаков.

— Хотел вот купить себе завтра ботинки, — поделился Ульман. — Хожу по улицам чуть ли не босой.

— В общем, вам решать, ребята! — Шиперс надевал перчатки.

— А у меня сегодня свидание! — с горьким отчаянием сообщил Пеппи. — С такой красивой девушкой! Из Гринвич-виллидж. Это обойдется мне не меньше чем в шесть баксов. Шипперс, ты, я вижу, очень ловко пользуешься обстоятельствами, в которых мы все очутились.

— Кто-то получает прибыль — кто-то подсчитывает убытки. Таков закон бизнеса, ребята! — настаивал на своем Шиперс. — Мне просто необходимо подбить баланс в гроссбухах. Итак, решайте — да или нет!

— О'кей! — отозвался Гольдштейн.

— И это касается не только лично меня, — бесстрастно объяснял Шиперс. — Весь сезон вся моя бухгалтерия в дефиците.

— Очень просим тебя, Шиперс, выйди отсюда! — обратился к нему Пеппи. — Мы все очень тебе сочувствуем! Слезы и рыдания нас просто душат!

— Умные ребята, — фыркнул Шиперс, — целая сборная мудрых ребят! Не забудьте — в следующем сезоне тоже придется играть. — И бросил пронзительный взгляд на Пеппи. — Помните, игроки: американский футбол — это вроде наркотика: большой спрос на рынке. Каждый год колледжи оканчивают пять тысяч выпускников, и все они неплохо умеют блокировать нападающего, играть в защите. И я не намерен больше терпеть оскорблений от кого бы то ни было!

— От тебя просто разит — жуткая вонь! — не обращал внимания на предостережение Пеппи. — Я тоже честен с тобой. — Подошел к аптечке, вылил на руки из пузырька немного жидкой мази, растер, согревая ладони. — Боже, как же здесь холодно!

— Мне нужно еще кое-что сказать вам, ребята, — не унимался Шиперс, пытаясь завладеть всеобщим вниманием. — Я очень хочу, чтобы сегодня вы играли в открытый футбол. Действовать быстрее, энергичнее! Поноситься по полю как следует! Что-нибудь попридумывать эдакое, повыкаблучиваться… Побольше передач!

— Сегодня никто этого не выдержит, — рассудительно возразил Гольдштейн. — Очень холодно, руки у игроков задубели. К тому же на поле снег, мяч будет скользить по нему как по маслу.

— О чем ты говоришь?! — не допускающим возражений тоном подхватил Шиперс. — Публика требует больше пасов — так нужно дать их. И прошу вас, ребята: играйте серьезно и, как обычно, с полной отдачей. Не упускайте из виду: вы занимаетесь бизнесом!

— Подумать только — в такой мерзкий день я должен играть! — возмущался Пеппи, весь дрожа от холода. — А мог бы сейчас гулять по Гринвич-виллидж, попивать пивко в доме у женушки. Вот бы Краков шлепнулся на поле и свернул себе шею!

— А у меня дурное предчувствие, — объявил Клонски. — Сегодня обязательно что-то случится с моими зубами.

— Да, еще одно, — гнул свое Шиперс. — Тут вышла неувязка со шлемами. Команда любителей должна была сегодня утром играть на нашем поле в шлемах; так вот, из-за снега она не явилась. Так что придется играть без шлемов.

— Какой добряк наш милый, старый Шиперс! — съязвил Гольдштейн. — Уж он позаботится обо всем на свете.

— Ну ошибка произошла, — отбивался Шиперс, — накладка. Этого порой не избежать. Ведь многие ребята играют без шлемов.

— Многие еще и прыгают вниз головой с моста! — огрызнулся Гольдштейн.

— Ну что хорошего в этом шлеме, скажите на милость? — не сдавался Шиперс. — В самый ответственный момент, именно когда он так нужен, — слетает с головы.

— Ну что еще созрело в твоей умной головке? — издевался Гольдштейн. — Не хочешь ли, чтобы мы сыграли ввосьмером, ведь на трибунах будет так мало болельщиков?

Все игроки рассмеялись, построились в шеренгу и стали по одному выходить на поле, энергично размахивая руками — хоть бы немного согреться на ледяном ветру, задувающем с севера. Шиперс, понаблюдав за ними с минуту, вернулся в помещение и включил магнитофон.

«Вперед, только вперед, если ты вышел на поле!» — громогласно раздавалось из динамика на весь стадион, когда «Красные дьяволы» Шиперса выстраивались в линию на поле, чтобы отразить первую атаку противника. Готовились они к ней без шлемов.

Прогулка по берегу Чарлз-ривер

— Итак, Шелли! — провозгласила Гортензия. — Перси Биши Шелли. Тысяча семьсот девяносто второй — тысяча восемьсот двадцать второй. Что это за даты?

— Помню: тысяча семьсот девяносто второй — тысяча восемьсот двадцать второй, — откликнулся Роджер на противоположном краю стола, где они сидели за завтраком. — Поэт-романтик. Направление романтизма: Уильям Вордсворт, Сэмюел Тейлор Колридж, Джон Китс1, Джордж Байрон, Перси Биши Шелли.

— Совершенно верно! — похвалила Гортензия; заметила вдруг, как у него закрываются веки в полудреме, что постоянно одолевала его в последние дни, крикнула высоким голосом: — Роджер!

— Я не сплю. — Он откинул назад большую седую голову; на его розоватом профессорском лице появились запоздалые морщины. — Сегодня утром — никакой сонливости. Обсуждаемая тема: Шелли — поэт и драматург. Как видишь, я не сплю и совершенно бодр, дорогая.

— Налить еще кофе?

— Не люблю кофе, ты знаешь.

Гортензия налила еще чашку. Для утреннего кофе она приобрела громадные чашки, похожие на миски для каши. Он вытащил одну из своих старых записных книжек для лекций и медленно принялся что-то в ней читать, потирая глаза; передал ее Гортензии.

— Выпей кофе! — настаивала она.

Роджер поднял чашку обеими мягкими, старческими руками и стал пить — в какой-то особой, подчеркнуто аккуратной, деликатной, домашней манере; такая особенность была у него всегда и вот сохранилась даже в старости.

— Он был выходцем из очень порядочной и богатой семьи, — начала Гортензия.

— Скажите, какой парадокс! Подумать только — еще в тысяча семьсот девяносто втором году порядочность и богатство не мешали друг другу, как-то уживались. — Роджер фыркнул. — Ну, вот видишь, со мной все в порядке, даже откалываю профессорские шуточки; жизнерадостен и дееспособен.

Гортензия, улыбнувшись, коснулась руки мужа.

— Замечательно! Его выгнали из Кембриджа, когда он написал книгу «Необходимость существования атеизма», а его отец перестал разговаривать с ним…

— Я отлично все помню! — подхватил Роджер. — Курс английской литературы для первокурсника; обзор английской литературы. Сам читал его тридцать лет назад. Должен же я хоть что-то помнить из него, как считаешь?

— Да, дорогой, — ответила Гортензия.

— Сегодня утром все так ясно перед глазами, — отметил Роджер. — Все ясно как стекло. Может, мне становится лучше? Что скажешь, дорогая?

— Вполне возможно, — подтвердила Гортензия. — Ну а теперь, дорогой, Шелли…

— Сегодня утром нечего беспокоиться. Для этого нет абсолютно никаких причин. Я прекрасно справлюсь с лекцией в аудитории; буду держать их в ежовых рукавицах. Слава британской поэзии, джентльмены, — только подумайте: какая дивная музыка столетий! Ну, это риторика старика профессора для молодежи. — Вдруг, вздохнув, он закрыл глаза и заснул.

Гортензия недовольно покачивала головой, нервно перебирая пальцами седую прядь на шее. Подошла к мужу, легонько потрясла его за плечо.

— Ну, Роджер! Роджер! Сейчас не время для сна! В девять у тебя пятидесятиминутная лекция. — Потрясла сильнее.

Голова его беспомощно перекатывалась на груди из стороны в сторону.

— Роджер! — закричала она. — Роджер, встань! Очнись!

— Дай поспать, — процедил он сквозь зубы, не открывая глаз. — Прошу тебя, дай поспать! Всего пять минут… Прошу тебя — всего пять минут…

— Нет, никаких минут! Немедленно открывай глаза, сию же секунду! — не понижала голоса Гортензия. — Ты должен сегодня бодрствовать хотя бы до двух дня! Дорогой, Роджер, прошу тебя, прошу тебя!

— Послушай, — тихо произнес Роджер с закрытыми глазами, — я старый, уставший человек. Уйди, не мешай!

Гортензия, взяв его голову обеими руками, сильно тряхнула.

Наконец он открыл глаза.

— Ну что ты ко мне пристала?! Оставь меня в покое! — закричал он ей прямо в лицо. — Убирайся отсюда, прошу тебя! Я уже не в состоянии кого-либо учить. Я хочу только одного — поскорее умереть! Убирайся отсюда!

Она поднесла чашку с кофе к его губам.

— Давай! Выпей!

Он машинально начал пить, бормоча после каждого глотка:

— Как я тебя ненавижу… Ты превращаешь последние годы моей жизни в настоящий ад… Пусть меня выгоняют, пусть! Мне абсолютно на это наплевать…

— Лучше вспомни, какому наиболее заметному влиянию подверглась поэзия Шелли! — стояла на своем Гортензия. — Вспомни Уильяма Годвина1, Платона!

— Мне ничего не нужно! Я хочу спать, и все тут. К черту пенсию, к черту…

— Так кто оказал наиболее значительное влияние на творчество Шелли, Роджер?

— Годвин и Платон. — Он устало махнул рукой. — Я все знаю. Я себя хорошо чувствую. Прости меня. Неужели я сказал, что ненавижу тебя?

— Не обращай внимания! — отмахнулась Гортензия.

— Нет, я тебя вовсе не ненавижу, — продолжал Роджер своим слабым старческим голосом. — Я тебя очень люблю.

— Знаю. Оставим это!

— Стоит мне закрыть глаза, как иногда я вижу сны, — объяснял ей Роджер. — Не знаю, сплю я или бодрствую, но я вижу сны. Я гуляю по берегу Чарлз-ривер, гляжу через нее на здание Гарварда, а ты идешь со мной рядом. Такое происходит, как только я закрываю глаза.

— Не будем об этом, дорогой.

— Ну что в этом дурного или опасного? Я снова отлично себя чувствую, — Роджер потягивал из чашки остывший кофе. — Как жаль, что мы уехали с Восточного побережья! Нельзя было этого делать. В этом городе мы чувствуем себя словно в ссылке; никогда он мне не нравился. Мне всю жизнь хотелось жить в Бостоне. Ну что нам здесь нужно?

— Как только оформишь пенсию, сразу переедем в Бостон, — успокоила его Гортензия. — Будем гулять по берегу Чарлз-ривер все лето. Ну а пока, дорогой, никак нельзя игнорировать Шелли.

— Ладно, мне действительно лучше поговорить. Это заставляет меня бодрствовать; я и в самом деле хорошо помню весь этот материал — всю эту чепуху. Только иногда у меня перед глазами вдруг возникает какая-то пелена тумана, и я чувствую ужасную усталость. И мне так редко хочется говорить, — ты уж не обижайся на меня за это.

— А я и не обижаюсь, — успокоила его Гортензия.

— Маленькая моя Гортензия Слоан! — Роджер хихикнул. — Когда мы поженились, мне приходилось делать для тебя абсолютно все, разве только не умывать тебя по утрам.

— Да, ты хорошо обо мне заботился, — признала Гортензия, — всегда.

— Ну а теперь… — Роджер снова начал тереть глаза, — теперь ты превратилась в начальника, лектора, домохозяйку, банкира — и все в одном лице.

— Разве плохо обнаружить вдруг, что ты чему-то научилась в этом мире, до того, как отправиться в мир иной? — мягко отозвалась Гортензия.

— Но ведь тебе приходится так трудно. Слишком большое физическое напряжение. Ты порой выглядишь куда более усталой, чем я сам.

— Ша, Роджер!

— Почему бы тебе не сходить в ученый совет и не подать заявление на пенсию? Вот сейчас, немедленно?

— Ша, Роджер!

Она уже думала об этом, но попечительский совет этой маленькой обнищавшей школы никогда не назначал преждевременно пенсию старикам. К тому же Роджер не пользовался там большой популярностью, его всегда недолюбливали.

— В конце концов, — развивал свою идею Роджер, — осталось всего два с половиной месяца до истечения срока, и в сентябре мне исполнится шестьдесят пять, — необходимый для пенсии возраст. Потом начинается отсчет другого срока — за выслугу лет.

— Мне кажется, все же лучше доработать до конца, если только можно. Врач утверждает, что это тебе вполне по силам.

— Врач! Скажешь тоже! Да он дурак! Понятия не имеет, что со мной происходит.

Доктор знал, он во всех подробностях рассказал Гортензии о том, что происходит с ее мужем. Но она не стала возражать, а согласно кивнула.

— Может, он сбит с толку, дорогой; к чему зря расстраиваться?

Роджер шлепнул себя рукой — это у него стало обычным жестом, — выпил еще кофе.

— Если бы они лучше ко мне здесь относились… если бы мне… сопутствовал успех, — то мы могли бы пойти с тобой в попечительский совет и поговорить там с ними.

— Но ты успешно работаешь, — возразила Гортензия. — Здесь ты, нужно сказать, добился больших успехов.

Роджер тихо засмеялся.

— Ты несколько заблуждаешься, дорогая. — И, словно о чем-то размышляя, откинулся на спинку стула. — Я никогда не сдерживал своего языка, слишком много говорил. Всегда честно высказывал свое личное мнение. В скольких школах пришлось мне преподавать, дорогая?

— В четырнадцати.

— Так вот, я нажил себе врагов во всех четырнадцати. Такой я себе поставил памятник. — И снова неслышно засмеялся. — Никогда не умел держать язык за зубами. И тебе это было, конечно, трудно выносить, а?

— Ничего, я не обращала внимания, — успокаивала его Гортензия, — ни чуточки.

— Прости меня. Мне нужно было почаще затыкаться ради тебя.

— Для чего? — возразила Гортензия. — Ты всегда был таким, — таким я тебя и любила. Ну, ты помнишь все о Шелли?

— Каждое дыхание всей его короткой жизни. Все будет подвергнуто самому внимательному анализу. — Он фыркнул. — Период с тысяча семьсот девяносто второго по тысяча восемьсот двадцать второй. Так? «Если зима приходит, может ли весна…», «Я слезы лью по Адонаю, а он мертв…», «Меня зовут Озимандис, я царь царей, взгляните на труды мои, вы, все сильные мира сего, и придите в отчаяние…». Ну, что скажешь? Твой доктор — полный дурак! В моих мозгах большей частью царит полная ясность; не понимаю, почему он ведет себя подобным образом, — ведь для этого нет никаких причин…

— Ладно, мы поговорим с ним.

— Мне нужно было вовремя заткнуться. — Роджер, обхватив голову руками, лег животом на стол. — Когда я был молод, то верил, что непременно стану профессором английской литературы в Гарварде, руководителем кафедры. Что у меня будет не менее двадцати блестящих работ по истории литературы. Но я слишком много болтал.

— Прошу тебя, Роджер, хватит! — взмолилась Гортензия, пытаясь заставить его наконец замолчать.

— А я преподаю в маленькой школе, где переливаю из пустого в порожнее. Мне скоро шестьдесят пять. — И снова заснул.

Гортензия вновь затормошила его. Он проснулся и заплакал, качая печально головой.

— Прекрати плакать, ты не маленький мальчик! — одернула его Гортензия, хотя и сама плакала, но незаметно, без слез, где-то внутри. — Тебя ждет целый класс! Ты — их преподаватель! — Нельзя проявлять с ним особую мягкость, иначе он этим непременно воспользуется и не пойдет на лекцию. — Да вставай же, вставай!

— Почему ты не оставишь меня в покое? — Роджер не сопротивлялся, когда она силой поставила его на ноги, но все еще плакал. — Ну почему не дают старому человеку поспать? — хныкал он.

Гортензия, надев на него шляпу, вывела за дверь, на свежий весенний воздух. Там вдруг слезы у него прекратились. Вдвоем они медленно шли к школе.

— Как я хочу, чтобы мне поскорее исполнилось шестьдесят пять! — заявил Роджер, когда проходили мимо часовни. — Лег бы и спал, спал, спал… все дни недели; вставал только в субботу вечером. Мы пошли бы погулять по берегу Чарлз-ривер, — я и ты, Гортензия.

— Да, непременно.

— Я преподавал тридцать три года, и у меня на счету в банке пятьсот долларов, — не унимался Роджер. — Либо я должен получать пенсию, либо пусть правительство заботится о нас и кормит. Тридцать три года! Бедняжка Гортензия!

— Да тише ты, Роджер! Вот мы и пришли. Вот твоя аудитория. — И ввела его в классную комнату.

Ученики — их здесь немало, — очень симпатичные мальчишки, с пониманием относились к Роджеру и старались умалчивать о том, что им о нем известно.

— Шелли! Запомни — Шелли! — нашептывала ему на ухо Гортензия, подталкивая его к столу. — Годвин, Платон, романтическое направление в поэзии…

Молча, с широко раскрытыми глазами он стоял возле стола, оглядывая класс. Она, тяжело вздохнув, прошла через все помещение и села за заднюю парту. Зазвенел звонок; все сразу притихли. Роджер шелестел на столе своими бумагами. За прошедшие дни он так редко обращался к своим записям — сейчас они ему абсолютно бесполезны. На лице его появилось отсутствующее, озадаченное выражение, и Гортензия нервно сглотнула, с ужасом понимая: вот он, этот день, наступил…

Но Роджер вдруг откашлялся, легонько ударил себя по щекам.

— Итак, Шелли! — начал он. — Джентльмены, сегодня мы остановимся на творчестве Перси Биши Шелли, великого английского поэта-романтика. Он родился в тысяча семьсот девяносто втором году в добропорядочной и богатой семье. Не правда ли, джентльмены, звучит эта фраза как парадокс. Но тогда были в Англии иные времена, и, по-видимому, в том самом году добропорядочность и богатство умели уживаться, не мешали друг другу.

Все ученики дружно засмеялись, Роджер тоже, и глаза его вдруг заблестели. Гортензия, почувствовав облегчение, отодвинулась подальше назад на своей скамейке. Теперь она уверена: еще один день их жизни пройдет успешно.

Санта-Клаус

Сэм Ковен отворил дверь квартиры, медленно прошел в гостиную и, не снимая пальто и шляпы, тяжело опустившись на старый, удобный стул, принялся ждать жену. Его мягкое, полное лицо, с серой щетиной бородки, было лишено какого-либо выражения, а тело подобно телу крепыша подростка, измочаленному ужасной усталостью из-за постоянного недосыпания. Он сидел, не расстегивая пуговицы пальто, с открытыми глазами, бросая равнодушные взгляды через весь двор на соседку: та проворно готовила субботний ужин из расставленных на столе банок и вощеных пакетов. Когда в замочной скважине жена повернула ключ, он, вздохнув, снял шляпу.

— Привет, Сэм! — поздоровалась она, входя. — Почему ты сидишь в темноте? Не в силах включить свет?

Он встал и, подтянувшись, вкрутил лампочку у себя над головой. Вспыхнул желтоватый свет.

— Понимаешь, я сидел… — начал он оправдываться.

— В чем дело? — Жена бросила на него пронзительный взгляд поверх узлов, которые держала в объятиях. — У тебя что, голова болит?

— Да, голова.

— Прими таблетку аспирина.

— Энн, мне хочется просто посидеть. Дай мне возможность спокойно посидеть.

— Хорошо, — отозвалась Энн. — Снова головная боль. — И прошла в спальню раздеться.

Сэм сидел неподвижно, вытянув короткие, жирные ноги и стараясь коснуться ими пола. Через двор он видел, что соседка готовит на ужин рыбу — тунца с жареным луком. В дверь позвонили. Из спальни вышла Энн, на ходу завязывая фартук. Интересно, кого это еще принесло? От двери она позвала:

— Сэм!

— Что такое? — крикнул он в ответ.

— Сэм, принесли наш заказ из овощной лавки. Дай мне денег — два доллара!

Сэм не ответил. Медленно расстегнув пальто, он не отрываясь следил, как соседка, эта ловкая женщина, проворно управляется с тунцом.

— Сэ-эм! — снова закричала ему Энн; короткое молчание, затем снова зов: — Сэ-эм!

Теперь она сама вошла в гостиную.

— Что с тобой? Никак ты оглох? Мне нужно два доллара, расплатиться с зеленщиком.

— У меня нет двух долларов, — тяжело вздохнув, ответил Сэм.

— Как это так «нет двух долларов»? — Энн подошла к нему поближе, наклонилась над его стулом. — Сегодня суббота?

Сэм кивнул, не отрывая глаз от соседки, снующей взад и вперед там, через двор.

— Насколько я понимаю, тебе платят по субботам, я права?

— Да, Энн, ты права.

— В таком случае…

— Миссис Ковен! — донесся до них сердитый голос зеленщика. — В моем распоряжении только световой день. Я не могу разносить овощи по ночам.

— Сэм… — снова начала Энн.

— Скажи ему — пусть уходит. Я расплачусь с ним в другое время, позже.

Энн, непонимающе поглядев на него, вышла из комнаты в прихожую, рассеянно стягивая фартук со своей стройной фигуры в аккуратно прилегающем корсете. Сэм встал, сбросил пальто на пол рядом со стулом. Подойдя к окну, опустил штору, чтобы не видеть, что происходит во дворе. Пошарил руками по карманам, в надежде обнаружить завалявшуюся сигарету, но ничего не нашел. Когда жена вернулась в гостиную, он вновь сидел на стуле, как ни в чем не бывало.

— Ну, так, — обратилась к нему Энн ласково, словно разговаривая со сконфуженным ребенком. — Выкладывай. — И села на диван, напротив. — Где же твое жалованье?

— Послушай, Энн, только не сердись… Все образуется, все будет хорошо. Дело в том…

— Только не нужно мне рассказывать сказки, Сэм. Ну хоть раз расскажи правду, Сэм, как перед Богом. Куда подевалось твое жалованье?

Руки Сэма все еще шарили по карманам в тщетной надежде найти сигарету.

— Я его сегодня не получил.

— Почему же, Сэм?

— Потому что Бродский… Бродский меня уволил, — с неуверенностью в голосе объяснял Сэм жене. — Ты только представь себе, каким сукиным сыном он оказался! Сколько раз я ему ставил выпивку по вечерам, когда каждый стаканчик стоил доллар, а то и доллар с четвертью! Можешь себе такое представить?

Энн, закрыв глаза, откинулась на спинку дивана.

— Ты же уверял меня, что за последние четыре недели Бродский души в тебе не чает, Сэм. Чего-то ты не договариваешь, Сэм.

— О чем это ты? Я все честно говорю, как на духу, — упорствовал Сэм, без особой, впрочем, убежденности. — Для чего мне лгать, не понимаю.

— Нет, Сэм, выкладывай всю свою историю, ничего не скрывая.

Сэм, вздохнув, начал тихим, старческим голосом:

— Видишь ли, Энн, у меня никогда и не было никакой работы.

Энн, покачав головой, опять закрыла глаза, покрепче прижалась спиной к спинке дивана.

— Боже мой, — бесстрастно промолвила она, — что происходит в этом доме? Боже мой!

— Ну, теперь тебе все известно, Энн.

— Но ведь каждую субботу за последние четыре недели ты приносил домой по двадцатидолларовой бумажке, Сэм. Как объяснить такое?

— В том-то и вся разница. Я принес домой в общей сложности восемьдесят долларов. По-моему, вполне достаточно.

— Расскажи мне все без утайки, Сэм. Я живу с тобой вот уже двадцать четыре года, и ты еще ни разу не рассказывал мне всего до конца. Обязательно что-нибудь, да скроешь. Вот теперь давай, все рассказывай.

— Зачем зря тебя волновать.

— Ничего, Сэм, — Энн улыбнулась, — поволнуй меня немного, поволнуй. Я не боюсь.

— Деньги я занимал. Утром в понедельник пошел на работу. Я тебе не лгал, Энн. Бродский велел, чтобы я явился на работу.

— Ну и что произошло?

— Племянник жены Бродского в тот день приехал из Буффало без пенни в кармане. Этот вшивый Бродский! В двадцать шестом году я позволил ему заработать двадцать тысяч долларов!

— Но я ведь испекла пирог в тот понедельник, чтобы отпраздновать нашу годовщину. Разве ты забыл?

— А разве я виноват, что племянник жены Бродского явился тогда из Буффало?

— Никто тебя и не винит, — Энн открыла глаза и подалась к мужу, — сидит на своем стуле как нашкодивший маленький, толстый мальчик (только волосы седые), который рассказывает, как ему удалось спереть у матери из кошелька двадцатипятицентовик. — Но почему ты тогда ничего мне об этом не сказал?

— Мне не хотелось причинять тебе боль, Энн, честно, — объяснил жалостливым тоном Сэм. — Тебя ведь и так многие обижают. Я стараюсь этого избегать, если мне удается. Можешь мне верить.

— Если помнишь, в тот понедельник вечером ты разрешил Сюзн выйти замуж за Эдди, — ты пообещал, что будешь теперь целиком нас обеспечивать, и ей больше не придется каждую неделю приносить матери свою зарплату. Может, ты уже забыл об этом?

— Конечно нет! — с раздражением ответил Сэм. — Еще чего! Зачем постоянно напоминать мне об этом?

— Почему ты так поступил, Сэм?

— Сюзн уже взрослая, ей нужен собственный дом, свое хозяйство.

— Мы все знаем об этом, Сэм. Не беспокойся зря — знаем.

— Нельзя допускать, чтобы она содержала нас. Это нечестно. Всякий раз, когда наши взгляды сталкиваются, я вижу по ее глазам, как ей хочется избавиться от нас, съехать с нашей квартиры. Я слышал, как однажды, после свидания с Эдди, ночью, у себя, она горько плакала. — Сэм уставился на свою шляпу, отмечая на ней пятна пота. — Ну, тогда я и подумал: пора ей замуж, сколько можно терпеть такое положение в доме? И не надо ей мешать.

— Но теперь, когда у тебя снова нет работы, Сэм, — терпеливо рассуждала Энн, — выходит, ей снова придется нас содержать?

— Не будем сейчас говорить об этом, — попросил Сэм, вставая со стула. — Мне бы прилечь…

— Так придется ей содержать нас или нет? Ну-ка, отвечай, не увиливай!

— Думаю, что да.

Энн, удивленная, качала головой.

— И у тебя хватило духа сказать ей, что ты имеешь работу и она может осуществить что задумала — выйти замуж! А ведь ты все лгал, Сэм. Прекрасно знал, что ты безработный и тебе вновь придется висеть у нее на шее. Ах, Сэм, Сэм…

— Да я думал, что недели через три-четыре найду работу, — оправдывался Сэм, расхаживая взад и вперед по комнате на своих коротких, детских ножках. — У многих-то ведь работа еще есть. Говорят, времена меняются к лучшему. Рузвельт работает в Белом доме не покладая рук…

— «Рузвельт»! — горько засмеялась Энн. — Замолчи, Сэм, замолчи, ради Бога!

— Ну и что мне прикажешь делать? — бросил ей Сэм с вызовом. — Скажи-ка! Может, мне лечь и умереть?

— Кто дал тебе в долг эти восемьдесят долларов, Сэм? И где ты нашел такого дурака?

— Какая разница? — отвернулся от нее Сэм. Подошел к окну, выходящему на улицу, и смотрел, как сгущаются вечерние сумерки и крошечными точечками зажигаются во всем городе огоньки.

— Так где ты достал эти несчастные восемьдесят долларов?

Держать оборону уже больше нет сил… Сэм сдался.

— Я написал в Детройт, — он разговаривал с оконной рамой, — Альберту.

— Моему несчастному брату! — воскликнула Энн. — Выходит, и он тоже должен тебя содержать! Да ты, по-моему, уже должен ему никак не меньше тысячи долларов!

— К кому еще я мог обратиться? — резко спросил Сэм. — К кому? Куда? Кто-то же должен помочь мне, как ты считаешь?

— Ну как тебе не стыдно просить у Альберта еще денег? Ты ведь не вернул ему из своего долга ни цента.

— Я все верну. Времена меняются, я надеюсь на лучшее.

Энн лишь засмеялась.

— Можешь смеяться сколько влезет! — упрямился Сэм. — Давай, давай, смейся! Однажды на моем банковском счете было шестьдесят тысяч долларов — наличными.

— Однажды индейцы владели всеми Соединенными Штатами. Ради Бога, Сэм, ради Бога! Санта-Клаус давно забыл, где находится Бронкс. Его здесь давненько никто не видел. — Помолчала, созерцая такие знакомые полные, круглые плечи мужа, тихо спросила: — Как ты собираешься сообщить обо всем Сюзн? В прошлую субботу они решили расписаться на первое мая и потом провести две недели в Вермонте. Интересно поглядеть, с какой физиономией ты им об этом сообщишь?

— Именно поэтому я и не хотел ей говорить в тот понедельник. Чтобы не ранить ее чувства.

— Теперь рана окажется куда более болезненной, Сэм. Неужели ты не в состоянии вбить себе это в свою пустую башку?

— Но я думал, что найду работу. — Сэм не терял терпения. — Когда Альберт прислал мне чек, я воспринял это как счастливое предзнаменование. Его отзывчивость вселила в меня надежду.

— Как же ты умудрился получить письмо от Альберта, а я его так и не видела? — В тоне Энн прозвучало равнодушное любопытство, словно у домохозяйки, которая интересуется, сколько куриных яиц надо добавить в тесто для бисквитного торта.

Сэм только вздыхал, вспоминая все запутанные подробности сделки.

— Я попросил, чтобы он прислал чек на отель «Дикси» — у меня там клерк знакомый. Деньги хранил в старом бауле у него в кладовке, той, что в холле.

— И каждую субботу ты, как истинный глава семьи, приносил мне по двадцать долларов на хозяйство…

— Говорю же — ни к чему вас зря волновать. И тебя, и Сюзн тоже. Я был настолько уверен, что найду работу… Энн, поверь мне! Я так считал: это уж настолько плохо, если мне не удастся найти работу, что… У меня в жизни случалось немало неприятностей, — он говорил ровным, рассудительным голосом, — но чего никогда не предполагал — что такое несчастье произойдет со мной. Ну быть такого не могло!

— И все же оно произошло. — Энн сделала нетерпеливый жест руками, давая понять собеседнику, что разговор окончен.

— И все же оно произошло, — эхом отозвался он, сел снова на стул и закрыл лицо маленькими пухлыми пальцами. — Никогда бы не поверил, что люди еще могут жить после того, как им на голову свалилось такое несчастье. Итак, мы стоим на последней черте, Энн.

— Ах, Санта-Клаус, Санта-Клаус, — без издевки, без насмешки произнесла Энн; потом продолжала все с тем же равнодушным любопытством: — Каждое утро, в восемь, ты уходил на работу и возвращался домой в шесть тридцать. И чем же ты занимался целый день?

Сэм, вспоминая, чем он занимался все эти безрадостные дни, не осмеливался поднять на жену глаза.

— По утрам ходил от одной конторы к другой. Ты и представить себе не можешь, Энн, сколько их повсюду развелось, — ужас! У очень многих американцев еще есть работа. Когда-то я частенько заглядывал в эти офисы — приносил им хорошие сигары, а они выставляли мне выпивку. Днем ходил в публичную библиотеку — сидел там за столом, читал…

— Надо же! Ученый, студент. Только подумать! Целый день сидит в библиотеке! — воскликнула Энн, покачивая головой; на глазах у нее выступили слезы — впервые. — Бедняжка Сэм. И что же ты читал?

— Все старые газеты — «Таймс», «Уорлд», старую «Америкэн», за период с двадцатого по двадцать девятый год. Какое я получал удовольствие, читая о событиях тех дней, о Линдберге1, Кулидже2, Доне Макгро. Ах, какие славные были годы! Я даже нашел там свою фотографию. Семнадцатого мая двадцать шестого года в отеле «Астор» устраивали бал владельцев предприятий, производивших одежду. Мы с тобой сидели впереди, в первом ряду; на мне смокинг и бумажная шляпа. Тогда, на той фотографии, волосы мои еще черные. Ты помнишь?

— Помню.

— Мне нужно было умереть в двадцать девятом… — Сэм оторвал руки от лица.

В дверь позвонили — два коротких, резких звонка.

— Это Сюзн, — определила Энн. — Вечно забывает ключи.

Сэм встал со стула.

— Пойду лягу. — И направился в спальню.

— Не забудь принять таблетку аспирина, Сэм, — напомнила Энн.

— Да, непременно. — Он затворил за собой дверь спальни.

Энн медленно — ведь она уже совсем немолодая леди — пошла по вестибюлю открыть Сюзн входную дверь.

Памятник

— На кой черт мне сдался его личный запас?! — заявил Макмагон — твердо, убежденно; подышал на стакан, осторожно его вытер. — У меня свое мнение о его личном запасе.

Мистер Гриммет с печальным видом сидел у стойки на высоком стуле, а Тезинг лишь пожимал плечами, как продавец, который еще не отказывается окончательно от намерения навязать свой товар, а лишь переходит на более удобную позицию для новой атаки. Макмагон поднял к свету еще один стакан своими чистыми, холеными пальцами бармена, старательно вытер его с самым серьезным и решительным видом и густо покраснел до корней волос, включая и лысую лужайку на голове, — ее не скрывала густо напомаженная прическа.

У бара, в передней части ресторана, никого не было. Сейчас, в три часа дня, в глубине зала о чем-то спорили трое официантов. Каждый день, ровно в три, в этом укромном уголке собирались трое официантов, чтобы кое о чем поспорить.

— Фашизм, — говорил один, — это репетиция накануне открытия большого кладбища.

— Ты где вычитал эту фразу? — поинтересовался второй.

— Какое тебе дело? Вычитал где вкуснее, и все тут.

— Ты же итальянец, — обратился третий официант к первому. — Вшивый итальяшка!

— Эй, вы там! — резко обернувшись, крикнул ссорящимся официантам Тезинг. — Приберегите-ка подобные дискуссии для дома! Здесь вам ресторан, а не «Мэдисонсквер гарден». — И снова стал с интересом наблюдать, как Макмагон ловко вытирает, натирает до блеска стаканы. — Однако многие лучшие бары в городе, — сменил он тон на вкрадчивый, мелодичный, — находят применение нашим личным запасам.

— Многие лучшие бары в городе, — подхватил Макмагон, заработав еще энергичнее полотенцем, — давно стоит превратить в школы верховой езды.

— Смешно! — Тезинг засмеялся вполне естественно, без натуги. — Очень смешно, правда, мистер Гриммет?

— Послушай, Билли, — Гриммет подался вперед и не обращал никакого внимания на Тезинга, — нужно прислушиваться к разумным суждениям. Если ты смешиваешь напиток, кто определит цену ячменя — его составной части? В этом и заключается высший класс для всех коктейлей в мире.

Макмагон промолчал: щеки его еще гуще покраснели, не отставала и лысина на голове. Перевернув стаканы вверх дном, он ставил их на жестяную стойку со звонким треньканьем, которое передавалось выстроившимся рядами на полках чистым стаканам, и эти мелодичные звуки разносились по всему пустому ресторану.

Небольшого роста, полный, крепко сбитый, бармен перемещался за своей стойкой заранее рассчитанными, точными движениями и в такой своеобразной манере, что любой, наблюдающий за ним в эту минуту, мог бы определить, в каком он сейчас пребывает настроении: весел, печален, мрачен, угрюм или чем-то взволнован и расстроен. Все это сразу было видно и по тому, как он смешивает напиток или ставит стакан на стойку.

Сейчас, в эту минуту, он сердит — и мистер Гриммет это отлично чувствовал. Ссоры с ним он не хотел, но нужно было спасать деньги. Словно в салюте он протянул руку к Тезингу.

— Скажи мне правду, Тезинг, — медленно произнес он. — Неужели твой личный запас настолько не годен?

— Ну, многим нравится, — так же медленно ответил Тезинг. — Превосходен как компонент для смешанного продукта.

— Годится только для полировки! — заявил Макмагон, оглядывая свои полки. — Особенно хорош в качестве проявителя.

Тезинг засмеялся — он всегда так смеялся от девяти утра до шести вечера.

— Очень остроумно! — похвалил он. — Какой у нас потрясающе остроумный бармен!

Макмагон, резко повернувшись на каблуках, посмотрел на него, слегка опустив голову на грудь.

— Я тебя не обманываю, — возразил Тезинг, — все честно.

— Вот что я хочу сказать тебе, Макмагон, — подхватил Гриммет, глядя ему прямо в глаза. — На нашем личном запасе можно сэкономить по семь долларов на ящике.

Макмагон начал вдруг насвистывать всем знакомую мелодию — теноровую партию из «Паяцев», — вперив взгляд в потолок и машинально вытирая стаканы. Мистеру Гриммету очень хотелось в эту минуту его уволить, и он вдруг вспомнил, что, по крайней мере, не реже чем дважды в месяц у него возникало такое желание, и довольно сильное.

— Прекрати свистеть, — вежливо обратился он к нему. — Мы здесь обсуждаем серьезные дела.

Макмагон свистеть прекратил, но все равно мистеру Гриммету очень хотелось сейчас его уволить — дать пинка под зад.

— Времена нынче хорошими не назовешь, — снова начал мистер Гриммет ласково, убедительно, испытывая горячую ненависть к себе самому из-за выбранной тактики: какого черта он тут ломается перед своим же служащим? — Запомни, Макмагон, — президента Кулиджа давно нет в Белом доме. Я последний человек в мире, который способен себя скомпрометировать в отношении качества напитков, но нельзя забывать, что мы люди деловые и к тому же сейчас на дворе тридцать восьмой год.

— Личный запас Тезинга, — равнодушно сказал Макмагон, — способен навсегда испортить желудок здоровой лошади.

— Муссолини! — донесся до них возбужденный голос первого официанта из глубины ресторана. — Каждый день, когда иду по Бродвею, — встречаю там сорок пять актеров, которые куда лучше сыграли бы его роль.

— Хочу сказать тебе одну вещь, Макмагон, — снова подчеркнуто холодно обратился к нему мистер Гриммет. — Не забывай, что я владелец этого ресторана.

Макмагон снова стал насвистывать арию из «Паяцев». Тезинг, приняв мудрое решение, немного отодвинулся от стойки.

— Меня больше всего интересуют деньги, — не скрыл мистер Гриммет. — Что скажешь, мистер Макмагон, если я распоряжусь продавать наш личный запас?

— Скажу, мистер Гриммет, что все это дело бросаю — раз и навсегда!

Мистер Гриммет, по-видимому, расстроенный его отказом, принялся вытирать пот с лица, холодно уставившись на троицу официантов в дальнем углу ресторана. На сей раз ни о чем не спорят, лишь так же холодно на него смотрят.

— Ну тебе-то что от этого? — все больше распалялся против Макмагона мистер Гриммет. — Тебе-то какое дело до того, что мы станем разливать виски другого сорта? Ты что, сам будешь его пить?

— В моем баре, мистер Гриммет, — спокойно ответил Макмагон, откладывая в сторону стакан вместе с полотенцем и заглядывая боссу прямо в глаза, — мы предлагаем только высококачественные напитки.

— Ну кто почувствует здесь разницу? — Возмущенный Гриммет, соскочив с высокого стула, энергично затоптался на месте. — Что эти американцы смыслят в крепких напитках? Ничего! Прочитай в любой книге на эту тему.

— Совершенно верно, — поддержал его тут же Тезинг с видом знатока. — Неужели тебе неизвестно общее, широко распространенное мнение: американцы не в состоянии отличить даже красное вино от заправленного хмельным солодом молока с шоколадом?

— В моем баре, — упрямо повторил Макмагон, густо покраснев и опершись широко разбросанными руками о стойку, — я подаю гостям только лучшие напитки, — сам их и готовлю.

— Осел упрямый! — заорал мистер Гриммет. — Настырный ирландец! Ты назло все это делаешь, чтобы досадить мне, я знаю! Очень тебе хочется, чтобы я потерял по семь долларов на каждом ящике виски, потому что ты меня ненавидишь. Нужно глядеть истине в глаза!

— Прошу вас, потише, не кричите на меня! — спокойно осадил его Макмагон, сохраняя полное самообладание. — Позвольте мне напомнить вам о двух вещах. Я работал у вас с тех пор, как отменили сухой закон, мистер Гриммет. За это время сколько раз нам приходилось расширять ресторан из-за наплыва посетителей?

— У меня сейчас как-то не то настроение, чтобы заниматься историей, Макмагон! — снова кричал мистер Гриммет. — Какой прок от бара, хоть и такого длинного и вместительного, как «Нормандия», если там бизнес делают не так?!

— Нет, вы ответьте на мой вопрос! — требовал Макмагон. — Сколько раз?

— Три, черт бы тебя побрал! — вспылил мистер Гриммет. — Три раза!

— Выходит, что сейчас наш ресторан в три раза больше, чем шесть лет назад, — продолжал Макмагон в тоне строгого учителя, переходящего в своих объяснениях от одного пункта к другому. — Как вы считаете, почему это произошло?

— Случайность! — Мистер Гриммет ироничным взглядом окинул потолок. — Судьба! Рузвельт! Рука Божия! Откуда мне знать?

— В таком случае я скажу вам, — бесстрастно продолжал в том же назидательном тоне Макмагон. — Те, кто приходят к нам, посещают наш бар, всегда получают здесь лучшие мартини, манхэттены, дайкири — самые лучшие на земле. Все это приготовляется из высококачественных ингредиентов, мистер Гриммет, и с большим старанием.

— Один твой коктейль не отличишь от другого! — горячо возразил мистер Гриммет. — Просто вокруг этого поднимают слишком много шума, а вообще-то ни в чем как следует не разбираются.

— Мистер Гриммет, — молвил Макмагон с нескрываемым презрением. — Легко заметить, что вы человек непьющий.

Исказившееся от этих его слов лицо Гриммета свидетельствовало: он предпринимает отчаянные попытки выстроить новую линию обороны. Это ему удалось, и от удовольствия брови его полезли вверх. Усевшись напротив Макмагона за стойкой, он обратился к нему с притворной нежностью:

— Приходило тебе когда-нибудь в голову, что люди приходят сюда толпами только из-за вкусной пищи, которую здесь, у меня, готовят?

— Вот мое окончательное мнение о Грете Гарбо, — донесся до них громкий, вызывающий голос первого официанта, — лучше нее нет актрисы в Голливуде!

Несколько секунд Макмагон не отрываясь смотрел прямо в глаза Гриммету; на губах его играла хитрая улыбка. Наконец вздохнул поглубже, как азартный болельщик на ипподроме, готовый вновь поставить на лошадь, уже проигравшую в четырнадцати забегах.

— Сказать вам откровенно, что я думаю о пище, которую готовят в вашем ресторане, мистер Гриммет? — с безразличным видом произнес он.

— У меня лучшие шеф-повара! — поспешно перебил его Гриммет. — Лучшие во всем Нью-Йорке!

Макмагон бесстрастно кивал головой.

— Да, шеф-повара лучшие, но еда самая гадкая.

— Ты думай, что говоришь! — грозно прикрикнул на него Гриммет.

— То, что повару удается ловко скрыть, — Макмагон повернулся к Тезингу, словно мистера Гриммета здесь и нет, — принимается здесь на ура. Все дело в соусе. Однажды мне пришлось отведать здесь, в ресторане, бифштекс из филе…

— Поосторожнее, Макмагон! — возопил Гриммет, соскочив с высокого стула и обегая всю стойку.

Возбужденный, весь красный, он стоял лицом к лицу с Макмагоном.

— Но что сделать, чтобы скрыть отвратительный вкус бифштекса из филе? — задал резонный вопрос Макмагон. — Да ничего! Вы его просто жарите на сковороде — все очень просто. Если он готовился из высококачественной вырезки, то, конечно, не утрачивает своих вкусовых качеств, а если из низкосортной… ну, тогда простите…

— Я плачу мясникам очень хорошие цены! — распалялся мистер Гриммет. — Я не потерплю никаких намеков!

— Лично я не привел бы в этот ресторан даже своего пса, чтобы угостить бифштексом из филе, — не обращая внимания на крик, сделал окончательный вывод Макмагон. — Молодую, сильную собаку, с острыми, как у льва, зубами.

— Ты уволен! — Вышедший из себя Гриммет забарабанил кулаками по стойке.

— Меня это вполне устраивает, — вежливо поклонился Макмагон. — Очень даже устраивает.

— Да успокойтесь вы, успокойтесь, ребята, чего завелись! — пытался примирить их Тезинг. — Из-за какого-то процента содержания ячменя в личном запасе…

Макмагон снимал фартук.

— Мой бар имел высочайшую репутацию. Эту репутацию заработал я, и никто другой! И я горжусь этим. Какой интерес мне оставаться на таком месте, где моя личная репутация грозит оказаться сильно подмоченной?

Аккуратно свернув свой фартук, он положил его на полку с полотенцами, взял со стойки деревянную треугольную призму с выгравированными на ней золотыми буквами: «Бармен Уильям Макмагон». Мистер Гриммет наблюдал за его размеренными движениями с тревогой в глазах. Макмагон поднял широкую доску на шарнирах, открывающую доступ из-за стойки бара прямиком в ресторанный зал.

— Зачем тебе, — совсем по-другому, чуть не подобострастно, заговорил мистер Гриммет, когда скрипнула на шарнирах поднятая доска, пропуская бармена, — делать столь опрометчивый шаг, Билли?

Как ругал, как поносил он себя в эту минуту за этот свой медоточивый голос, но ничего не поделаешь — всем известно: Уильям Макмагон — один из пятерки самых знаменитых барменов в Нью-Йорке.

Макмагон стоял в нерешительности, то поднимая, то опуская доску; наконец произнес:

— Ладно, раз и навсегда! — И доска со стуком упала на стойку у него за спиной.

— Вот что я скажу тебе, Билли, вот что я намерен предпринять, — заторопился мистер Гриммет, еще больше ненавидя себя за проявляемую у всех на глазах слабину. — Мы примем компромиссное решение. Ты остаешься, и я увеличиваю твое недельное жалованье на пять долларов? Идет? — Тяжело вздохнул и, как-то посветлев, посмотрел на Макмагона.

Тот задумчиво постукивал своей призмой по стойке бара.

— Мне бы хотелось, мистер Гриммет, чтобы вы поняли только одно, — мягко ответил он. — Меня в принципе не интересуют деньги, — меня в принципе интересует совершенно другое.

— Не так уж сильно ты отличаешься от других обитателей этого мира, — возразил с чувством собственного достоинства Гриммет.

— Я работаю вот уже двадцать пять лет. — Макмагон постукивал деревянной треугольной призмой по стойке, словно отбивая азбукой Морзе: «Бармен Уильям Макмагон». — И мне всегда удавалось с лихвой зарабатывать себе на жизнь. Поэтому я работаю не только для того, чтобы жить. Я заинтересован кое в чем абсолютно другом. Последние шесть лет я работаю здесь, и днем и ночью. Сюда приходит множество приятных людей — воспитанные джентльмены с красивыми дамами приходят выпить. Им всем здесь, у меня, нравится. Им всем нравлюсь и я.

— Никто и не говорит, что ты здесь кому-то не нравишься. — Мистер Гриммет уже терял терпение. — Я с тобой здесь обсуждаю принципы ведения бизнеса.

— Это место мне по душе. — Макмагон опустил взгляд на призму, зажатую в руке. — По-моему, очень приятный бар. Сам я его спланировал; мой дизайн, не так ли? — И взглянул на мистера Гриммета.

— Да, ты все здесь спланировал, твой дизайн. Выдать тебе авторские права? — иронически осведомился Гриммет. — Но какое отношение все это имеет к личному запасу виски у Тезинга?

— Если все здесь идет по порядку, все как по маслу, — продолжал свое Макмагон, — посетители считают: «Это заслуга Уильяма Макмагона». А что-то не так, шиворот-навыворот: «Это вина Уильяма Макмагона». Мнение посетителей мне важно, мистер Гриммет, всегда к нему присушиваюсь. Когда умру, обо мне скажут: «Уильям Макмагон умер, но он оставил по себе памятник — отличный бар в ресторане Гриммета. И за всю свою жизнь не налил ни одному гостю какого-нибудь отвратительного пойла». — Он вытащил из шкафчика рядом со стойкой свое пальто, надел его. — Вот это памятник! А какой же я сооружу себе памятник из личного запаса виски Тезинга? По-моему, мистер Гриммет, вы порядочный глупец и негодяй! — И, слегка поклонившись обоим джентльменам, Макмагон направился к выходу.

Гриммет, сглотнув слюну, с усилием его окликнул; слова с трудом вырывались из сухой глотки, эхом отражаясь в пустом зале.

— Макмагон!

Бармен обернулся.

— Ладно, Билли, — примирительно выдавил мистер Гриммет. — Вернись!

Макмагон жестом указал на Тезинга.

— Любое виски — по твоему усмотрению. — У Гриммета срывался голос. — Любое, какое захочешь, будь оно трижды проклято!

Улыбнувшись, бармен подошел к своему шкафчику, снял пальто, повесил на место; вынул из кармана деревянную треугольную призму, зашел за стойку, снова надел фартук. Тезинг и Гриммет следили за ним не спуская глаз.

— Только одно, — веки у мистера Гриммета подергивались от нервного напряжения, — одно заруби себе на носу…

— Слушаю, сэр, — покорно подхватил Макмагон.

— Я не желаю больше с тобой разговаривать. И чтобы ты больше никогда ко мне не обращался. Никогда!

Тезинг тихо взял шляпу и незаметно вышел из ресторана. А мистер Гриммет сразу удалился на кухню.

— Вот что я вам скажу о наших новичках, — разглагольствовал перед приятелями в глубине ресторана первый официант, — мне кажется, их здорово переоценивают.

Макмагон прикрепил на шее свою черную «бабочку» и аккуратно, в самом центре стойки, среди батареи бутылок с виски, поставил деревянную треугольную призму с выгравированными золотыми буквами: «Бармен Уильям Макмагон».

Греческий генерал

— Я все сделал! — повторял Алекс. — Клянусь!

— Нечего рассказывать мне байки! — осадил его Флэнеген, стоя над ним. — Хоть я их и очень люблю.

— Клянусь перед Богом! — стоял на своем Алекс, чувствуя, как в душу забирается ледяной страх.

— Пошли! — Флэнеген дернул Алекса за руки, поставил на ноги. — Отправляемся в Нью-Джерси — посетим место преступления, где никакого преступления не совершено.

— Ничего не понимаю, — торопливо произнес Алекс, надевая пальто и спускаясь по лестнице между Флэнегеном и Сэмом, так и не заперев дверь на ключ. — Ничего не понимаю, хоть умри!

Сэм гнал машину по пустынным ночным улицам; Алекс и Флэнеген тряслись на заднем сиденье.

— Я все сделал так аккуратно. — Тревога дрожала в голосе Алекса. — Пропитал весь этот проклятый дом нафталином. Ничего не забыл, ни одной мелочи. Ты же знаешь меня, Флэнеген. Я умею четко выполнять порученную работу.

— Да-а, — промычал Флэнеген. — Ты, можно сказать, эксперт по эффективности. Александр. Греческий генерал1. Только вот дом так и не сгорел. Вот и все.

— Честно — я сам ничего не понимаю, — покачивал головой Алекс, искренне озадаченный. — Взрыватель засунул в кучу тряпья, пропитанного нафтой2, этой вонючей жидкостью. Столько ее там было — в пору слона мыть! Клянусь перед Богом!

— Только вот дом так и не сгорел! — упрямо гнул свое Флэнеген. — Все в полном ажуре, а дом не сгорел! Так и подмывает двинуть тебе ногой в живот!

— Нет, ты послушай, Флэнеген, — Алексу это вовсе не улыбалось, — это тебе зачем? Послушай меня! Я ведь ничего дурного не хотел. Сэм, — обратился он к водителю, — ты меня знаешь, у меня хорошая репутация…

— Да, знаю, — равнодушно отозвался Сэм, не отводя глаз от машин, несущихся впереди.

— Господи Иисусе! Ну зачем мне было убегать оттуда? Ответь мне на этот вопрос! Что бы я получил, убеги я оттуда? Задаю вам эти очень простые вопросы.

— Послушай, у меня от твоих вопросов в желудке ноет! Ужасные боли, Александр! — Флэнеген вытащил из пачки сигарету, не предлагая закурить Алексу, и мрачно наблюдал за полицейским: тот пересчитывал у въезда в Голландский тоннель их деньги — пошлину за проезд.

Молча поехали по тоннелю. Вдруг Сэм восхитился:

— Вот это, я вам скажу, тоннель! Настоящее, наивысшее достижение инженерной мысли. А как охраняется — коп через каждые сто ярдов!

— И от тебя в животе колики, — объявил Флэнеген Сэму.

Дальше ехали в полной тишине, покуда не выскочили на трассу, ведущую к аэропорту. Опрокинувшийся над их головами небесный купол, с яркими, мерцающими звездами, кажется, подействовал на Флэнегена умиротворяюще; сняв котелок, он нервным, рассеянным жестом провел пятерней по волосам — знак, что явно не в духе.

— И зачем только я с вами связался! — обратился он к Алексу. — Такая простая вещь, как сжечь дотла дом, а ты даже в таком пустяковом задании завяз, как муха на липучке. Двадцать пять тысяч долларов на волоске от тебя! Боже! — горько стенал он. — Может, пристрелить тебя за это, а?

— Сам ничего не мог понять! — жалобно оправдывался Алекс. — Этот фитиль должен был добраться до лужи нафты за два часа. Весь дом заполыхал бы, как газовая печка.

— Ах ты, греческий генерал, ах, вояка!

— Послушай меня внимательно, Флэнеген, — произнес вдруг Алекс твердо, по-деловому. — Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Можно подумать, я не выполнил эту работу нарочно, по своей прихоти. Неужели, считаешь, я могу выкинуть таким вот образом пачку долларов — пять тысяч баксов — из окна?

— Не знаю я, что ты там можешь сделать. — Флэнеген закуривал вторую сигарету. — Не думаю, чтоб у тебя хватило мозгов остаться в стороне. Вот мое настоящее мнение о тебе, если хочешь знать.

— Пять тысяч баксов — это пять тысяч баксов, — рассуждал Алекс. — С такими громадными деньгами открыл бы я собственную бильярдную и жил до конца своих дней как настоящий джентльмен. — Поглядел в потолок салона и уже тише продолжал: — Мне всегда так хотелось иметь свою бильярдную. — Потом хрипло прошептал Флэнегену: — Так думаешь, я прошляпил бы такой счастливый случай? Да за кого ты меня принимаешь? За сумасшедшего, что ли?

— Ничего не знаю, — упрямо твердил Флэнеген. — Знаю только одно — дом не сгорел. Вот и все, что мне известно. — И с каменным выражением лица уставился в окно.

В салоне повисла гнетущая тишина; автомобиль на полной скорости мчался через луга Джерси, мимо скотных дворов, складов с удобрениями, мимо клееварочной фабрики, с ее специфическими, резкими запахами; доехал до развилки и резко повернул в направлении Оранджберга.

На расстоянии миль двух от города остановились на перекрестке. Из-за ствола дерева вышел Маккрэкен, сел в машину. Не успел он как следует устроиться на сиденье, как Сэм рванул вперед. Маккрэкен, хотя и без полицейской формы, тут же поторопился продемонстрировать свое дурное настроение — сурово нахмурился.

— Вот чепуха, вот вздор! — забубнил он, даже еще не захлопнув до конца дверцу. — Ну и дела! Веселенькая история, ничего не скажешь!

— Если ты пришел гундеть, — резко, с присущей ему грубостью высказался Флэнеген, — можешь с таким же успехом убираться отсюда вон!

— Сижу я как на иголках в полицейском участке, — снова заныл Маккрэкен, — чуть с ума не схожу…

— Ладно, хватит об этом! — оборвал его Флэнеген.

— Все шло как запланировано, — продолжал уже спокойнее Маккрэкен, постукивая кулаком по колену. — Без десяти одиннадцать раздался сигнал тревоги в другом конце города — и все это тронутое пожарное отделение помчалось гасить пожар на пустыре. Я ждал, терпеливо ждал, целых два часа, но никаких признаков пожара в доме Литтлуортов не заметил. Двадцать пять тысяч баксов! Только подумать! — В отчаянии он раскачивался всем телом взад и вперед. — Потом позвонил вам. Что вы там делаете, поинтересовался, — играете в игрушки?

Флэнеген большим пальцем ткнул в Алекса.

— Вот, погляди на него! Вот он, этот парень! Сам виноват — он ведь у нас эксперт по эффективной работе. Как мне охота въехать ему кулаком в брюхо!

— Послушайте, — хладнокровно, рассудительно начал Алекс, — что-то не сработало. Произошла, должно быть, ошибка. Ничего не поделаешь!

— Как это так — «ничего не поделаешь»?! — заорал Маккрэкен. — Это ты мне говоришь, Алекс? Я получаю как начальник полиции этого города четыре тысячи баксов и посему не вправе допускать никаких ошибок.

— Я все переделаю, — пообещал Алекс, чтобы их успокоить. — На этот раз все будет в ажуре, точно говорю.

— Что тебе остается? — мрачно заметил Флэнеген. — Еще одна ошибка с твоей стороны — и мы превратим тебя в слоеный пирог.

— Нечего со мной так разговаривать! — обиделся Алекс.

— По-другому не умею! — отрезал Флэнеген. — Сэм, едем к дому Литтлуортов!

Не успел автомобиль остановиться у дома, как Алекс, открыв дверцу, выпрыгнул на ходу.

— Вернемся минут через десять! — бросил ему вслед Флэнеген. — Выясни там, что не сработало, Алекс! — Он просто физически ощущал, до чего парень ему противен в данную минуту.

Алекс, недоуменно пожимая плечами, разглядывал эту громаду — дом Литтлуортов, — черневшую на фоне ясного неба. По всем их точным расчетам, перед его глазами сейчас должен не дом стоять, а выситься громадная куча пепла, а вокруг — суетиться эксперты из страховой компании, определяя размеры причиненного владельцам ущерба. Почему же он не сгорел?.. А черт его знает! Просто реветь хочется с досады! Почему не сгорел? Ему причиталось пять тысяч долларов — эта мысль не давала ему покоя, когда он быстро, стараясь не шуметь, шел по темной лужайке.

Уютная, удобная бильярдная: шары на зеленом сукне выстукивают, сталкиваясь, приятные музыкальные звуки; игроки покупают по десять центов бутылки кока-колы; между ударами киев постоянно звенит касса… Чудесная, безмятежная жизнь — для истинных джентльменов! Недаром любой коп, возникающий на горизонте, приклеивается к тебе настороженным взглядом.

Почему же он все-таки не сгорел?.. Алекс неслышно проскользнул через оставленное накануне открытым окно и по толстому ковру направился в библиотеку, время от времени нажимая на кнопку электрического фонарика, чтобы осветить себе дорогу в темном, просторном холле. Сразу подошел к большой куче тряпья в углу — от нее еще резко пахло нафтой, — осветил ярким лучом фитиль, зажженный перед уходом. Все в порядке — сгорел дотла. Но совершенно ясно, что огонь так и не коснулся тряпья: сухое на ощупь, как песок на пляже.

— Чепуха! — чуть слышно произнес он в тишине библиотеки. — Вздор! Какой все же я идиот! — И принялся колотить себя обеими руками по голове — это помогало унять раздражение. — Жуткий идиот! — И долго, в злобе, пинал кучу тряпья ногами.

Потом через весь холл пошел назад к окну, выпрыгнул из него на землю, пересек лужайку. Там, стоя за деревом и закурив сигарету, с нетерпением ждал приезда Флэнегена с Сэмом; беспомощно оглядывался вокруг, тяжело дышал, размышлял. Вот она, настоящая жизнь! Большие, красивые дома укрыты деревьями; мягкие, изумрудные лужайки… Все молчит, трепещет в темноте, притихли птицы. Какой здесь свежий воздух! Что только еще не приходило ему в голову! Поездки в Палм-бич… Вздор! Ему-то требовалось сжечь дом, а об остальном не думать…

Алекс вздохнул, погасил сигарету о кору ствола. Если бы только ему свою бильярдную! Верный доход — шесть, а то и семь тысяч долларов в год… На эти деньги можно неплохо жить — как истинному джентльмену — целый год в Флэтбуше, — там повсюду растут высокие деревья, а по ним снуют белочки, даже в парке. Там настоящий парк… Вот как должны жить уважающие себя люди!

Подъехал автомобиль; Флэнеген, открыв дверцу, наклонился к нему.

— Ну, генерал, — в голосе ни тени юмора, — что скажешь?

— Послушай, Флэнеген, — шепотом начал объяснять Алекс, — что-то не сработало…

— Да ну, быть не может! — Флэнеген уже не скрывал злой иронии. — Нечего мне морочить голову!

— Ты что, шутишь, — разозлился Алекс, — или в самом деле хочешь знать, что произошло?

— Ради Бога! — зашептал Маккрэкен своим высоким, скованным от напряжения голосом. — Нечего здесь ломать комедию, Флэнеген. Скажи что хотел, — и сматываемся отсюда поскорее! — Он с тревогой поглядывал на улицу, вверх и вниз. — Насколько мне известно, на этой улице в любую минуту может появиться коп!

— И это говорит наш шеф полиции! Человек с такими закаленными, железными нервами! — уколол его Флэнеген.

— Как я жалею теперь, что влип в это дело! — хрипло признался Маккрэкен. — Ну, Алекс, рассказывай, что там произошло?

— Все очень просто, — начал Алекс. — Я подключил к запалу фитиль, рассчитанный на два часа горения, и за это время вся нафта испарилась.

— «Испарилась»? — машинально, медленно повторил за ним Сэм.

— Как это так — «испарилась»?

— Он ведь у нас студент, наш мальчик Алекс, — вмешался Флэнеген. — Знает ученые слова. «Испарилась»… Ах ты, тупой грек! Эксперт по эффективности… Ты поганый, глупый первокурсник! Кому мы только доверили сжечь дом! «Испарилась»! Тебе только грязную посуду мыть в ресторанах, Алекс! — И Флэнеген плюнул ему в лицо.

— Зачем ты ругаешься! — обиженно заговорил Алекс, вытирая плевок. — Я сделал все, что мог!

— Ну и что теперь будем делать? — загнусавил Маккрэкен. — Кто скажет мне, что нам теперь делать?

Флэнеген, накренившись в сторону еще больше, с силой схватил Алекса за воротник.

— Послушай, Александр! — Он брызгал слюной ему в лицо. — Ты сейчас вернешься в этот дом, ты его подожжешь, и на сей раз подожжешь как надо, с полной гарантией! Слышишь меня?

— Да, — ответил Алекс дрожащим голосом, — конечно, слышу, Флэнеген. Но не отрывай мне воротник. Знаешь, сколько стоила мне эта рубашка? Восемь баксов!

— Ты сейчас лично подожжешь этот дом, устроишь в нем пожар! — Флэнеген еще крепче схватил его за воротник. — Лично проследишь за огнем, за пламенем. Понимаешь? Никаких фитилей, испарений — ничего подобного! Понял?

— Понял. Все ясно.

— А если что-то опять сорвется, мы сделаем из тебя слоеный пирог! — повторил свою угрозу Флэнеген, глядя своими белесыми, наглыми глазами прямо ему в глаза.

— Да оставь ты наконец в покое мой воротник! — с трудом выговорил Алекс, чувствуя, что начинает задыхаться. — Послушай, Флэнеген, за эту рубашку я заплатил…

Флэнеген снова плюнул ему в лицо.

— До чего хочется пнуть тебя ногой в живот! — Выпустил его воротник и смазал по физиономии тыльной стороной ладони.

— Послушай, Флэнеген… — Алекс пятился, спотыкаясь, назад.

Дверца звонко захлопнулась.

— Поехали, Сэм! — приказал Флэнеген, откидываясь на спинку сиденья.

Автомобиль помчался вниз по улице. Алекс вытер платком лицо; руки его дрожали.

— Боже мой! — прошептал он, поворачивая в кромешной тьме к зеленой лужайке перед домом.

Услыхал вдруг чириканье воробушка — это в три-то часа ночи! — И чуть не заплакал под густыми кронами высоких деревьев.

Однако, очутившись снова в доме, сразу стал другим, — как всегда, внимательным и деловитым. Сначала поднялся наверх, где хранил ведерки с нафтой, и принес их все вниз — по два за каждый раз. Сорвал все шторы с окон первого этажа, сложил в большую кучу в дальнем углу длинного холла, который тянулся по всему дому с одной стороны. Этого ему показалось мало. Сняв чехлы с мебели, бросил их на кучу штор. Потом спустился в подвал, принес оттуда три коробки из-под яиц с бутылками рома «Эксельсиор», разложил их на гребне тряпичной кучи. В результате в конце холла выросла настоящая гора, высотой не меньше семи футов. С угрюмым видом он продолжал работать: носился по дому, вверх и вниз по лестницам, отрывая повсюду с треском ткани, если сразу не поддавались; ему было жарко в пальто, пот лил с него градом, скатывался по шее вниз, проникая через тугой воротничок рубашки. Всю мебель в доме он облил нафтой, потом, вернувшись к своей куче в конце холла, вылил на нее галлонов десять нафты. Едкий ее запах ударил ему в нос, и он невольно попятился. Стоя в нескольких шагах, он любовался своей работой. Если и сейчас дом не сгорит — то его не сжечь и в мартеновской печи! Когда он со всем этим справится, в доме Литтлуортов будет жарко, нечего и сомневаться. Схватив метлу, он отломил у нее палку и обмотал толстым слоем тряпок. Долго окунал свой факел в ведерко с нафтой, покуда из тряпья на палке не стали падать крупные капли на пол. Довольный собой, стал насвистывать какую-то веселую мелодию, потом напевать:

— Да, в этом старинном городке сегодня ночью будет жарко, очень жарко, как пить дать!

В противоположном конце холла, узкого, но длинного, прямо напротив громадной кучи тряпья с бутылками рома, он широко раскрыл окно. Теперь от пока еще не подожженного костра его отделяло всего каких-то футов тридцать пять.

— Да, сегодня ночью в этом старинном городке будет очень-очень жарко! — напевал он себе под нос, вытаскивая спичку из двенадцати, что лежали, без коробка, у него в кармане.

Алекс стоял у распахнутого окна, приготовившись выпрыгнуть из него, как только поднесет горящую спичку к своему самодельному тяжелому факелу. Тот сразу ярко вспыхнул у него в руке, и он, размахнувшись, изо всех сил бросил его через весь холл, на пропитанную нафтой кучу тряпья с бутылками рома… Факел угодил прямо наверх кучи — стало очень страшно… Но несколько секунд ничего особенного перед глазами не происходило.

Алекс стоял наготове у окна, и в глазах его отражалось свирепое пламя, пожиравшее его факел. Улыбаясь, стоя здесь, в противоположном конце холла, он целовал себе от счастья пальцы.

И вдруг весь холл взорвался. Куча тряпья в одно мгновение превратилась в громадный огненный шар, и шар этот, словно охваченный огнем снаряд, стремительно покатился к открытому окну за спиной Алекса. Крик ужаса застрял у него в горле. Оглушенный ревом огня и грохотом разваливающегося дома, Алекс бросился на пол — как раз вовремя. В это мгновение огненный шар, словно выпущенный из пращи камень, вылетел над ним в окно из-за возникшей снаружи мощной тяги, сорвав у него с головы шляпу вместе с волосами, — так стремительно вырывается струя черного дыма из трубы прямо к небесам… Когда Алекс пришел в себя, в нос ему ударил запах горелого и пыли, щекочущей ноздри… Ничуть не удивительно, что ковер, в который он уткнулся лицом, неспешно, как бы нехотя горит, словно уголь в камине. Трижды Алекс ударил себя ладонью по голове, стараясь погасить еще оставшиеся на голове горящие волосы, сел, тупо озираясь, и заплакал от злости. Сильно кашляя, снова лег на пол, чтобы не дышать дымом. Потом пополз по горящему ковру, еле-еле, преодолевая фут за футом; руки почернели и похрустывали под ним, а он упрямо, тяжело полз к ближайшей двери.

Достиг ее, открыл и выполз на веранду. За его спиной, в холле, рухнули потолочные балки и через крышу вырвался столб огня, гулкий, плотный. Задыхаясь, он дополз до края веранды и свалился с высоты футов пять прямо на суглинок цветочной клумбы. Глинистая почва нагрелась, и от нее разило навозом, но он благодарил судьбу, лежал спокойно, набираясь сил. Вдруг почувствовал — что-то случилось с бедром; сел, посмотрел на ногу. Из застегнутого пальто выскакивают язычки пламени; он учуял неприятный запах — поджаривается его кожа… Аккуратно расстегнул пальто, сбил пламя, вырывавшееся из кармана, где он оставил с дюжину спичек. Покончил с огнем на бедре, но приходилось все время сильно потряхивать головой — она здорово кружится и плохо соображает. Отполз подальше от дома, к зеленой лужайке, и там уселся за деревом, но сидел недолго. Вновь потеряв сознание, упал на землю, и голова его ударилась о толстый древесный корень.

Откуда-то издалека до него доносился звон колокольчика — снова и снова. Алекс открыл глаза с опаленными ресницами, прислушался: на улицу с грохотом выезжают пожарные машины. Снова тяжело вздохнув, пополз дальше, сильнее прижимаясь к холодной земле; дополз до двора за домом, продрался, изранив все руки, через колючую живую изгородь.

— Подальше, подальше от дома! — нашептывал он себе.

За высокой изгородью встал во весь рост, быстро зашагал прочь — и в этот момент увидал первого пожарного, бегущего к тыльной части дома.

Шатаясь, словно лунатик, Алекс направился прямо к дому Маккрэкена. Этот путь — по темным аллеям и улочкам в глубине, когда он чувствовал, как потрескивает с каждым шагом обожженная кожа на колене, — занял у него минут сорок. Дернул за ручку колокольчика, подождал. Дверь медленно отворилась, из-за нее осторожно выглянуло лицо Маккрэкена.

— Боже мой! — воскликнул изумленный полицейский, пытаясь захлопнуть дверь.

Алекс вовремя просунул через порог ногу и прохрипел срывающимся голосом:

— Впустите меня!

— Да ты весь обожжен! — Маккрэкен ударами ноги старался вытолкнуть ногу Алекса. — Никаких дел я тобой не имею! Понял? Ну-ка, проваливай отсюда!

Алекс вытащил из кармана пистолет и ткнул дулом Маккрэкену в ребра.

— Дай мне войти!

Маккрэкен медленно отворил дверь. Алекс ощутил, как под дулом пистолета ходят ходуном его ребра.

— Спокойно! — уговаривал его высоким, визгливым от страха, как у девчонок, голосом Маккрэкен. — Спокойно, Алекс! Послушай…

Вошли в холл, и Маккрэкен захлопнул за ним дверь. Он все еще держался за круглую ручку двери, опасаясь, как бы не свалиться на пол от охватившего его ужаса.

— Что тебе нужно от меня, Алекс? — Когда он говорил, его «бабочка» прыгала то вниз, то вверх. — Чем я могу тебе помочь?

— Мне нужна шляпа, — выдавил Алекс, — и пальто.

— Конечно, Алекс, само собой. Все, что только могу…

— И еще я хочу, чтобы ты отвез меня в Нью-Йорк.

Маккрэкен с усилием сглотнул слюну.

— Вот что, Алекс, — он вытер повлажневшие от страха губы тыльной стороной ладони, — нужно рассуждать здраво. Я не могу отвезти тебя в Нью-Йорк, это просто невозможно! Ты знаешь, сколько мне платят за мою работу, — четыре тысячи долларов. Я начальник местной полиции. Как я могу рисковать своим именем, репутацией ради…

Алекс вдруг заплакал.

— Послушай, я всажу все эти пули в твое брюхо, понял? Так что лучше помоги мне!

— Ладно, ладно, Алекс, не волнуйся, — затараторил Маккрэкен. — Почему ты плачешь?

— Потому что мне больно. Боль невыносимая… — Алекс в самом деле покачивался в коридоре от боли. — Мне нужен врач, или я подохну! Давай, ты, подонок! — Он с трудом сдерживал рыдания. — Вези меня в город!

Всю дорогу, до самого Джерси, Алекс плакал. Его постоянно подбрасывало на переднем сиденье. На нем неуклюже висело большое для него пальто Маккрэкена, а старая его шляпа все время съезжала с почти лысой, сильно обожженной головы. Автомобиль мчался на восток, туда, где уже занималась заря. Маккрэкен, с бледным как полотно, сосредоточенным лицом, крепко сжимал потными руками баранку, время от времени бросая пугливые косые взгляды на Алекса.

Тот перехватил один из его взглядов.

— Да, я еще здесь, никуда не убежал. И еще не умер, будь спокоен! А ты, начальник полиции, смотри лучше на дорогу!

За квартал до въезда в Голландский тоннель Маккрэкен остановил машину.

— Прошу тебя, Алекс! — умоляюще заговорил он. — Не заставляй меня везти тебя через этот тоннель в Нью-Йорк. Я не могу рисковать.

— Мне нужен врач! — Алекс облизал потрескавшиеся губы. — Мне нужно добраться до врача! Никто не смеет мне перечить, никто не заставит отказаться от этого! Мне нужен доктор. Ты повезешь меня через тоннель, и только после этого я отпущу тебя, ты, подлец и негодяй! Ирландский негодяй! Ну-ка, заводи мотор!

Он сидел, покачиваясь на переднем сиденье взад и вперед от усиливающейся боли. Может, в мчащемся автомобиле ему станет легче…

— Заводи, тебе сказано!

Дрожа от страха всем телом, Маккрэкен с трудом из-за такой дрожи справлялся с управлением. Все же он довез Алекса до больницы Святого Георга в Бруклине, где жил Флэнеген. Остановился, уронил голову на руки на баранку и, совершенно изможденный, долго молча сидел в такой позе.

— О'кей, Алекс, — наконец вымолвил он. — Мы приехали. Ты будешь хорошим парнем, правда, Алекс? Ты не сделаешь ничего опрометчивого, о чем потом придется пожалеть! Не забывай, Алекс, я человек семейный, у меня трое детей… Ну, Алекс, почему ты молчишь, не разговариваешь со мной? Почему обижаешь меня, причиняешь зло?

— Потому что… ты… подлец, — с трудом выговорил Алекс — из-за сильной боли ему приходилось все время плотно сжимать челюсти. — Мне в голову пришла… отличная мысль. Ты отказался мне помочь, но я заставил тебя.

— У меня маленький ребенок, ему всего два годика! — закричал Маккрэкен. — Неужели ты хочешь сделать и его сиротой, этого малыша? Прошу тебя, Алекс! Я все сделаю, что только скажешь!

Алекс вздохнул.

— Ладно. Сходи за Флэнегеном.

Маккрэкен живо выскочил из машины и через минуту-другую вернулся с Флэнегеном и Сэмом. Флэнеген резко открыл дверцу, увидел Алекса и от неожиданности присвистнул. Алекс попытался через силу улыбнуться ему.

— Да, вот видишь, как вышло…

— Ты только погляди на него — будто только что с войны! — покачал головой Сэм.

— Вы бы посмотрели, что я сделал с этим домом! — заплетающимся языком похвастался Алекс. — Работа первый класс!

— А ты не умрешь, Алекс? — встревожился Сэм.

Алекс, бесцельно помахав пару раз пистолетом, вдруг резко упал вперед, и голова его сильно ударилась о приборную доску с гулким звуком, какой издает стремительно летящий мяч, внезапно натыкаясь на биту…

Пришел он в себя и открыл глаза в темной, скудно меблированной комнате; сразу услыхал голос Флэнегена:

— Он должен выкарабкаться, понимаете? С трупом больно много хлопот, ничего не объяснишь. Мне наплевать, потеряет он обе руки или обе ноги; пусть понадобится лет пять, чтобы поставить его на ноги, но он должен выкарабкаться, обязательно выкарабкаться!

— И зачем только я влип в это дело?! — громко сокрушался Маккрэкен. — Какой же я дурак! Пойти на такой риск — поставить на кон свою зарплату — четыре тысячи долларов в год! Нет, надо мне обратиться к психиатру — все ли у меня в порядке с мозгами!

— Может, он и выкарабкается, а может, и нет, — произнес чей-то незнакомый голос. — Неплохо поработали, молодой человек!

— Мне кажется, — послышался голос Сэма, — он вполне созрел для доставки на Голофское кладбище.

— Заткнись! — резко оборвал его Флэнеген. — Никто из вас не вымолвит больше ни слова. Это частное дело, этот Александр, вшивый грек.

Алекс слышал их шаги — они уходят… Потом снова потерял сознание.

Целых пять дней врач поддерживал его на наркотиках, а Флэнеген и Сэм сидели у его кровати с полотенцем наготове, чтобы затыкать ему кляпом рот, когда боль становилась невыносимой и он начинал дико орать. Как только раздавались эти невыносимые вопли, они комом втыкали ему в рот полотенце, старались как могли успокоить, утешить.

— Ты, Алекс, находишься в респектабельном пансионе. Здесь нельзя шуметь, им это не нравится.

В туго скрученное полотенце он мог — это никого не беспокоило — сколько угодно кричать.

Десять дней спустя врач объявил Флэнегену:

— Все в порядке. Будет жить.

Флэнеген вздохнул с облегчением.

— Глупый грек! — Он поглаживал Алекса по забинтованной голове. — Как мне хочется пнуть его слегка в живот. Нет, сейчас пойду и напьюсь. — Водрузил на голову котелок и удалился.

Три месяца Алекс лежал в одном положении в этой бедно обставленной комнате. Сэм играл для него роль сиделки: кормил, играл с ним в карты, читал спортивные новости из газет.

Когда Сэма не было рядом, Алекс лежал вытянувшись во весь рост, с полузакрытыми глазами и размышлял о своей бильярдной. Над ней будет вспыхивать и гаснуть неоновая надпись: «Бильярдный салон Алекса». Новенькие столы, кожаные кресла — все как в хорошем клубе. Даже дамы смогут спокойно играть в его бильярдном салоне. Как это тонко, изысканно! Для лучших игроков он придумает какое-нибудь поощрение — вкусный ланч, или холодные закуски, или швейцарский сыр… До конца своей жизни он теперь будет чувствовать себя истинным джентльменом: вот он сидит, в своем лучшем пиджаке, за звенящей кассой и улыбается самому себе…

Как только Флэнеген отдаст ему его деньги, он немедленно отправится в бильярдный салон на Клинтон-стрит и небрежно бросит несколько купюр на стойку. Заплатит наличными — своими с таким трудом заработанными деньгами. Ведь чуть не умер от этого, и бывали такие невыносимые дни, что в самом деле хотел умереть! До конца жизни волосы у него будут расти вот так, как сейчас, клочьями, словно отдельные кустики на пыльной обочине шоссе… Ну да черт с ними, с волосами! Нельзя что-то иметь просто так, за красивые глаза, чем-то приходится жертвовать. Пять тысяч долларов, пять тысяч долларов…

Первого июня Алекс впервые за три месяца и двенадцать дней оделся. Сидя натягивал на себя штаны, действуя очень осторожно, чтобы не задеть больного колена. Наконец все же оделся, очень-очень медленно, даже повязал галстук, и сел, уставший, в ожидании приезда Флэнегена с Сэмом. Он выйдет из этой вшивой, маленькой комнатушки с пятью тысячами долларов в кармане, все они будут лежать у него в бумажнике. Он же их заработал, честно заработал, — чего тут говорить?

Флэнеген с Сэмом вошли без стука.

— Мы торопимся, — начал Флэнеген. — Едем в горы Адирондак. Говорят, как раз в июне там очень клево. Пришли уладить счеты.

— Правильно! — похвалил Алекс и, думая о деньгах, не сдержал улыбки. — Ведь речь о пяти тысячах долларах! Это вам не хухры-мухры! Вы мне должны пять тысяч!

— Что ты сказал? — вежливо осведомился Сэм. — Пять тысяч долларов?

— Да, пять тысяч долларов, — повторил Алекс. — Пять тысяч баксов. Ведь мы так договаривались?

— Давно это было, Алекс, еще в феврале, — начал спокойно объяснять ему Флэнеген. — Сколько воды утекло с тех пор, представляешь?

— Произошли большие перемены, — подтвердил Сэм. — Ты что, газет не читаешь?

— Перестаньте дурачиться! — Алекс вот-вот готов был разрыдаться. — Хватит, нечего меня дразнить!

— Да, генерал, — Флэнеген рассеянно глядел в окно, — ты по уговору должен был получить пять тысяч долларов. Но все они пошли на оплату докторских счетов за лечение. Это, конечно, ужасно, никуда не годится. Но в наши дни услуги врачей стоят так дорого.

— Мы ведь нашли для тебя опытного специалиста, Алекс, — пояснил Сэм. — Самого лучшего. Он большой дока и в лечении огнестрельных ран. Но сколько это стоит!

— Ты, вшивая скотина, Флэнеген! — завопил Алекс. — Я тебя достану! Не надейся, что я тебя не достану, что ты от меня улизнешь!

— Тебе вредно кричать при твоем состоянии здоровья, — мягко напомнил Флэнеген.

— Да, — подхватил Сэм, — этот специалист советует тебе почаще расслабляться, не волноваться.

— Ну-ка, убирайтесь отсюда! — процедил Алекс сквозь слезы. — Убирайтесь к чертовой матери!

Флэнеген подошел к ящику стола, достал из него пистолет Алекса. Как большой знаток, извлек магазин, высыпал на ладонь патроны и отправил их все в карман.

— Это на всякий случай, — вдруг на какое-то мгновение в тебе взыграет горячая греческая кровь и ты совершишь безрассудный поступок, Алекс. А это очень плохо, вовсе ни к чему.

— Послушай, Флэнеген, — закричал Алекс, — так я ничего не получу? Ничего?!

Тот, поглядев на Сэма, вынул бумажник и бросил Алексу пятидолларовую бумажку.

— Только из собственного кармана, Алекс. В порядке моей ирландской щедрой благотворительности.

— В один прекрасный день я верну тебе ее, — пообещал Алекс. — Только подожди. Вот увидишь! Запомни этот день!

Благотворитель засмеялся.

— Эх ты, эксперт по эффективности! — И продолжал уже серьезно: — Послушай, Александр, тебе нужно уходить из нашего бизнеса. Прислушайся к совету немолодого человека. У тебя для него не хватает темперамента.

— Я тебе ее верну! — упрямо повторил Алекс. — Не забудь, что я тебе сказал.

— Ах, генерал! — снова засмеялся Флэнеген. — Этот ужасный грек! — Подошел поближе, сильно ударил Алекса тыльной стороной ладони по затылку. — Прощай, Александр! — И вышел из комнаты.

Сэм подошел и положил ему руку на плечо.

— Позаботься о себе, Алекс. Тебе пришлось пережить такое потрясение. — И последовал за Флэнегеном.

Минут десять Алекс просидел на стуле; глаза у него были сухие, из носа сочилась струйка крови, — результат удара Флэнегена по затылку. Вздохнув, он встал, надел пальто; нагнулся, подобрал пятидолларовую купюру, положил в бумажник. Засунул пистолет с пустым магазином в верхний карман и осторожно, не торопясь, вышел на улицу, ярко освещенную теплым июньским солнцем.

Не спеша преодолел два квартала до Грин-парк и сел там, задыхаясь, на первую же скамейку. Несколько минут сидел, над чем-то размышляя, покачивая время от времени головой. Наконец вытащил из внутреннего кармана пистолет, огляделся по сторонам и бросил в стоявший рядом мусорный бак. Раздался глухой сухой звук, — упал, по-видимому, на плотную бумагу.

Алекс заглянул в бак, выудил оттуда брошенную кем-то газету и развернул на странице под рубрикой «Требуется помощь». Сидя на солнце, все время моргая от яркого света, большим пальцем провел по газетной полосе, задержав его на заголовке — «Требуется ваша помощь, молодые ребята». Так и сидел он на теплом июньском солнышке, в пальто, и отмечал что-то карандашом на полях газетной полосы.

«Мой бутончик!»

Моллой, открыв ключом дверь своего дома, неслышно вошел в гостиную. Осторожно положил сверток на библиотечный столик из пожелтевшего дуба, рядом с аккуратной пачкой старых журналов «Католическая стража». Полюбовавшись свертком, улыбнулся, и улыбка осветила его задубевшее от сурового климата старческое лицо. Сняв шляпу, как и полагается воспитанному человеку, заорал:

— Бесси! Бесси!

Голос его зазвенел, как трамвайный звонок, по всем пяти комнатам квартиры.

Бесси впопыхах выскочила из спальни и стремительно вбежала в гостиную. Седые волосы развевались за спиной, а ее не спрятанная в корсет богатая плоть колыхалась под домашним халатом.

— Что стряслось? — крикнула она, еще даже не видя Моллоя. — Ты в своем уме, Винсент?

— Моя дорогая Бесси! — Моллой подошел к ней и крепко обнял. — Мой бутончик! — И неловко поцеловал ее, попав в правый глаз — она в этот момент, дернув головой, отстранилась от него.

— Ну и запашок! — констатировала она холодно, отбиваясь от его объятий. — Ничего не скажешь!

— Ты знаешь, какой сегодня день? — Моллой снова схватил ее в охапку.

— Суббота. — Бесси заталкивала его всем телом на стул. — Да от тебя и разит так, как должно разить в субботу.

— Сегодня, — вещал Моллой со стула, глубоко в него провалившись, — в этот день мы с тобой поженились! Четырнадцатое марта, такой счастливый день! Ну-ка, поцелуй меня, Бесси, мой бутончик! Это произошло ровно двадцать шесть лет назад, четырнадцатого марта. Моя дорогая девственница невеста. Неужели не помнишь, Бесси?

— Конечно, помню, — строго ответила Бесси; потом словно оттаяла: — Кто может тебя забыть, Винсент! — нежно произнесла она, целуя его в лысину и приглаживая оставшиеся редкие седые волоски. — Это был великий день! — И снова поцеловала его в лысину.

Винсент ласково держал ее за руку.

— Ну-ка, посмотри на столик, Бесси! Что там так и глядит тебе в глаза? — Свободной рукой он махал широко и вальяжно в сторону библиотечного столика. — Двадцать шесть лет! Ну, давай, не стесняйся, вскрывай!

Поцеловав его еще раз в ту же точку, Бесси подошла к столику и разорвала бумагу на свертке.

— Боже, «Четыре розы»! — радостно воскликнула она, поднимая бутылку. — Какой ты все же предупредительный, внимательный муж, Винсент!

Винсент сиял от ее похвалы.

— Целая четверть! — сообщил он. — Самый лучший сорт, какой только можно купить за деньги. Купаж неразбавленного виски!

Бесси уже проворно открывала большую бутылку.

— Знаешь, лежала я на спине в своей спальне, и меня вдруг охватила такая мрачная меланхолия. Ведь годы-то бегут, просто летят. — Она с трудом отворачивала винтовую «шлюпку». — С этим — горя как не бывало! — И с наслаждением, закрыв глаза, понюхала бутылку. — Странно: какой приятный запах у горлышка и каким ужасным он становится, когда им разит от мужчины! Винсент, очень приятно, что ты все же вспомнил обо мне!

Как и полагается настоящему мужу, Моллой подошел к ней и обнял одной рукой. Пальцы его провалились в мякоть ее большого, дряблого бедра.

— Сегодня, моя старая леди, — объявил он, — мы станем самой счастливой парой во всем Бруклине! — И взял в руки бутылку.

— Ах, Винсент, — прошептала Бесси, — ведь все было не так плохо, а, — что скажешь? Умоляю тебя, только не из горлышка! Это неприлично. Пойдем посидим на кухне, там довольно светло.

Взяв друг друга под руку, отправились на кухню. Моллой не расставался с бутылкой. Бесси принесла два стакана, для воды и вина, и устроилась за кухонным столом, напротив Моллоя, улыбаясь мужу. А тот со знанием дела разливал виски по стаканам. Наконец они подняли их.

— За неумирающую любовь! — негромко провозгласил Моллой, с глазами на мокром месте.

— За твою и мою любовь, — откликнулась Бесси, тоже растроганно заморгав.

Осушили по стакану, улыбнулись друг другу. Моллой, не теряя времени даром, вновь их наполнил.

— Вот это — настоящее виски, — объяснил он. — Виски для торжественных случаев, для годовщин. В день нашей свадьбы шампанское текло рекой. В шесть утра торжество еще было в самом разгаре. — И покачал, довольный, головой, вспоминая о прошлом; затем снова разлил виски по стаканам.

— Да-а, — задумчиво произнесла Бесси, — милая компания тогда подобралась… Ты помнишь? Пятеро из приглашенных когда-то просили моей руки; все пели, танцевали, дурачились…

— В то время, — согласился с ней Моллой, — ты в Бруклине была баба первый сорт, ничего не скажешь. Мой бутончик! — И, закинув голову, опорожнил очередной стакан. — Да уж, кое-что мне досталось, — кое-что стоящее…

Моллой громко хохотал, наливая себе и Бесси снова.

— Боже мой, как все же приятно быть двадцатилетним парнем! Господи, какое счастье!

— Я помню тебя… — начала Бесси, держа руку на фарфоровой крышке кухонного стола. — С этими рыжими усами, лицо моложавое… готов выпить с любым желающим… обожаешь похохотать с девицами, шлепнуть по заднице… красив как король… А в голове бурлит столько мыслей, — как уничтожить весь мир, постепенно, по частям. Ах, что это был за день! — И, то и дело вздыхая, подносила ко рту стакан.

— Но, мир, увы, до сих пор стоит на прежнем месте, — отметил Моллой, трезвея. — Винсент Моллой за последние двадцать шесть лет не причинил ему заметного вреда. Помнишь, я говорил тебе, что стану мэром Нью-Йорка?

— Конечно, — тихо подтвердила Бесси, медленно потягивая виски. — И я верила тебе, каждому твоему слову.

— И вот я стал семейным человеком, — Моллой мрачно глядел в стакан, медленно разгоняя его содержимое, — почтовым служащим. И это тот, кто в молодости обладал таким несокрушимым темпераментом! — Горечь прозвучала в его голосе.

— Истина заключается в том, — подхватила Бесси, — что, независимо от того, семейный ты человек или несемейный, — все равно стал бы почтовым служащим.

— Это с твоей стороны горький упрек, — отвечал Моллой с чувством собственного достоинства. — Очень горький упрек. От собственной жены! Кто заставлял меня сидеть по вечерам дома, развлекать тебя и детишек? А мне тогда требовалось проводить все свободное время в барах, в клубах демократов, заводить полезные знакомства.

— Ты якшался со всякими подонками. — Бесси выпрямилась на стуле. — Самые для тебя подходящие друзья.

— Нет, ты так со мной не разговаривай! — уже возмущался Моллой. — Тем более в годовщину свадьбы! Нам бы радоваться, праздновать, веселиться…

— Ну-ка, передай мне бутылку! — потребовала Бесси.

Моллой пододвинул к ней бутылку, и теперь она разлила виски по стаканам.

— Ты был в молодости таким, что с тебя и на минуту глаз нельзя было спускать.

— Как ты со мной разговариваешь, Бесси! Так нельзя…

— Мэр города Нью-Йорка… Избранный женским электоратом.

— Ты несправедлива ко мне, Бесси! — жалобно запротестовал Моллой, вытирая виски с подбородка. — Несправедливая женщина! Винсент Моллой всегда хранил супружескую верность, все равно что отлитый в бронзе святой, — все двадцать шесть лет семейной жизни. И вот вам, пожалуйста, награда! Да еще в день годовщины свадьбы. Господи, прости мою грешную душу!

— Ну, так расскажи мне о Розе Бауэн, — не унималась Бесси, — о миссис Слоан, о жене Джона Галахера в двадцать втором году…

Моллой вдруг покраснел до корней редких волосков. Лысый его скальп тоже залился краской.

— Ложь! — возопил он. — Ты еще пожалеешь об этом! Я брошу тебе в лицо свое алиби! Обычные грязные сплетни богомольных баб! Все ложь!

— Ну, тогда — миссис Павловски. Ее ты тоже будешь отрицать? Когда я проводила лето одна в Нью-Джерси… — Бесси дрожащей рукой поднесла к губам свой стакан и одним махом его опорожнила. — Что, где твое алиби?

— Только подумать! — забормотал Моллой со слезами на глазах. — Вот сижу я здесь, перед тобой, сердце мое изнывает от любви к тебе после прожитых двадцати шести лет, — сижу и распиваю с тобой бутылку самого лучшего виски, которую только можно купить за деньги! А ты мне рассказываешь свои непристойные байки… Неужели тебе не стыдно? Нет, тебе должно быть стыдно!

Помолчал, потягивая из стакана виски, затем, подавшись всем телом к столу, заговорил, призвав на помощь все свои способности к логическому убеждению, чтобы яснее донести до ее сознания свою точку зрения.

— Почему же ты молчала в двадцать втором году? Почему ни словом не обмолвилась, когда вернулась из Нью-Джерси, если вдруг почувствовала — здесь что-то нечисто? Ну-ка, отвечай мне на эти вопросы! — прогремел он.

— Только ради детей, — тихо ответила Бесси. — Ради этих милых, невинных крошек, у которых такой непутевый отец. — И заплакала, вытирая нос концом фартука.

— Заткнись! — приказал ей Моллой. — И больше не смей раскрывать рта, когда говорит твой муж!

— Ах, милые мои детки! — При этой мысли она уронила голову на стол и еще пуще заревела. — Эти чистые ангелочки с крылышками! Им приходилось жить в атмосфере, пропитанной похотью и развратом…

— Это ты обо мне?! — заорал во все горло, не щадя голосовых связок, Моллой, угрожающе поднимаясь с места; шея его у воротника побагровела. — Я спрашиваю: ты говоришь это обо мне?

— У них, несчастных, отец и носа не казал в церковь со времен Первой мировой войны. Богоненавистник, неверующий — великий грешник!

Моллой допил свое виски и снова сел, пребывая в какой-то неуверенности.

— Ты старая женщина с острым язычком. Ты погубила всю мою жизнь. Так дай же мне прожить последние несколько лет спокойно, прошу тебя!

— Какой же ты можешь подать пример своим детям? Чему ты можешь научить их? Да ничему, кроме дурного. Испорченный человек с головы до пят! — Бесси завывала, качаясь всем телом взад и вперед. — Потешаешься над предписаниями Бога и человека, развращаешь умы молодых своими дикими, греховными мыслями!

— Ну-ка, назови хотя бы одну мою дикую мысль! — орал Моллой. — Хотя бы одну греховную, которую я внушаю своим детям! Приведи примеры!

— Ты отвращаешь наших юных, чудных, самых дорогих созданий от Бога, ты учишь их презирать Его…

— Да как ты смеешь обвинять меня в этом?! — взревел Моллой. — Ты и эту вину взваливаешь на меня? Отвечай! — Он встал — его сильно шатало.

— Наша маленькая Катрин! Ее обманули, заставили любить отца…

— «Обманули»? Предупреждаю тебя, злобная ты женщина, что не посмотрю, годовщина у нас сегодня или не годовщина…

— Дорогую Катрин, самую красивую, самую симпатичную из всех! Ребенка, на которого я могу положиться в старости. Как она могла выйти за протестанта1?! — Бесси, утратив самообладание, горько плакала, все качаясь пышным телом взад и вперед.

Моллой стоял перед ней, утратив дар речи. Его все сильнее охватывал приступ гнева, он шевелил губами, пытаясь отыскать нужные, разящие наповал слова.

— Ты что, считаешь, это я заставил ее выйти замуж за лютеранина? Говори, не таись, ты, пьяная бабка! Выходит, по-твоему, я бросил ее в объятия протестанта?

— Да, ты! — закричала Бесси. — Я не отказываюсь от своих слов! Ты всегда потешался, насмешничал над истинной верой! Ноги твоей не бывало в церкви! И обувь не снимал, когда к нам в дом приходил священник…

— Ты что это, серьезно? — тихо проговорил Моллой. — Ты отдаешь себе отчет, что говоришь?

— Катрин, бедная моя доченька! Пусть сегодня благодарит отца, — Бесси патетически вскинула голову, — что замужем за протестантом, и это — на всю жизнь!

Моллой, тряхнув бутылкой, чтобы убедиться, что она пуста, с размаху ударил ею Бесси по голове. Кровь, с остатками виски, заструилась по ее лицу. Медленно, качнувшись раз-другой, она, не произнеся ни звука, свалилась на пол.

— Так тебе и надо!

Довольный Моллой уселся на свое место, с отбитым горлышком в руках. Сразу отрезвев, он разглядывал жену: казалось, она так удобно, свернувшись калачиком, устроилась на линолеуме… Кровь медленно сочится из-под затылка, образуя темную лужицу.

Поразмыслив, Моллой встал и пошел к телефону.

— Пришлите срочно «скорую»! — И тут же положил трубку.

Вернулся на кухню, снова сел за стол и, положив голову на руки, заснул.

Когда вошел врач, Моллой тут же проснулся; с интересом смотрел, как он перевязывает голову жены. Бесси пришла в сознание; веки ее сильно опухли; она безмолвно сидела на полу.

Наблюдая за работой врача, Моллой объяснял любопытным соседям, сгрудившимся у двери:

— Нечаянно упала бутылка — прямо на голову. Такая женщина! Не повезло ей — бутылка в голову угодила…

Молодой доктор, закончив с ней возиться, привычно, внимательно вгляделся в свою пациентку, потом — в ее мужа.

— Лучше доставить ее в больницу, — бросил он водителю. — Давай уложим на носилки.

Водитель начал было разматывать носилки, но Моллой широким жестом остановил его:

— Нет, дорогой, ничего такого не требуется. Не вижу никакой необходимости увозить мою жену из дома.

— Да вы только посмотрите на нее! — возразил доктор.

— Ничего из вашей затеи не выйдет, молодой человек! — стоял на своем Моллой. — Она чувствует себя неплохо и никуда отсюда не поедет. Не к чему устраивать зрелище для соседей. — И позвал ее: — Бесси! Бесси! Ну-ка, вставай, покажи им, что можешь стоять на ногах!

Она не двигалась. Просунув руки ей под мышки, он поднял ее. Она стояла, покачиваясь, в полубессознательном состоянии.

— Вот так, моя старая леди! — произнес Моллой. — Запомните: все члены нашей семьи — люди стойкие, выносливые. Какая женщина, а? Пример для всех! Ладно, увозите ее, доктор!

Врач «скорой», недоуменно покачав головой, повел Бесси к выходу; потом, осторожно поддерживая, вниз, по трем лестничным пролетам. Моллой наблюдал за ними с верхней площадки. А когда они скрылись за тяжелой входной дверью, повернулся к соседям.

— Какая женщина! Сколько в ней благородства! Бабушка уже! Сегодня годовщина нашей свадьбы, — хотите верьте, хотите нет. Двадцать шесть лет прошло с того дня… Невероятно! И гордая какая! Двадцать шесть лет назад во всем Бруклине красивее ее женщины не было. Годовщина у нас сегодня, да… Вот что: приглашаю вас всех пропустить по такому торжественному случаю по рюмочке! Только… эту бутылку не вернешь — разбилась… Подумать только — целая кварта!

И Моллой с самым серьезным видом вошел к себе, захлопнув дверь перед носом соседей. Поместился за кухонным столом, положил голову на руки и заснул безмятежным сном.

Клубничное мороженое с газировкой

Эдди Барнс печально глядел на пики высоких Адирондакских гор, которые, казалось, стали коричневыми под лучами жаркого летнего полуденного солнца. Слушая, как его брат Лоуренс разрабатывает пальцы на клавиатуре фортепиано, — раз-два-три-четыре-пять, — раз-два-три-четыре-пять, — он ужасно скучал по Нью-Йорку. Лежа на животе в высокой траве на лужайке перед домом, старательно облупливал обгоревший на солнце нос, мрачно уставившись на ошалевшего от жары кузнечика, что качался как на качелях на пожухлой былинке перед самым его носом; равнодушно протянув руку, поймал его.

— Гони-ка мед! — приказал вяло. — Гони мед, или тебе крышка…

Кузнечик сжался и лежал в его кулаке неподвижно, — видно, сейчас ему наплевать и на жизнь, и на смерть.

Эдди с отвращением отбросил зеленое насекомое в сторону. Кузнечик, будто не веря в свое освобождение, едва шевелясь полетел вперед, сделал круг — и вдруг устремился к той самой, излюбленной порыжевшей былинке, снова на нее опустился, потом повис на ней, раскачиваясь на легком, нежном ветру — опять перед самым носом Эдди. Эдди с тоскливым видом перевернулся на спину и уставился в высокое голубое небо…

Деревня! Ну для чего люди вообще сюда ездят… Что сейчас творится в Нью-Йорке: сколько шума и движения на бурлящих, нарядных улицах, выставляющих напоказ свое богатство; сколько неожиданных, веселых приключений; сколько можно проявить отчаянной, такой сладостной для души отваги, бегая между несущимися грузовиками, трамваями, детскими колясками…

Сколько там раздается радостных, сиплых звуков; сколько легкого, как ветерок, смеха у маленького, выкрашенного в красную краску магазинчика, где продают лимонный лед по три цента за двойную порцию — самое привычное угощение для мужчины в пятнадцать лет.

Эдди огляделся вокруг, снова перевел угрюмый взор на эти молчаливые, вечные гранитные горы. Ну что здесь хорошего — одни птицы и деревья, вот и все. Вздохнув, он поднялся с земли, неохотно расставаясь с такими приятными мыслями о где-то существующем далеком наслаждении, подошел к окну: Лоуренс, увлеченный своим занятием, все барабанил пальцами по фортепиано — раз-два-три-четыре-пять…

— Лоур-р-ренс! — позвал Эдди, — утроенная буква «эр» у него звучала как жуткое урчание в носоглотке. — Ну до чего же ты противный.

Лоуренс даже не поднял головы; пальцы тринадцатилетнего музыканта, по-детски пухлые, еще неуверенно находили правильные ноты — раз-два-три-четыре-пять… У него есть музыкальный талант, — уверенный в этом, мальчик всячески его лелеял: в один прекрасный день рабочие сцены выкатят на сцену Карнеги-холл громадный рояль; с важным видом он выйдет, отвесит слушателям вежливый поклон под взрыв аплодисментов и, отбросив элегантным жестом фалды черного фрака, сядет за инструмент и заиграет так здорово, что публика, и мужчины и женщины, — все будут плакать и смеяться, вспоминая свою первую любовь… А пока его пальцы бегают вниз и вверх по клавиатуре, добиваясь проворности, необходимой для великого дня в будущем…

Эдди надоело глазеть на брата — совсем помешался на своих упражнениях, — и он, вздохнув, побрел к углу дома: там полусонная ворона лениво склевывала семена редиски, — Эдди их три дня назад собственноручно высадил, просто от одолевшей его скуки. Швырнул в нее камнем, — она, даже не пискнув, взлетела и уселась на ветку дуба, ожидая, когда человек уйдет восвояси. Он поднял второй камень и запустил в птицу — та спокойно перелетела на другую ветку. Тут уж он начал заводиться — бросил кривую, толстую палку. Ворона проигнорировала и этот бросок. Разбежавшись и оторвав от земли одну ногу, точно как в кино Карл Хаббел, он с шипящим свистом, словно из пращи, выпустил третий камень по вороне — до нее не больше трех футов. Не проявляя никаких признаков нервозности, птица проковыляла по ветке дюймов шесть. Теперь уже в стиле Диззи Дина он со страшной скоростью запулил еще один камень — чудовищный бросок, но ворона даже головки не повернула. А ведь он выстрелил с такой потрясающей скоростью! Тогда Эдди нашел увесистый кругляш — то, что нужно, — и, как делают актеры-профессионалы, старательно вытер о задний карман брюк. Бросил осторожный взгляд через плечо — достаточно ли близко дичь. И вот он — как Хаббел, Дин, Мунго Феллер, Фаррелл Варнеки, Гомес Барнс1,- разбежавшись и подняв одну ногу, засветил по цели изо всех сил… Ворона лениво вспорхнула с ветки и, к великому его сожалению, улетела прочь.

Эдди вернулся к грядке, ногой отшвырнул мягкую свежевырытую землю. Посаженные им семена редиски лежали на месте, с ними ничего не произошло. Потрескавшиеся, непроклюнувшиеся, без признаков жизненной активности: ни всходов, ни корней, ни редисок — ничего! Стоит ли вообще в таком случае заниматься фермерством? Пакетик с семенами обошелся ему в дайм. Ну и что с ними в результате станет? Просто склюют вороны. А ведь он мог истратить свой дайм на что-нибудь другое, более приятное. Тем более что сегодня у него свидание.

— У меня сегодня свидание! — громко объявил он, смакуя вкус этих слов, и пошел к тенистой беседке, увитой виноградными листьями.

Нужно обо всем как следует подумать — здесь, на скамейке, под прохладными, ровными листьями. У него еще никогда в жизни не было свидания. В кармане тридцать пять центов — такой суммы вполне достаточно, чтобы не чувствовать себя стесненным с девочкой. Но если бы не эти треклятые семена редиски, у него было бы капитала ровно сорок пять центов, а с такими деньгами никакая случайность не грозит.

— Черт бы побрал эту ворону! — в сердцах выругался он, вспоминая черную головку наглой птицы, набивающей желудок его семенами.

Сколько раз он мучительно рассуждал: как бы устроить себе свидание? Теперь-то знает, как это делается. Все произошло совершенно случайно. Подплываешь к девочке, лежащей на мелкой воде озера на резиновом матрасике, долго смотришь на ее пухлые щечки, на голубой купальник; а она вполне серьезно глядит на тебя своими голубыми глазами, и ты стоишь перед ней, и с тебя скатывается ручейками вода; на твоей груди пока еще нет волос. Ты стоишь и вдруг, неожиданно задаешь ей такой вопрос:

— Как насчет завтрашнего вечера, ты свободна?

Ты и сам точно не знаешь, что тебе от нее нужно, но она быстро соображает и отвечает:

— Почему бы и нет, Эдди? Скажем, в восемь. Тебя устраивает?

Кивнув ей, снова ныряешь в озеро — и все дела.

Вот только эти проклятые семена редиски, корм для подлой вороны, этот лишний дайм… Из дома вышел Лоуренс, бережно засунув пальцы в карманы аккуратных, чистых шорт цвета хаки; на нем белая рубашка. Он сел на скамейку рядом с Эдди, сказал:

— Как хочется клубничного мороженого с газировкой!

— У тебя есть деньги? — сразу встрепенулся Эдди — замаячила надежда.

Лоуренс покачал головой.

— Значит, никакого мороженого с газировкой! — резюмировал Эдди.

Лоуренс с серьезным, озадаченным видом вторично кивнул.

— А у тебя есть?

— Кое-что имеется, — расплывчато ответил Эдди.

Сорвал виноградный лист, разорвал на две части и, подняв их кверху, стал критически разглядывать. Лоуренс молчал, но Эдди чувствовал, как нагнетается, крепнет атмосфера возле беседки — так набирает соки растущий виноградный лист.

— Я скопил кое-какие деньги, — хрипло сообщил Эдди. — Понимаешь, у меня сегодня свидание; есть тридцать пять центов. Но откуда мне знать, а вдруг она попросит купить ей банановый сплит*?

Лоуренс понимающе кивнул, но печаль крутой волной окатила его лицо.

Сидели молча, прислушиваясь к шороху виноградных листьев; обоим было не по себе.

— Все это время, пока занимался музыкой, — заговорил наконец Лоуренс, — я только и думал о клубничном мороженом с газировкой…

Эдди резко поднялся.

— Ладно, пошли отсюда. К озеру. Может, там что-нибудь происходит.

Через поле зашагали к озеру; никто из них не произносил ни слова. Лоуренс машинально сгибал и разгибал пальцы.

— Да прекрати ты болтать своими пальцами! Ну хотя бы сегодня! Прошу тебя, хоть сегодня!

— Но такое упражнение полезно — пальцы становятся мягче, подвижнее.

— А меня оно раздражает.

— Ладно, — смиренно согласился Лоуренс, — больше не буду.

Двинулись дальше. Лоуренс едва доставал Эдди до подбородка; куда более хрупкого телосложения, гораздо опрятнее, с волосами цвета темно-красного дерева, высоким, розоватым детским лбом. Он что-то тихонько насвистывал. Эдди прислушивался, стараясь не показывать невольного уважения к брату.

— Неплохо у тебя получается, — сдержанно похвалил он. — Недурно свистишь.

— Это из Второго концерта Брамса. Совсем нетрудно.

— Нет, ты мне все-таки надоедаешь! — по инерции выпалил Эдди. — Вот наказание!

На озере не оказалось ни души. Его ровная, без ряби поверхность — наполненная до краев голубая чашка — простиралась до самого леса на той стороне.

— Никого… — Эдди глядел на сухой, неподвижный плотик, стоявший на приколе на мелководье. — Разве плохо? Сколько же здесь все время торчит народу! — Глаза его шарили по всему озеру, не пропуская ни одного самого дальнего затона, ни одной бухточки.

— Не хочешь покататься на лодке по этому древнему озеру? — спросил Эдди.

— А где мы ее возьмем? — вполне резонно возразил Лоуренс.

— Я тебя об этом не спрашиваю. Я спрашиваю: не хочешь ли покататься на лодке, погрести?

— Конечно, хотелось бы, если бы у нас…

— Заткнись! — велел Эдди; взял брата за руку и повел через высокую, густую траву к воде.

Там на песке лежала старая лодка — плоскодонка; красная краска с нее кое-где облупилась и поблекла от солнца и штормов; волны набегали на корму.

— Прыгай! — приказал командирским тоном Эдди. — Прыгай, коли тебе говорят!

— Но ведь это не наша лодка!

— Так ты хочешь покататься на лодке, погрести? Или нет?

— Да, но…

— Тогда прыгай!

Лоуренс аккуратно снял ботинки с носками. Эдди оттащил лодку подальше в воду.

— Ну, прыгай! — повторил он свой приказ.

Лоуренс прыгнул. Лодка заскользила по замершей в штиле воде. Эдди искусно орудовал веслами, особенно когда вышли из зоны водорослей.

— Совсем неплохо, а, что скажешь? — Он налегал на весла.

— Хорошо-о… очень… Тихо здесь как…

— А-а-а… — отмахнулся Эдди, оторвав руку от весла, — ты и здесь говоришь как пианист.

Вскоре он устал грести и бросил весла. Лодку теперь подгонял только ветерок. Эдди лежал на баке на спине, думая о сегодняшнем вечере, о своем свидании; пальцы его бороздили поверхность притихшего озера, оставляя пузырящийся след; он был в эту минуту счастлив.

— Увидели бы меня те, со Сто семьдесят третьей улицы, — проговорил он с важным видом. — Посмотрели бы, как я гребу на этой старушке лодке.

— Как было бы хорошо, просто отлично, — Лоуренс вытащил ноги из лужи, все шире разливающейся по дну лодки, — представляешь? Причаливаем, выходим из лодки — и у нас в руках клубничное мороженое с газировкой…

— Ты вообще можешь думать о чем-нибудь другом? Все талдычишь об одном и том же. И не надоело болтать?

— Не-ет, — откровенно признался Лоуренс, немного подумав.

— Ладно! Вот, бери весла и греби — это заставит тебя думать о чем-нибудь другом! — Эдди толкнул весла к брату.

Лоуренс взял их с опаской.

— Гребля не для моих рук… — Все же он старался, лодка шла быстро. — От нее пропадает эластичность пальцев.

— Лучше смотри, куда гребешь! — заорал, теряя терпение, Эдди. — Мы ходим по кругу! Какой, черт побери, в этом смысл?

— Но это не я, а лодка, — оправдывался Лоуренс, пытаясь исправить дело. — Что я могу поделать? Это она сама так плывет!

— Ну чего можно ожидать от пианиста? Кто ты такой? Пианист, одно слово. Ну-ка, давай мне весла!

С чувством облегчения Лоуренс послушался.

— Не виноват я, что она… кругами ходит. По-моему, у нее такая конструкция.

— А-а! Заткнись ты! — Эдди греб изо всех сил, свирепо. Лодка устремилась вперед, оставляя за кормой пенящийся след.

— Эй, там, на лодке! Э-эй! — донесся до них чей-то голос.

— Эдди, нас какой-то мужик зовет…

— Ну-ка, возвращайтесь немедленно, покуда я портки с вас не содрал и не всыпал по первое число! — надрывался какой-то мужчина на берегу. — Убирайтесь вон из моей лодки!

— Он кричит, чтобы мы убрались из его лодки, — перевел для Эдди Лоуренс. — Должно быть, это его лодка…

— Не может быть! — саркастически фыркнул Эдди и повернулся к тому, кто там, на берегу, неистово размахивал руками и орал.

— Ла-адно! — закричал ему Эдди. — Ла-адно! Сейчас верне-ем вашу ло-одку! Не раздева-айтесь!

Владелец лодки так и подпрыгивал от нетерпения.

— Головы вам сверну! — вопил он.

Лоуренс, нервничая, высморкался.

— Эдди, может, нам переплыть на тот берег и оттуда вернуться домой?

Эдди бросил на брата презрительный взгляд.

— Ты, я вижу, струсил?

— Нет, конечно, — после короткой паузы опроверг обвинение Лоуренс. — Но зачем нам с ним связываться?

Эдди молча, яростно греб; лодка неслась вовсю. Лоуренс то и дело искоса поглядывал на стремительно приближающуюся фигуру на берегу.

— Ты только посмотри, какой здоровяк, Эдди! — доложил Лоуренс. — Я никогда и не видел такого здоровенного! Да еще весь кипит от злости. Может, не надо было забираться в его лодку? Ему это, видно, не нравится — когда чужие люди… Эдди, слушаешь ты меня или нет?

Сделав последний, отчаянный героический рывок, Эдди вынес лодку на берег — раздался оглушительный треск скользящего по гальке днища.

— Бо-оже пра-аведный! — застонал мужчина. — Все, моей лодке конец!

— Мистер, да она в полном порядке, — попытался урезонить его Лоуренс. — Это просто галька, а днище не повреждено.

Тот, наклонившись, схватил Лоуренса одной рукой за шею и выволок на сушу. Это и в самом деле был очень крупный, крепко сбитый фермер, с выпирающими мускулами и густой, колючей бородой на двойном подбородке; толстые, волосатые ручищи его тряслись от гнева. Рядом стоял мальчик, — судя по виду, его сынок, — тоже злой-презлой.

— Ну-ка, дай ему как следует, па-ап! — нудно канючил он. — Отдубась, чтоб помнил!

Фермер отчаянно тряс Лоуренса, от приступа ярости почти лишившись дара речи.

— «Просто галька», говоришь? «В полном порядке»? — вопил он прямо в побледневшее лицо Лоуренса. — Я тебе покажу «днище не повреждено», я тебе покажу полный порядок!

Эдди вышел из лодки, сжимая в руках весло, готовый к самому худшему.

— Это несправедливо! — отбивался он. — Посмотрите, насколько вы больше его! Почему бы вам не ввязаться в драку с кем-нибудь вам под стать?

Сынок фермера, как и отец, все подпрыгивал от нетерпения и ярости.

— Я буду с ним драться, пап, я! Я такого же роста, как и он, такого же веса! Давай, парень, принимай боксерскую стойку!

Фермер поглядел сначала на сына, потом на Лоуренса.

— О'кей, — он медленно разжимал хватку. — Ну-ка, задай ему перцу, Натан!

Мальчишка подтолкнул Лоуренса.

— Пошли в лес, парень! — воинственно произнес он. — Там сведем счеты.

— Дай ему в глаз! — прошептал чуть слышно Эдди. — Дай ему в глаз, Лэрри, не бойся!

Лоуренс стоял неподвижно, опустив голову и разглядывая свои руки.

— Ну, так что же? — поинтересовался фермер.

Лоуренс все не спускал глаз со своих нежных мягких рук музыканта, то сжимая их в кулаки, то разжимая.

— Да он не хочет драться! — поддразнивал Натан Эдди. — Ему только нравится кататься на чужой лодке! А драться не желает!

— Нет, хочет и будет! — сурово процедил сквозь сжатые зубы Эдди. — Давай, Лэрри: один — в хайло, второй, короткий, — в глаз!

Брат его, однако, не двигался с места, все пребывал в нерешительности, думал, наверно, в эту минуту о Брамсе и Бетховене, о далеких пока для него больших, ярко освещенных концертных залах…

— Эй, послушайте, что с ним происходит, с этим парнем?! — заорал Натан. — Просто он трус, все городские — трусы, ежу ясно!

— Он не трус! — твердо возразил Эдди, хотя в глубине души отлично знал, что так оно и есть; подтолкнул коленями Лоуренса.

— Ну-ка, подними свою левую, Лэрри! Давай, Лэрри, подними левую, говорю тебе!

Оставаясь глухим к его требованиям, Лоуренс по-прежнему стоял навытяжку, руки по швам.

— Давай! Давай! Давай! — визжал Натан, подзуживая.

— Ну, будем драться или не будем? — задал вопрос фермер.

— Лэрри! — крикнул еще раз Эдди, и в голосе его чувствовалось отчаяние, накопившееся за все пятнадцать лет жизни.

Но и это не произвело никакого впечатления на Лоуренса. Тогда, нехотя повернувшись, старший брат зашагал в сторону дома.

— Он не будет драться! — остановившись, резко заявил Эдди и бросил, словно кость соседской собаке: — Пошли, ты!

Лоуренс не спеша наклонился, поднял с земли свои ботинки с носками и поплелся за братом.

— Минутку! — услыхал за своей спиной Эдди. Обернулся — к нему направляется фермер; подошел, схватил его своей громадной рукой за плечо, остановил.

— Нужно поговорить.

— О чем? — Голос Эдди прозвучал грустно, со скрытым легким вызовом. — Что вы хотите мне сказать?

— Видишь вон тот дом? — Фермер махнул рукой.

— Вижу, ну и что?

— Это мой дом, понял? Чтобы ты к нему и на пару шагов не приближался! Ясно?

— Ладно, ладно, — устало произнес Эдди, уже не ощущая уколов уязвленной гордости.

— Видишь вот эту лодку? — Фермер указывал на предмет, ставший причиной ссоры.

— Вижу, — ответил Эдди.

— Это моя лодка. Чтобы ты не смел больше к ней прикасаться или я вытрясу из тебя кишки! Ясно?

— Да, да, ясно. Не прикоснусь я к вашей вшивой лодке! — заверил он и снова позвал Лоуренса: — Пошли, ты!

— Трус! Трус! Трус! — орал во все горло, смешно подпрыгивая на берегу, Натан.

Так и не угомонился, пока они не отошли очень далеко, и все его завывания и оскорбления до них уже перестали доноситься. Братья молча шли через широкое поле; был уже поздний летний вечер, и в нос им бил терпкий, сладкий запах спелого клевера. Эдди шел впереди Лоуренса; лицо его исказилось мрачной гримасой, губы плотно сжались, он весь горел от стыда и горечи. Со всего маху наступал на цветущий клевер, топтал его, словно он ненавидел сейчас эту траву, хотел уничтожить — всю, вместе с корнями и землей, на которой она растет…

Покорно опустив голову, держа в руках свои ботинки, футах в десяти позади брата вяло плелся Лоуренс — точно по следам Эдди, четко отпечатывавшимся в рыхлой почве; волосы его, цвета темно-красного дерева, были, как всегда, мягкие и сухие.

— Трус, — цедил сквозь зубы Эдди довольно громко, чтобы этот негодяй, идущий за ним, отчетливо слышал его слова. — Трус! И это мой брат! Труслив как заяц! — все время удивленно повторял он. — На твоем месте я предпочел бы смерть такому позорному названию. Пусть кто-нибудь только осмелится назвать меня трусом! Нет, прежде ему придется вырезать у меня из груди сердце! Подумать только, и это мой брат! Труслив, как заяц! Один удар в глаз — и все! Только один! Только чтобы продемонстрировать им… А он стоит и трясется от страха как осиновый лист. И перед кем — перед пацаном в дырявых портках! Что вы — он ведь пианист! Лоур-р-ренс! Правильно поступают люди, когда называют тебя презрительно — Лоур-р-ренс. Больше мы с тобой не разговариваем. И не обращайся ко мне ни за чем до самой своей смерти! Лоур-р-ренс!

Погруженные в глубокую печаль, не дававшую выхода слезам, братья пришли домой, и теперь их разделяла дистанция не в десять футов, как там, на поле, а в миллионы миль.

Не оглядываясь по сторонам, Эдди прямиком последовал к садовой беседке и сел на скамейку. Лоуренс, посмотрев ему вслед, направился в дом. Лицо у него, как и прежде, было бледное как полотно, сосредоточенное.

На скамейке, низко опустив голову к жирному чернозему, Эдди кусал пальцы, чтобы не расплакаться. Но слезы все равно потекли горькими ручейками вниз по щекам, падая на черную, мягкую землю, приютившую корни виноградника.

— Эдди!

Эдди, вздрогнув, выпрямился, смахивая слезы руками. Перед ним стоял Лоуренс, старательно натягивая на маленькие руки замшевые перчатки.

— Эдди, — он старался не замечать слезы брата, — пойдем со мной!

Тихо, без слов Эдди поднялся со скамейки. Но грызущая его душу печаль вызвала новые слезы, и они навернулись на его влажных глазах. Высморкавшись, он пошел за братом; быстро нагнал его, и теперь они шли рядом через то же клеверное поле, шагая так осторожно, что по пути даже не задевали красно-пурпурные цветки.

Эдди резко постучал в дверь дома фермера — постучал трижды, — и в этом твердом, уверенном стуке будто раздавались победные звуки поющей трубы.

Дверь открыл Натан.

— Чего нужно? — с подозрением спросил он.

— Некоторое время назад, — официальным тоном начал Эдди, — ты предложил моему брату драться. Теперь он готов к бою.

Натан окинул взглядом Лоуренса: тот стоял прямо перед ним, выпрямившись во весь рост, с высоко поднятой головой; детские губы плотно сжаты в узкую линию, на руках, сжатых в кулаки, надеты перчатки.

— У него был шанс, — произнес Натан равнодушно.

Эдди не давал ему захлопнуть перед ними дверь.

— Не забывай — ты вызвал его, — вежливо напомнил он Натану.

— Тогда и надо было драться! — упрямо стоял на своем Натан. — У него был шанс.

— Послушай, — чуть не умоляюще продолжал Эдди, — ты тогда хотел драться.

— Так то тогда. Дай мне закрыть дверь!

— Нет, так не пойдет! — закричал в отчаянии Эдди. — Ты вызывал его, ты!

На пороге появился отец — фермер; выглянул с ничего не понимающим видом.

— Что здесь происходит?

— Некоторое время назад, — затараторил Эдди, — этот парень предложил драться вот этому парню, и вот мы явились, чтобы принять его вызов.

— Ну, что скажешь? — Фермер сурово глянул на сына.

— У него был шанс, — снова, надувшись, проворчал Натан.

— Натан не хочет драться! — заявил фермер Эдди. — Убирайтесь отсюда!

Лоуренс сделал шаг к Натану, посмотрел ему прямо в глаза, проговорил:

— Трус!

Фермер пинком вытолкнул сына из дома.

— Иди, дерись! — приказал он.

— Можно уладить наши счеты в лесу, — предложил Лоуренс.

— Не оставь от него и мокрого места, Лэрри! — напутствовал брата Эдди, когда оба соперника направились в лес.

Шагали рядом, соблюдая вежливую дистанцию ярдов в пять. Эдди молча наблюдал, как они скрылись за ближними деревьями.

Фермер тяжело опустился на крыльцо, вытащил пачку сигарет, предложил закурить Эдди:

— Не хочешь?

Эдди, бросив быстрый взгляд на пачку, вдруг неожиданно для себя взял сигарету.

— Благодарю вас.

Фермер закурил, поднес спичку Эдди, потом молча растянулся во весь рост, прижавшись спиной к столбу. Эдди нервно слизывал с губ крошки табака из своей первой в жизни сигареты.

— Садись, — пригласил фермер, — кто знает, как долго пацаны будут драться.

— Благодарю вас. — Эдди сел на крыльцо.

Затягивался он довольно лихо, медленно выпуская дым, как заядлый курильщик, — видно, дремал в нем скрытый природный талант к этому.

Молча оба смотрели на лес через клеверное поле, — за деревьями скрывалось поле битвы. Верхушки их чуть раскачивались на ветру, густые, синеватые вечерние тени поползли от толстых стволов с коричневатой корой, вытягиваясь по земле. Соколенок лениво скользил над полем, делал виражи, повинуясь ветру. Фермер беззлобно глядел на птицу.

— Как-нибудь доберусь я до этого сукина сына, — пообещал он.

— Что вы сказали? — Эдди старался разговаривать, не выпуская изо рта сигареты.

— Да я об этом малыше, о соколенке. Ты из города, что ли?

— Да, из города.

— Нравится жить в городе?

— Да нет, не очень.

Фермер задумчиво попыхивал сигаретой.

— Может, когда-нибудь и я стану жить в городе. Какой смысл жить в наши дни в деревне?

— Уж и не знаю. Здесь, в деревне, тоже очень хорошо. Много интересного можно рассказать о сельской местности.

Фермер кивнул, раздумывая над его словами; загасил сигарету, предложил Эдди:

— Еще по одной?

— Нет, благодарю вас, я еще эту не докурил.

— Послушай, — вдруг сказал фермер, — как думаешь, твой брат навешает тумаков моему пацану?

— Вполне возможно, — невозмутимо ответил Эдди. — Он очень крепкий, мой брат. У него по дюжине боев что ни месяц. Каждый его соперник возвращается домой наложив от страха в штаны. Вот, — Эдди дал полную волю фантазии, — помню, однажды Лэрри побил трех пацанов, одного за другим, за каких-то полчаса. Расквасил им всем носы — можете себе представить? За какие-то тридцать минут! У него ужасный удар левой: раз, два — и бац! Всегда целит только в нюхалку.

— Ну, носу моего Натана он особого вреда не причинит! — засмеялся фермер. — Как его ни обрабатывай — хуже не станет.

— Мой брат, знаете, ужасно талантлив! — Эдди, испытывающего родственную гордость за воина, сражающегося в лесу, понесло. — На фортепиано играет; очень хороший пианист. Вот вы бы его послушали…

— Ну, с таким парнем, — признал фермер, — моему Натану не справиться!

Вдруг из мрака, из-под густой листвы деревьев, вынырнули две фигурки и побрели рядом по еще облитому солнцем клеверному полю. Эдди и фермер поднялись. Через несколько минут уставшие драчуны подошли — руки у них расслабленно болтались по бокам.

Эдди вначале посмотрел на Натана: изо рта сочится кровь, на лбу красуется большая шишка, одно ухо сильно покраснело… Эдди, довольный, улыбнулся, — выходит, Натан все же дрался. Не торопясь приблизился к Лоуренсу. Тот двинулся к нему навстречу с высоко поднятой головой, но досталось этой голове, как видно, немало: волосы взлохмачены, один глаз заплыл, нос разбит, и из него еще капает кровь, — Лоуренс то и дело подхватывет капли и слизывает языком; воротник рубашки оторван, шорты перепачканы глиной; на коленках царапины и ссадины. Но в зрячем глазу сияют искорки — честности и неукротимого духа.

— Ну, идем домой, Эдди? — спросил Лоуренс.

— Конечно! — Эдди похлопал брата по спине и, повернувшись, помахал на прощание фермеру: — Пока!

— Пока! — отозвался фермер. — Понадобится вам моя лодка — берите, не спрашивайте! Катайтесь на здоровье!

— Спасибо. — Эдди подождал, пока противники, с самыми серьезными лицами, обменивались долгим, дружеским рукопожатием.

— До свидания! — попрощался Лоуренс. — Это был хороший бой.

— Да, неплохой, — откликнулся Натан.

Братья пошли рядом, снова через клеверное поле, — теперь по нему пробегали длинные тени. Половину пути преодолели без единого слова — молчание равных, сильных людей, умеющих общаться на языке, что куда убедительнее слов. Тишину нарушало лишь позвякивание монет в кармане у Эдди — тридцать пять центов. Вдруг Эдди внезапно остановил рукой Лоуренса.

— Знаешь, давай пойдем по этой дороге. — И кивнул головой в правую сторону.

— Но домой — по этой, Эдди.

— Знаю. Пошли в город — купим себе мороженого с газировкой. Клубничного мороженого с газировкой.

Хозяин

Портняжная мастерская Гольдштейнов находилась в подвале их дома. Окна наполовину возвышались над тротуаром, и в любую погоду из них вырывалась тоненькая, шипящая струйка пара — это мистер Гольдштейн орудовал своим паровым гладильным прессом.

Гольдштейны были нашими домовладельцами. Миссис Гольдштейн, не жалея усилий, отчаянно возилась с бесчисленными закладными, банковскими займами и умела, по крайней мере визуально, сохранить видимость процветающего дома, хотя сама она, миссис Гольдштейн, не вложила в свою собственность ни цента. Квартплату всегда собирала с особой гордостью, свойственной крупному домовладельцу. Невысокого роста, черноволосая, с черными, жадными глазами и прямой, стройной фигурой, она с особой пунктуальностью собирала деньги у всех своих жильцов — десяти семей, проживающих в холодных, тесных квартирках. У нее был резкий, неприятно пронзительный голос, и, Боже, горе семье, которая не приготовила плату к третьему числу каждого месяца. Честила она их на чем свет стоит, произнося зажигательную, не чуждую ораторскому искусству обвинительную речь, которая громко раздавалась по всему дому, и позорила этих нерадивых жильцов до тех пор, покуда не получала от них причитающуюся ей плату.

Миссис Гольдштейн заправляла и в портняжной мастерской: приходила к клиентам за заказами и относила им готовую одежду; составляла сметы, платила по счетам, собирала деньги. Когда клиент спрашивал у мистера Гольдштейна, сколько он просит за тот или иной заказ, он, пожимая полными плечами, поворачивался к своей швейной машинке, тихо бросая:

— Поговорите об этом с моей женой.

Мой отец сравнивал его с ослами, которые послушно ходили по кругу, приводя в движение жернова мельницы в сельской местности; правда, по его мнению, Гольдштейн куда жирнее их и с ним не столь учтиво обращаются.

Мистер Гольдштейн просто потрясающий человек. Свой громадный, оплывший жиром живот он нес впереди себя, как несут тяжелую корзину. Старался не терять равновесия на своих коротких, маленьких ножках, для чего ему приходилось отбрасывать голову назад, и порой казалось, что он весь дрожит под тяжестью собственного веса. У него, по существу, не было шеи, и, когда он работал над своим паровым прессом, пот обильно стекал по его покатым, полным щекам, минуя несуществующую шею, прямо под рубашку, оставляя на ней большие жирные пятна. В мистере Гольдштейне был какой-то пробел, что-то несвойственное человеку, — казалось, что все его мысли, все эмоции глубоко упрятаны под толстым слоем жира и у него недостает сил преодолеть такую преграду, продемонстрировать их окружающим. Мышцы у него на лице постоянно дрожали, как ноги у пьяницы, и на нем всегда царило апатичное выражение, словно ему ни до чего нет дела. Вся его эмоциональная энергия расходовалась на дикие вопли, когда он принимался орать на нас, пацанов, если мы, играя, пробирались во двор за его квартирой.

Однажды вечером он, пыхтя, долго гнался за мной, и я был вынужден вскарабкаться на шест для просушки одежды, на самый верх, — а это высота на уровне третьего этажа. Он стоял у его основания, задрав вверх голову, и всячески поносил меня на своем гортанном идише, тряся изо всех сил не такой уж устойчивый шест. Я вцепился в него, как кошка, загнанная на дерево, а он, словно безумный, продолжал раскачивать спасительный шест. Помню, я был сильно удивлен, что мистер Гольдштейн наконец проявил свои эмоции — сильно разгневался на меня, — чем подтвердил свое сходство с остальными особями рода человеческого.

Обычно он работал на прессе допоздна, выпивая при этом невероятное количество бутылок содовой и постоянно потом рыгая от бурлящего в животе газа. У него красное от пара лицо, а руки постоянно влажные от пота. Он пил воду из горлышка, прямо из бутылок, таких больших, пузатых бутылок, которые он потом выстраивал в ряд на подоконнике. Их оттуда было очень удобно красть, и мы относили их в аптеку на углу, зарабатывая на этом двадцатипятицентовик. Если миссис Гольдштейн была поблизости, мы не осмеливались проводить свои грабительские рейды и бутылки, как всегда, красовались в своем стройном ряду. Деньги — единственная священная вещь в религиозном материализме миссис Гольдштейн, — а никель, как ни крути, все же деньги, даже пенни. Если ей удавалось засечь юного хулигана, выхватившего из ряда бутылку, она в воинственном настроении наносила визит родителям воришки и принималась осыпать страшными проклятиями фамильное семя всего дома, из которого пророс такой маленький негодяй, которого, совершенно естественно, ожидает бесславный конец.

Мы все, конечно, побаивались миссис Гольдштейн. И не только дети. Клиенты всегда опасались торговаться с ней по поводу цен, и это при цивилизации, в которой умение торговаться стало второй натурой и такой отличительной важной чертой, любовно воспитываемой, как, скажем, скорость бега у чистокровных лошадей.

Жильцы предпочитали голодать, не покупать уголь для своих печек, лишь бы не слышать ужасных проклятий миссис Гольдштейн, щедро рассыпаемых на этих подонков из гетто, что не платят за квартиру.

Она ухитрялась расходовать гораздо меньше на еду, чем любая женщина в их квартале, потому что продавцы на рынках, не в силах выдержать ее яростного напора при торговле, вяло спорили с ней и часто уступали.

Яркий свет Дела всей жизни неугасимо горел в глазах миссис Гольдштейн, и, как все другие люди, отстаивающие Дело гораздо более значительное, чем они сами, она выработала свою манеру обращения с окружающими. Делом всей жизни были для нее деньги, они для нее все равно что Франция для Жанны д'Арк или Господь Бог для Франциска Ассизского1.

Портняжная мастерская не давала возможности заработать столько денег, сколько хотела миссис Гольдштейн. Мой отец частенько говорил, что она все равно осталась бы недовольной, даже если бы русский царь передал ей все бриллианты своей короны, а старик Рокфеллер сделал своей единственной наследницей. Она всегда искала новое жизненное пространство для завоевания и вот решила завести собственный прилавок для торговли домашней птицей на рынке, расположенном от них в трех кварталах. Конечно, ничего не сообщила мистеру Гольдштейну о своем новом бизнесе до самого последнего дня, когда к нему приступила. Она вообще редко говорила с ним, и какое у нее мнение о муже, можно судить по той фразе, которую часто слышали от нее соседи: «Мендель — отличный портной, но в остальном ни на что не годится!»

Джо Гольдштейн, их сын, был моим соучастником во всех грехах и пороках, и большую часть своих сведений о семье Гольдштейнов я получал от него. Он всегда охотно рассказывал мне все, а его губы при этом довольно извивались, как у чокнутого. Он описал мне, как миссис Гольдштейн объявила мужу о своей новой инициативе.

— Мендель, — объявила она ему, когда он, ничего не зная, как обычно, строчил на своей швейной машинке, — я решила заняться бизнесом.

Мистер Гольдштейн не отреагировал. Но стрекот машинки заглох, а это говорило о сильнейшем эмоциональном напряжении, которое он в эту минуту испытывал.

— Когда же? — спросил он, не поворачиваясь к ней.

Его жене пришлось разговаривать с его спиной. Может, он и повернулся бы к ней, просто такая мысль не пришла ему в голову.

— С завтрашнего дня, — ответила миссис Гольдштейн, а в ее глазах все сильнее разгорался огонь Дела всей ее жизни. — Сегодня я подписала договор со Шварцем. Уплатила ему первый взнос, десять долларов, а в конце месяца заплачу еще двадцать пять. Он мне будет поставлять домашнюю птицу бесплатно до конца недели. На рынке я забила для себя очень хорошее место.

Мистер Гольдштейн медленно кивал головой. Вдруг его озарило, и он спросил:

— Для чего тебе это нужно?

— Для того, чтобы делать деньги, дурак. — Миссис Гольдштейн нетерпеливо дернула головой.

Мистер Гольдштейн, озадаченный, немного подумал.

— Для чего? — повторил он свой вопрос: ему очень хотелось знать причину. — Разве мы зарабатываем мало денег?

Миссис Гольдштейн сердито топнула ногой.

— Ты никогда не мог заработать достаточно денег!

Мистер Гольдштейн, пожав плечами, снова застрекотал машинкой. Вдруг в голове его возникла еще одна тревожная мысль. Теперь он решительно повернулся к жене, чтобы поговорить с ней откровенно.

— В таком случае кто будет заниматься мастерской? Ты ведь будешь целый день занята на рынке.

— Да, я буду проводить целый день на рынке.

— Значит, мне придется сидеть здесь, в мастерской, одному? — Одна широкая бровь изогнулась дугой из-за охватившего его беспокойства.

— Ну и что из этого? Ты взрослый человек или дитя? Разве я не могу тебе доверить заниматься мастерской? Чего мне бояться? Ах, какой ты все же дурак, Мендель! — С этими словами миссис Гольдштейн вышла из мастерской и отправилась домой.

Мистер Гольдштейн молча посидел несколько минут, горько покачивая головой, потом медленно повернулся к своей швейной машинке.

Миссис Гольдштейн заняла свой прилавок на рынке, и вдруг началось ее столь желанное процветание. Деньги были ее родной стихией, а выгода сама лезла ей в руки. Это было неизбежно. Она трудилась усердно, очень долго, грубила покупателям, запугивала их, оскорбляла конкурентов, безжалостно снижала суммы по кредитам, — в общем, вела свой бизнес точно так, как это делается на Пенсильвания-авеню или Уолл-стрит. Через две недели она заработала столько денег, сколько ни разу не удавалось в мастерской. У прилавка миссис Гольдштейн даром не пропадало ни одного перышка, ни одного пенни.

Нечистые на руку проворные женщины, которые разгуливали по рынку, пряча под своими необъятными шалями добычу, полученную от невольных щедрот торговцев, старательно избегали прилавка миссис Гольдштейн. Многие, замечая подозрительные комки под их шалями, только пожимали плечами — кто с вялым раздражением, кто с искренней жалостью.

— А, вот и миссис Коэн появилась снова! Она, конечно, воровка и, готов биться об заклад, сейчас держит под мышкой мой самый лучший кочан капусты, но ведь ее несчастный Самуил не принес домой в этот месяц и двухсот пенни, а ее худущие детишки похожи на ходячую смерть. К тому же из-за утраты одного кочана я не разорюсь. Да, этот мир — совсем не подходящее место для бедняков.

Но в проповедуемом миссис Гольдштейн культе богатства не оставалось места для благотворительности по отношению к ворам. Ее острые глаза замечали все, что творилось вокруг, и она частенько стремительно выбегала из-за своего прилавка с дикими воплями и громогласными проклятиями, чтобы силой выхватить свою курицу из-под шали миссис Коэн, несмотря на все ее оправдания и протесты.

— Воровка! — орала миссис Гольдштейн. — Сукина дочь! Падаль! Мусорная вошь! Красть товар у честной женщины! Теперь ты должна из-за такого позора просидеть всю неделю на полу своего дома, чтобы смыть греховность! Тебя нужно лишить дневного света, улыбок твоих детей! Тебя нельзя больше пускать на рынок, твои друзья должны отвернуться от тебя и никогда с тобой не здороваться; воровство — это самое мерзкое преступление! — И она с торжественным видом бросала отвоеванную курицу назад в корзину.

Миссис Гольдштейн делала деньги, но от ее новой деятельности страдала мастерская. Она уже не ходила по соседям, спрашивая, не нужно ли кому почистить что-то из одежды, погладить, починить. Теперь она уже не могла называть фиксированные цены и упорно их отстаивать в жарком споре. Их главный бизнес шел на спад.

Теперь мистер Гольдштейн превратился в посудину без руля и без ветрил, носимую по бурным морям европейской коммерции. К нему являлся клиент и, бросая на прилавок свой костюм, спрашивал его:

— Ну, мистер Гольдштейн, сколько возьмете за работу?

Долго, минут пять, взирал он на костюм, пожимал беспомощно трясущимися, как холодец, полными плечами, уже позабыв о привычке в таких случаях заглядывать в заднюю комнату, к жене, чтобы воспользоваться прозорливой ее расчетливостью, и в конце концов, все еще пожимая плечами, говорил:

— Не знаю. Может, зайдете позже, когда вернется миссис Гольдштейн?

Но обычно ушлый клиент чувствовал близкую победу и старался обратить в свою пользу нерешительность портного.

— Видите ли, я очень спешу, — шел он в атаку. — Дочь моего брата завтра выходит замуж, и мне позарез нужен этот костюм. Это вопрос жизни и смерти. Ну, в таком случае я дам вам за все, — говорил он вкрадчиво, — семьдесят пять центов.

Клиент, конечно, отлично понимал, что работа стоит, по крайней мере, вдвое дороже, но, как говорится, попытка не пытка. И потом он, захлебываясь от радости, рассказывал о триумфе своей семье. Евреи, конечно, милосердный и доброжелательный народ, готовый пощадить заклятых врагов, если они повержены на поле боя, но бизнес есть бизнес и тут уже начинаются козни дьявола, стоит только заслышать звон монет, падающих на прилавок.

Где-то внутри него его скрытое еврейское наследие предостерегало его, говорило, что семьдесят пять центов за такую работу — это мало, но мистер Гольдштейн очень хотел, чтобы его поскорее оставили в покое, одного, и он в знак согласия кивал головой, а сам возвращался к своему прессу, уверенный, что все сложилось бы иначе, будь сейчас с ним рядом жена.

Поздно вечером, когда миссис Гольдштейн возвращалась с рынка, она принималась пилить мужа за недоумие.

— Ненормальный! — отчаянно визжала она на него, заставляя всех соседей гурьбой спускаться к ним, умоляя ее прекратить безобразие и не мешать им спать. — Крысы, видно, выели у тебя последний мозг! Скоро ты станешь гладить костюмы за так, в порядке благотворительности! Семьдесят пять центов! Да я прежде застрелилась бы, но не подложила бы ему новую подкладку и не отутюжила костюм за такую смехотворную цену! Семьдесять пять центов! Ты, Мендель, не мужик, нужно найти кого-нибудь, кто бы о тебе позаботился!

А мистер Гольдштейн все больше колебался в расчетах, не знал, какую же цену запросить с клиента за работу. Однажды, когда я отнес к нему в мастерскую костюм отца в починку, он долго в упор смотрел на меня, потом сказал:

— Знаешь, принеси-ка его сегодня вечером. Может, здесь будет моя жена.

— Но он нужен отцу к шести часам вечера! — возразил я, выполняя поручение матери.

Вдруг мистер Гольдштейн вскочил со своего места с громадными портновскими ножницами в руках.

— А ну-ка, убирайся прочь! — заорал он на меня. — Убирайся, и больше чтобы я тебя и близко не видел возле моей мастерской! Чтобы ноги твоей здесь больше не было! — И угрожающе размахивал при этом своими длиннющими ножницами.

Я поспешил ретироваться, унося на худеньких плечах голову. С тех пор мы ходили с заказами в другую мастерскую, в соседнем квартале.

Очень скоро доходы мистера Гольдштейна от своего ремесла весьма значительно упали. Вечерами, когда мы расходились по домам, устав после своих игр, то могли наблюдать странную картину: у окна своей мастерской сидел мистер Гольдштейн, читая Библию при свете одинокой лампы; перед ним в прежнем строю стояли бутылки с содовой, а пресс, как это ни странно, не работал и тоненькие струи пара больше не вырывались из окон. Казалось, он над чем-то старательно размышляет.

В один прекрасный день он возник перед прилавком своей жены, торгующей домашней птицей. Миссис Гольдштейн в хлопотах сразу не поняла, кто пришел. А он, молча взяв стул, отнес его в глубь прилавка и там спокойно уселся на него. Миссис Гольдштейн подошла к нему.

— Ну, Мендель, что все это значит?

— Я пришел к тебе, — объяснил он ей.

— Да, вижу.

— Я больше не буду сидеть в портняжной мастерской, — продолжал он. — Я не могу там без тебя. Клиенты все время приходят и задают мне каверзные вопросы.

Миссис Гольдштейн потянула его за рубаху.

— Ступай домой, Мендель! Ты настоящий идиот! Тебе нужно носить не штаны, а юбку и еще бутылочку заиметь с соской, чтобы сосать из нее. Иди займись своим ремеслом, и чтобы я ноги твоей здесь больше не видела!

Мистер Гольдштейн поплелся, горько плача, домой.

— Ида! Ида! — все время повторял он. — Я не могу возвращаться домой без тебя! Ида!

На следующей неделе он опять пришел к ее прилавку и больше оттуда не уходил. Он сидел как вкопанный на своем месте, а у миссис Гольдштейн не хватало сил, чтобы оттащить его домой. Ее Софи, рассказывала она своим покупателям, уже довольно взрослая девушка и ей пора подумывать о замужестве. Какая нелепость иметь портняжную мастерскую в гостиной! Она продала паровой пресс и швейную машинку, а на эти деньги купила для Софи новую мебель, чтобы та могла принимать у себя молодых людей.

Мистер Гольдштейн каждое утро подметал мусор возле прилавка, а потом целый день сидел в глубине, ощипывая вместе со старухами, сидевшими рядом с ним, кружком, цыплят. Эти старухи, по колено в перьях, ощипывали цыплят для покупателей миссис Гольдштейн, получая от нее за каждого по никелю. Этот прилавок теперь напоминал расчетную палату для сплетен всей округи, но трудно сказать, производило ли это хоть какое-то впечатление на мистера Гольдштейна. Не говоря ни одного слова, он сидел на своем шатком стуле без спинки, методично ощипывая кур и цыплят, а нахохлившиеся старухи, в своих рваных шалях, были очень похожи на ведьм с оперением.

Когда они привыкли к его присутствию, то, осмелев, начали его поддразнивать. Малыш Мендель, называли они его, или Бабушка Мендель и постоянно спрашивали, не нужен ли ему кружевной чепчик на голову. Им очень хотелось знать, не давала ли ему дома миссис Гольдштейн свою юбку поносить и не натягивала ли сама на себя его портки. Они теперь придумали свою кличку для миссис Гольдштейн — называли ее Хозяином — и приходили просто в неописуемый жестокий восторг, когда, обращаясь к нему, говорили: Хозяин посылает его домой, чтобы он там помешал суп на печке. Мистер Гольдштейн стойко переносил все эти издевки и молча продолжал ощипывать цыплят, о чем-то мрачно при этом размышляя.

Наконец они стали допекать его сообщениями о любовных связях миссис Гольдштейн. Миссис Гольдштейн была соблазнительной женщиной, способной вызвать похоть у мужчины, — ей еще нет сорока, у нее полные, пышные груди, мягкие, сочные, налитые бедра, мечтательные глаза. Мой отец однажды сказал, что всех казаков у царя не хватит, чтобы удовлетворить миссис Гольдштейн хотя бы на одну ночь, — он только засмеялся, когда моя мама отругала его — нельзя болтать о таких вещах в присутствии детей.

— Мендель, — спросила его однажды утром одна из ведьм, — вы видели того молодого человека, с которым миссис Гольдштейн прогуливалась вчера вечером?

Все старые ведьмы дружно захихикали. Мистер Гольдштейн, не обращая на них внимания, продолжал заниматься своей работой.

— Его зовут Исаак Штерн, — язвительно подсказала одна из них.

— Прекрасный молодой человек — он куда красивее всех тех молодых людей, с которыми миссис Гольдштейн гуляет по ночам.

Все ведьмы снова фыркнули.

— К тому же он боксер, — продолжала злодейка, — высокий, крупный, красивый мужчина. У него курчавые волосы, голубые глаза, а уши плотно прижаты к голове. У него красные, как вишни, губы — такие мягкие, влажные. А руки у него такие крепкие, как кнутовище, — он легонько, одной рукой отрывает от земли Иду и без устали носит ее повсюду. А какая у него широкая спина, какие длинные, стройные ноги, какой поджарый живот, — не такой пузан, как вы, ваше брюхо не позволяет вам даже приблизиться к женщине! А вот он может. Запросто!

Все старухи, прекратив работу, теперь покатывались от смеха.

— Мендель! — резко крикнула ему из-за прилавка миссис Гольдштейн.

— Хозяин требует вас, миссис Мендель! — Старая ведьма хихикнула, обнажая беззубый рот, и погрозила ему кривым, желтоватым пальцем.

Мистер Гольдштейн, методично отложив в сторону наполовину ощипанную птицу, зашаркал старческими ногами к жене. В ушах его все звенел нестройный хор старушечьих голосов.

В тот вечер я видел мистера Гольдштейна в окне, когда выбегал из дома. Была пятница, и уже наступило время, назначенное для облав на крыс, которые проводили мальчишки нашего квартала на складах с холодильными установками, что через улицу, — этих подлых тварей не брала никакая отрава. Я спешил на задание, но заметил, что перед ним, как всегда, лежала открытая Библия. Правда, он ее не читал, а, судя по всему, смотрел на улицу, в дальний ее конец. Теперь уже перед ним не стояла батарея бутылок с содовой, — с тех пор как он стал ходить к прилавку своей жены, мистер Гольдштейн пил только простую воду из-под крана. Все прежде стоявшие строем пустые бутылки, этот последний символ его господства в семье, исчезли.

Облава на крыс прошла успешно. Было уже около одиннадцати, когда мы выходили со складов — с обычной мужской гордостью, переполняющей сердца охотников, если они превзошли назначенный себе лимит добычи.

Я с трудом передвигал уставшие ноги, когда вдруг увидел мистера Гольдштейна: он сидел на крыльце перед нашим домом. Сидя он мрачно разглядывал свои колени, высунувшиеся из-под его громадного, как арбуз, живота, но ни бедер, ни обычного пространства между ними не было видно, их скрывал под собой его «пузырь». В конце улицы я увидел миссис Гольдштейн: она прощалась с каким-то мужчиной. Ну и что в этом удивительного? Я тогда еще не достиг такого возраста, чтобы устраивать интеллигентные скандалы, поэтому меня нисколько не интересовало, кто был с ней на этот раз. Мистер Гольдштейн, по-видимому, их тоже видел. Он встал (мучительный процесс: для этого нужно определить для своего живота такое положение, чтобы он не мешал ему ходить, перемещаться с одного места на другое), еще раз бросил взгляд на угол улицы и вошел в дом.

Я сел на крыльцо, чтобы немного остыть, отдохнуть перед утомительным подъемом по лестницам. Когда мимо меня проследовала миссис Гольдштейн, я ей по-соседски кивнул. Она тоже вошла к себе в дом. Я не мог не посмотреть, что творится в квартире Гольдштейнов, и даже не старался отвести глаза. Такую тонкость в обхождении не прививают в еврейском гетто.

Мистер Гольдштейн сидел лицом к двери. Софи со своим молодым человеком неловко плюхнулась на мягкий диван, явно желая, чтобы мистер Гольдштейн куда-нибудь исчез. Дверь отворилась — это вернулась миссис Гольдштейн. Молодой ухажер Софи проворно вскочил с дивана и вежливо с ней поздоровался. Мистер Гольдштейн сидел, уставившись на нее. Его лицо, как всегда, абсолютно ничего не выражало. Боль, страх, любовь, надежда, гнев если и отражались на лице мистера Гольдштейна, то этого никто не замечал. На нем слишком много плоти, и ее нельзя поколебать никакими импульсами, идущими из коры головного мозга.

Миссис Гольдштейн весело смеялась с Софи и ее молодым кавалером, и никто из них не обращал никакого внимания на его присутствие. Словно его здесь и не было! Так обычно поступали и мать, и дочь, если вдруг у них оказывался гость. Мистер Гольдштейн медленно поднялся, оторвав свое массивное тело от стула.

— Шлюха! — отчетливо произнес он.

Вся троица вдруг замерла, каждый на половине своей фразы.

— Сука! — продолжал мистер Гольдштейн на своем размеренном, неторопливом идише не менее отчетливо. — Вот ты явилась домой, а от тебя разит вонючей похотью, ты вся измазана своей проституцией. В твоей крови, в жилах твоих скопилась грязь, и вонь твоя ударяет в нос Небес. Я подметаю возле твоего прилавка, собираю никели от твоих покупателей, я живу на твои деньги, я ем твою пищу; я не способен утолить мятежный голод твоей похоти, но тем не менее я — твой муж и хозяин в этом доме. Хозяин твоего дома, шлюха! Всегда только мужчина является хозяином дома, и так будет и здесь! Ты наставляешь мне рога с этими уличными бродягами, будучи уверенной, что ты здесь хозяин. Я уже давно не ношу брюк в этом доме!

Со своего отрепетированного идиша мистер Гольдштейн вдруг перешел на английский; он заорал:

— Я здесь босс! Я здесь босс! Ты слышишь, грязная шлюха? Слышишь? Я здесь босс!

Потом в нее полетели различные предметы. Вначале лампа, потом Библия, ящичек для сигарет, — в общем, все, на что натыкались его руки. Она бегала по комнате, завывая и издавая истошные вопли. Молодой человек Софи, ловко увернувшись от летевшего в него ящичка для сигарет, схватив с гвоздика шляпу, трусливо удрал на улицу. Софи, зорко следя за действиями отца, умоляла его успокоиться, прекратить этот скандал. Крики, вопли, вой, проклятия, звон разбиваемой посуды не смолкали, от переворачиваемой мебели дрожал, ходил ходуном пол. Шум и гам стояли невообразимые.

Мистер Гольдштейн с мрачным видом осуществлял свою месть. Вырвал ножки из стола и запустил ими в миссис Гольдштейн. Действовал он неловко, неуклюже и бросал предметы так, как это делают женщины, действуя только локтем, но в этом ничего комичного не было. Перемещался по комнате, исполненный решимости, бросая грозные, убийственные взгляды на ошарашенных, перепуганных женщин. Распорол кожу дивана и вытряхнул из него на пол набивку. Переломил пополам настольную лампу с подставкой. Опрокинул стенной шкаф с фарфоровой посудой и гонял по комнате ногами куски разбитых тарелок. Вырвал электропроводку из стены, разбивал электрические лампочки об пол; они взрывались с шумом пистолетных выстрелов. Схватив кухонный нож, изрезал все обои на стенах на куски. Вытаскивал яйца из ячеек в холодильнике и с наслаждением разбивал их о стену. Туда же полетела и стеклянная банка с молоком. Бешено разрывал попадавшиеся ему под руку книжки пополам, по корешку, и бросал на пол. Вытащив из футляра скрипку Джо, вдребезги разбил ее о стену мощным ударом с размаха и, словно кинжалом, нанес миссис Гольдштейн удар острым концом сломанной деки. Наносил ей удары любым предметом, который вдруг оказывался у него в руках. Она ужасно кричала, что было сил; Софи завывала:

— Па-апа, па-апа!

А он, довольный своим дебошем, лишь ворчал:

— Сука! Сука! — и швырял в нее бутылки.

Она только визжала от страха, слыша, как звенят вокруг нее падающие на пол осколки стекла.

Не прерывая потока страшных ругательств на идиш, он орал во всю мочь:

— Я здесь хозяин! Я здесь хозяин!

Наконец Софи удалось вытащить за руку миссис Гольдштейн из дома. Они пробежали мимо, даже не заметив меня. Мистер Гольдштейн тем временем прекратил свою разрушительную работу. Он стоял по щиколотку в кусках обивочного материала и разорванных обоев. Желток от яиц засох у него в волосах вместе с прилипшей к ним скорлупой. Кровь капала из ранки на руке на кусок бумаги у его ног. Осколки фарфоровой посуды валялись повсюду. На лице мистера Гольдштейна не было абсолютно никакого выражения. Над его головой осталась единственная не разбитая электрическая лампочка, и она едва освещала своим тусклым, желтоватым, скучным светом порушенную комнату.

— Шлюха! — неустанно повторял он. — Я здесь хозяин, я!

Два часа спустя, когда за ним приехали санитары, чтобы отвезти его в сумасшедший дом «Кингз-каунти», он покорно, не оказывая никакого сопротивления, пошел с ними, все время повторяя:

— Я здесь хозяин! Я здесь босс!

Маленький Генри Ирвинг

Игральные кости, словно маленькие кавалерийские всадники, с грохотом рассыпались по бетонному полу военной академии.

— Восемь! — Эдди дергал себя за высокий воротничок кадетской формы. — Выпади, восьмерочка, дорогуша, прошу тебя, выпади! — Стоял широко улыбаясь, отряхивая пыль с колен брюк, красовавшихся отутюженными, острыми, как лезвие бритвы, складками. — Ну, считайте!

Сторож, печально качая головой, сел, повернувшись к нему спиной.

— Уж лучше мне лечь вот на этом самом месте и умереть. Только подумать, ведь Рождество! Может ли человеку так ужасно не везти на Рождество, как мне, несчастному!

— Может, бросим джек-пот? — сделал Эдди соблазнительное предложение.

— Нет! Нутро мое говорит — нет! — твердо заявил сторож.

— Бросайте, разыграем джек-пот.

— Что ты! Если я проиграю, то не смогу даже купить себе кружку пива на Рождество.

— О'кей, — согласился Эдди равнодушно, сгребая серебряные монеты, — если вы хотите закончить побежденным, то…

— Ладно, бросаю на джек-пот, — мрачно откликнулся сторож и вытащил из кармана свою последнюю двадцатидолларовую бумажку с таким спокойствием на грани отчаяния, с каким умирающий подписывает завещание. — Ну, давай ты, Бриллиантовый Джим.

Эдди что-то проворковал костям, зажатым в кулачках, таким теплым и гладким на ощупь, и начал постукивать ими по своим худым коленкам.

— Ну все, решающий момент наступил! — тихо крикнул он своим кулачкам. — Ну, мои любимые…

— Бросай! — с раздражением крикнул ему сторож. — Нечего здесь заниматься поэзией!

— Четыре, три; пять, два; шесть, один! — заговорщически, словно уговаривая, Эдди шептал зажатым в кулачках костям. — Прошу вас, мне больше ничего не надо!

— Да бросай же, черт бы тебя побрал! — заорал, теряя терпение, сторож.

Осторожно Эдди катнул кости по холодному, твердому полу. Они остановились, разбившись наконец по парам, словно любовники, обнявшиеся перед последним ударом Судьбы.

— Ну что, разве не семь? — мягко осведомился Эдди.

— Боже, и это на Рождество! — отчаянно взвыл сторож.

Эдди старательно пересчитывал и сортировал выигранные деньги.

— Ну, должен вам сказать, вы отчаянный, азартный игрок, долго сопротивлялись, — решил успокоить старика напоследок победитель.

— Да-а, — цедил печально сквозь зубы сторож, — да, конечно. Такой пацан, как ты! Скажи, сколько тебе лет? Миллион исполнился на той неделе, да?

— Мне тринадцать. — Эдди отправил деньги в карман. — Но я из Нью-Йорка.

— Сейчас Рождество. Тебе давно пора сидеть за праздничным столом с мамочкой и папочкой. Такой пацан! Пусть провалится в преисподнюю твой дом вместе со всей твоей семейкой!

— Здесь, в Коннектикуте, — Эдди стаскивал узкую для него форменную курточку, — никто не умеет делать деньги. Сообщаю вам об этом только ради вашего благополучия.

— Тебе давно пора быть с папочкой и мамочкой, с братьями и сестрами, если только они у тебя есть.

Большие черные глаза Эдди вдруг застлались слезами.

— Мой отец сказал, чтобы и духу моего не было дома целый год.

— Это почему же? — поинтересовался сторож. — Увел у него штаны на прошлое Рождество?

Эдди высморкался, и слезы пропали у него из глаз.

— Нет, я ударил свою сестренку лампой. Мостовой лампой. — При воспоминании о своем «подвиге» губы у него плотно сжались. — И снова ударю. Ее зовут Диана. Ей пятнадцать лет.

— Хорошенькое дельце! Какой милый мальчик, все в один голос твердят.

— Ей в результате наложили четыре шва. Орала целых пять часов. Диана! Говорит, я мог погубить безвозвратно всю ее красоту.

— Ну, в любом случае, красоты у нее от этого не прибавится, если ты будешь лупить ее мостовой лампой, — резонно заметил сторож.

— Она собирается в артистки. Театральные.

— Очень хорошая профессия для девочки.

— Ах, бросьте! — Эдди фыркнул. — Ну что в ней, скажите на милость, хорошего? Ей дают уроки учителя танцев, французского, английского, музыки, ее обучают конной выездке, а папа все время осыпает нежными поцелуями и называет своей маленькой Сарой Бернар. От нее несет дерьмом.

— Разве можно так отзываться о родной сестре? — сурово упрекнул его сторож. — У меня даже уши вянут от таких слов, тем более, если их произносит такой мальчик, как ты.

— Да заткнитесь вы! — с горечью выпалил Эдди. — Тоже мне маленькая Бернар выискалась! Папа у меня тоже актер. Вся эта чертова семейка — сплошные артисты. Ну, разумеется, кроме меня, — заключил он с мрачным удовлетворением.

— Ты ведь играешь на деньги, — заметил сторож, — чего тебе беспокоиться?

— Маленькая Бернар. Отец возит ее повсюду с собой: Детройт, Даллас, Сент-Луис, Голливуд.

— Даже в Голливуд?

— Ну а меня отослал сюда, в военную академию.

— Военная академия — самое подходящее место для юных, пытливых умов. — Сторож чувствовал гордость за свое учреждение.

— А-а-а… тоже мне, маленькая Бернар. Мне так и хочется наступить ногой на ее смазливую мордашку.

— Боже, что за разговоры!

— Трижды в неделю ходит в театр, посмотреть, как играет папа. Мой папа играет лучше всех со времен сэра Генри Ирвинга1.

— И кто же тебе сказал об этом? — поинтересовался сторож.

— Как «кто»? Мой папа. Он настоящий Полак, мой папа, — умеет переживать на сцене, по-настоящему. Все говорят. Вам обязательно нужно посмотреть, как он играет.

— Нет, я хожу только в кино.

— Он играет в шекспировском «Венецианском купце». У него там такая длинная седая борода — в ней его ни за что не узнать. Как только начинает читать свои монологи, — публика и плачет и смеется. А голос такой громкий, что за пять кварталов слышно, бьюсь об заклад.

— Ну, вот такая игра по мне! — одобрил сторож.

Эдди выбросил вперед руку в трагическом, умоляющем жесте и закричал вдруг громовым голосом:

— «Разве нет у еврея глаз? Разве нет у еврея рук, других органов тела, таких же размеров? Разве у него нет чувств, разве ему чужда любовь, страсти?» — Величественно сел на перевернутый вверх дном ящик. — Как прекрасно все это играет мой папа — никто во всем мире так не умеет, — тихо заключил мальчик.

— Если бы ты не огрел свою сестренку по башке мостовой лампой, — нравоучительно произнес сторож, — то сегодня, в эту рождественскую ночь, наслаждался бы игрой отца.

— Но он колошматил меня минут пятнадцать без передышки, мой папочка. А он весит двести пятьдесят фунтов и сложен как Лу Герин, — он как ломовая лошадь, и так разошелся, просто ужас. Но я не плакал и не признался ему, почему дал ей мостовой лампой. Я не пролил ни слезинки! Доказал ему, кто я такой! И заодно его любимой маленькой Бернар. — Эдди с решительным видом вскочил с ящика. — Ну и черт с ними со всеми, я с таким же успехом могу провести Рождество здесь, в военной академии, — чем здесь хуже, чем где-то в другом месте? — И уставился в окно на мрачную декабрьскую слякоть.

— Послушай, Эдди, — торопливо заговорил сторож, опережая Эдди, подходящего к двери, — хочу задать тебе один вопрос.

— В чем дело? — холодно спросил Эдди, чувствуя, что последует за этим.

— Сегодня сочельник. — Сторож откашлялся.

— Да, знаю, сегодня сочельник.

— Я старый человек, Эдди. — Сторож с сожалением погладил седые усы. — У меня нет ни родных, ни близких.

— Ну и что?

— Обычно на Рождество, Эдди, я покупаю себе пинту какого-нибудь напитка, например яблочного бренди, сажусь где-нибудь в дальнем уголке и согреваю им свое старое сердце, стараясь позабыть, что я всеми покинут в этом мире. Ты меня поймешь, когда вырастешь.

— Ну и что? — повторил Эдди.

— Но в этом году, — продолжал сторож, неловко переступая с ноги на ногу, — так случилось, что ты выиграл у меня все деньги. Так вот, я хотел тебя спросить: может…

— Нет! — отрезал Эдди, направляясь к выходу.

— В сочельник, Эдди, для одинокого старика…

— Вы проиграли, — с нажимом произнес Эдди. — Я выиграл. И все дела!

Сторож поудобнее устроился на своем покрытом ковриком кресле-качалке, поближе к печке. Со скорбным видом медленно раскачивался взад и вперед, горестно мотая головой и наблюдая, как Эдди медленно поднимается по ступенькам подвала наверх, на улицу, где его ожидал серый, хмурый день.

Эдди бесцельно бродил кругами по оголенному зимой двору академии.

— Военная академия! Боже мой! — повторял он про себя.

Ему бы сидеть сейчас дома, в Нью-Йорке, залитом морем ярких огней — зеленых, красных, белых; на улицах толпы веселых, счастливых людей, с покупками, перевязанными красной ленточкой; множество Санта-Клаусов позвякивают колокольчиками, собирая на углах пожертвования для Армии Спасения; повсюду, куда ни кинь взгляд, радушно распахнуты двери кинотеатров, зазывающих публику с тротуаров. Сегодня вечером он отправился бы в театр, посмотреть, как здорово играет на сцене его отец; и потом пообедал бы вместе с ним на Второй авеню — с удовольствием уминал бы индейку с картофельными оладьями, запивая это яство кислым вином — и поехал домой, слушать, как папа не надрывая голоса поет немецкие песни, аккомпанируя себе на фортепиано, — такой грохот поднимается, что соседи вынуждены звонить в полицию.

Эдди тяжело вздохнул — вот бы где ему быть… А он застрял в этой военной академии, в штате Коннектикут, потому, что он плохой мальчик. С шестого дня рождения его всегда считали испорченным мальчиком. Какой праздник устроили ему в тот день — всего было полно: и пирожных, и конфет, и мороженого, и подаренных игрушечных велосипедиков; все шло хорошо, все прекрасно, пока его сестричка Диана не вышла на середину комнаты и не принялась читать сцену из «Как вам будет угодно» — ту, что подготовила с учителем английского языка.

— «Весь мир — это театр, — пищала она, подражая бостонскому акценту, которому ее обучал преподаватель, — все люди в нем — актеры».

Когда она закончила, все гости кричали «браво!», а папа сгреб ее в объятия, кружился вместе с ней, слезы капали на ее белокурую головку и он все время повторял одно и то же:

— Маленькая Бернар! Моя маленькая Бернар!

Эдди швырнул в нее тарелкой с мороженым, и оно забрызгало папу с Дианой. Та горько плакала часа два, а его отшлепали и отправили спать.

— Как я ненавижу этот Коннектикут! — Эдди обращался к голому, без листьев вязу на краю дорожки, склонившемуся в грязный сугроб.

Потом он еще вдобавок столкнул Диану с крыльца и порвал ей на руках связки. Тогда и убежал из дома: сел в лодку и отплыл от побережья Нью-Джерси, береговой охране пришлось спасать его, уже в десять вечера. За постоянные прогулы его прогнали, по крайней мере, из семи частных и общественных школ; не раз застукивали, когда он с приятелями постарше возвращался из веселых заведений; не слушался отца, получал по тринадцать раз в месяц порку, с упрямым видом гордо выстаивая всю экзекуцию и осознавая в тот момент: пусть чудовищно рассерженный отец приводит в исполнение наказание, но зато и на него, Эдди, обращено внимание, и ему достается доля отцовской любви независимо от того, кто его папа — актер или не актер.

Опершись спиной о ствол дерева, мальчик закрыл глаза — и вдруг перенесся в театральную уборную отца: на нем домашний шелковый халат, куски ватной бороды приклеены к подбородку, а все лицо и волосы густо напудрены. Красивые дамы, все в мехах, заходили к нему, разговаривали, смеялись, их звонкие голоса звучали весело; папа говорил им:

— Вот мой сын Эдди, маленький Генри Ирвинг.

Дамы при этом вскрикивали от восторга, обнимали его, прижимали к своим приятно пахнущим одеждам, осыпали его поцелуями, и он чувствовал их холодные от морозца губы на своем теплом, покрасневшем от смущения лице. А папа весь сиял, хлопал его ласково по спине и говорил:

— Эдди, ты больше не поедешь в свою военную академию, и тебе больше не придется праздновать Рождество со своей теткой в Дулуте. Мы проведем его в Нью-Йорке, только вдвоем с тобой. Ступай в театральную кассу и купи билет на сегодняшнее представление, ряд А, в центре. «Разве нет у еврея глаз? Разве нет у еврея рук, других органов тела…»

— Да, папа, да, да…

Эдди открыл глаза, оглянулся — перед ним дощатые стены академии… Тюрьма, да и только.

— Чтоб ты сгорела! — с пылающей в сердце ненавистью произнес он, обращаясь к этим стенам с облупившейся краской, увитым безжизненным плющом, к этой дряхлой колокольне. — Чтоб ты сгорела!

И вдруг в голове у него мелькнула мысль — глаза сузились, он сразу успокоился. Впился взглядом в ветхие строения, губы задвигались, бессловесно выражая самые глубокие, одному ему известные мысли, о которых и упоминать вслух опасно. На лице его блуждало выражение охотника, идущего по следам выслеженной дичи, чтобы наконец убить ее в густых, спутавшихся джунглях.

Если военная школа сгорит, не спать же ему в холодном декабрьском лесу, он пока еще не спятил, — его, конечно, отправят домой, а что им остается делать? А если его еще и вытащат из горящего здания, спасут, — папа будет так рад, что сын его не сгорел, что он жив и здоров…

Так пусть же школа сгорит дотла, вся целиком, иначе его не отошлют домой! Огонь должен вспыхнуть внизу и постепенно пожирать все на своем пути наверх, но ведь там, внизу, подвал и в этом подвале — один-единственный человек — сторож: сидит там в полном одиночестве, мечтая о своей рождественской бутылке… Из груди у Эдди невольно вырвался глубокий вздох. Решительно повернувшись на каблуках, он зашагал к двери в подвал — надо ловить момент.

— Послушайте, — обратился он к сторожу (тот, со скорбным видом, все качался взад-вперед в своем кресле рядом с печкой), — мне, вообще-то, вас жалко.

— Да, вижу, — с полной безнадежностью в голосе ответил старик.

— Клянусь! Такой старый человек, как вы, в полном одиночестве на Рождество. Никто не приласкает, никто не приголубит. Просто ужасно…

— Да, — согласился с ним сторож, — ты прав.

— У вас даже нечего выпить, чтобы согреть свое старое тело.

— Ни капли! И это на Рождество! — Сторож еще энергичнее и печальнее стал раскачиваться в ветхом кресле.

— Сердце мое смягчилось! — заявил мальчишка. — Сколько стоит бутылка яблочного бренди?

— Ну, существуют разные сорта. — Сторож явно знал дело.

— Я имею в виду самое дешевое, — сурово объяснил Эдди. — За кого вы меня принимаете?

— Можно купить бутылку первоклассного яблочного бренди за девяносто пять центов, Эдди, — заторопился сторож. — С удовольствием его выпью. Ты совершишь достойный поступок, порадуешь старого человека в такой торжественный праздник, когда в школе пустынно и все на каникулах.

Эдди, вытащив деньги из кармана, аккуратно отсчитал девяносто пять центов.

— Я, конечно, понимаю… сегодня ведь необычный день.

— Конечно, Эдди, — сразу же подтвердил сторож. — Я и не ожидал…

— Я ведь выиграл по-честному? — на всякий случай уточнил Эдди.

— Кто в этом сомневается, Эдди…

— На Рождество…

— Конечно, на Рождество… — Сторож от нетерпения уже сполз к самому краю кресла и весь подался вперед, раскрыв рот, язык его жадно облизывал уголки губ.

Эдди протянул ему руку с зажатыми в кулаке монетами.

— Ровно девяносто пять центов. Хотите берите, хотите — нет!

Рука у сторожа сильно дрожала, когда он брал у мальчика деньги.

— Какое у тебя доброе сердце, Эдди! — растрогался старик. — Правда, по тебе этого не скажешь, но все же у тебя доброе сердце.

— Я могу даже сходить за бутылкой, — предложил Эдди свои услуги, — но прежде мне нужно написать письмо отцу.

— Что ты, Эдди, этого совсем не нужно, все хорошо. Я с удовольствием прогуляюсь до города, — сторож нервно засмеялся, — подышу свежим воздухом. Вот помоги мне подняться. Благодарю тебя, Эдди, ты один из лучших кадетов на свете.

— Ну, — Эдди направился к выходу, — счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества! — радушно отозвался старик. — Счастливого Рождества, мой мальчик, и с Новым годом! Будь счастлив!

Когда Эдди поднимался по ступенькам вверх, он слышал за спиной, как старик, довольный неожиданным оборотом событий, затянул:

— «Я видел, как проплывали мимо под парусами три корабля, три корабля…»

Пять часов спустя Эдди шел по Сорок пятой улице в Нью-Йорке, без пальто, дрожа от холода, но ужасно счастливый. От Большого центрального вокзала шагал, пробираясь через веселые, добродушные, празднично настроенные толпы людей, с удовольствием цитируя про себя отрывки из «Венецианского купца» Шекспира, — обращался то к ярким неоновым огням, то к уличным фонарям, то к полицейским в синей форме: «Если уколоть нас, разве не покажется кровь? Если пощекотать нас, разве мы не засмеемся? Если отравить нас, разве мы не умрем?»

Пересек Шестую авеню, подошел к асфальтовой дорожке, ведущей к служебному входу в театр, — над ним в раме из электрических лампочек сияло название спектакля: «Уильям Шекспир. Венецианский купец».

— «А если нас обмануть, разве мы не отомстим?» — громко кричал мальчик выходящим на дорожку стенам театра.

Открыл дверь служебного входа, взбежал по лестнице к уборной отца. Дверь открыта, отец сидит за своим гримерным столиком, намазывая жиром лицо и примеряя парик перед зеркалом. Эдди неслышно проскользнул внутрь.

— Пап… — проговорил он, стоя у двери, потом повторил: — Пап!

— Ну?.. — Отец поправлял расческой брови, делая их более пышными.

— Пап, — еще раз сказал Эдди, — это я.

Отец спокойно, не спеша, положил на стол палочку жира, маленькую гребенку, парик и только после этого повернулся к нему.

— Эдди!

— Счастливого Рождества, пап! — Эдди нервно улыбался.

— Что ты здесь делаешь, Эдди? — Отец с серьезным видом смотрел в упор прямо ему в глаза.

— Приехал домой, пап, — торопливо забубнил он, — на рождественские каникулы.

— Я плачу этой грабительской военной академии лишних сорок пять долларов, чтобы они тебя оттуда не выпускали по праздникам, а ты толкуешь мне здесь, что вернулся домой на Рождество!

Его густой, громкий голос страстно гудел, — именно этот голос заставлял полторы тысячи зрителей вздрагивать на своих местах.

— Телефон! Мне нужен немедленно телефон! Фредерик! — заорал он своему ассистенту. — Фредерик, ради всемогущего Господа, — телефон!

— Но, пап… — пытался возразить Эдди.

— Я сейчас поговорю с этими несчастными оловянными солдатиками, с этими маменькиными сынками в военной форме! Фредерик, во имя Господа, прошу тебя!

— Пап, пап, — захныкал Эдди, — им туда нельзя позвонить.

Отец поднялся во всей своей громадности — высокий, шесть футов три дюйма, красивый мужчина, в красном шелковом халате — и со своей заоблачной высоты взирал на голову сына; одна его бровь насмешливо поползла вверх по широкому, покатому лбу.

— Вы только подумайте, мой сынок утверждает, что туда нельзя позвонить! Этот курносый малец указывает мне, что нужно делать и чего нельзя!

— Туда нельзя позвонить, пап, — упрямо стоял на своем Эдди, — потому что там не с кем говорить! Понимаешь?

— Ха, — ответил отец с изрядной долей иронии, — военная школа исчезла! Пуф — и ее нет. Какая-то сказка из «Тысячи и одной ночи» в штате Коннектикут!

— Вот почему я здесь, — умоляюще пытался объяснить ситуацию Эдди, — школы больше нет, она сгорела — дотла, сегодня после полудня. Даже моя шинель, — видишь, ее на мне нет.

Отец молча стоял, спокойно глядя на него своими глубоко посаженными серыми глазами под знаменитыми пушистыми седыми бровями. Один из его широко известных длинных пальцев ритмично постукивал по крышке гримерного столика, словно маятник, отсчитывающий удары судьбы. Он слушал сына, а тот стоял перед ним, в своей узкой форме, чувствуя себя неуютно под его тяжелым, пронзительным взглядом, и торопливо говорил, переминаясь с ноги на ногу:

— Видишь, пап, она сгорела, — клянусь Господом, можешь спросить у кого угодно! Я лежал на своей кровати, писал тебе письмо. Меня схватили пожарные; они не знали, куда меня девать, не было места; тогда они дали мне денег на поезд и… Можно я останусь здесь, с тобой, на Рождество? Что скажешь, пап, а?

Он молил отца, голос его то и дело срывался под сверлящим, не отрывающимся от него отцовским взглядом; наконец утих и теперь стоял молча, умоляя лишь глазами, дергающимися губами, трясущимися руками. Отец величественной походкой подошел к Эдди и, замахнувшись, отвесил ему звонкую оплеуху.

Эдди не шелохнулся, мускулы на его лице дергались, но глаза оставались сухими.

— Пап, — он старался не повышать на отца голос, — как ты мог, пап, за что ты меня бьешь? Разве я виноват в этом? Школа сгорела, пап, — понимаешь, сгорела!

— Если школа в самом деле сгорела, — молвил он уже более уравновешенным тоном, — и в это время ты находился там, то, несомненно, пожар — дело твоих рук.

— Фредерик, — обратился он к ассистенту, стоявшему на пороге, — посади Эдди на первый же поезд, следующий в Дулут. Поедешь к тетке! — объявил он сыну.

Повернулся, неумолимый, как сама судьба, к своему гримерному столику и вновь невозмутимо стал прикреплять фальшивую бороду к своему прославленному лицу.

Час спустя в поезде, мчащемся к Дулуту, Эдди, наблюдая, как проносится мимо река Гудзон, наконец-то горько заплакал.

«Прекрати наседать, Рокки!»

Мистер Дженсел аккуратно наматывал шесть футов липкой ленты на знаменитую правую Джоя Карра. Тот сидел на краю массажного стола, болтая ногами и мрачно наблюдая за действиями менеджера.

— Деликатно, деликатно! — повторял Дженсел, стараясь вовсю. — Запомни: деликатно — вот ключевое слово.

— Да, понял. — Джой громко рыгнул.

Дженсел, нахмурившись, прекратил наматывать ленту.

— Джой, — заговорил он спокойно, — сколько раз тебе еще повторять, чтобы ты не ел в вагон-ресторанах. Ну хотя бы ради меня!

— Да, — односложно отозвался Джой.

— Джой, всему на свете есть предел, — продолжал поучать его Дженсел. — Скупость может далеко увести, Джой. Ты отнюдь не бедный человек. У тебя на счету в банке денег нисколько не меньше, чем у голливудской актрисы. Зачем же тебе есть дешевые блюда за тридцать пять центов?

— Прошу тебя, не тарахти так! — Джой протянул ему свою левую.

Дженсел с интересом разглядывал его знаменитую левую.

— Что в результате произойдет? Наживешь себе язву, вот и все, — увещевал он его, — неплохая перспектива для менеджера — боксер с язвой желудка! Придется есть только требуху — с кетчупом. И это будущий чемпион во втором полусреднем весе! В каждом его кулаке — по шашке динамита, а он рыгает по сорок раз на дню. Боже, что с тобой происходит, Джой?

Джой с равнодушным видом плюнул на пол и, скосив глаза, полюбовался в зеркале своими аккуратно прилизанными волосами. Дженсел вздохнул, подвигал с беспокойством мост во рту и закончил работу.

— Послушай, разреши мне как-нибудь заказать для тебя настоящую еду — блюдо за полтора доллара. Чтобы ты почувствовал вкус настоящей пищи.

— Сохраните в неприкосновенности ваши деньги, мистер Дженсел, — посоветовал ему Джой, — пригодятся на старости лет.

Дверь отворилась, и в раздевалку вошел Мак-Элмон. Его с обеих сторон сопровождали два высоких, широкоплечих человека, — плоские лица, усеянные шрамиками губы, на которых играла широкая дружеская улыбка.

— Как я рад видеть вас, ребята! — Мак-Элмон подошел к Джою и похлопал его по спине. — Ну, как себя чувствует сегодня мой маленький Джой? Хорошо?

— Да, — ответил Джой, укладываясь на массажный стол и закрывая глаза.

— Он постоянно рыгает, — пожаловался Дженсел. — В жизни не видел такого боксера, как Джой! За все тридцать пять лет, пока занимаюсь боксом.

— Ну а как твой парень?

— Рокки в полном порядке, — ответил Мак-Элмон. — Хотел даже прийти сюда вместе со мной. Убедиться, что Джой все правильно понял.

— Я все понимаю, — с раздражением вмешался Джой, — отлично понимаю. Этот ваш Рокки! Одного боится — как бы его в один прекрасный день не побили. Настоящий профессионал.

— Надо ли его упрекать в этом? — разумно заметил Мак-Элмон.

— В конце концов, он отлично знает, что стоит Джою захотеть — и он пошлет его в нокаут; ему тогда не очухаться до самого Дня благодарения1,-присовокупил Дженсел.

— Причем одной рукой, — мрачно заметил Джой. — Тоже мне боксер этот Рокки.

— Ему не о чем беспокоиться, — ровным голосом сказал Дженсел.

— Все все понимают. Все ясно, кристально ясно. Мы протянем его все десять раундов.

— Послушай, Джой, — Мак-Элмон наклонился над массажным столом над самым его носом, — не порть ему вида. Его все любят в Филадельфии.

— Я сделаю все, чтобы он выглядел просто превосходно, — устало пообещал Джой. — Он у меня будет выглядеть почище Британского флота. Меня беспокоит сейчас только одно — как бы Рокки не лишился своих филадельфийских поклонниц.

Мак-Элмон старался сохранять хладнокровие.

— Что-то мне не нравится твой тон, Джой.

— Ну и дальше? — Джой перевернулся на живот.

— В случае если любая из сторон позабудет о достигнутом соглашении, — продолжал Мак-Элмон уже довольно резко, — заранее позволь мне представить тебе мистера Пайка и мистера Пертроскаша.

Джой медленно сел, как можно шире улыбаясь.

— Они будут сидеть среди зрителей, — добавил Мак-Элмон, — и с интересом наблюдать за всем, что происходит.

Оба мистера расплылись в улыбках от уха до уха, а их смятые носы втянулись еще глубже.

— У них «пушки», мистер Дженсел, — пояснил ему Джой. — Под их вшивыми подмышками.

— Это всего лишь предосторожность, — вставил Мак-Элмон. — Я уверен — все пройдет без сучка без задоринки. Но ведь мы вложили свои деньги в это дело.

— Послушай сюда, ты, тупая филадельфийская деревенщина… — начал было Джой.

— Джой, в таком тоне нельзя разговаривать! — нервно заметил Дженсел.

— Я тоже вложил свои деньги! — рявкнул Джой. — Тысячу долларов поставил на то, что ваш вшивый Рокки выстоит против меня десять раундов. Так что вам ни к чему эти гориллы. Главное, что меня заботит, — как бы Рокки не рухнул от страха еще до десятого раунда.

— Это правда? — спросил Мак-Элмон Дженсела.

— Да, я объявил его ставку через своего двоюродного брата, — подтвердил Дженсел. — Клянусь Богом!

— О чем это вы говорите, мистер Мак-Элмон?! — кричал Джой. — Неужели, считаете, я выбрасываю на ветер тысячедолларовые банкноты? Нет, я ведь прежде всего бизнесмен.

— Можете поверить мне на слово, — поспешил ему на помощь Дженсел, — Джой в самом деле бизнесмен.

— Хорошо, хорошо! — успокаивающим жестом Мак-Элмон выставил вперед обе поднятые ладони. — Что дурного в желании еще раз заранее все выяснить? Главное, чтобы никто не темнил. Только так я люблю работать. — И повернулся к гориллам. — О'кей, ребята, садитесь на свои места и желаю вам приятно провести время!

— Что нужно здесь этим двум бродягам? — поинтересовался Джой.

— Пусть немного развлекутся, приятно проведут время — что в этом плохого? Разве ты против? — В тоне Мак-Элмона прозвучал явный сарказм.

— Ладно, ладно, — успокоил его Дженсел, — мы не возражаем. Пусть мальчики повеселятся.

— Только выпроводите их поскорее отсюда! — громко потребовал Джой. — Мне не нравится, когда люди с «пушками» под пиджаком сидят в моей раздевалке.

— Пошли, ребята! — Мак-Элмон открывал перед ними двери.

Оба, приятно улыбнувшись, направились к выходу. Пертроскаш вдруг остановился, повернулся к Джою.

— Пусть выиграет сильнейший! — Церемонно перед ним раскланялся и вышел, захлопнув за собой дверь.

Джой бросил осторожный взгляд на Дженсела, покачал головой.

— Это дружки Мак-Элмона, ребята из Филадельфии.

Дверь резко распахнулась, и представитель администрации, выводящий на ринг боксеров, нараспев произнес:

— Джой Карр! Джой Карр — следующий бой!

Джой, поплевав на перебинтованные руки, стал подниматься вверх по лестнице вместе с Дженселом.

Как только начался бой, Рокки немедленно нырнул в клинч. Его лицо под густой шапкой волос, грудь и плечи покрылись крупными каплями пота.

— Послушай, Джой, — нервно шептал он на ухо противнику, повиснув у него на локтях, — ты помнишь о договоре? Ведь помнишь, Джой?

— Да, — подтвердил Джой. — Отпусти мою руку. Ты что, хочешь оторвать ее?

— Прости, Джой. — Рокки отскочил и нанес ему два удара по ребрам.

Бой продолжался, зрители визжали от восторга, высказывая свое одобрение работе спортсменов: как применяли ноги, искусно обменивались ударами, делали смертоносные выпады — и притом мазали по цели на какой-то волосок. Уверенность в самом себе у Рокки росла. К четвертому раунду он отважно стоял перед Джоем, открывая для удара подбородок, а его быстрые кулаки то устремлялись вперед, то зрелищно оттягивались назад. Его друзья в толпе визжали от удовольствия, а чей-то громоподобный голос призывал:

— Убей этого большого подонка, Рокки! Давай, Рокки!

Тяжело дыша, он нанес Джою молниеносный удар в ухо — голова того резко дернулась в сторону, а на лице появилось выражение легкого удивления.

— Прибей его! — гремел все тот же голос среди почитателей Рокки.

Встав на полную ступню, он нанес еще один встречный Джою в ухо. И в эту секунду раздался гонг.

Дженсел, наклонившись, обрабатывал Джоя.

— Послушай, Джой, — шептал он ему, — он наседает! Скажи ему — пусть прекратит. Мы зададим ему, если не прекратит.

— А-а, — протянул Джой, — наплевать! Это все работа на публику, там его приятели. Им требуется небольшое возбуждение. Со стороны он выглядит неплохо. Не беспокойтесь, мистер Дженсел.

— Прошу тебя, скажи ему — пусть прекратит наседать! — взмолился менеджер. — Ради меня, Джой! Он должен драться с нами десять раундов, но победа должна остаться за нами. Мы не можем себе позволить такого — проиграть Рокки Пиджену. Помни это, Джой!

В пятом раунде Рокки продолжал атаковать, работая обеими руками, агрессивно ими размахивая; он все время пихал Джоя, отталкивал по всему рингу, а его болельщики из родного города, встав на своих местах, охрипшими голосами всячески выражали ему поддержку. Джой с успехом запирал его в углах, отбрасывал назад, прикрываясь от ударов перчатками, наносил скользящие, время от времени — целую серию по груди. Загнав Джоя в угол и бросив на канаты, Рокки правой рукой нанес ему сильный удар по спине и заворчал от удовольствия, поняв, что удар пришелся в бок.

Джой, чувствуя нестерпимую боль, ушел в клинч.

— Послушай, Рокки, — прошептал он, стараясь оставаться вежливым, ему на ухо, — прекрати наседать!

— Ах! — пробормотал Рокки, словно внезапно вспомнив об уговоре, и отступил. Дальше вели бой довольно деликатно; Джой все еще не мог оторваться от канатов.

— Дава-ай, Ро-окки! — орал противный голос. — Кончай его! Этот подонок уже плывет! Молодец, Ро-окки!

В глазах Рокки загорелись довольные огоньки, и он, изловчившись, нанес сильный удар, который пришелся Джою опять в ухо, но в эту секунду раздался гонг. Джой устало покачивался на канатах, косился, ничего не понимая, на Рокки. Тот легкими шагами направился в свой угол под гром аплодисментов. Джой пошел в свой, сел на подставленную ему железную табуретку, спросил Дженсела:

— Ну, что скажешь?

— Ты этот раунд проиграл, — быстро откликнулся, чувствуя, как сильно он нервничает, менеджер. — Ради Бога, Джой, скажи ему — пусть прекратит наседать! В результате ты проиграешь бой. Если ты проиграешь Рокки Пиджену, всем нам придется драться с мальчишками из еврейского сиротского приюта. Почему ты не сказал ему, чтобы он прекратил наседать?

— Да говорил я ему! — огрызнулся Джой. — А он завелся. Его дружки там, в зале, орут как бешеные, вот он и в самом деле мнит себя великим боксером. Еще раз залепит мне по уху — так я встречу его где-нибудь в темной аллее после боя и вытрясу из него все кишки.

— Скажи ему — пусть не старается, не обращает внимания на вопли болельщиков, — озабоченно посоветовал Дженсел. — Напомни, что мы… обязались протянуть его десять раундов. Только напомни, больше ничего!

— Какой все же дурак этот Рокки. Урезонить его следует вам, это ваша работа.

Прозвучал гонг, и противники вновь кинулись друг на друга. Огонек жажды все еще горел в глазах Рокки — он начал серию яростных атак. Джой пытался его сдерживать, плотно держал. На полном серьезе предупредил:

— Послушай, Рокки, тебе же сказали — хватит, значит, хватит! Прекрати корчить из себя героя на ринге, добром прошу! Все в зале считают, что ты непревзойденный, чудесный боксер. Ладно, пусть, если им так хочется. Прекрати наседать, Рокки! Здесь пахнет деньгами, большими деньгами. Ты что, спятил, Рокки? Послушай, Рокки, ты понимаешь, о чем я толкую?

— Конечно… — промычал Рокки. — Просто хочу устроить настоящее шоу. Нужно ведь хорошее шоу — что скажешь?

— Да, — ответил Джой.

В этот миг рефери растащил их в разные стороны. После этого они еще потанцевали друг перед другом минуты две, но как раз перед окончанием раунда Рокки с близкой позиции нанес смертоносный апперкот — кровь брызнула из разбитого носа Джоя. Прозвучал гонг. Рокки радостным воплем его приветствовал, изображая, что радостно пожимает на расстоянии руки всех своих неистово орущих болельщиков. Джой взглянул на него и, выплюнув изо рта большой сгусток крови, направился, пошатываясь, на свое место в углу. Дженсел, встревоженный, выбежал ему навстречу, проводил к табуретке.

— Ты так и не сказал ему, чтоб прекратил наседать? Почему ты меня не слушаешь, Джой?

— Да сказал я! — с горечью отмахнулся Джой. — Посмотри — он разбил мне нос. Для чего я приехал в Филадельфию? Чтобы мне расквасили нос? Этот проклятый Рокки! О чем он думает?

— Скажи ему еще раз, да потверже, чтоб прекратил лезть на рожон! — Дженсел осторожно обрабатывал его нос. — С этого раунда пора начинать выигрывать, Джой. Нельзя просчитаться ни в коем случае.

— Я приехал выступать в «Старлайт-парк», в Филадельфии, — искренне возмущался Джой, — и мне разбили нос! И кто, вы думаете, это сделал? Рокки Пиджен. Боже праведный, Иисус Христос!

— Джой, — умолял его Дженсел, — ты не забудешь, что я тебе сказал? Скажи ему, чтобы прекратил…

Вновь гонг — и соперники прыжком кинулись друг на друга, а толпа так завопила, словно и не было никакого минутного перерыва. Знакомый громоподобный голос теперь уже, возбуждая своих болельщиков, перешел на мелодичное скандирование:

— Ах, Рокки! Ах, какой ты молодец, Рокки! — И повторял эту фразу снова и снова.

С мрачным видом Джой обеими руками обхватил Рокки.

— Послушай, ты, подонок! — хрипло прошептал он. — Я еще раз тебя предупреждаю: прекрати наседать на меня! Или после матча я уведу тебя в укромное местечко и выбью тебе все зубы! Понял? Последний раз предупреждаю! — И в подтверждение своих слов нанес подряд два сильных удара в ухо.

Целую минуту Рокки держался на почтительной дистанции от Джоя, и тот очень быстро набирал очки. Вдруг чуть ли не половина аудитории «Арены» подхватила песнопение:

— Ах, Рокки! Ах, какой ты молодец, Рокки!

Возбужденный до предела всеобщим восхищением, Рокки, сделав глубокий вдох, нанес сильнейший удар правой — он пришелся как раз на разбитый нос Джоя, опять хлынула кровь. Джой тряс головой, пытаясь ее остановить. Рокки продолжал яростно его атаковать. Джой, сделав решительный шаг, пошел на сближение и хладнокровно нанес сильнейший хук левой (словно неожиданно выпрямилась мощная пружина), а правой — встречный. Рокки тут же обмяк, глаза его остекленели; спотыкаясь, теряя равновесие, он проковылял четырнадцать футов до конца ринга и там рухнул лицом вниз.

На какую-то долю секунды довольная улыбка озарила лицо Джоя; потом он вдруг все вспомнил. Делая глотательные движения, попробовал избавиться от страшной сухости во рту. В ушах звенел неистовый рев взорвавшейся негодованием толпы. Джой бросил взгляд на свой угол: как раз в это мгновение Дженсел повернулся к нему спиной; так и сидел, не глядя на ринг, закрыв лицо руками. Посмотрел на угол Рокки: Мак-Элмон прямо-таки зашелся в истерике — в отчаянии подпрыгивал, барабанил обоими кулаками по своей шляпе и визжал, что было сил:

— Рокки! Ну-ка, вставай, Рокки! Вставай или я набью всю твою требуху свинцом! Рокки, ты меня слышишь?!

За спиной Мак-Элмона Джой видел Пайка и Пертроскаша: стоят на своих креслах, посылают ему милые улыбки, с большим интересом за ним наблюдают, не вытаскивая рук из-под мышек.

— Рокки! — хрипло прошептал Джой, при счете рефери «пять». — Старина Рокки, вставай! Рокки! Ради Бога, вставай! Прошу тебя. Пожалуйста… — Вспомнил о тысяче долларов, и слезы навернулись у него на глазах. — Рокки!.. — всхлипывал он, наполовину опустившись на колени в своем углу.

Судья произнес «семь».

— Рокки, вставай, ради любви к Богу нашему!..

Рокки, перевернувшись, встал на одно колено. Джой закрыл глаза, чтобы не видеть этой страшной картины. Когда он их открыл, то увидел перед собой Рокки. Тот еле стоял, сильно шатаясь из стороны в сторону. Из груди у Джоя вырвался короткий вздох, с губ слетела молниеносная благодарственная молитва, и он через весь ринг бросился к Рокки, понимая всю серьезность сложившейся ситуации. Было противно, но, схватив рукой за шею, он пытался его поддержать. Но даже с поддержкой Рокки продолжал «плыть». Просунув руки ему под мышки, Джой делал вид, будто предпринимает невероятные усилия, чтобы освободить их из «зажима» противника.

— Держись, Рокки! — хрипло прошептал он, поддерживая отключившегося боксера. — Напряги мышцы ног! Держи ровно колени! Ну, все в порядке?.. Ну, Рокки! Скажи наконец: все в порядке, да? Отвечай же, Рокки! Прошу тебя, да скажи хоть слово!

Но Рокки молчал, лишь висел на Джое; блеск в его глазах потух, руки висели как плети, и теперь Джою приходилось вести с ним бой одному.

Прозвучал гонг. Джой все удерживал Рокки на ногах, покуда к ним не подбежал Мак-Элмон и не потащил его к углу. Рефери косо поглядывал на Джоя, а тот хладнокровно направился в свой угол.

— Очень милый, интересный раунд, — подытожил рефери. — Да, сэр?

— Да. — Джой опустился на табурет. — Эй, мистер Дженсел! — позвал он менеджера.

Дженсел впервые с середины этого раунда повернулся лицом к рингу. Двигаясь как глубокий старик, вскарабкался по деревянным ступенькам помоста и машинально стал обрабатывать своего боксера, шипя при этом:

— А теперь объясни мне — о чем ты там думал? О чем, я тебя спрашиваю?

— Да во всем виноват этот Рокки, — устало оправдывался Джой. — У него в голове мозгов, как у оленя в упряжке чукчи. Все время лез на рожон, наседал. Расквасил мне нос — я, наверное, не меньше кварты крови потерял. Ну и ударил его, чтоб научился уважать соперника.

— Да, понимаю, — проворчал Дженсел. — Это было прекрасно. Считай, что здесь, в Филадельфии, нас уже наполовину закопали.

— Но ведь я не сильно, — оправдывался Джой. — Обычный, точно рассчитанный удар средней силы. У него подбородок как у кинозвезды, как у Мины Лой. Ему бы не заниматься нашим бизнесом, а обслуживать покупателей в магазине. Или на молочной ферме работать — масло сбивать, яйца подсчитывать…

— Послушай, сделай мне личное одолжение! — не слушал его Дженсел. — Будь настолько добр, постарайся продержать его следующие три раунда! Обходись с ним поделикатнее. Не стану я наслаждаться этим зрелищем, посижу-ка лучше в раздевалке. — И удалился.

Джой вышел на ринг и стал наносить сильные удары по дрожащим локтям Рокки. Присоединившись через пятнадцать минут к менеджеру в раздевалке, он без сил лег на массажный стол.

— Ну что? — обеспокоенный Дженсел не поднимал головы.

— Все в порядке, — хрипло отозвался Джой. — Мы выиграли. Я провозился с ним, как с маленьким ребенком, целых девять минут: качал его на руках, как девятимесячную малютку. Такой он, этот Рокки. Стоит его как следует ударить разок — выходит из строя года на три. Мне еще никогда в жизни не приходилось так работать, даже тогда, когда я делал резину из каучука в Акроне, в Огайо.

— Кто-нибудь догадался? — спросил Дженсел.

— Слава Богу, мы в Филадельфии, — ответил Джой. — Они здесь ничего не замечают — ведь война еще не закончена. Вон, слышишь: до сих пор все стоят на своих местах и вопят во всю силу легких: «Ах, Рокки! Какой ты молодец, Рокки!» Потому что он проявил смелость и отвагу и все же выстоял в этом бою. Боже мой! Представляешь, каждую минуту мне приходилось бить его по коленкам, чтоб они под ним не подкашивались, — только чтоб стоял, не падал!

Дженсел вздохнул.

— Ну, что ж, в результате мы заработали кучу денег.

— Да, — бесстрастно, без особой радости констатировал Джой.

— Послушай, Джой, я хочу угостить тебя хорошим обедом — за полтора доллара.

— Не-е-т! — Джой вытянулся на массажном столе. — Я останусь здесь — отдохну. Я останусь здесь и буду отдыхать долго-долго…

Живущие в других городах

Когда пришли большевики, жители города — крестьяне, чиновники и мелкие торговцы, — срочно нацепив на лацканы красные банты, радостно побежали встречать их, распевая «Интернационал» и с трудом вспоминая при этом плохо заученные слова. Пришедшие удерживали в своих руках город, улицы по ночам патрулировали милиционеры, повсюду царил дух поставленной перед собой высокой цели, все обращались к другим со словом «товарищ» — даже к евреям.

Потом, когда белые отбили город, те жители, которые не оставили его вместе с большевиками, радостно побежали их приветствовать. Женщины вместо флагов размахивали в распахнутых окнах белыми простынями. Тогда же начались погромы: еврейские дома грабили, евреев убивали, молодых девушек насиловали городские хулиганы. Такое происходило в Киеве в 1918 году. Город неоднократно переходил из рук в руки: война все продолжалась, и полный отчет о таких переменах можно было прочитать в глазах его жителей — евреев.

Мятежи начались в пять часов вечера. Весь день люди молча собирались на главной городской площади и в небольших трактирах поблизости. Потянулись со своих полей крестьяне, с топорами в руках; солдаты разбитой царской армии сидели за столиками в трактирах, а рядом стояли винтовки — те, из которых они стреляли по немцам.

Мы знали, что они придут, поэтому припрятали семейное серебро, хорошие одеяла, деньги и пеструю шаль матери. Все члены нашей семьи собрались в доме отца, все восьмеро, — четыре мальчика и четыре девочки — и еще мой дядя с женой. Мы выключили свет, заперли двери на ключ, закрыли ставни и в надвигающихся сумерках собрались все в гостиной, — даже самые маленькие сидели на полу, боясь пошевельнуться. Жена моего дяди кормила грудью четырехмесячного младенца — ей здесь, в комнате, где собралась вся семья, было не так страшно. Я внимательно следил за ней. Красивая женщина жена моего дяди Сара. Очень молоденькая, всего девятнадцать, и груди такие полные, и торчком стоят, а не висят. Тихо что-то напевает младенцу, сосущему ее грудь, и только эти звуки нарушают воцарившуюся в гостиной тишину.

Отец сидел один, в центре, и лицо его сохраняло некое абстрактное выражение, какое бывало, когда он возглавлял молящихся в синагоге, — будто напрямую связан с ангелами Господа и ведет с ними возвышенную, оживленную неслышную беседу. У него было узкое лицо ученого мужа. Он очень мало ел, больше интересовался духовными вопросами и недолюбливал меня за то, что я похож на широкоплечего, крепко сбитого крестьянина, слишком крупного для моего возраста, и еще потому, что я посещал художественную академию и рисовал там обнаженных женщин. Он перехватил мой взгляд, когда я разглядывал пышную грудь своей тетки, его ноздри расширились от негодования, а губы поползли вверх. Но я все равно глядел еще секунд тридцать, сопротивляясь отцовской воле.

С улицы притихшего города до нас издалека донесся чей-то вопль. Младенец на руках тетки, вздохнув, спокойно заснул. Она, прикрыв грудь, теперь сидела неподвижно, наблюдая за мужем, а мой дядя Самуил медленно ходил взад и вперед по комнате — от жены до двери. Скулы у него то напрягались, то расслаблялись, на них то и дело появлялись белые желваки и исчезали. Так все время. Мать быстро сняла несколько книг с полок и теперь засовывала между страниц по банкноте. Закончив работу, она снова расставила книги по полкам, и они стояли теперь как прежде. На этих полках насчитывалось до двух тысяч книг — на еврейском, русском, немецком и французском языках. Я посмотрел на часы: без четверти пять. Часы новые, ручные, такие носили обычно армейские офицеры, — я ими очень гордился. Мне так хотелось, чтобы что-то на самом деле произошло. Мне было шестнадцать.

Вот что такое погром. Вначале слышишь чей-то вопль — он доносится издалека; за ним — второй. Потом — звуки бегущего человека. Чьи-то шаги быстро приближаются, они все ближе. Открывается и громко захлопывается дверь где-то по соседству, рядом. Через минуту-другую на улице еще больше беготни. Потом все стихает, лишь иногда до нас долетают какие-то звуки — словно ветер гонит перед собой кучу опавших листьев. На несколько мгновений воцаряется тишина, и вот вы слышите, как приближается толпа, со своим особым гулом — его ни с чем не спутать.

Толпа прошла мимо. Мы не выглядывали в окна, не произнесли ни единого слова; все сосредоточенно молчали. Дядя расхаживал взад и вперед по комнате, а тетка не спускала с него глаз. Когда мимо нашего дома проходила толпа, мама закрыла глаза и открыла, только когда ее гомон затих. Мама сидела положив руки на колени. Вдруг мы услышали плач женщины на улице: горько плача, она прошла мимо наших окон и завернула за угол.

Они пришли через полчаса. Зазвенели стекла разбиваемых дубинками окон, слетела с петель дверь, изрубленная топорами, и вскоре в наш дом набилось множество людей — не меньше еще оставалось на улице перед домом. Сразу в нос ударил резкий запах пота, густого деревенского пота, смешанного с легким запахом алкоголя. И вот наш маленький, опрятный домик, который мать убирала, мыла, скребла и вытирала мокрой тряпкой пыль трижды на день, заполонила разноликая толпа, в грязных пальто и рваных тулупах, а в руках — пистолеты, ножи, топоры, штыки и дубинки. Они зажгли все лампы, и какой-то крупный мужик с усами, в форме сержанта царской армии, заорал:

— Всем заткнуться! Ради Бога, замолчите, позакрывайте свои гнусные рты!

Все мы сбились в углу комнаты, а здоровяк сержант прохаживался взад и вперед перед нами. Мой дядя Самуил заслонял собой жену с младенцем на руках, а мать встала перед отцом. Маленькая Гестер плакала — это были первые в ее жизни слезки.

Сержант постукивал острием штыка по ладони.

— Старший сын! — сказал он. — Где ваш старший сын?

Гестер все плакала. Никто из нас не произнес ни слова.

— Ну, будем играть в молчанку?! — заревел сержант, с размаху вонзив штык в доску стола — от нее разлетелись мелкие щепки. — Черт бы вас побрал, отвечайте! Где ваш старший вонючий сынок?

Я вышел вперед. Мне было шестнадцать. Брат Элиа и брат Давид были старше меня, но вышел вперед я.

— Ну, — произнес я, — что вам нужно?

Сержант наклонился надо мной.

— Какой малыш! — Он ущипнул меня за щеку.

Стоявшие за ним засмеялись.

— Ты еще так мал, а уже хочешь нам помочь. Похвально!

Я посмотрел на отца. Он внимательно наблюдал за мной, как всегда, с самым абстрактным выражением на лице, глаза его сузились, — по-видимому, в эту минуту он вел неслышный разговор с ангелами.

— Что вам нужно? — повторил я вопрос.

Я один стоял впереди, перед всей этой страшной, непредсказуемой толпой взрослых; чувствовал, как в моих жилах судорожно бьется кровь, локти у меня онемели, колени дрожали.

Сержант схватил меня, правда не очень грубо, за воротник.

— Ну, ты, жиденыш, мы забираем все, что есть в вашем доме. Ты покажешь нам, что вы припрятали во всех комнатах, понятно? — И сильно тряхнул меня, — в этом великане было никак не меньше двухсот двадцати пяти фунтов веса.

Мать пробилась через толпу ко мне.

— Даниил, отдавай им как можно меньше! — прошептала она на идиш.

Сержант затолкал мать на прежнее место.

— Говорить по-русски! — приказал он. — Все говорят только по-русски!

— Она не знает русского, — солгал я, торопливо намечая про себя, что могу им отдать, а что не отдавать.

Я ходил из комнаты в комнату, а за мной следом шли пятеро из толпы. Мне казалось, что с каждым сделанным сейчас шагом я становлюсь старше, хитрее, опытнее, ловчее, раздумчивее. Я им показывал такие вещи, которые они и без моей помощи могли легко отыскать, — кое-какие серебряные безделушки, кое-какие, не самые лучшие одеяла, несколько дешевых украшений матери. Ведь за этой толпой явится другая, и они тоже захотят кое-что поиметь, поживиться.

Когда я снова проходил через гостиную, то увидел страшную картину. Дядя Самуил лежал на полу, из раны на голове у него сочилась кровь. Крепкий, здоровый крестьянин держал на одной руке четырехмесячного младенца. Сара стояла в углу и плакала. Ее окружили мужики, игриво хватали ее за одежду, задирали юбку. Гестер сидела на полу, посасывая кулачок. Мать, маленькая, полная, флегматично сидела перед стеклянными дверцами книжного шкафа. Отец, худой, высокий, стоял мечтательно глядя в потолок, время от времени подергивая маленькую бороденку. Эти погромщики весело смеялись, что-то говорили, хотя трудно разобрать, что именно. На ковре я заметил осколки разбитого стекла.

В спальне матери я решительно остановился. Мои сопровождающие уже связали в громадный узел все изъятые у нас вещи. Он лежал в прихожей.

— Все, — сказал я им. — Вы забрали все. Больше ничего нет!

Сержант, широко ухмыльнувшись, потянул меня за ухо.

— Какой ты милый маленький мальчик, — похвалил он. Ему ужасно нравилась его роль. — Ты же не станешь мне лгать, правда?

— Конечно нет.

— Ты знаешь, что может произойти с маленькими мальчиками, которые осмелятся мне врать, или не знаешь?

— Знаю. Оставьте в покое мое ухо. Мне больно!

— Ах вон оно что! — Он повернулся к своим головорезам, делая вид, что ужасно удивлен моими словами. — Вы слышали? Я ему делаю бо-бо! Я причиняю боль этому маленькому жиденышу, тащу его за ухо. Ну куда это годится!

Его люди дружно засмеялись. Повсюду в доме только и слышался смех. Все эти толпы погромщиков, которые побывали в нашем доме, всегда смеялись.

— Послушай, может тебе его отрубить? — предложил сержант. — Тогда и не будет больно. Что скажете, ребята?

Ребята, конечно, все согласились.

— Очень хорошее, вкусное ушко, — заметил один из них. — В самый раз для кошера1. Можно приготовить похлебку.

— Ты абсолютно уверен, что в доме больше ничего ценного не осталось? — Сержант выкручивал мне ухо. — Ничего?

— Ничего! — твердо ответил я.

— Очень хочется надеяться, что ты говоришь правду, малыш. Тебе же лучше.

Мы прошли вместе с ним через всю гостиную и подошли к маленькой музыкальной комнатке, расположенной рядом с ней. Их отделяли друг от друга стеклянные раздвижные двери.

— Сейчас мы обыщем весь дом! — очень громко, чтобы слышали все, объявил сержант; у него был довольно слабый голос, и его плохо было слышно из-за поднятого шума и гвалта. — И если мы обнаружим то, что ты нам не показал, — если, например, найдем маленькую серебряную ложечку для младенца… — он кольнул меня кончиком штыка в горло — на коже выступила кровь, капли падали на воротник, — тебе каюк! Несчастный маленький жиденыш! — Сержант бросил многозначительный взгляд на мою мать.

Она перед ним не спасовала — твердо глядела ему прямо в глаза. Два моих старших брата — Элиа и Давид, — бледные, с каким-то отрешенным, духовным выражением лиц, точно таким, как у отца, стояли рядом, держа друг друга за руку. Глаза у Давида сильно расширились, а по щекам поползли белые полоски. Братья в упор глядели на меня, ни на секунду не отрывая взора.

Сержант втолкнул меня в музыкальную комнатку, приказав своим погромщикам обыскать весь дом.

— Ну-ка, садись, малыш! — Он плотно закрыл двери.

Я сел, он устроился напротив, положил штык на колени.

— Одна маленькая серебряная ложечка для младенца, — повторил он. — Ша!

Я не боялся, что он убьет меня. Это был глупый, грузный человек, с раздвоенным подбородком. Я читал книжки по французскому искусству, знал, что такое импрессионизм, видел репродукции Сезанна и Ренуара. Вряд ли этот дурак, верзила, в разорванной грязной солдатской форме, убьет меня.

— Ты до сих пор утверждаешь, что больше ничего ценного в доме не осталось?

— Нет, у вас в руках — последний предмет.

— Всех жидов нужно убивать! — убежденно произнес он. Я, глядя на его стальной штык, думал о том, как сейчас, вот в эту минуту, его люди, проводящие обыск, проходят мимо книжного шкафа, с его книгами, а между страницами спрятаны купюры; мимо чемодана с двойным дном на чердаке; мимо кучи угля в подвале, — в ней зарыт самовар, а в нем спрятаны дорогие кружева…

— В России кишмя кишат евреи. — Сержант широко ухмылялся. — Они настоящая чума в нашей стране. Я сражался при Танненберге, в Восточной Пруссии, знаю, что говорю.

Сара вдруг завизжала в гостиной, и я слышал, как отец начал читать молитвы.

— Мы уничтожим всех жидов, — вещал сержант, — а потом покончим с большевиками. Надеюсь, ты — большевик?

— Нет, я художник! — с гордостью возразил я — даже тогда не побоялся.

— Ну… — еще громче заговорил сержант, чтобы заглушить крики Сары, — такой мальчик, как ты. — Взял меня за руку, увидел наручные часы. — Вот они-то мне и нужны! — И, сорвав часы с моего запястья, опустил их в карман. — Спасибо тебе, малыш. — Снова ухмыльнулся.

Мне стало не по себе — наручные часы делали меня господином, гражданином мира.

Он достал пачку сигарет, вытащил одну, машинально протянув пачку мне. Я никогда прежде не курил, но все же взял сигарету. Закурил, почувствовав себя сразу настоящим человеком, и подумал, что скажет отец, увидев, что я курю. Никто в нашем доме не курил, даже мой дядя. Но, несмотря на это, я знал, как нужно курить, — не затягивался, а только втягивал дым в рот, а потом быстро выдыхал.

— Художник, — разглагольствовал сержант, — маленький художник. Ну, ты весело проводишь время, господин художник?

Этот сержант — жестокий человек, точно.

— Может, сейчас мои люди роются в вашей кладовке внизу, — продолжал он, поглаживая мое колено, — может, уже обнаружили там золотые подсвечники.

— Ничего они там не обнаружили, — возразил я, и из глаз у меня неожиданно полились слезы — из-за табачного дыма. — Там ничего нет.

— Маленький артист, маленький жидовский художник, — пытался он меня унизить; штыком срезал одну за другой все пуговицы с моего сюртучка, — да, он явно веселился.

Теперь к визгу Сары присоединился плач маленькой Гестер в гостиной. Дверь в музыкальную комнатку отворилась, вошли двое из тех, кто обыскивали дом.

— Ничего, — доложил один из них, — ни одной вонючей пуговицы.

— Тебе повезло, малыш. — Сержант наклонился надо мной и улыбаясь ударил меня в висок кулаком.

Я упал на пол, и сразу комната, все прежде отчетливо слышимые звуки — все вдруг куда-то исчезло, пропало в туманной дали…

Когда я пришел в себя, голова моя лежала на коленях у матери. Погромщики ушли. Открыв глаза, я увидел Сару в объятиях дяди Самуила. Кровь все еще медленно сочилась из раны на голове, пачкая его одежду, но они этого не замечали, — просто молча стояли, тесно прижавшись друг к другу, — стояли без слез, пальцы ее крепко впились в его плечо. Младенец их спал на стуле рядом с ними. Склонившееся надо мной лицо матери было спокойно, и я слышал ее голос, но как будто издалека:

— Даниил, мой маленький Даниил, львиное сердце! Все хорошо, дорогой мой, все хорошо!

Еще до меня долетали, тоже издалека, слова отца:

— Самую большую в жизни ошибку я совершил в девятьсот десятом году, когда мне представилась возможность уехать в Америку. Почему я не поехал — ума не приложу! Почему же, всемогущий Господь, я туда не поехал?

— Не шевелись, мой мальчик, — нежно произнесла мать, — лежи. Закрой глазки и лежи.

— Мне должно быть стыдно за себя, — услыхал я горький, всхлипывающий голос брата Давида, — по-видимому, он плакал. — Ведь я — старший сын в семье. Но вышел вперед он, Даниил. Мне девятнадцать, а ему шестнадцать. Боже, прости меня!

— Мой маленький Даниил, — ворковала надо мной мать, легонько поглаживая мне ладонью лоб, — мой маленький Даниил, с мозгами философа. — И вдруг весело хихикнула.

Ну вот, повсюду кровь и слезы, а она хихикает. Я тоже сел рядом и засмеялся, а она меня поцеловала.

Снаружи, с другой стороны города, до нас долетали звуки выстрелов — они все ближе. Громкий крик — мужчина кричит. По соседней улице галопом промчался эскадрон.

— Может, вернулись большевики? — предположила мать. — Может, мы спасены?

— Помолимся, — предложил отец.

Все приготовились к молитве, даже дядя Самуил. Бережно отнял руки Сары от своих плеч, поцеловал их. Наклонившись, подобрал с пола свою шляпу, надел на голову. Сара сидела, держа на руках младенца, страх постепенно пропадал в глубине ее черных глаз. Эти негодяи ее, к счастью, не тронули.

Отец начал молиться. Я вообще-то не верил в искренность молитв, произносимых отцом. Мой отец всегда был только на стороне Бога и пренебрегал тем, что реально происходит в этой жизни. Мне не нравилась такая сумасбродная святость, не нравилось презрительное отношение к плоти, отречение от настоящего ради вечного.

Я поднялся, подошел к окну. Отец начал привычное:

— «Благословенный Отец, Господь Всемогущий…» — И вдруг осекся. — Даниил, — обратился он ко мне, — разве ты не видишь, что все мы молимся?

— Вижу, — ответил я.

Братья с сестрами, явно нервничая, уставились на меня.

— Но я хочу посмотреть в окно. Я не хочу молиться.

Я слышал, с каким свистом втянули воздух в легкие мои братья. Губы у отца задергались.

— Даниил, — начал было он, но вдруг умолк и, пожав плечами, задрал голову вверх, к своим любимым ангелам. — «Благословенный Отец, — вновь приступил он к молитве, — Господь Всемогущий…»

Братья вторили ему в такт. Стоя у окна, я улыбался про себя. Впервые я в чем-то отказал отцу. Когда они сказали: «Где ваш старший сын?», я вышел вперед и спросил: «Что вам нужно?». Почему же тогда я не могу заявить отцу: «Я не хочу молиться»? Я прислушивался к выстрелам вдалеке, к истошным воплям, к густому гулу толпы и, стоя у окна, улыбался.

В течение последующих двух дней толпы мародеров приходили к нам девятнадцать раз. Вот в такой обстановке, когда повсюду раздавались крики, вопли, смех, когда все цепенели от ужаса и разрушения, происходившего на их глазах, я вел в уме точный подсчет, как какой-то идиот. Здесь они побывали девять раз, сюда вот придут снова; в подвале лежат еще две серебряные сахарницы, можно их отдать в десятый их визит. Интересно, убьют ли они кого-нибудь во время десятого обыска? Помни, хорошенько запомни: десятый; после него будет одиннадцатый…

Они выпотрошили до основания весь дом. Разбили все окна, сорвали с петель все двери, превратив их в дрова для уличных костров, расколошматили все зеркала, разорвали все ковры и унесли их вместе с мебелью. Разыскали, как ищейки, последний спрятанный кусок провизии и унесли с собой последнее одеяло, любую вещицу из одежды. На вторую ночь толпы разграбили все винные магазины; в дома врывались полупьяные, от них разило алкоголем, и они становились все неистовее и орали все громче. С каждым их визитом смерть приближалась — одиннадцатый, двенадцатый раз: те же тяжелые, запачканные грязью сапоги, те же грубые крики, пьяные песни; они стояли, шатаясь, перед отцом и дядей, кололи их штыками, провоцируя, ожидая, что им окажут сопротивление; ждали только одобрительных возгласов своих приятелей, чтобы начать кровавую расправу над всеми нами. Радостно играли со смертью, ходили по ее краю, как по лезвию бритвы, смакуя ее как самое последнее, самое захватывающее развлечение на карнавале жизни; подзывали ее поближе и позволяли отступать, откладывая ее на потом, как откладывает маленький ребенок конфетку.

Дважды они срывали одежду с Сары и моей старшей сестры Рахили, заставляли стоять обнаженными в доме с выбитыми стеклами в окнах, — стоять прямо на усеянном стеклянными осколками полу: пусть, мол, теперь на них все полюбуются; но дальше этого не шли, такого себе не позволяли. Мы закутывали Сару и Рахиль в жалкие лохмотья, и впервые моя мать плакала навзрыд.

Всю ночь через окна мы видели, как горят, полыхают огнем дома на других улицах, и всю ночь слышали разрозненные выстрелы то там, то сям, и всю ночь — дикие крики людей.

Женщины, лежа на голом полу, теснее прижимались друг к другу, чтобы было не так холодно, дети громко плакали, а мой брат Давид ходил по дому взад и вперед и все время громко вопил:

— Как только они сюда явятся еще раз, я убью кого-нибудь из них! Клянусь Богом!

— Ша! — успокаивал его отец. — Ты никого не убьешь, сынок. Это не твое дело. Пусть убивают они, только не ты.

— Пусть убьют меня! — горячился Давид. — Но прежде позвольте мне убить хоть одного из них, а после пусть убивают меня! Все же это лучше, чем вот так все терпеть.

— Ша! — снова пытался утихомирить его отец. — На все Божья воля. В конце концов и им придется пострадать.

— Боже мой! — бормотал Давид. — Боже мой!

— Почему я не уехал в девятьсот десятом году в Америку? — сокрушался отец, раскачиваясь вперед и назад. — Почему я этого не сделал?

Мой дядя Самуил сидел возле окна, с ребенком на руках, поглядывая то на улицу — не идет ли новая толпа, — то на свою жену Сару: она лежала на полу, в углу, вся в лохмотьях, с отрешенным видом повернувшись лицом к стене. Кровь на лице Самуила высохла, но он и не думал ее вытирать, и теперь на его щеке эти крошечные ручейки были похожи на реки на большой карте. Густая борода отчетливо выделялась на худощавом лице, глаза глубоко впали, а на щеках проступили кости челюстей. Время от времени он наклонялся к ребенку и осторожно целовал, стараясь не нарушить его чуткого сна.

Я сидел крепко обнявшись с Элиа, а между нами сидела маленькая Гестер — так нам было всем теплее. Они унесли с собой даже мою куртку, и я весь окоченел от холода. Сидел с широко открытыми глазами, прислушиваясь к шорохам, вспоминая слезы, пролитые вчера ночью, сегодня ночью, и думая о тех, что прольются завтра.

— Спи, спи, Гестер, маленькая Гестер, — тихо говорил я ей, когда она время от времени просыпалась.

Как только она открывала глаза — сразу же начинала плакать, как будто природа создала всех маленьких детишек такими: стоит им проснуться — сразу рыдания.

«Месть, только месть!» — думал я, прислушиваясь к плачу наших женщин; чувствуя, как затвердевают синяки после того, как меня избили; тяжело вздыхая при ходьбе, когда чуть затянувшиеся порезы вновь начинали кровоточить и кровь пропитывала мою липкую от едва засохших сгустков одежду. Я думал только об одном: «Месть, страшная месть!»

— Ну вот, снова идут, — предупредил нас всех дядя Самуил со своего поста у окна рано на рассвете. Мы снова услыхали знакомый гул толпы — она все приближалась.

— Больше я не намерен оставаться здесь! — заявил Самуил. — Пошли они все к черту! Сара, Сара, дорогая моя! — сказал он с такой проникновенностью, с какой редко мужчина произносит имя женщины. — Пошли отсюда, Сара!

Сара поднялась, взяла его за руку.

— А нам что делать? — спросила мать.

Мой отец все неслышно беседовал, задрав голову, со своими ангелами. Я взял командование на себя:

— Пошли посмотрим, не лучше ли на улицах.

Мы тихо, не поднимая шума, вышли через черный ход — двенадцать человек. Самуил нес на руках младенца. Мы медленно тащились по улице, с трудом передвигая ноги в ледяной грязи, прижимаясь к стенам домов; мы шли и шли, стараясь не слышать никаких звуков, напоминающих нам еще о жизни, шарахаясь от уличных фонарей, останавливаясь каждые пять минут, чтобы не устали дети, перебегая через открытое пространство, словно кролики через голое поле.

«Месть!» — только и думал я, ведя за собой свой отряд по далеким, обходным аллеям, прячась за заборами, стараясь обойти стороной огонь, пытки и смерть. Я держал мать за руку.

— Да иди же, иди, мамочка, прошу тебя! — кричал я на нее, когда она либо спотыкалась, либо увязала в липкой грязи и останавливалась. — Нужно, мамочка, нужно!

— Даниил, конечно, само собой, — отзывалась она, крепче сжимая мою руку своими натруженными мозолистыми руками. — Прости, что я все время отстаю! Будь добр, прости меня!

Взошло солнце. Я слушал, как отец сказал:

— Кливленд — я мог поехать в Кливленд. Туда приглашал меня мой дядя.

— Тише ты, папочка! Прошу тебя, ни слова об Америке! — промолвил Давид.

— Да, конечно, — согласился с ним отец. — Само собой. Что сделано, то сделано… На все Божья воля… Кто я такой? — задал он себе вопрос, останавливаясь на секунду и прислоняясь спиной к стене, чтобы чуть отдохнуть. — Кто я такой, чтобы сокрушаться об этом?.. Но все равно, такого в Америке не бывает, и у меня была возможность…

Давид на сей раз промолчал.

Чем больше рассветало, тем труднее становилось избегать толп мародеров. Кажется, эти две ночи в Киеве никто не смыкал глаз, и наш побег все больше бросался в глаза. Дважды нас обстреляли из окон, и нам пришлось бежать по колено в грязи с ревущими детьми, чтобы поскорее добраться до укрытия, за углом ближайшего дома. В третий раз, когда нас снова обстреляли, мой брат, завертевшись волчком, открыв широко от боли рот, беспомощно опустился в жирную грязь.

— Колено! — простонал он. — Они попали в колено…

Мы с матерью оторвали рукав от пиджака отца и перевязали им, как жгутом, ногу Давида повыше коленной чашечки. Отец стоял рядом, растерянно наблюдая за нашими действиями, чувствуя себя как-то странно в пиджаке с оторванным рукавом. Я взвалил Давида на спину, и мы все пошли назад, домой. Он пытался сцепить зубы, чтобы не кричать от дикой боли, и колотил меня кулаками по спине, а я, пошатываясь, все же нес свою ношу, а его раненая коленка все время постукивала по моей ноге.

Вернувшись домой, мы снова все расселись в разрушенной и опустошенной гостиной. Лучи солнца проникали в нее, ярко освещая безумную, незнакомую и просто невероятную картину; все мы в разгар дня сидим на полу. Рахиль с Сарой, закутанные в тряпье, как мумии; отец в пиджаке с одним рукавом; Давид — вторым рукавом замотано его колено; с него градом катил пот, образуя маленькие лужицы на полу. Детишки все сбились в кучу в одном углу и сидели тихо-тихо, внимательно наблюдая за каждым движением взрослых, отражавшихся в их пытливых глазах.

Весь день одна толпа сменяла другую, и каждый раз с их приходом смерть приближалась, уколы штыками становились все глубже, каждый раз проливалось все больше крови. Вечером с Давидом произошла истерика, он впал в транс, у него начались сильные припадки, и мы ничем не могли помочь ему, — мы были вынуждены сидеть и слушать его крики и стоны, да поглядывать с удивлением друг на друга, словно обезумевшие животные в каком-то спятившем зоопарке.

— Можете во всех наших несчастьях винить одного меня, — все время повторял отец. — У меня была возможность, и я оказался не тем человеком, не на высоте. Правда. Я на самом деле далеко не сильный, волевой человек. Я просто ученый. Я не хотел пересечь весь океан и прибыть в страну, где говорят на другом языке. Можете осыпать меня за это упреками. Каждый имеет на это право.

В четыре утра Элиа встал.

— Я ухожу, — сказал он. — Я больше не в силах этого выносить.

Все кинулись к нему, чтобы остановить, но было поздно. Он, увернувшись, выскочил из дома и побежал вниз по улице.

Как только наступила ночь, к дому подошла новая толпа, на сей раз с горящими факелами. Они заполонили весь дом. Все они находились в опасном состоянии сильного возбуждения, в их жилах кипела кровь, перемешанная с виски.

Тщательно обыскали весь дом, но вернулись ни с чем в гостиную, ужасно разочарованные, — абсолютно нечем поживиться.

Они подняли всех мужчин, приставив к каждому из нас по два головореза. Теперь они придумывали новые развлечения. «Ну вот, — подумал я, — и пришло время умирать, вот здесь, на этом месте, — больше ничего не остается». Но я не хотел умирать.

На сей раз мы на самом деле были на волосок от смерти, но вдруг один из этих бандитов громко сказал:

— Ну-ка побрейте его, побрейте этого старого негодяя, этого святошу!

Толпа встретила такое необычное предложение ревом одобрения. Двое выволокли отца, усадили его посередине комнаты, и какой-то толстячок начал ловко брить ему голову своим острым штыком при дрожащем свете факелов. Этот брадобрей все делал старательно, с комичным кривляньем, — он придерживал отца за подбородок изящно оттопыренными пальцами, то и дело отходил, причмокивая языком, от «клиента», чтобы полюбоваться своей работой, а стоявшие у него за спиной подвыпившие подонки покатывались от хохота.

Наконец мой отец расплакался. Слезы потоком лились у него по щекам, падали, поблескивая, на штык, который сбривал его мягкую черную бородку.

Закончив бритье, они бросили отца на пол, а сами ушли в очень хорошем настроении, весело распевая песни. Вновь воцарилась тишина. Отец, с головы которого стекали струйки крови, беспомощно сидел на полу. Бритый, он мне казался каким-то странным, словно голый; рот у него вдруг приобрел мягкие, почти женские очертания, а гладко выбритый подбородок поражал своей непривычной наготой. Он поднял вверх дикие, испуганные глаза, в которых сквозила полная безнадежность, и, по-видимому, о чем-то молил своих ангелов, которых уже больше не считал своей великолепной ровней.

— В следующий раз, — я старался говорить деловым тоном, без лишних эмоций, обращаясь к этим диким, загнанным, дрожащим от страха, как в лихорадке, животным моей семьи, — они непременно поубивают всех нас. Ночью мы все уйдем на улицы. Прошу вас! Послушайте меня, пожалуйста!

Ночью мы вышли из дома. Я нес на спине Давида, а мать вела расстроенного отца за руку.

Только мы вышли на улицу, как дверь портняжной мастерской напротив отворилась и из нее вышел наш сосед, портной, по фамилии Киров. Он не был евреем, и его мастерскую никто и пальцем не тронул. Это был крупный, толстый человек лет тридцати двух — тридцати трех, уже изрядно облысевший. Он перешел через улицу, подошел к нам, молча пожал руку отцу.

— Какой ужас! — стал громко возмущаться он. — Ну просто дикие звери. Ну и времена, скажу я вам, ну и времена! Кто бы мог подумать, что мы здесь, в Киеве, доживем до таких времен!

Отец все еще долго жал его пухлую руку, утратив дар речи.

— Куда направляетесь? — поинтересовался Киров.

— Да никуда, — отвечал я. — Просто решили погулять по улице, вот и все.

— Боже ты мой! — вздохнул Киров, поглаживая Гестер по головке. — Невероятно! Просто не верится. Я не могу… Пошли, пошли, все — ко мне! В моем доме вас никто не тронет, никто не побеспокоит, у меня переждете, покуда вся эта буря успокоится, уляжется. Пошли! Никаких возражений!

Мать посмотрела на меня, я — на нее, и мы криво улыбнулись друг другу.

Киров помог мне нести Давида, и через пять минут мы уже были у него в доме. Мы снова все лежали на полу в темноте, но впервые за эти два дня робкое чувство безопасности не покидало нас.

Я даже, как это ни странно, заснул и проснулся на какое-то мгновение, когда услыхал, как открылась и захлопнулась дверь в доме. Я спал без сновидений и был счастлив, что теперь не нужно думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о мести, даже о том, что мы все еще, слава Богу, живы и что на этот раз нам всем удастся уцелеть, выжить. Я сладко спал, спали и дети, спала мать рядом со мной в объятиях отца, спала Сара, прижавшись к Самуилу, спали и детишки рядом с ними.

Кто-то пнул меня. Я открыл глаза и посмотрел вверх, на свет. Передо мной стоял Киров и толпа этих гнусных мародеров и погромщиков. Киров, довольный, улыбался, и вдруг я, к своему ужасу, осознал: вот этот человек целых восемь лет прожил бок о бок с нами, каждый день вежливо здоровался: «Доброе утро!» — каждый день ласково говорил: «Посмотрите, какой чудный весенний денек!» Он постоянно чинил нашу одежду, но, как видно, все это было лишь сплошной показухой — все эти восемь лет он питал к нам тайную, жгучую ненависть, и вот за последние два дня она окончательно пробудилась в нем, и он лично собрал всю эту подлую толпу, и теперь нам придется пройти через самое трудное испытание.

Я сел. В комнате горел свет, и я видел, как один за другим просыпались члены моей семьи, возвращались к жизни из бездны сна и всматривались, моргая, в этих молчаливых, улыбающихся людей, окруживших всех нас, и вновь всеми ими капля за каплей овладевал леденящий ужас и безнадежность.

Киров пригласил к себе всех членов своей семьи: своих двух братьев, крупных, грузных мужчин, и даже своего старика отца, беззубого, хромающего старика — он ухмылялся так же широко, как и все остальные.

— Господин Киров, — сказала моя мать, — что вам нужно от нас? У нас ничего ценного не осталось. Ничего, кроме вот этого тряпья на нас. Вы были в течение восьми лет нашим соседом, и за все эти долгие годы мы с вами не обмолвились ни одним грубым словом…

Один из братьев Кирова схватил Сару, грубо сорвал с нее лохмотья, и я понял, для чего сюда явились эти люди, от которых мы хотели убежать. Киров тоже схватил мою сестру Рахиль, семнадцатилетнюю хрупкую девушку, похожую на неоформившегося ребенка.

Мой дядя Самуил бросился на брата Кирова, с размаху ударил его по лицу, но в ту же секунду человек, стоявший сзади, проколол его насквозь штыком. Рука его крепко сжимала руку Сары, но вот его хватка ослабла, и, как только этот убийца вытащил из него штык, Самуил рухнул на пол. Он поднялся на одно колено, а брат Кирова, заметив это, схватил этот же окровавленный штык и с размаху всадил ему в горло. Он даже не удосужился выдернуть орудие убийства из горла, и Самуил снова рухнул на пол, с торчащим в шее штыком.

Я видел, что произошло потом. Все остальные закрыли глаза — мать, отец, Давид, даже дети. Губы отца шевелились — это он нашептывал молитву, с полузакрытыми глазами, но я все видел, видел то, что происходило у меня на глазах.

Оставаясь пока живым, я с холодной головой, бесстрастно составлял мысленно перечень тех страшных пыток, изуверств, которым будут подвергнуты все эти люди в этой комнате. Я буду всех их нещадно пытать, пытать собственными руками, — резать по живому телу ножом, жечь огнем, сечь кнутом, стараясь прежде всего повредить как можно сильнее самые уязвимые части тела. Я сделал зарубку в памяти о каждом из них в этой комнате и никогда не забуду их отвратительных рож.

Не знаю, как долго они бы еще зверствовали в этой комнате, но вдруг с улицы донеслись истошные крики:

— Большевики! Красные! Они возвращаются! Они вступают снова в город! Красные! Да здравствуют Советы!

Киров торопливо погасил везде свет, и все его люди, отталкивая друг друга, бросились вон из дома врассыпную, кто куда. Открыв окно, я спрыгнул на землю и побежал навстречу радостным возгласам. Вскоре я уже был в толпе людей, мужчин и женщин, которые бежали, неслись навстречу победоносной Красной Армии, чтобы первыми приветствовать ее бойцов. Я чувствовал, как тяжелые, словно из свинца, слезы текли по моим щекам. В толпе многие не стесняясь плакали, смахивая слезы на бегу.

Толпа свернула за угол и увидела авангард победоносной Красной Армии, вступавшей в Киев. Многие были плохо одеты, кое-кто вообще в лохмотьях, все бородатые и веселые. На некоторых военная форма, на других — нет, а у одного солдата, напялившего на себя фартук мясника, болталась на боку в качестве оружия большая кавалерийская сабля. Все с удовольствием уписывали фруктовый компот из больших банок, которые прихватили, очевидно, в каком-то гастрономическом магазине на пути в город. Но они вошли в город, одержав честную победу, эти бойцы отвоевали город, и обрадованная толпа окружила их, а мужчины и женщины подбегали к солдатам и целовали их на ходу, стараясь не мешать их маршу.

— Капитан! Послушайте, капитан! — Я остановил одного из них, который показался мне командиром.

Невысокого роста, он сильно смахивал на обыкновенного чиновника. Накалывая на ходу острием штыка персик, он выуживал его из банки и отправлял в рот и был очень увлечен своим занятием.

— Капитан, прошу вас!

— Что тебе надо, хлопец? — остановился он на секунду и, бросив на меня острый взгляд, пошел дальше, выуживая сочные персики из банки.

— Мне нужен пистолет, капитан, пистолет! Мне нужен пистолет и несколько ваших солдат.

Я плакал, не стесняясь своих слез, крепко сжав пальцами его предплечье.

— Послушайте, ради Бога, послушайте меня!

— Сколько тебе лет, товарищ? — Он шагал вперед, обсасывая большой персик.

— Шестнадцать! Прошу вас, очень прошу, дайте мне пистолет и несколько ваших солдат!

— Иди-ка ты домой, маленький товарищ! — И погладил меня по голове. — Иди домой, к своей мамочке, а завтра утром, когда все мы как следует выспимся и все будет более или менее улажено, приходи к нам в штаб, и мы все там…

— Я не могу ждать до завтра! — взмолился я; слезы текли у меня ручьем. — Немедленно! Сегодня вечером! У меня должен быть пистолет сегодня вечером!

— Кого же ты собрался пристрелить? — Наконец он остановился, оглядывая меня с головы до ног.

— Пятнадцать человек, этих…

— Боже всемогущий, товарищ! Ты что, спятил? — Он засмеялся.

— Почему вы смеетесь?! — взвился я. — Что, черт подери, значит этот ваш смех?

Он усталым жестом вытер потное лицо.

— Послушай, товарищ, я так устал. Мы вели тяжелые бои целых две недели, и мне ужасно хочется где-то прилечь… соснуть…

— Черт бы вас побрал! — заорал я на него. — Почему вы не желаете меня выслушать?

Тяжело вздохнув, он обнял меня за плечи, и мы зашагали с ним вместе в строю.

— Ладно, малыш, — согласился он. — Неужели настолько все серьезно?

Я все ему подробно рассказал. Его лицо сразу потемнело, посерело от злости. Выбросив банку из-под компота, он дважды крепко сжал мое плечо и подвел меня к очень крупному, широкоплечему человеку, в военном френче, но обычных брюках; он шел чуть позади. Как я узнал, офицер из Чека, ему поручено немедленно организовать в Киеве советскую милицию.

— Могу дать одного бойца, — заявил он, узнав, в чем дело. — Только вот как бы он не заснул по дороге к твоему дому.

— И пистолет! Мне нужен пистолет! — заревел я с досады. — Или ружье! Прошу вас, не забудьте!

Оба с любопытством посмотрели на меня, многозначительно переглянулись.

— Пацану всего шестнадцать, — объяснил капитан.

— Мы дадим ему ружье, конечно, дадим, — тихо пообещал чекист. — Да прекрати ты скулить, Христа ради!

— Сейчас… — выговорил я, но слезы никак не мог унять. — Не обращайте внимания. Где я могу получить пистолет?

Чекист передал мне свою винтовку, позвал солдата.

— Вот, пойдешь с этим хлопцем! — строго произнес он. — Нужно там навести порядок. Понял, милицейский? Он тебе скажет, что делать. — И кивнул в мою сторону. — Да прекрати ты наконец реветь… как тебя звать?

— Даниил. Я уже не плачу. Благодарю вас от всего сердца.

Мы с солдатом пошли. Он высокий, широкоплечий, очень молодой; под глазами, почти закрытыми, — черные круги, словно какой-то боксер аккуратно поработал над ним.

— Да здравствует революция, Даниил! — громко крикнул капитан нам в спину. — Да здравствует товарищ Ленин!

— Да, да здравствует! — крикнул я, обернувшись; потом обратился к солдату: — Прошу вас, товарищ, пошли побыстрее!

— Как спать хочется… — сонно произнес солдат. — Сейчас лег бы где угодно и заснул мертвецким сном.

Когда мы подошли к дому Кировых, там остались лишь члены моей семьи. Все они в скорбной тишине окружили труп дяди Самуила. Сара и Рахиль лежали неподвижно на полу лицом вниз — на них кто-то набросил два одеяла, найденные в доме Кирова. Рахиль рыдала, а Сара лежала молча, вцепившись в свою малютку.

— Где они? — спросил я. — Где Кировы?

Отец бросил осторожный, пугливый взгляд на мою винтовку.

— Даниил, для чего тебе это ружье?

— Где Кировы, я спрашиваю?! — заорал я в ответ.

Отец покачал головой; по его глазам я заметил, что свет Божий и его ангелы снова возвращаются к нему.

— Говори! Говори! — кричал я что было сил.

— Их здесь нет, — ответил отец. — Ну и слава Богу. Больше они никому не причинят вреда. Беда позади. Бог покарал нас. Он и пощадил нас. Этого вполне достаточно. Не наше дело карать людей.

— Замолчи, проклятый идиот! — взвизгнул я.

— Послушай… — начал солдат, — мне нужно немного поспать.

— Мамочка! — обратился я к матери. — Мамочка, видишь, у меня в руках винтовка. Скажи — где эти негодяи?

Мать посмотрела на отца. Тот покачал головой. Мать взяла меня за руку.

— Они в подвале нашего дома. Их там шестеро. Старик Киров не мог бежать, у него болят ноги.

— Какой позор! — воскликнул отец. — Что ты собираешься делать?

— Все Кировы там, все? — уточнил я.

Мать кивнула.

— Пошли! — бросил я солдату.

Сбежав с крыльца, мы перешли через улицу к дому. На кухне я нашел свечу. Солдат зажег ее и освещал мне дорогу. Я рванул на себя дверь, ведущую в подвал, и стал спускаться по скользким, сырым ступенькам. Там у стены сбились в кучу шестеро. Четверо Кировых, их свояк и тот человек, который заколол штыком моего дядю Самуила. В руках он держал свое орудие убийства — штык.

Увидев нас, с винтовками в руках, он бросил штык на грязный пол. Раздался глухой, лязгающий звук.

— Мы ничего дурного не делали! — закричал портной Киров красноармейцу. — Да будет Иисус мне судьей!

— Мы здесь прячемся, чтобы не попасть под перестрелку, — промямлил старик Киров; у него текло из носа, но он не обращал на это внимания.

— Мы сами — красные! — закричал владелец штыка. — Да здравствует товарищ Ленин!

— Да здравствует Ленин! — закричали они нестройным хором — и сразу замолчали, заметив мою мать, отца и Сару, спускавшихся в подвал по скользкой, гнилой лестнице.

Солдат стоял рядом со мной, с почти закрытыми глазами, с трудом удерживая винтовку, чтобы она не упала на пол, и все время зевал, чудовищно широко открывая рот.

Мать с отцом, Сара молча стояли за нашими спинами. Сара прижимала к груди младенца. Глаза у нее были абсолютно сухие — ни слезинки.

— Да здравствует революция! — крикнул в последний раз старик Киров.

Его тонкий голос вибрировал под сводами сырого подвала.

— Ну, — спросил меня солдат, — они?

— Да, они! — ответил твердо я.

— Мы ничего дурного не делали! — снова закричал портняжка Киров. — Да поможет мне Иисус!

— Это не те, — вмешался мой отец. — Это наши друзья. Те, кто вам нужен, давно убежали.

— Кто это? — спросил красноармеец.

— Мой отец.

— Ну и кто же из вас прав? — Солдат мутными глазами разглядывал моего отца.

— Конечно, старик! — закричал Киров-портной. — Мы были соседями целых восемь лет!

— Это они, — тихо подтвердила моя мать.

Старик Киров наконец вытер нос. Я засмеялся.

— Идиотка! — с горечью бросил отец матери. — Лишь накликаешь на нас еще большую беду. Это они — утверждаешь ты. Ладно, сегодня их арестуют. А завтра вернутся белые, освободят их. Ну и что будет с нами?

— Это они! — твердо повторила мать.

— Кто она такая? — спросил солдат.

— Моя мать.

— Это они! — подала голос Сара — тихий, неровный. Она говорила так, словно это ее последние слова и, когда она их произнесет, то навсегда откажется от дара речи. Запах пороха щекотал ноздри. Я невольно чихнул.

— Что ты собираешься делать? — спросил дрожащим голосом Киров-портной.

Я выстрелил ему в голову. Он упал замертво — всего в одиннадцати футах от моих ног. Остальные в страхе прижались плотнее к стене. Они живо отпихивали друг друга, стараясь оказаться как можно дальше от соседа.

— Даниил! — закричал отец. — Я тебе запрещаю эту расправу! Твои руки не должны быть запачканы кровью! Даниил, опомнись!

Я выстрелил в старшего брата Кирова-портного. Старик Киров заплакал, упал на колени и, протягивая ко мне руки, умолял меня:

— Даниил, Даниил, малыш, что ты делаешь?..

Но я тут вспомнил, что видел в ярко освещенной комнате в доме портного, вспомнил этого беззубого, хихикающего старика, вспомнил мою тетю Сару. Я убил его, когда он стоял на коленях.

Мой отец, зарыдав, взбежал вверх по лестнице. Сара с матерью стояли за моей спиной. Красноармеец энергично тер глаза, чтобы они не слипались. Я чувствовал себя в эту минуту счастливым, но каким горьким было это счастье! Я взвел курок.

— Простите меня, простите меня! — плакал навзрыд самый младший из Кировых. — Я не знал, что я…

Я нажал на курок. Он, завертевшись волчком, упал на труп своего отца.

Снова я взвел курок, старательно прицелился в следующего. Он стоял передо мной совершенно спокойный, потирая нос и глядя в потолок. Я нажал на курок, но выстрела не последовало.

— Нужно перезарядить. — Красноармеец протянул мне новый магазин.

Я вложил его, взвел курок и стал целиться в следующего. Он по-прежнему потирал нос, безразлично глядя в потолок. Я выстрелил. Мне стало немного не по себе от его безразличия к смерти.

Я снова взвел курок. Но в это мгновение владелец штыка кинулся ко мне. Пулей пронесся мимо меня, вихрем взлетел на лестницу. Я бросился за ним из подвала на улицу, выстрелил и, по-моему, ранил его. Он упал; быстро поднялся и побежал дальше. Я — за ним. Еще один выстрел — опять он упал; теперь куда менее проворно поднялся на ноги и, пошатываясь, быстро зашагал прочь. Теперь у меня достаточно времени, торопиться не нужно — я тщательно прицелился. Какой упоительный для меня момент — я видел в прорези прицела его шатающуюся, с расставленными в сторону руками фигуру. Выстрел — он снова упал, приподнялся на одной руке и беспомощно рухнул в грязную жижу. Теперь уже никогда не встанет.

Я стоял перед ним, чувствуя тепло нагревшейся от выстрелов винтовки. Мне холодно, я разочарован, мне не по себе… Это совсем не так приятно, не такое удовольствие, как я себе представлял тогда в мыслях, в комнате Кирова. Счет далеко не равный. Все они умерли слишком легко, не испытывали никакой боли. Вообще в конечном итоге в этой кровавой сделке выиграли они.

Красноармеец подошел ко мне, я отдал ему винтовку. Теперь я снова расплакался. Он дружески погладил меня по голове.

— Все в порядке, товарищ, все в порядке! — приговаривал он.

Перебросил ремни винтовок через плечи и неуверенно зашагал к своим, где его ожидал желанный сон. Мама с Сарой привели меня в дом.

После этого отец со мной не разговаривал. И после похорон дяди Самуила он целую неделю соблюдал траур по нему и за все это время ни разу не поглядел в мою сторону. Я решил уйти. Не находил себе места; к тому же сильно изменился за это время и теперь не мог жить в доме отца на правах школьника. И я ушел.

Красные вновь сдали Киев, и прошло еще так много времени до того, как кончилась война и я снова увиделся с членами своей семьи. Но отца среди них уже не было, он умер.

«Я стану оплакивать их в грядущем»

Выйдя из кинотеатра, они медленно пошли к восточному району, по направлению к Пятой авеню.

— Гитлер! — кричал мальчишка — разносчик газет. — Новости о Гитлере!

— Ты помнишь этого Флетчера? — спросила Дора. — Ну, того, который играет роль ее отца.

— Угу, — откликнулся Пол, крепче сжимая ее руку.

Они медленно шли по темной улице.

— Знаешь, у него камни в почках.

— Поэтому он так и играет, — откликнулся Пол. — Теперь я знаю, как описать игру этого актера: он играет как человек, у которого в почках камни.

Дора засмеялась.

— Прошлой зимой я сделала ему рентген. Он один из самых надежных клиентов доктора Тайера. У него вечно что-то болит. Этим летом он собирается извлечь камни из почек.

— Можно только пожелать удачи старику Флетчеру.

— Я делала ему массаж плеча. У него неврит. Он зарабатывает пятнадцать сотен в неделю.

— Стоит ли удивляться в таком случае, что у него неврит.

— Он приглашал меня пообедать у него в доме. — Дора высвободила руку, поднесла к его локтю, крепко его сжала. — Я ему нравлюсь.

— Кто в этом сомневается?

— Ну а что ты скажешь о себе?

— Что мне сказать? — недоумевал Пол.

— Я тебе нравлюсь?

Остановились у Рокфеллер-плаза и, прислонившись спинами к мраморной стене, любовались фонтаном, статуей, разглядывали людей, что сидели за столиками, уставленными напитками, а официанты стояли наготове, невольно прислушиваясь к журчанию фонтана.

— Я просто не выношу тебя! — Пол поцеловал ее волосы.

— Я так и знала, — ответила Дора.

Оба засмеялись.

Смотрели на Рокфеллер-плаза, на хилые подсвеченные деревца с зелеными листиками, шуршащими на ветерке, долетавшем до них через узкие пространства между высокими зданиями. Вокруг небольших бассейнов росли упругие, желтые анютины глазки, маленькие деревца с густой листвой; стояли морские обитатели, отлитые из бронзы, гидранты, и все сооружение слегка покачивалось на ветру в ярком, идущем сверху рассеянном свете прожекторов. Пары не спеша прогуливались по Пятой авеню, тихо разговаривая, и в голосах уже не чувствовалось в этот уик-энд усталости. Они по достоинству оценивали и фривольность и экстравагантность Рокфеллера: выделил особое место для бассейнов, заливаемых водой из гидрантов, для этих маленьких деревьев, скульптурных изображений морских богов, что катаются на спинах бронзовых дельфинов; внес весеннее оживление между этими строгими многоэтажными зданиями — в общем, попытался компенсировать привычную, скучную сторону бизнеса.

Пол и Дора пошли вверх по променаду, разглядывая витрины магазинов. Остановились у витрины мужской спортивной одежды: сколько элегантных габардиновых брюк, ярких рубашек с коротким рукавом, пестрых шейных платков…

— Представляю себе, как я сижу в своем саду, с двумя важными господами вот в такой одежде, и чувствую себя настоящим голливудским актером у себя в деревне.

— Разве у тебя есть сад?

— Конечно нет.

— Какие милые юбочки!

Подошли к следующей витрине.

— А с другой стороны, — продолжал Пол, — порой и в самом деле хочется так выглядеть: котелок на голове, облегающая голубая рубашка с плиссировкой на груди, узкий накрахмаленный белый воротничок, красивая «бабочка» за пять долларов, пальто от Берберри… Уходить с работы каждый день ровно в пять — и прямо на вечеринку с коктейлем.

— Но ты и так каждый вечер ходишь на вечеринки с коктейлем, без всякого котелка.

— Но я имею в виду совершенно другую вечеринку. — Пол повел ее через Пятую авеню. — Такую, на которую приходят истинные джентльмены, в накрахмаленных рубашках с плиссировкой на груди. Может, когда-нибудь…

Бросились в сторону, чтобы не угодить под колеса автобуса.

— Боже, ты только посмотри на эти платья! — восхитилась с завистью Дора.

Постояли перед витриной магазина Сакса.

— Пятая авеню-ю, — задумчиво протянул Пол, — улица грез.

— Как приятно сознавать, что такие прекрасные вещи существуют на свете, даже если они тебе недоступны, — прошептала Дора, зачарованно глядя на освещенную, словно театральной рампой, витрину с роскошным, цвета солнца платьем под девизом «Тропические ночи в Манхэттене»; там же почему-то — вырезанная из камня рыбина.

— Ну, куда? В верхнюю часть города или домой?

— Мне так хочется еще погулять, — призналась Дора с улыбкой. — Совсем немного. — И сильнее сжала его локоть. — Идем в верхнюю часть города.

Туда они и направились.

— Как мне нравятся эти манекены! — воскликнул Пол. — Все вместе и каждый по отдельности. Кажутся такими высокомерными, но в них чувствуется человеческая теплота; такие гостеприимные, такие вежливые! А грудь — как модно в этом сезоне.

— Конечно, здорово, — согласилась Дора. — Все из папье-маше; с папье-маше никаких проблем. Ты посмотри — чемоданы из алюминия, для воздушных путешествий.

— Похожи на кастрюли у моей матери на кухне.

— Разве тебе не хотелось бы иметь несколько таких?

— Да-а… — Пол не отрывал от них глаз. — Улететь бы куда-нибудь… Заплати за багаж — и лети себе на здоровье. На край земли.

— А вон маленькие футлярчики для книг… Ящичек для книжек во время путешествий.

— Вот он-то как раз мне и нужен, — сказал Пол, — для моих путешествий каждое утро по Пятой авеню на автобусе.

Миновали собор Святого Патрика — громадное серое сооружение; над шпилем его уже плыла луна.

— Как ты думаешь, Бог гуляет по Пятой авеню? — задал неожиданный вопрос Пол.

— Конечно, гуляет. Почему бы и нет?

— Здесь — владыки земли, — говорил Пол. — Во всем мире люди трудятся, как рабы, чтобы заполнить до краев богатствами эти несколько кварталов. И вот мы любуемся всем этим: «Да, очень мило!», «А этот флакон уберите — запах не тот!» Я чувствую себя очень важной персоной, когда гуляю по Пятой авеню.

Остановились у витрины морской компании «Гамбург — Америкэн лайн». Маленькие куколки в национальных костюмах безостановочно танцевали вокруг шеста; другие куколки точно в таких же костюмах смотрели на их танец; все куколки очаровательно улыбались. «Праздник сбора урожая в Букебурге, Германия», — сообщалось на небольшой картонке.

Из-за угла вышел частный полицейский; встал и стоял, не спуская с них глаз. Перешли к другой витрине.

«Наше предложение пассажирам — приятное путешествие без всяких забот!» — прочитал Пол на буклете. — «„Хапаг-Ллойд“ объявляет о двадцатипроцентной скидке для ученых, получивших годичный отпуск для научной работы, — больших знатоков путешествий, этого тонкого искусства».

— Как мне всегда хотелось увидеть Германию! — вздохнула Дора. — Я знакома с многими немцами — такие милые люди!

— Скоро я там буду, — сообщил Пол, косясь на частного полицейского.

— Ты собираешься посетить эту страну?

— Угу. Причем за счет правительства. В прекрасного покроя военной форме цвета хаки. Увижу наконец пленительную Европу, колыбель культуры. Только с высоты летящего бомбардировщика. Слева от нас — «Сторк-клаб», колыбель культуры для Восточной Пятьдесят третьей улицы. Ты только посмотри на этих красоток! Грудь у них что надо. Видишь, как природа копирует искусство? Нью-Йорк — чудесный город.

Дора молчала; они шли по улице дальше, и она все крепче прижималась к нему. Повернули за угол, дальше путь лежал вниз, по Мэдисон-авеню. Остановились перед витриной магазина граммофонов и радиоприемников.

— Вот что мне нужно! — Пол ткнул пальцем в один. — Фирма «Кейпхарт»; можно проигрывать две симфонии зараз. Лежишь себе на спине и слушаешь Брамса, Бетховена, Прокофьева… Такой и должна быть жизнь. Лежи себе на спине и слушай великую музыку на играющем автомате.

Дора смотрела на граммофон: корпус красного дерева, какие-то дверцы, сложная механическая начинка…

— Как ты думаешь, на самом деле будет война? — вдруг спросила она.

— Конечно, будет. Сейчас разогревают питчеров, изучают противника: смотрят, сколько у них бетсменов, левшей, правшей — выбирают лучших стартующих питчеров.

Направление их шагов не изменилось — к нижней части города.

— Но это там, в Европе… — возразила Дора. — Думаешь, мы тоже вмешаемся в эту кутерьму?

— Непременно! Нужно читать газеты! — Он мельком взглянул на витрину, мимо которой они проходили. — Ты посмотри на эти столики! Неофициальные ланчи на террасе. Стеклянные, с металлической основой — чтобы есть на природе. Как приятно — на террасе, вон с тех красивых, разноцветных тарелок, что-нибудь вкусное, с зеленым салатом. С террасы открывается величественный вид на высокие горы и озеро, доносятся чарующие звуки играющего граммофона…

— Да, неплохо, ничего не скажешь, — тихо отозвалась Дора.

— Я приспособил бы лишний динамик, — объяснял Пол, — вынес бы прямо на террасу — и ешь и слушай музыку. Мне так нравится слушать Моцарта за обедом. — И, рассмеявшись, он потащил ее к витрине книжного магазина.

— Мне всегда так грустно, Пол, когда я смотрю на витрину книжного магазина: столько книг, а я их никогда не прочитаю — у меня просто не будет на это свободного времени.

Пол ее поцеловал.

— О чем ты подумала, когда впервые меня увидела?

— А ты?

— Я — что эта девушка должна стать моей.

Дора засмеялась, плотнее прижимаясь к нему.

— Ну а ты? — допытывался Пол.

— А я — что этот парень должен стать моим, — засмеялась она.

— Что скажешь? — спросил Пол. — Разве не замечательный этот город — Нью-Йорк? Откуда, говоришь, ты родом?

— Из Сиэтла. Сиэтл, штат Вашингтон.

— Ну вот, а теперь мы с тобой на Мэдисон-авеню… Держимся за руки, делаем покупки на будущее…

— Но даже если начнется война, — помолчав, вымолвила Дора, — зачем нам вмешиваться? Почему Соединенные Штаты должны принимать в ней участие?

— Ну, в последней войне принимали, так? Втянутся и в эту.

— Тогда, в тот раз, тех парней, что погибли на войне, обманули, нагло надули.

— Ты права, — согласился Пол. — Они погибли из-за шестипроцентного интереса от ценных бумаг, из-за нефтяных разработок, дележа сфер влияния… Иметь бы мне вот собственную сферу влияния…

— И, несмотря на это, ты собираешься поступить на военную службу?

— Да. В первый же день объявления войны. Сразу пойду на вербовочный пункт и скажу: «Вот я перед вами, Пол Триплетт, мне двадцать шесть лет, крепкий, хоть гвозди забивай, у меня отличное здоровье, хорошее зрение, зубы в порядке, плоскостопия нет, — дайте мне винтовку. Посадите меня на самолет, отправьте на фронт, там я покажу, кто я такой».

— Считаешь, на этот раз они тебя не надуют? — спросила Дора. — А ты не думаешь, что и на этот раз тебя заставят воевать за ценные бумаги, за нефтяные месторождения?

— Угу.

— И даже в таком случае запишешься в армию?

— В первый же день объявления войны.

Дора высвободила свою руку.

— Неужели тебе нравится сама идея убивать людей?

— Не-ет, я ненавижу такую иде-ею, — медленно, растягивая слова, ответил Пол. — Не хочу никому причинять зла. Мне кажется, сама идея войны смехотворна. Мне хотелось бы жить в таком мире, где каждый имел бы возможность сидеть на террасе за стеклянным столиком, есть что-нибудь вкусное с цветных тарелок, а на граммофоне автоматически переворачивается пластинка — симфония Моцарта; его дивная музыка звучит через динамик, вынесенный на террасу… Только вот Гитлер не проявляет никакого интереса к этому миру, ему больше по душе другой мир. А я не могу мучиться и жить в его мире, который ему нравится, неважно, какого он образца — немецкого или нашего, отечественного.

— Но ведь тебе не удастся убить Гитлера! — убеждала Дора. — Тебе придется убивать точно таких парней, как ты сам.

— Совершенно верно.

— И тебе это нравится?

— Да нет… я вообще-то и не думал об убийстве Гитлера. Я хочу расстрелять идею, которую он распространяет среди множества народов, покончить с ней. А тех молодых парней, которых убью, стану потом оплакивать; тот же, кто убьет меня, возможно, станет оплакивать меня.

— Но ведь они, вероятно, такие же парни, как и ты.

— Конечно, — согласился Пол. — Уверен, на моем месте им тоже хотелось бы сегодня ночью быть в постели с такой девушкой, как ты. Бьюсь об заклад! Гулять среди фонтанов на Рокфеллер-плаза, с бронзовыми скульптурами, держать за руку красотку — вот как ты — в весенний субботний вечер, разглядывать в витринах модную одежду… Могу поспорить, что многим из них по душе музыка Моцарта, как и мне. И все равно я буду убивать их! С радостью!

— «С радостью»?

— Да, с радостью. — Пол стал тереть руками глаза — устали. — С радостью — сегодня. Но я стану оплакивать их в грядущем. А сегодня у них в руках винтовки и они целят в меня и в мой мир. И поддерживают таким образом идею, что я должен убивать других, чтобы жить самому. — Он протянул к ней руку и поймал ее за локоть. — Ну зачем нам говорить сегодня вечером о таких скучных вещах? Это бессмысленно.

— Но все же речь идет о большом мошенничестве! — выкрикнула Дора. — И тебя используют в корыстных целях, и ты прекрасно об этом знаешь!

— Совершенно верно, да, это великое мошенничество — весь этот бизнес. Но все равно мне придется воевать. Меня, конечно, надуют, одурачат, но все же я хоть что-то сделаю, пусть самую малость, чтоб за обедом на террасе звучала музыка Моцарта! Черт подери, это даже не назовешь патриотизмом! Но меня втянут в эту авантюру.

— Что ж, очень жаль… — Дора теперь шла одна, не держала его за руку, — очень плохо.

— Конечно, плохо, — эхом откликнулся Пол. — Может, когда-нибудь будет лучше. Может, когда-нибудь этим миром будут управлять любители музыки Моцарта. Но сегодня такое невозможно.

Внимание их привлекла репродукция картины Ренуара в витрине маленького магазинчика: веселая компания катается на лодке по реке; женщина целует китайского мопса, мужчина в нижнем белье, в соломенной шляпе, с рыжей бородой — этакий крепыш; остряк, в надвинутом набекрень колпаке, нашептывает что-то на ухо подруге, которая поднесла к нему рупором сложенные ладошки; в глубине — большой натюрморт: бутылки с вином, стаканы, разложенная на столе еда, гроздья винограда.

— Я видел ее там, где она висит, — в Вашингтоне, — сказал Пол. — По репродукции трудно судить об этой великой картине. От нее так и веет… розовощеким бессмертием. Теперь вот и у нас появилась, в Нью-Йорке; по три раза в неделю хожу сюда — полюбоваться ею. Все на ней ясно, солидно — разит счастьем. Картина о давно минувшем лете. — Он поцеловал ей руку. — Уже поздно, дорогая, время летит так быстро. Пойдем-ка домой.

Взяв такси, они поехали в нижнюю часть города — к нему.

Район кладбищ

Когда наступает час коктейля в Браунсвилле, таксисты собираются в гриль-баре «Ламманавитц» — выпить по кружке пива, поболтать о мировых проблемах и понаблюдать, как медленно опускается солнце над повисшей на опорах стальной колеей, ведущей прямо в Проспект-парк.

— Мунго? — живо обсуждали они. — Да у него не рука, а автомат. Это такой питчер, который пробьет Бруклин прямо в первый дивизион международной бейсбольной лиги.

— А я сегодня видел мэра — собственной персоной. Этого «маленького цветочка». По его мнению, стране нужен…

— Послушай, Мизинчик, не дашь ли в долг кружечку пива?

Мизинчик тряпкой вытирал воду, разлитую по полу в сумрачном баре.

— Послушай, Элиа, — он явно нервничал, — продажа алкогольных напитков в кредит в штате Нью-Йорк запрещена законом.

— Что ты несешь? Кружка пива — алкогольный напиток?! За кого ты меня принимаешь — за снежного человека?

— Ты что, хочешь, чтобы у меня отобрали лицензию? — жалобно отбивался Мизинчик.

— Знаешь, я не сплю по ночам, все думаю — как бы Мизинчик не лишился своей лицензии. Моя жена слышит, как я горько плачу во сне, — сыронизировал Элиа. — Одно пиво — «Д. П. Морган»!

Скрепя сердце Мизинчик налил кружку с высокой шапкой пены и, тяжело вздохнув, сделал отметку в своем гроссбухе. — Предупреждаю тебя — последняя, без всяких возражений. Господь свидетель!

— Ладно, — глухо отозвался Элиа. — Не разевай варежку. — И с закрытыми глазами он выпил все пиво залпом. — Боже! — Не открывая глаз, вслепую поставил кружку на стойку. — За какой-то вшивый дайм, за десятицентовик, — он обращался ко всем сидевшим в зале, — тебе наливают такой божественный напиток! Нет, что ни говори, а Бруклин — чудесное место.

— В Бруклине такая вонь, что не продохнуть, — выразил свое мнение другой таксист, у края стойки. — Район кладбищ. Из пяти районов Нью-Йорка самый подходящий могилы рыть.

— Друг мой Паланджио! — обратился к нему Элиа. — Дуче Паланджио! Если тебе не нравится Бруклин — убирайся к себе домой, в Италию! Там тебе всучат ружье и сделают в Африке еще одну дырку в заднице.

Все водители громко захохотали, а Элиа добродушно ухмыльнулся, довольный собственной остротой.

— Я это видел в кино. Поезжай к себе в Италию, к своим жирным итальянским девкам! Ну, ребята, кто из вас поставит мне кружку?

В баре воцарилась мертвая тишина, как в военном лагере, когда только что прозвучал сигнал отбоя.

— Друзья называются! — подосадовал он.

— Бруклин — чудесное место, — съехидничал Паланджио.

— Весь день, — Элиа рассеянно потирал перебитый нос, — я гоняю эту тачку. Одиннадцать часов подряд разъезжаю по улицам. И теперь у меня в кармане три доллара пятьдесят центов.

Мизинчик тут же подскочил к нему.

— Послушай, Элиа, нужно поговорить — о такой мелочи, как кружка пива. Знай я, что у тебя есть деньги…

Элиа, теряя терпение, оттолкнул от себя настырную голову Мизинчика.

— Вон там кто-то заказал пиво, Мизинчик. Ну-ка, займись своим делом!

— Мне кажется, — недовольно заворчал Мизинчик, — что уважающий себя человек обязан платить свои долги.

— Ему кажется! Мизинчику кажется — только подумать! — громогласно заявил Элиа; но Мизинчик его в данную минуту совсем не интересовал. Повернувшись спиной к стойке и подперев голову руками (рукава пиджака на локтях прохудились), он печально разглядывал жестяной потолок. — Три доллара пятьдесят центов, — тихо повторил он, — а я не могу взять себе кружку пива.

— Что же случилось? — поинтересовался Паланджио. — У тебя карман на запоре?

— Два доллара семьдесят пять центов нужно отдать компании, — объяснил Элиа. — Семьдесят пять центов — моей вшивой жене, чтоб не прогоняла меня ночевать в парке. Эта вшивая компания! Вот уже целый год ежедневно отдаю им по два доллара семьдесят пять центов, и теперь эта паршивая тачка — моя. Через год могу продать этот драндулет японцам, пусть наделают из него бомб. Его можно заставить двигаться только одним способом — спустить с высокой горы. Но я подписал контракт, мне нужна нянечка. Ну, кто поставит мне пива? Есть желающие?

— Я подписал точно такой контракт, — сообщил Паланджио; его смуглое лицо исказила гримаса боли. — Должен отработать еще семь месяцев. И никто не удосужился даже научить меня правильно писать свое имя.

— Если бы ваши разгильдяи вступили в профсоюз… — вмешался небольшого роста ирландец, сидевший напротив пивного крана.

— Джиари, — воззвал Элиа, — ты, ирландский герой! Ну-ка, расскажи нам, как вы отлупили англичан в битве при Белфасте!

— О'кей, о'кей! — Джиари нервно сдвинул кепку на затылок, открыв огненно-рыжие волосы. — Если вашим парням охота вкалывать по шестнадцать часов в сутки, чтоб зашибить деньгу, — я не намерен вам мешать.

— Да, вступай в профсоюз и пусть копы обдирают тебя как липку! — подхватил Элиа. — На собственном опыте убедился!

— О'кей, ребята! — Джиари взболтал пиво в кружке, чтобы запенилось. — Тоже мне владельцы собственности! Не в состоянии в пять вечера заплатить за кружку пива. О чем тогда разговаривать, а? Ну-ка, Мизинчик, налей еще!

— Джиари, ты ведь красный! — заявил Элиа. — Красный подлец!

— Коммунист, — добавил Паланджио.

— Принеси мне пива! — громко повторил Джиари.

— Вся беда в том, — уточнил уже более мирно Элиа, — что наступили плохие времена.

— Конечно, — согласился Джиари, опустошая наполовину новую кружку.

— Тогда, в двадцать восьмом, я зарабатывал в среднем по шестьдесят баксов в неделю.

— В канун Нового, двадцать седьмого года, — прошептал Паланджио, — я заработал тридцать шесть долларов сорок центов.

— Деньги тогда текли рекой, — ударился в воспоминания Элиа.

Паланджио тяжело вздохнул, потирая колючую бороду тыльной стороной ладони.

— Тогда я форсил в шелковых рубашках. В двадцать восьмом году у меня было четыре девушки. Боже мой!

— Но сегодня не двадцать восьмой! — одернул его Джиари.

— Какой умник! — похвалил Элиа. — Он еще здесь рассуждает! Говорит, — мол, сегодня не двадцать восьмой. Только вступите в профсоюз — и тут же двадцать восьмой вернется.

«Зачем мне понапрасну тратить свое время?» — подумал с негодованием Джиари; он молча пил свое пиво.

— Мизинчик! — позвал бармена Паланджио. — Два пива — мне и моему другу Элиа!

Элиа с широкой улыбкой снова подошел к стойке и занял место рядом с Паланджио.

— Мы с тобой братья по нищете, Анджело! — провозгласил он. — Мы с этим итальяшкой, — пояснил он остальным. — Мы с ним оба подписали контракт.

Выпили вместе; тяжело вздохнув, вытерли пену с губ.

— У меня была самая большая голубятня во всем Браунсвилле, — тихо рассказывал Элиа, — сто двадцать пар чистокровных голубей. Каждый вечер, когда я их выпускал на волю, — их взлет был точно фейерверк. Посмотрели бы вы, как они кружат и кружат над крышами домов… Я большой голубятник. — Он опорожнил кружку. — Теперь у меня осталось всего пятнадцать пар. Если я приношу домой меньше семидесяти пяти центов, моя жена зажаривает одного голубя на ужин. Чистокровку, а? Стерва, а не жена!

— Еще два! — заказал Паланджио.

Они с Элиа с наслаждением пили холодное пиво.

— Так вот, — продолжал Элиа, — если б только не возвращаться к этой стервозе жене! Женился я на ней в двадцать девятом. А как все изменилось с той поры! — Он глубокомысленно вздохнул. — Что такое женщина? Женщина — это западня!

— Ах, видел бы ты то, что видел я сегодня! — перебил его Паланджио. — Третья ездка, на Истерн-парквей. Я заметил ее, когда она переходила Ностранд-авеню, а я стоял на красном. Полненькая девушка фунтов так сто тридцать, яркая блондинка. Бедрами крутит — аж дух перехватывает! На голове такая маленькая соломенная шляпка с разными овощами на полях… Ничего подобного никогда не видел! Ну, уцепился я изо всех сил за баранку, словно меня кто под воду утаскивает… А ты говоришь — «западня»! Шла она к отелю «Сент-Джордж».

Элиа покачал головой.

— Вся трагедия моей жизни в том, что я женился совсем молодым.

— Еще пару кружек! — распорядился Паланджио.

— Анджело Паланджио… — произнес его имя Элиа. — Звучит как музыка.

— Там, у отеля, ее встретил какой-то парень — здоровенный, упитанный. Улыбался так, словно только что увидел Санта-Клауса. Этакий здоровенный мужик… Знаешь, некоторые мужики…

— Мне пора домой, к Энн! — простонал Элиа. — Она орет на меня регулярно с шести до полуночи: «Кто заплатит бакалейщику?», «Кто заплатит компании за газ?» — Поглядел как на врага на свое пиво — и опорожнил кружку. — Я, дурак, женился, когда мне было всего восемнадцать.

— Может, выпьем чего-нибудь покрепче? — спросил Паланджио.

— Возьми два виски! — подначил Элиа. — Ну что хорошего, скажи на милость, в этом пиве?

— Два «Калверта»! — крикнул Паланджио. — Самого лучшего сорта! Для меня и моего друга Элиа Пинскера!

— Мы с ним оба джентльмены, — пробормотал Элиа. — оба подписали контракт.

— Вы два отъявленных разгильдяя, — констатировал Джиари.

— За этого профсоюзника! — Элиа поднял свой стаканчик. — За профсоюз! — И одним глотком опрокинул в рот виски. — За героя ирландской армии!

— Мизинчик! — заорал Паланджио. — Ну-ка, наполни их снова, только до краев!

— Анджело-о Паланджио-о… — шептал нараспев Элиа, благодарный другу за выпивку.

Паланджио четко отсчитал деньги.

— Ну а теперь пусть компания окунется в дерьмо! У меня осталось ровно два доллара. Ни центом больше!

— Вот хорошо-то! — саркастически заметил Джиари. — Просто отлично! Не заплатишь им хоть за один день — распрощайся со своей тачкой. И это после пяти месяцев регулярных выплат без сбоев! Возьми-ка еще стаканчик!

Паланджио медленно поднес стаканчик к губам и не спеша, размеренными глотками стал пить виски. Янтарный ручеек, стекавший вниз, приятно обжигал горло.

— Не говори так, Джиари! — взмолился он. — Ничего больше не желаю слышать о такси. Видишь — я занят: мы пьем с приятелем.

— Глупый итальяшка, что с тебя взять? — отвечал Джиари.

— Нет, так не пойдет! Как ты с ним разговариваешь? — Элиа угрожающе пошел на Джиари; бросая на него косые взгляды, поднял к груди правую руку.

Тот, подняв обе руки, отодвинулся назад.

— Мне не нравится, когда моего друга называют глупым итальяшкой, — сурово предупредил Элиа.

— Ну-ка, отвали, — заорал Джиари, — покуда я не разбил тебе башку!

Подбежал обеспокоенный Мизинчик.

— Послушайте, ребята, — визгливым голосом увещевал он их, — вы что, хотите, чтобы у меня отобрали лицензию?!

— Мы все здесь друзья! — объявил Паланджио. — Ну-ка, пожмите друг другу руки! Все пожмите друг другу руки! Каждому по стаканчику! Я всех угощаю!

Элиа вернулся на свое место, рядом с Паланджио.

— Извини, если я невольно нарушил здесь порядок. Но кое-кто не умеет говорить как настоящий джентльмен.

— Всем по стаканчику! — стоял на своем Паланджио.

Элиа вытащил из кармана три однодолларовые бумажки и положил на стойку.

— Ну-ка, пусти по кругу всю бутылку! От Элиа Пинскера!

— Спрячь свои деньги, Элиа! — потребовал Джиари, в приступе гнева сдвигая свою кепку то в одну, то в другую сторону. — Кого ты здесь из себя строишь? Уолтера Крайслера, что ли?

— Сегодня угощаю всех я! — оставался непреклонным Элиа. — Когда-то я ставил выпивку сразу двадцати пяти друзьям. Запросто, весело смеясь! А после пускал по кругу коробку с сигарами. Ну-ка, Мизинчик, пускай по кругу бутылку, — что тебе сказали?

Виски потекло рекой.

— Мы с Элиа — растратчики самого высокого класса! — похвастал Паланджио.

— За вами нужно следить как за детьми. Учредить государственную опеку! — кипятился Джиари.

— Человек должен время от времени расслабляться! — опроверг его Элиа. — Где эта чертова бутылка?

— Как хорошо-о! — повторял разомлевший Паланджио. — Как хорошо-о!

— Все как в старые добрые денечки! — вторил ему Элиа.

— До чего же домой идти не хочется! — вздохнул Паланджио. — У меня даже радио нет.

— Мизинчик! — крикнул Элиа. — Ну-ка, включи радио для Анджело Паланджио!

— Я живу в одной комнате, — жаловался Паланджио, — а размером она, пожалуй, с сортир.

По радио передавали музыку: мягкий, красивый, богатый тончайшими оттенками мужской голос пел: «Я женился на сущем ангеле…»

— Когда я вернусь домой, — вдруг вспомнил Элиа, — Энн зарежет и изжарит на ужин еще одного моего чистокровного голубка. Это стерва, а не жена! После ужина мне предстоит еще часиков пять погонять по городу тачку, а когда вернусь поздно вечером, так она еще будет орать до полуночи. А утром, как встану, придется снова садиться за руль. — Он налил себе еще. — Разве это жизнь? Собачья — одно слово!

— У нас в Италии, — подхватил Паланджио, — даже ослы так тяжело не трудятся, как мы.

— У вас мозги как у этих ослов, — заорал Джиари, — а то вы уже давно организовались бы в союз!

— Стать бы администратором, сидеть за большим столом… — Элиа поставил оба локтя на стойку и обхватил громадными, шишковатыми ладонями подбородок. — Да где-нибудь подальше от Браунсвилля. И чтоб у меня было две тысячи голубей… Где-нибудь в Калифорнии. И еще бы быть холостяком… Эй, Джиари, ты не мог бы мне это организовать? Слышь, Джиари?

— Ты работяга, — ответил Джиари, — и всю жизнь будешь работягой, понял?

— Джиари, ты красный подлец! — огрызнулся Элиа.

— А я, выходит, всю свою жизнь буду гонять взад и вперед по Бруклину свою тачку, по пятнадцать-шестнадцать часов в день ежедневно, платить компании деньги, а потом идти домой спать в комнате не больше сортира! И без радио! Боже мой!

— Ну, мы жертвы так сложившихся обстоятельств, — пытался успокоить его Элиа.

— Всю жизнь, — кричал Паланджио, — быть прикованным цепью к этой проклятой тачке!

Элиа грохнул кулаком по стойке.

— К черту, Паланджио, к черту! — заревел он. — Ну-ка, забирайся в свою тележку!

— Ты что это задумал? — Паланджио ничего не понимал.

— Мы им покажем! — гремел Элиа. — Мы им покажем, кто такие таксисты! Мы покажем этой сучьей компании! Ну-ка, садись в свою машину, Анджело! Я поеду в своей. Сейчас устроим настоящий бой петухов!

— Эй вы, пьяные разгильдяи, — закричал Джиари, — не делайте этого!

— Да! — радостно согласился Паланджио, когда до него дошло, в чем тут дело. — Да! Мы им покажем! Зарабатывать всю жизнь по два доллара семьдесят пять центов в день! Да, мы им покажем. Пошли, Элиа!

Элиа и Паланджио с серьезным видом направились к своим машинам. Все остальные пошли за ними.

— Вы только посмотрите, что они делают! — орал Джиари. — Ни у того, ни у другого не осталось ни капли мозгов! Что хорошего — разбить свои автомобили?!

— Заткнись! — крикнул ему Элиа, усаживаясь за руль своей тачки. — Нужно было это сделать еще пять месяцев назад! Эй, Анджело! — крикнул он, высовываясь из окошка. — Ты готов? Вперед, дуче!

— Контакт! — заорал Анджело, заводя двигатель.

Через несколько секунд оба автомобиля стремительно помчались навстречу друг другу. Бум, бум! — удары лоб в лоб. Брызгами полетели разбитые стекла, передние крылья отвалились, обе машины сильно занесло. Дикий скрежет металла, как пушечный выстрел, разносился эхом, отражался от стен высоких домов и повторялся многократно.

Элиа высунул голову из машины.

— Ну, как? Ты не ушибся? — крикнул он. — Эй, дуче!

— Контакт! — закричал в ответ Паланджио через разбитое ветровое стекло. — Начинаем барражировать!

— Нет, я не в силах смотреть на это безобразие, — простонал Джиари. — Надо же, двое работяг! — И вернулся в гриль-бар «Ламманавитц».

Машины, разогнавшись, вновь столкнулись лоб в лоб. К ним уже бежали десятки людей со всех сторон.

— Ну, как? — еще раз крикнул Элиа другу, вытирая с лица струящуюся кровь.

— Вперед! Вперед, сыны Италии! — Паланджио выбросил руку в нацистском приветствии.

Снова и снова машины врезались друг в друга.

— Мы — рыцари Круглого стола! — радостно орал Паланджио.

— Мы — рыцари Круглого стола бара «Ламманавитц»! — вторил ему Элиа, нажимая на дроссель и пытаясь заставить визжащий мотор крутиться быстрее.

Разогнавшись, еще раз стукнулись — в последний раз. От сильнейшего удара обе машины перевернулись; та, в которой сидел Элиа, со страшным скрежетом скользила на боку до самого тротуара. Одно из колес автомобиля Паланджио спокойно и уверенно катилось по направлению к Питкин-авеню. Элиа вылез из-под обломков сам, без посторонней помощи, встал на ноги и стоял пошатываясь, весь в крови, теребя концы разорванного свитера. С важным видом пожал руку Паланджио, с удовольствием оглядывая оторванные крылья, куски разбитого стекла, разбросанные повсюду фары и подфарники, искореженный корпус.

— Вот тебе, вшивая компания! — провозгласил он. — Получай по заслугам! Не собираюсь даже информировать их о дорожном происшествии.

Вдвоем с Паланджио они снова вошли в гриль-бар, за ними — полно людей — мужчины, женщины, дети. Элиа подошел к телефону, спокойно набрал номер.

— Хэлло! Это ты, Чарли? Послушай, Чарли, если вы вышлете ремонтный грузовик в гриль-бар «Ламманавитц», то найдете здесь два своих автомобиля. Ты — вшивый, Чарли! Все понял? — И повесил трубку. — Все в порядке, Паланджио.

— Еще бы! — радостно подтвердил тот.

— А теперь пошли в кино! — предложил Элиа.

— Хорошая мысль! — сразу согласился Паланджио.

— Вас расстрелять мало! — заорал Джиари.

— Сегодня крутят ленту с Симоной Симон в главной роли! — громко объявил Элиа собравшейся толпе зевак.

— Пошли, посмотрим на Симону!

Взяв друг друга под руку, как истинные джентльмены, друзья уверенно, не качаясь, зашагали вниз по улице — Элиа Пинскер и Анджело Паланджио. Вечерело, тени все удлинялись, а они радостно шагали на встречу с кинозвездой Симоной Симон.

Content

Шоу Ирвин
Матрос с «Бремена»
(сборник рассказов)

Матрос с «Бремена»

«Я — за Дэмпси!»

Девушки в летних платьях

Возвращение в Канзас-Сити

Помощник шерифа

Вторичная закладная

«Вперед, только вперед, если ты вышел на поле!»

Прогулка по берегу Чарлз-ривер

Санта-Клаус

Памятник

Греческий генерал

«Мой бутончик!»

Клубничное мороженое с газировкой

Хозяин

Маленький Генри Ирвинг

«Прекрати наседать, Рокки!»

Живущие в других городах

«Я стану оплакивать их в грядущем»

Район кладбищ