Татьяна Веденская

Счастья тебе, дорогуша!

Отдельные названия глав подсмотрены на майках отдыхающих Краснодарского края.

Часть первая

Все бабы как бабы, а я королева

1

«Вышла из себя. Вернусь через 5 минут»

Людям свойственно ошибаться, и я, к сожалению, не была исключением из этого правила. Время от времени меня заносило… немного. Обычно я могла с легкостью, как дважды два, доказать, что я ни в чем не виновата. И даже больше, я с идеальной точностью пояснила бы, почему и где не прав ОН. И это не являлось бы натяжкой. Возможно, это была бы даже правда. Возможно, но только не на этот раз. И хотя в кафе, где я вот уже полчаса дожидалась чашки эспрессо, меня позвал он, я все равно чувствовала себя неуютно. Он пригласил меня для разговора, но не просто для разговора, а для РАЗГОВОРА – большого выяснения наших непростых отношений. И мне бы лучше репетировать примирительную речь, но вместо этого я только и думала о том, что кофе все не несли.

– Какого черта вы ни хрена не делаете? – показывала я всем своим видом. – Вы что, слишком заняты, чтобы заняться своими прямыми обязанностями?

– Мы вас не видим, мы слишком заняты, чтобы смотреть по сторонам, – демонстративно отворачивались они. Хотя аншлага в кафе не было. В другой день я бы наверняка что-то им сказала. Или вообще удалилась бы из кафе, предоставив Кешке искать и вызванивать меня по телефону. А на вопрос, почему это я уехала, не дождавшись его, я бы ответила, что сидеть в подобном месте выше моего терпения. Но сегодня я сидела молча. У меня так сильно от волнения пересохло во рту, что если бы мне пришлось что-то сказать сейчас, получился бы только петушиный крик, а не членораздельная речь. Хорошо, что он еще не пришел, подумала я. Не стоит ему знать, что я волнуюсь.

Я перекинула ногу на ногу, подперла подбородок кулачком и вздохнула. Признаю, в этот раз меня занесло несколько сильнее обычного. Может быть, поэтому я сегодня так нервничала? Все-таки быть виноватой совсем не так приятно, как громыхать в приступе праведного гнева. Второе у меня получается гораздо лучше первого. Виноватой я быть не умею и не люблю. Да и так ли уж я виновата в сложившейся ситуации, если вдуматься? В таких ситуациях, если еще разок вдуматься, всегда виноваты двое. Это как минимум. А еще лучше, чтобы виноватым в итоге оказался он. Я гораздо лучше умею прощать, чем просить прощения. Мне это больше идет.

– Извините, пожалуйста, – ко мне подошел долговязый паренек-официант, забавно обмотанный фирменным длинным фартуком.

– Да, что? – я вынырнула из своих мыслей и попыталась собраться в единое целое. Что-то плоха ты сегодня, милочка. Давай, давай, просыпайся.

– Извините, это вы заказывали латте?

– Нет, – помотала головой я. – Я заказывала двойной эспрессо и, если честно, совсем не понимаю, почему его нет на моем столе вот уже, – я демонстративно взглянула на дорогие часы на моем запястье, – вот уже полчаса.

– Извините, – еще сконфуженней пробормотал паренек. Я машинально отметила, что рука у меня немного дрожит.

– Я бы и рада вас извинить, но ведь вы и сейчас пришли без моего кофе. Почему?

– Кассир перепутал номера… номера столиков. Сейчас принесу. Секундочку.

– Хотелось бы верить, что наши с вами секундочки одного размера, – раздраженно ответила я и отвернулась. Мои любимые часы: стекло из цельного хрусталя, благородный темно-малиновый оттенок, по кругу россыпь бриллиантов – его подарок, разумеется. Он выложил за них в прошлом году чуть ли не всю прибыль от какой-то сделки. Широкие жесты – это весомый плюс в моем списке. Он всегда умел их делать, в меру своих возможностей, конечно. Другие мужчины, между прочим, и побогаче него, таких часов мне не дарили. Большинство представителей сильного пола всегда умело сопоставляло степень потенциального удовольствия от общения с величиной расходов. Так вот, мои любимые часы показали не только то, что кофе нет возмутительно долго, но и то, что Кешка опаздывает уже на десять минут. Не похоже на него.

Обычно опаздывала я, просто потому, что время для меня не имело никогда большого значения. Я не говорю сейчас о тех традиционных десятиминутных опозданиях, которые мы, женщины, практикуем испокон века. Мы были так долго женаты, что все эти игры давно отошли в небытие. Когда-то, когда мы еще только встречались, я вволю повеселилась, глядя, как он подпирает дурацкие часы на столбе около станции «Аэропорт» и держит в руках предназначенные мне цветы. Держит как веник – цветками вниз. А когда приподнимает рукав свитера, чтобы посмотреть на часы на руке, веник смешно подлетает вверх и замирает, как шлагбаум. Потом опять вниз. Почему-то он всегда смотрел на свои наручные часы, а не на те, что на столбе. Не доверял он столбам. А сегодня вот на часы смотрю я. И такое, дай бог памяти, чуть ли не впервые.

– Ваш двойной эспрессо, – гордо произнес запыхавшийся официантик.

– И на том спасибо, – кивнула я, обдавая его холодом. Сейчас мне так хотелось хоть кого-то порвать на куски. Мне было слишком не по себе, так что… прости, мальчик, ты просто попал не в то время не в то место. Где ж ЕГО все-таки черти носят!

– Что-нибудь еще?

– Принесите пепельницу. У вас тут ведь, вроде, можно курить?

– Да, можно. Странно, что пепельницы нет на столике, – огорчился мальчишка. Было видно, что он сильно старается, чтобы переменить мой гнев на мою милость. И, думается мне, тут дело не только в чаевых. Какие чаевые могут быть за чашку кофе? Есть я не собиралась, было уже около восьми вечера. Не то чтобы я соблюдаю диету, но иногда, время от времени, мне хочется начать наконец заботиться о себе. Как сегодня, к примеру.

– Пепельницы не летают, – усмехнулась я. – Если их нет, значит, их не поставили.

– Это вообще-то не мой столик, – разобиделся он. – Я только подменяю напарницу.

– Послушайте… – устало начала было я, но махнула рукой. – Просто принесите пепельницу и пачку Vogue. И все будет просто отлично.

– Да, конечно, – он поспешно отпрыгнул куда-то в сторону на своих длинных ногах и через мгновение вернулся, положив передо мной и пепельницу, и сигареты. Да, сразу видно, молодой еще. В моем возрасте уже не станешь вот так стараться из-за каких-то чаевых.

– Прекрасно, просто прекрасно, – улыбнулась я, на этот раз тепло. – Хотите, напишу о вас отзыв?

– Отзыв? – нахмурился он. Видно, хорошего от меня он уже не ждал.

– Ну да, отзыв, – невозмутимо пожала плечами я. – О том, как прекрасно вы подменяете свою напарницу. Чтоб вам благодарность объявили. И премию дали.

– Нет, не стоит, – отказался он, так и не решив, издеваюсь я над ним или уже наоборот. Но в этот момент я увидела в дверях ЕГО, так что мальчишка-официант в одну секунду просто перестал для меня существовать.

Он стоял еще довольно далеко от меня, у самого входа в кафе, и щурился, словно вошел в темень из яркого света. Был он довольно растерян, но так он выглядел всегда – как ребенок, потерявшийся в супермаркете и не понимающий, куда ему двигаться дальше. Он ждал, чтобы к нему кто-то подошел, направил его, задал вектор его движению. С моего места не было видно, трезв он или напротив. Издалека этого никогда нельзя было разобрать. Для того чтобы понять его кондицию, требовалось подпустить его к себе чуть ближе. Но независимо от того, трезв или нет мой муж, я вдруг почувствовала сильнейший прилив крови к щекам. Я неритмично, но глубоко вздохнула и вцепилась в салфетку. Страстно захотелось посмотреться в зеркало на предмет степени румяности моих щек. Ощущение было такое, что они просто пунцовые, словно их натерли свеклой. А мне сейчас совсем не хотелось выглядеть плохо. Когда угодно, но сейчас мне надо быть самой собой: Маргаритой-красоткой, Маргаритой-вамп, Маргаритой-повелительницей и все такое. Пунцовые щеки в мои планы не входили, и я уже было решилась поднести к лицу зеркальце из косметички, но увидела, что он уже идет ко мне, естественно, в сопровождении распорядителя зала. И… да, он был трезв. Хоть в этом повезло, но это-то и странно. Признайся, как часто ты, моя дорогуша, видела его трезвым в такое время да еще по такому поводу?

– Маргарита? Ты здесь? – он задал свой традиционно-нелепый вопрос, глядя прямо на меня. Я явно была здесь, я была не выдумкой, не галлюцинацией, но ему требовалось дополнительное подтверждение.

– Да, я здесь, – я усмехнулась и почувствовала, что обретаю хоть какую-то почву под ногами. Из-за чего я дергалась весь день? Передо мной всего лишь он, мой муж Кешка, тот самый, которого я знаю как облупленного, которого изучила за почти десять лет так, что могу листать и с закрытыми глазами цитировать его с любой страницы, строчки или абзаца. Мой Кешка, он, как наступление холодов, неизбежен и предсказуем. Я относилась к нему тепло, как к осени, у которой, как ни крути, все же случаются хорошие деньки. Он был родным и теплым, правда, я никогда не любила его так, как он любил меня. И он, между прочим, отлично это знал. Но в отношениях один всегда любит, а другой только позволяет себя любить.

– Ты уже что-нибудь заказала? – он присел на краешек стула напротив меня и стал листать меню, заметно дергаясь. С чего бы? Боится, что я выкину какой-нибудь фортель? Встану и уйду? Скажу, что он все не так понял и я не собираюсь к нему возвращаться? А что, я могу. Я и не такое могу, но не сегодня, не сегодня.

– Только кофе.

– Ты опять не ешь после шести? – улыбнулся он, но взгляд так и остался в меню. – Тебе не кажется, что тогда стоило бы заказать не кофе, а зеленый чай.

– Я не собираюсь сегодня рано ложиться спать, – пробормотала я как бы себе под нос. – Думаю, ты не за этим меня сюда позвал, чтобы ругать за кофе на ночь?

– Не за этим, – кивнул он и посмотрел на меня.

– Ты, кстати, опоздал.

– Правда?

– Да. Ты не заметил?

– Прости, – сконфузился он и потянулся за моими сигаретами. – Можно?

– Почему бы и нет? Только ты такие ведь не куришь.

– Я забыл купить сигарет. Я оставил свои у… ну… оставил, понимаешь? – он сделал бессмысленный жест рукой и скис.

– Закажи тут, они продают сигареты, – пожала плечами я. – Слушай, о чем мы говорим? О какой-то ерунде. Давай-ка, начни заново и скажи что-нибудь другое.

– Что? – заерзал он. Все-таки с ним было что-то не так. И не только потому, что он был совсем, совсем трезвым.

– Что-нибудь важное. Например, что ты рад меня видеть, – предложила я с легкой улыбкой.

– Я… – помолчал он, отводя глаза. Потом с усилием кивнул и посмотрел прямо на меня. – А ты? Ты рада меня видеть?

– Ну… да, – закашлялась я.

– Правда? – удивился он.

– Что странного в том, чтобы обрадоваться встрече с мужем?

– А как же… твоя большая любовь? Она что же, прошла? – спросил он. Спросил без агрессии, осторожно, как сапер, счищающий щеточкой песок с застарелой, но все еще опасной гранаты. Да уж, моя большая любовь. Вернее, большой скандал, с которого все началось в этот раз. Я так устала от бури, швырявшей меня по океану страстей все лето. Меня основательно побило о камни, я явно нуждалась в ремонте. Кешка на роль тихой гавани подходил идеально. Как всегда.

– Давай не будем об этом вспоминать, – попросила я, хватаясь за чашку с кофе. Кофе, кстати, был неплох, только уже остыл.

– Давай, – согласился он, и мы дружно замолчали. Если не говорить об этом, было сложно придумать, о чем тогда вообще говорить. О погоде? Погода была – дерьмо. Нет, другого слова и не подберешь, хоть и август на дворе, но все бродят в куртках, под зонтами, с которых все время течет, словно у всех зонтов ужасный насморк. И лица – злые и не летние, а скорее глубоко осенние. И в бабье лето уже нет сил верить, но не об этом же в самом деле говорить с мужем, которого не видела почти четыре месяца.

– Как ты добрался? Пробок не было? – любезно подбросила тему я.

– Ты знаешь, нет. Пустые дороги, прямо не верится. Таксист даже расстроился, что мы ехали по счетчику. А я ему предлагал сговориться на твердой сумме.

– Когда ты уже получишь права? – поддела его я.

– Наверное, не в этой жизни, – развел он руками. Сколько уж над ним потешались все наши друзья, сколько ни пытались его хоть как-то переубедить – он не сдавался. Стоял, как Китайская стена. Монолит. Общественный транспорт навсегда – и точка. Он спокойно переносил все тяготы подземки и автобусов. Он даже, кажется, любил таксистов. Так было проще. Проще не опаздывать, проще, если ты где-то выпил. Последнее, кстати, я думаю, было самым важным. Если водка мешает работе, брось ее на фиг, работу свою. В его случае вождение автомашины существенно вредило пьянству. И проще было не водить вообще.

– Может быть, ты возьмешь что-нибудь себе? Ты уже ел что-нибудь? – я старалась говорить непринужденно, словно не было последних четырех месяцев и моей Большой Любви.

– Я не голоден. Меня покормили, – отказался он, говоря о себе как о каком-то щенке. Его ПОКОРМИЛИ. Кто, интересно? Буфетчица? Секретарша из его офиса? Обычно это делала я, кормила его, встречала пьяного в первом часу ночи, укладывала спать. Жить с ним было и вправду похоже на то, как если бы я завела собаку. Я бы также молчала рядом с ним часами, неделями, годами. Наполняла бы его миску, ругала бы, когда он виноват. Запирала бы одного в квартире, когда мне надо было отлучиться.

– Тогда, может, десерт? – произнесла я просто так, чтобы заполнить паузу. И незаметно посмотрела на него. Он немного изменился за четыре месяца. Не сильно, не до неузнаваемости. Одет чуть лучше, чем обычно, рубашка, а не одна из его вечных бесформенных водолазок. Кажется, новые джинсы. Отлично сидят. Нравится он мне? Пожалуй, да. Лучше, чем могло бы быть. В конце концов, он пришел трезвый, это уже добрый знак.

– Ты что, забыла? Я не люблю сладкого, – удивился он. Я пожала плечами. Да, забыла. Ведь у меня была Большая Любовь, и я забыла все. Я ведь думала, что информация о Кешке мне более не потребуется. Некоторые моменты я стерла из памяти с наслаждением. Я поперхнулась, отставила в сторону кофе и потянулась за сигаретами. Милая моя, зачем ты это делаешь? Зачем тебе все это – опять?! Прямо сейчас, пока ты еще не начала, милая, признайся себе: есть кое-что, вернуться к чему ты не хочешь и не можешь. Ты к этому не готова. И никогда не будешь готова. Ведь если вы снова окажетесь вместе, это будет означать не только будете жить с ним, готовить, стирать, молчать, встречаться с друзьями. Даже принимать у себя его мать и отца, устраивать шашлыки. Предполагается еще одна маленькая мелочь – он снова будет к тебе приставать. Каждую ночь. Или почти каждую, когда не наберется в стельку. К этому-то ты не готова. Никак. И никогда не была готова. Терпела – да, делала вид – еще бы. Но с каждым годом это было все трудней и трудней. Нет, дело не во фригидности или еще какой форме холодности. Ты очень даже любила заниматься любовью. Любовью. Но только с Кешкой заниматься любовью было нельзя. Можно было только сексом.

– Извини, я сегодня что-то сама не своя.

– Может, ты заболела? – участливо поинтересовался он. – Вот и щеки у тебя какие-то красные. Прямо полыхают.

– Все-таки да? – расстроилась я. – А я надеялась, что это мне только кажется.

– Тебе надо измерить температуру. Дай-ка я лучше отвезу тебя домой, – заботливо добавил он и даже вскочил с места. Вот тут я и вспомнила, что именно ради этой заботы, этой безоговорочной любви я всегда и возвращалась к нему. Вернее, он всегда возвращал меня к себе. Он проявлял столько терпения, столько такта, столько умения оставаться слепым и глухим, когда НАДО, что в какой-то момент я неминуемо малодушно сдавалась и соглашалась: давай попробуем еще раз. Попробуем наладить наши непростые отношения. Как и в этот раз. Я сидела здесь, в этом кафе, потому что сегодня утром он позвонил мне и сказал, что нам надо встретиться и поговорить. Он не позвонил раньше, но и не задержался со звонком дольше, чем нужно. От наших общих друзей он, видимо, уже точно знал, что моя Большая Любовь больше не существует. И, видимо, догадался, что именно сейчас мне грустно и одиноко. Впрочем, может, он и не выведывал обо мне ничего. Иногда мне кажется, что он действительно чувствует меня, как какой-то экстрасенс.

– Нет-нет, ничего страшного со мной не происходит. Давай не будем суетиться. Ты хотел со мной поговорить? Так говори.

– Нет, я думаю, лучше не сейчас, – взволновался или даже чуть испугался он.

– Я не настолько больна, чтобы надо было вызывать «Скорую» и класть меня в больницу. Я вполне в состоянии сидеть и слушать. Или получится, что я зазря приперлась в центр города.

– Но может, не стоит… ты уверена, что в порядке? – нахмурился он.

– Абсолютно! – разозлилась я. Можно подумать, что наш разговор стоил всей этой суеты. Мы оба прекрасно знали наши роли, они отскакивали от зубов из-за многократного повторения. Сейчас он скажет, что скучал по мне, а я скажу, что, как ни странно, тоже скучала по нему. И он добавит, что жалеет, что так все вышло, но не хотел бы стоять на пути моего счастья. А я отвечу, что он ничего не понимает в счастье. Потом он скажет, что часто думал о том, как все-таки хорошо мы с ним жили до… ну… тут мы оба опустим глаза и помолчим минутку-другую. А я тихим, немного срывающимся голосом спрошу: но ты ведь понимаешь, что ничего этого бы не было, если бы ты так не пил? И тогда он скажет, что теперь он не пьет совсем и что если бы только я согласилась… то может быть… мы бы могли еще раз попробовать… наладить… наши… и без того непростые… и все такое. А я смиренно признаю (ох, как я этого не люблю), что в какой-то степени тоже виновата в том, что произошло. Мы с ним слишком мало говорили друг с другом. Нам надо больше обсуждать наши проблемы, наши чувства.

И вот, наконец, после всего этого нагромождения слов мы посмотрим друг на друга и он скажет: поехали домой. И мы поедем. Конечно же, на такси. И дома будем очень осторожны друг с другом, особенно первое время, первые недели, может, месяц. А потом однажды он придет домой слегка подшофе, а я задержусь у подружки и вернусь после одиннадцати. Потом я буду все чаще проводить выходные в одиночестве, пока он пьет у метро пиво с каким-нибудь приятелем из фирмы контрагента. И обязательно настанет день, когда он домой практически вползет и обязательно станет ко мне приставать особенно мерзко, и от него будет ужасно пахнуть, и он будет нести какой-то бред. А я… задержусь уже у какого-нибудь друга, хоть и буду чувствовать себя при этом последней свиньей. И все будет по-старому, по-нашему, и ничего изменить нельзя. От этого знания мне хотелось закричать. Я так устала от этой неизбежности.

– Марго, я просто не знаю, как тебе это сказать.

– Скажи как есть, – обреченно кивнула ему я.

– Ты должна знать… я пришел, чтобы сказать, что… чтобы ты, ну… была в курсе, что ли!

– И? – похолодела я. Он что, не читал сценарий? Забыл слова?

– В общем… я встретил другую женщину, – собравшись с духом, вдруг выпалил он и застыл.

– Что-что? – переспросила я. Мне показалось, что я ослышалась. Захотелось попрыгать на одной ножке, чтобы выбить из уха пробку, из-за которой мне показалось, что я услышала подобную ерунду. Что такое? Он встретил? Кого? Женщину? Не смешите меня! И кто – Кешка? Три раза ха-ха!

– Я тут… встретил…

– Ты это серьезно? – неожиданно тихо, срываясь, переспросила я.

– К сожалению, да, – кивнул он. Тут я потеряла дар речи.

2

«Жёпа – это как-то поинтеллигентнее»

Сказать, что Кешка меня удивил, было бы неправильно. Он не удивил, он меня потряс. Потряс настолько, что я вообще не поверила ни единому его слову. Столько лет он смотрел на меня как на свою личную персональную богиню, и что? Кого-то там встретил? Да мимо него всегда ходили толпы женщин, вожделеющих его с той или иной степенью страсти, но… ни разу, никогда, ни с кем. Что поменялось? Это что, месть за мою Большую Любовь? С чего бы? А впрочем, очень даже может быть. Что ж, если так… мы еще посмотрим, кто кого. Я сидела и молчала, мое лицо было относительно спокойно (относительно Кешкиного), но мысли скакали в голове, как взбесившиеся кони, наступая одна на другую.

– Что-нибудь еще? – спросил официантик, забирая со стола мою так и не выпитую чашку. Мы ему явно не нравились как клиенты. Кафе заполнялось усталыми, голодными людьми, мест уже было мало, а мы с Кешкой просто сидели и молчали, глядя в разные стороны. Я старательно рассматривала орнамент на жалюзи, а он, кажется, изучал надписи на пачке сигарет. Пачка не обещала ему ничего хорошего в будущем, только болезни и беды. Теперь так положено писать на пачках, чтобы курящему было очень неприятно, когда он закурит. Чтобы он знал, подлец, как плохо поступает, как убивает себя и вносит смуту в общественное процветание.

– Нет, спасибо, – первым ответил Кешка, но я его перебила.

– Принесите что-нибудь выпить.

– Мне не надо, – дернулся мой благоверный.

– Это не для тебя.

– Что будете пить? – повеселел халдей. – Вино? Шампанское? Сейчас принесу винную карту.

– Принесите водки, – выдохнула я и перевела взгляд на Кешку.

– Зачем? – взглядом спросил он. Взгляд бегал. Я усмехнулась. Водка испортила всю нашу с ним жизнь, а сейчас он почему-то глупит и возмущается.

– Затем, что сейчас самое время выпить, – насмешливо посмотрела на него я. – Значит, у тебя есть другая. Я не сплю? Мне не послышалось?

– Да, – покорно кивнул он. – То есть нет. То есть…

– В целом понятно. – Я смотрела на него с интересом, пытаясь представить его рядом с кем-то другим. С другой. У меня ничего не получалось. Да и как иначе, если вот уже с десяток лет для него существовала только я. Да, я не пай-девочка и порой действительно делала ему больно. Да, то, что было между нами, никак нельзя было назвать этим плюшевым словом «счастье». Но никого, кроме меня, он никогда не замечал. Когда это изменилось? Это не могло измениться! Мир перевернулся?

– Ты сейчас от нее? – вдруг заинтересовалась я.

– Да.

– Значит, это она тебя покормила, – зачем-то подчеркнула я. И простая мысль огрела меня не хуже удара топора: кто-то кормит моего Кешку, кто-то с ним даже спит! Хотя почему «даже»? В принципе, он же не урод, не придурок, а вполне нормальный, привлекательный мужчина. Особенно если на него не смотреть моими глазами.

– Ты же понимаешь, что не имеешь права меня винить? – выпалил он и с силой потушил окурок в пепельнице. Официантик моментально заменил ее на следующую, чистую. Люблю я этот чертов сервис, хоть бычками не надо дышать. А чаевые дать придется, ишь как старается. О чем я думаю? У меня мужа увели! Су-уки!

– Конечно-конечно, – ласково кивнула я, глядя, как официант размещает на нашем столике запотевший графинчик. – Не имею никакого права.

– Закусывать ничем не будете? – осведомился он.

– Нет, спасибо, – помотала головой я, но Кешка тут же развил активность.

– Марго, нельзя тебе пить на голодный желудок. Ты что, хочешь, чтобы тебя развезло? – засуетился он. – Дайте нам что-нибудь… салатов, что ли! – это уже официанту, снова с неопределенным жестом рукой. Мол, откуда я знаю? Решите все за меня, плиз.

– И давно ты с ней? Кто она? – продолжала я, не обращая внимания на всю эту суету. – Налей мне, пожалуйста. И не надо никакого салата. Я не ем после шести. Так что? Давай, рассказывай.

– Какая разница? – занервничал он. Даже водку пролил. Но разлил, кстати, на двоих. Ха-ха, кто бы сомневался. Раз уж у него есть другая, она сегодня его получит в соответствующей кондиции. Он к ней вползет. То-то она обрадуется! С другой стороны, если он с ней живет все это время, то она уже наверняка имела наслаждение наблюдать Кешеньку в состоянии «пресмыкающегося». Или они не живут вместе, а только встречаются? Почему я ничего вообще не знаю?

– Сколько ей лет? У нее есть дети? Она красива? Молода? Ты с ней счастлив?

– Марго, я пришел сказать, что больше не вернусь. Все кончено.

– Ох, какие мы категоричные! Ты так спешишь, что боишься передумать?

– Нет. Марго, давай не будем начинать. Я больше не играю в эти твои игры, я устал. Ты меня не любишь. Может быть, никогда не любила.

– Но ты-то меня ведь любил, – заметила я. – А теперь что, разлюбил? Твое здоровье! – мы выпили не чокаясь.

– Я тебя любил, – согласился он. – Но этого ведь недостаточно.

– Ты мне так и не сказал, ты счастлив? Тебе лучше с ней? Лучше, чем со мной?

– Прекрати, а то я уйду, – разозлился он, но я хлопнула еще стопку и едко улыбнулась.

– Можешь не спешить, потому что ухожу я. Все равно от тебя не дождешься подробностей. Только имей в виду, потом не плачь. Я, ты знаешь, второй раз уже не вернусь. Умерла так умерла.

– Я знаю. Может, это и к лучшему, – грустно согласился он, и я, прежде чем покинуть этот зал, успела злорадно заметить, что Кешка налил себе еще. Как раз ему принесли мой салат.

Ноги несли меня по тротуару Садового кольца, я бежала, подгоняемая шумом стоящих в пробке машин, светом их фар и нервными переливами их клаксонов. Автомобили бибикали друг другу, словно птицы, сердито ворчащие на своем птичьем языке. Только через несколько кварталов я обнаружила, что несусь в неизвестную и ненужную мне сторону с бешеной скоростью, что лицо застыло в одном, нейтральном выражении, зубы сводит от непонятного напряжения, а руки сами собой сжимаются в кулаки. Я заставила себя остановиться и посмотрела на свое отражение в какой-то витрине.

– Симпатично выглядишь, мадам. Для брошенной женщины! – усмехнулась я своему окаменевшему двойнику. Красивое темно-синее платье из шелка делало меня неотразимой, но с таким лицом, как у меня сейчас, оно смотрелось нелепо.

– А что ты хотела? Ты во всем виновата сама. И теперь ты совершенно одна, – ответило мне отражение, и эта мысль не понравилась мне. Мной овладела ярость, неуправляемая и бессмысленная, направленная в никуда, ярость оттого, что я впервые в жизни просто не знала, что мне делать.

Нет, не впервые. Пожалуй, был у меня один случай, когда я вот так же бежала, не разбирая дороги, только лицо мое тогда было не каменным, а красным и мокрым. От слез. Но о том, первом, разе я уже давно забыла и не вспоминала о нем сто лет. Муки первой любви, вы что, смеетесь? У кого в жизни не бывало первой любви? У кого она не заканчивалась трагически? И только для того, чтобы освободить место для второй любви. А потом третьей, четвертой и даже пятой, если муж не очень ревнив. Мой муж ревнивым не был. У него имелось немало недостатков, из которых самым мучительным и непреодолимым был его алкоголизм. Но что-что, а ревнивым он никогда не был.

Мы были женаты почти десять лет, знакомы больше. Выпивал же он, только на моей памяти, лет пятнадцать, не меньше. Когда я выходила за него замуж, он уже имел с этим массу проблем. И многие наши общие знакомые хмурились и давились вопросом:

– Марго, зачем тебе это надо? Он, конечно, хороший парень, но ведь сопьется же!

– Без меня он пропадет совсем, – упрямо отвечала я. Хороший парень смотрел на меня глазами, полными безусловной, всепоглощающей, вечной, преданной и восторженной любви. Мне тогда еще не исполнилось и двадцати пяти, я была склонна романтизировать все. Даже пьянство. И потом, мне тогда казалось (и я это отчетливо помню), что я обязательно смогу его исцелить, спасти. Ради любви ко мне он сможет все! Просто человеку одиноко и, наверное, пережил он что-то такое… Мне нравилось, что меня так любят, с такой силой. И мне хотелось замуж. Замуж мне хотелось сильно, причем по нескольким причинам.

Во-первых, просто хотелось замуж. Все-таки возраст, то-се. У нас же принято выскакивать замуж раньше, чем ты вообще поняла, зачем тебе это нужно. Просто замуж, не именно за Кешку. Я бы с гораздо большим удовольствием вышла замуж за Диму, например. С Димой у меня (ха-ха!) была Большая Любовь, не та, первая, из-за которой я в слезах и т. п., но все же Большая и Сильная, и имей он ко мне честные намерения, я бы в Кешкину сторону даже и не посмотрела. Но потом, когда Дима неожиданно (молодость-молодость) перекинулся на мою соседку по общежитию Альбину, я – из чистого противоречия – пару раз подала надежду его лучшему другу и просто хорошему, в общем-то, парню Кеше.

Кто бы мог подумать, что все так интересно закрутится! Но официально заявляю, когда мы с Кешкой женились, Дима злился и исходил ядом ревности. Разве одно это не стоило замужества?

Во-вторых, мне совсем не хотелось после института возвращаться в свой родной Бердянск, где меня поджидали любимые родители, свежий воздух, теплое море и невыносимо тоскливая жизнь. Но оставаться в Москве с профессией «социолог», что в переводе на нормальный язык (особенно в те годы) означало «на фиг не нужный», было не с руки. А у Кешки была квартира, в которой можно было стать хозяйкой. Стало быть, в-третьих, как уже понятно, мне надо было закрепиться в столице.

И, в-четвертых, как это ни смешно, но в двадцать три года спасти кого-то от чего-то кажется ужасно заманчивым. И заслуживающим уважения. Это только потом ты понимаешь, что жить придется не с планами и мечтами, а с реальным живым человеком. Конкретно с Кешкой. Который в день свадьбы уснул в туалете. Просто расчувствовался, не рассчитал (с ним это вообще часто случалось), и вот результат: уснул прямо так, в смокинге и черной бабочке поверх изрядно заляпанной в процессе празднования белой рубашки.

Самым ужасным, как сейчас помню, было то, что именно Дима и вытаскивал Кешку из его сторожевой будки, где он предусмотрительно заперся от всех остальных гостей. Гости страдали и мучились от вполне определенных земных желаний. Туалет у нас был один. Чай, не баре. И на все вежливые стуки и просьбы Кешка мутно бормотал: «Сейчас, сейчас», а потом вообще скис и что-то тихо блеял.

– Так, народ, подвиньтесь! – скомандовал Дима, после чего он выломал замок, попробовал уговорить, но не уговорил своего лучшего друга оттуда выйти на своих ногах и вынес его, бесчувственного, на руках и торжественно водрузил на брачное ложе.

– Ну, как говорится, горько! – ехидно заметил он и оставил меня наедине с молодоженом. Именно тогда я поняла, что спасение утопающего будет не так уж романтично. И злая как черт, оставила утопающего утопать в своих вертолетах, а сама пожала плечами и отбыла праздновать и любоваться кольцом. Танец новобрачных я танцевала с Димой (как бы в благодарность за совершенный подвиг). Мы, кстати, потом еще некоторое время встречались. Мое замужество сильно распалило его почти увядшие чувства.

Интересный факт, но со временем я поняла, что замужество, на самом деле, совсем не мешает личной жизни. Наоборот, скорее даже помогает. Мужчины с такой готовностью идут на сближение с окольцованной женщиной, что поневоле начинаешь чувствовать себя королевой. Еще бы: кругом полно молодых да свободных, а ты, хоть и не старая, и вообще очень даже ничего, и одета со вкусом, но ведь другому отдана и будешь век ему… Ну, не будем о грустном. Классик писал о другом времени, а современный мир имеет совсем другие нравы.

– Эх, если бы ты не была замужем, я бы… ух! – часто говорили мне мужчины, которым удавалось добиться моей благосклонности. Это было непросто, но, положа руку на сердце, не так чтобы уж очень сложно. Рядом с Кешкой всегда было так тихо и холодно, что я бы просто окоченела, если бы не отогревалась время от времени в чьих-то теплых нежных руках. Думаю, что Кешка и сам это понимал и старательно ничего не замечал. Иногда то, как он умеет ничего не видеть и не понимать, возмущало даже меня.

– Неужели тебе не интересно, почему я пришла так поздно?

– Но ведь ты же предупредила, что задержишься.

– Но ведь я даже не сказала где! Где именно я задержусь и почему! А ты и не спрашивал.

– Что я, какой-то ревнивый дурак из Средневековья, что ли? Мы же современные люди, я понимаю, что всем нужна некоторая свобода.

– Да уж, свобода, – фыркала я, глядя, как он сидит около телевизора и молча потягивает пиво. Бесконечный поток пивных бутылок всех сортов и мастей. Удивляюсь только, как его многочисленные клиенты не жаловались на его состояние. Впрочем, нет, на работе он всегда держался. Имеется в виду не больше пары бутылок, да и те после обеда. А до обеда ни-ни.

Я уверена, что если бы Кешка все же нашел в себе силы бросить свой алкогольный марафон на длинные дистанции, мы бы вполне могли быть счастливы. Периодически (но не реже раза в год) меня охватывало такое жгучее отчаяние и понимание всей бессмысленности нашего брака, что я начинала метаться и страдать, как птица в клетке. И кричать, и бить посуду, и взывать к Кешкиному разуму. Я просила его бросить пить, привести в порядок нашу жизнь, в конце концов, завести детей. Завести детей не получалось. Непонятно, почему. Врачи клялись и божились, что все у нас хорошо. Просили подождать, не думать о плохом, а Кешка говорил, что для него это вообще не важно. Что он хотел только меня в полумраке и тишине нашей спальни. Он был неутомим, он мог неистово заниматься со мной сексом, но никакие силы не заставили бы его со мной поговорить. И уж, конечно, никакие силы не могли заставить его бросить свою любимую… бутылку. Зато он вполне смог бросить меня.

– Ничего-ничего, – сказала я себе. – Пусть теперь она помучается. Пусть теперь она его потаскает до кровати, пусть постаскивает с него носки.

Не помня себя и никак не контролируя своего маршрута, я все же оказалась перед дверью своей квартиры, дрожащей рукой нащупала в сумке ключи и отперла эту дверь. Темнота рассеялась не сразу, и хотя так было всегда, я вдруг испугалась, сама не знаю чего. Я подумала, что теперь мне всегда вот так придется входить в свой дом, точно зная, что меня там никто не ждет. И не то чтобы я была так уж рада, когда Кешка оказывался дома и сидел, пялился там в свой ящик. И все же сейчас мне почему-то стало страшно оттого, что этого теперь не случится больше НИКОГДА. Я бросила сумку в прихожей и сразу, не снимая туфель, протопала в кухню и набрала мобильный номер Милы Градовой, Кешкиной помощницы и заместительницы по разного рода вопросам. У меня к ней как раз есть вопросы.

– Мила, это правда? – с места в карьер начала я.

– Что правда? – ледяным голосом переспросила она. Мила никогда не любила меня, считала зазнайкой, высокомерной стервой. Отчасти она была права. Нет, она была полностью права. И плевать на нее, я тоже никогда ее не любила. Кстати, очень может быть, что она даже немного влюблена в Кешку, так она ему предана. Как бы там ни было, мы часто виделись на всяких там вечеринках, она любила делать вид, что дружна со мной. Это лишний раз подчеркивало ее якобы близость, почти родственность к нашей прекрасной семье. Мы даже курили вместе на лестнице, сплетничали. Теперь она не отвертится, все мне выложит.

– Что у Кешки роман с кем-то?

– Если у Иннокентия Александровича с кем-то роман, как ты выражаешься, я этого в любом случае не буду обсуждать, – патетично ответила она. Но я отметила, что голос у нее дрожит. И что ей есть что мне сказать. И сказать это ей очень хочется. Люди всегда любят поговорить именно о том, о чем говорить нельзя.

– А что, может быть, у него роман с тобой? – предположила я, а про себя язвительно подумала: «Нет, это вряд ли. Ты не в его вкусе». Он всегда проходил мимо коротеньких женственных особ с тяжелыми бедрами. Ему подавай что-то такое спортивное, порывистое, с длинными ногами, чуть мальчишеское, задорное. Иными словами, ему всегда хотелось только меня. Это была еще одна причина, почему я была почти уверена, что его новое увлечение – блажь и безумие. И что у него это обязательно пройдет.

– Как ты могла такое подумать! – возмутилась она, но от самого предположения о том, что это возможно (Кешкина страсть к ней, Милой Миле), воспарила и расцвела. Голос потеплел. – Да я, если хочешь знать, никогда в мыслях. Слушай, ты что, плачешь? Тебе плохо? Может, ты выпила?

– В общем-то, еще нет, но собираюсь. Скажи мне, с кем он, – настойчиво повторила я. – Ты ее знаешь?

– Я не понимаю, почему ты звонишь мне? – тихо прошипела в трубку она. – Если у тебя какие-то проблемы с мужем, ему и звони. Но если ты хочешь знать мое мнение, то это было неизбежно. Нельзя так обращаться с таким мужчиной!

– Много ты понимаешь, как надо обращаться с мужчинами. Много ты знаешь о Кешке! И мне плевать на твое мнение! – хотелось сказать мне, но я удержалась и заставила себя сказать:

– Просто так вышло. Я не думала, что все так получится. Я тоже переживаю, ведь я все-таки его жена и его люблю (вранье, вранье!).

– Он тоже тебя всегда так любил! И так страдал. Пожалуйста, не мучай ты его. Он так счастлив!

– С кем у него роман? – сжала зубы я. Терпения почти не оставалось. – Скажи мне, и я не буду тебе больше звонить. Пожалуйста, – я выдавила это с огромным трудом. Мне хотелось на нее наорать, еще лучше, схватить за волосы и бить о столешницу, пока она не перестанет пищать своим противным голоском. Но я сказала «пожалуйста» самым теплым и жалостливым тоном, на который только была способна. И старая сплетница Мила сломалась. Тем более у нее уже язык зачесался до дыр.

– Ее зовут Лера. Она… ну… просто менеджер. Их фирма закупала у нас экскаваторы для своей стройки.

– Давно? – тихо спросила я.

– Наверное, с полгода. Не понимаю, как ты могла допустить, чтобы он ушел. Он сказал, что ты его прогнала.

– Сколько ей лет? – перебила ее я. Совершенно случайно отметила, что намотала провод от домашнего телефона на палец так, что он посинел. Квартира у нас была съемная, и многие вещи в ней стояли с допотопных времен. И этот телефон, доисторический уродец с круглым циферблатом, который потрескивал, когда набирали цифры.

– Ну… я точно не знаю, – заколебалась Мила.

– Мила, сколько ей лет на вид? Она красива? У них это серьезно? – я старалась не упустить контакт. Второго разговора уже не будет, потому что уже через пять минут Мила пожалеет о том, что была столь откровенна со мной. Но пока ей хочется говорить…

– Она нашего возраста, – доверительно сообщила мне Мила, хотя мне был всего тридцатник с небольшим, а ей уже глубоко за сорок. Интересно у нее с математикой дело обстоит! И что я должна понять? Моей конкурентке сколько? Мне что, искать среднее арифметическое?

– А как она, ну вообще?

– В принципе, ничего особенного. Хотя… наряжается все время. Каждый день разные наряды. Вчера пришла в рубашке с каким-то галстуком. Может, это и стильно, но выглядит так, будто она просто надела мужскую рубашку с мужским галстуком.

– Значит, ничего особенного? – еще раз уточнила я. Хорошо бы, чтобы она была вообще замухрышкой. Стерва!

– Ну не то чтобы уж совсем. И еще, знаешь… я даже не знаю, как сказать, – заюлила Мила перед тем, как сказать что-то самое вкусное. Тот самый десерт, который она оставила на потом, чтобы не спеша развернуть бумажку, прошуршать фантиком, вдохнуть восхитительный запах сладкого шоколада и только потом запихнуть все это себе в рот.

– Ну что ты тянешь кота за одно место! Они что, уже вместе живут?

– Да, – просто и легко сказала она.

– Даже так, – ахнула я и почувствовала, что мне становится трудно дышать.

– Но дело не в этом.

– Не в этом?

– Ты понимаешь, – затараторила она, – когда он впервые пришел к нам с этой своей Лерой, я, честно говоря, даже растерялась. Она, конечно, не такая симпатичная, как ты, но вообще-то она просто вылитая твоя копия. Не с лица, конечно. Хотя тип лица у нее такой же. И она тоже блондинка, только крашеная, потому что брови-то не спрячешь. И красить не будешь раз в месяц, если, конечно, не хочешь остаться совсем без бровей. В общем, она стояла спиной, и я подумала, что просто у тебя новый деловой костюм. Отличный костюм, кстати.

– И что? – тихо прошептала я.

– Ну, я ей и говорю, мол, Ритуля, как тебе этот костюм идет. Так фигуру подчеркивает! А она повернулась, взяла Кешу под руку… то есть Иннокентия Александровича, и мне говорит: меня зовут Валерия. И таким, знаешь, холодом на меня полыхнуло – я чуть не кончилась прям там. Думала, все.

– Что все-то? – на каком-то автопилоте ухмыльнулась я.

– Ну, что с работы меня Кеша теперь уволит. С тех пор я с ней стараюсь лишний раз и не пересечься – боюсь, съест. Говорю тебе – он ее выбрал, потому что она на тебя похожа. Но ты же не скажешь Иннокентию Александровичу, что я тебе все рассказала? – заволновалась она. Я кое-как заверила ее в своей способности хранить тайну. В результате Мила выгрузила на меня дополнительно, в качестве бонуса, что Лера имеет сына десяти лет, еще по меньшей мере один брак за плечами и квартиру на Павелецкой, где и проживает сейчас мой разлюбезный Кешка. А также вышеупомянутая Лера, оказывается, имеет желание перейти из своей строительной конторы на работу к Кешке, чтобы (цитирую Милу) «он уж точно никуда не рыпнулся, а был на глазах цельный день». Но пока ей это сделать не удалось.

– Ну и отлично, – жизнерадостно подвела итог я, повесив трубку. – Пусть она теперь с ним помается. Еще будет просить, чтобы обратно забрали, но не дождется. Она еще не знает, что за подарок у меня увела. Гадюка!

И я подставила к кухонному шкафчику табурет, чтобы достать сверху свою заначку – маленькую бутылочку ирландского ликера. Сладкого и липкого, но ужасно вкусного. Я потягивала ликер, смотрела телевизор, не особо понимая, что я, собственно, смотрю, храбрилась и распаляла себя, уверяя, что прекрасно проживу и без Кешки, что все будет просто изумительно. И что я выйду замуж, да еще за какого-нибудь принца на белом коне, которых вокруг меня всегда было полно. Правда, они в основном были людьми женатыми, но это же счастью не помеха!

И только глубоко за полночь, выливая себе остатки белого вина, которое стояло в холодильнике исключительно для соусов, я подумала, что, в сущности, совершенно не представляю себе, каково это – жить без Кешки. Может, оно и здорово, но только я не помню – как? За почти десять-то лет, видать, подзабыла. И последние три с лишним месяца не в счет – это было что-то вроде каникул, а ведь все понимают, что каникулы тем и хороши, что кончаются когда-то.

3

«Если голова болит – значит, она есть»

В жизни всегда есть место пофигизму. И если ты умеешь идти по жизни смеясь, то ничто и никто не сможет сбить тебя с этой удобной колеи. Говорят, когда разбивается сердце, самое тяжелое – это пережить первые недели. Время лечит, и надо сделать так, чтобы оно обязательно прошло.

Мне было совершенно легко. Я бы даже сказала, что мне вообще все было по фигу. По большому-большому барабану, в который стучал мерзкий ребенок-подросток моих соседей сверху. Он думал, что так проложит себе будущее в счастливом мире рок-звезд, полном женщин, наркотиков и беспредела. Но пока он только пробивал дыру в головах жителей нашего подъезда. В девятиэтажках звукоизоляция далека от совершенства. Так вот, я отвлеклась.

Не знаю почему, но я встала на следующее утро, выкинула в мусорный бак пустые бутылки и сказала себе: тебе, моя милая, абсолютно наплевать. Ты была с ним несчастлива, ты достойна большего. Тебе вообще повезло, что ты выбралась из этой трясины, куда тебя засасывало в течение десяти лет. Живи спокойной жизнью, и все будет хорошо. Сказала я себе и так и сделала. Я жила своей спокойной и безмятежной жизнью, старательно подчеркивая на каждом углу, что мне АБСОЛЮТНО НАПЛЕВАТЬ.

В бухгалтерии, где я неторопливо трудилась, методично перекладывая стопки бумаг с места на место, все просто поражались моему стоическому спокойствию и готовности двигаться вперед.

– А как же деньги? – сразу же спросили меня девчонки из нашего маленького, но дружного коллектива. Вопрос был задан неслучайно, ибо фирма, для которой мы трудились, не покладая калькуляторов, платила нам зарплату из категории «на шпильки». Подразумевалось, что они набирают в отдел замужних дам, чтобы поменьше платить, а замужние дамы работают в строгом соответствии с получаемыми доходами. Наш главбух Раиса Львовна (доброго ей здоровьичка) любила приговаривать, что при той зарплате, что нам тут платят, мы не только можем совершенно не работать, но даже и немножечко вредить. Так вот, про деньги. Вопрос не застал меня врасплох.

– Во-первых, я взрослая, самостоятельная женщина, – гордо заметила я, – и сама могу отвечать за себя.

– Да что ты! – с уважением кивнул коллектив, скрестив на всякий случай за спиной пальцы, чтобы и с ними не произошла эта напасть – отвечать за себя.

– Во-вторых, – обвела я их взглядом, – мир не без добрых мужчин.

– Это-то понятно, – выдохнули они, а я быстро добавила:

– И потом, у него же это не может быть серьезно. Перебесится.

– Детей вам надо было завести. Он бы точно никуда не спрыгнул, – посочувствовала мне Раиса Львовна, взгромоздив свое объемное тело на мой хлипкий стол. В общем, меня все жалели и проявляли женскую солидарность. Все словно по команде перестали вспоминать, что это не он меня, а я его оставила прошлым маем, полная тоски и нетерпения. Это мне стало в очередной раз невыносимо жить под одним небом с ним, пусть даже он и десять раз клад. Это я лежала в объятиях другого, надеясь, что на этот раз я все-таки вырвалась из капкана моего счастливого со всех сторон брака, в котором наша нелюбовь и его пьянство были не больше чем мелкая рябь на воде во время штиля. И получается, что я все-таки добилась своего. Передо мной лежат все дороги и открываются все двери. Я свободная женщина – разве это не чудо?! Конечно, чудо! Так, значит, надо постараться полностью забыть и тот разговор в кафе, где все-таки именно Он бросает меня, и то, что я вообще в то кафе пошла, полная безысходной готовности снова с ним сойтись. И я забыла все, я предпочла думать, что, слава богу, наконец-то я смогу жить счастливо. Без Кешки, без него.

С первой серьезной проблемой я столкнулась примерно месяца через два, примерно в конце октября. Тепло корчилось в мучительной агонии, разметаемое всеми ветрами, становилось понятно, что дальше будет ноябрь, а вместе с ним бесснежные холода и дожди, и снова московский мир станет окончательно серым. Я сидела у себя на работе, делала платежки и болтала по телефону со своей стародавней подружкой Анькой Виноградовой. До дня рождения ее мужа оставалось буквально пара недель, и я уже совсем было приготовилась услышать что-то вроде: «На день рожденья-то приедешь?» или как вариант: «Слушай, Виноградову подарок не покупай, мы ему собираем на магнитолу». Как вдруг услышала нечто неожиданное.

– Маргориточка, я прямо-таки в страшном затруднении. Муж тоже очень переживает, но ты пойми правильно. Мы потом соберемся и отметим. Посидим втроем, можно вообще в ресторан выбраться. Как ты считаешь?

– Ты о чем? – растерялась я. – Вы решили отмечать в ресторане? Круто по временам кризиса, не считаешь?

– Мы отмечаем на даче, – замороженным голосом возразила она. – Но ты же понимаешь, что Виноградов просто не мог не пригласить Кешку. Он же с Кешкой каждую неделю в бане и все такое. И потом, это же не мой день рождения, а его…

– Ты хочешь сказать, что там будет Кешка? – нахмурилась я. – И я должна буду с ним любезничать? В конце концов, он завел себе какую-то фифу, нет, это невозможно. А вдруг он придет с ней? Нет, я не готова.

– Вот и мы так решили, – с облегчением выдохнула Анька. – Зачем тебя травмировать? Лучше потом отдельно встретимся, посидим…

– Так ты звонишь, чтобы сказать, что я не приглашена? – вдруг дошло до меня. – То есть он с этой… дрянью приглашен, а я – нет?

– Понимаешь, мне очень неудобно это говорить, но… Виноградов считает, что ты… что вы с Кешкой только портили друг другу жизнь. Он уверен, что Лера – это хороший шанс для Кеши, – аккуратно добавила она. Но я уже ее не слушала. Я была потрясена тем, что через пару недель на вечеринке наших старинных друзей, с которыми мы дружили много лет, за столом снова будет тихо напиваться хороший, в общем-то, парень Кешка, но вытаскивать его буду уже не я, а некая Лера. И что мои друзья в целом этот процесс смены пажеского караула одобряют и всецело поддерживают.

– А ничего, что ты – моя старинная подруга?

– Но это же его день, – жалобно повторила Аня. Я сжала зубы и поинтересовалась:

– То есть, когда будет день рождения у тебя, ты не пригласишь Кешку, а пригласишь меня?

– Ну… Марго, как это все сложно, – всхлипнула она. – Зачем ты вообще его отпустила? Он же тебя так любил!

Через некоторое время процесс разделения друзей на твоих, моих и наших пошел еще интенсивнее. Наших, то есть тех, кто оказался бы готовым поддерживать отношения с обеими сторонами баррикады, не оказалось совсем. Каждому пришлось делать выбор, и этот выбор, как правило, оказывался не в мою пользу. Я просто поражалась, как многого я не знала о людях, с которыми дружила много лет. Которые улыбались мне, которые говорили о том, как Кешке со мной повезло и какая у него шикарная жена. Друзья, многие из которых восхищались мной настолько, что не постеснялись переспать со мной, несмотря на их чудесную дружбу с Кешкой. Мне так и хотелось спросить Виноградова:

– Если ты так жалел Кешку, так сочувствовал ему по-мужски из-за того, что у него такая неверная жена, что ж сам-то в свое время жарко обнимал меня, срывая с меня одежду, и вытворял такое, от чего бы твоя Аня, которая сидела дома с первым ребенком, упала бы в обморок?

– Извини, Марго, но Виноградов считает, что ты сама во всем виновата. Не надо было Кеше изменять, – однажды набралась решимости и выпалила мне в трубку Аня, а я промолчала. Я просто уже отказывалась что-либо понимать. Все они спокойно закрывали глаза на все то, что делалось тихо, тайком. Даже если я занималась тем самым с ними же. И все они теперь не без удовольствия клеймили меня позором в своих кругах, видимо, за то, что я имела наглость произнести что-то вслух. Теперь все и каждый припоминали мне мою Большую Любовь. Я ведь ушла от Кешки, потому что думала, что влюбилась. Вот любви-то у нас как раз и не прощают.

Как будто Мамай прошелся по нашему кругу, и оказалось, что моих-то друзей, собственно, кот наплакал. Причем разделение произошло презабавнейшее: ему, Кешке, достались самые старинные, самые семейные наши друзья, с которыми мы постоянно праздновали разнообразные даты, угощали друг друга шашлыками, даже организовывали совместные туры в Турцию и Европу. Мне же остался в основном новодел: подружки с работы, подружки с форумов и еще подружки из моего родного Бердянска, с которыми я иногда поддерживала связь. Причем парадокс – все, кто достался мне, были практически поголовно не замужем. Все, с кем теперь дружил Кешка, были женаты.

Иными словами, вся мужская половина наших общих друзей приняла сторону Кешки, осудив мои реальные и мнимые грехи и захлопнув передо мной двери. Стоило ли говорить, что Анькиного приглашения на ее день рождения я так и не дождалась, эта тема была тактично обойдена молчанием, а со временем наши созвоны становились все более редкими и короткими. Анька старательно делала вид, что рада меня слышать, но сама, поневоле или сознательно, все больше склонялась к мнению своего мужа, что я мерзавка и всю жизнь Кешке испортила, слава богу, что он меня все-таки бросил. Ай, молодца!

Я держалась огурчиком примерно до Нового года. Я вела активную и очень насыщенную жизнь. Работа (на первом месте только в списке, но не в жизни), подруги и перекуры, личная жизнь, шопинг – этот американский вид спорта. Мое материальное положение ухудшилось, так что теперь мне приходилось выискивать тряпки с большими скидками. Купить, как раньше, любое платье просто потому, что оно мне понравилось, я теперь не могла. Да, без Кешки было сложно. Но я всерьез думала, что все это пройдет, закончится. Все вернется на свои места, и Кешка поймет, что подделка под меня никогда не сможет заменить саму меня. Это было очевидно, это было неизбежно. Для меня по крайней мере. Ведь на самом-то деле он всегда любил и любит только меня! И я знала, что если мы с ним все-таки сойдемся снова, все наши друзья проглотят все свои мнения (чтоб они подавились) и снова будут кричать, какая мы чудесная пара. Был еще один важный момент, за который я цеплялась, как матрос за бортом цепляется за обломок бревна. Кешка все еще продолжал платить за нашу квартиру. Зачем бы ему это делать, если он не планирует туда вернуться?

И я не то чтобы ждала его возвращения. Даже не то чтобы хотела этого, ведь и слепому видно, что с Кешкой я была не очень-то счастлива. Просто прошлое легкое несчастье было все-таки более терпимо, чем вот такое полное одиночество. Нет, я не была одна. Такие женщины, как я, могут в любую минуту организовать себе компанию. У меня всегда была очень насыщенная личная жизнь. И теперь у меня имелась в загашнике пара друзей-мужчин, которые всегда были готовы бросить дом и семью, чтобы примчаться ко мне и починить кран, который течет. Не просто так, а за любовь, конечно. Мужчины вообще-то редко что-то делают просто так. Нет, я не была одна, но я была одинока. Даже когда лежала в объятиях какого-нибудь мужчины. Сегодня это был Виктор (женат, двое детей, живет в Бутово, не любит заниматься сексом с женой, говорит, что я – его женский идеал). Я сама его позвала, позвонила после обеда и попросила заехать за мной после работы. Я просто не могла сегодня вечером оставаться одна.

– Знаешь, Марго, ты все-таки чудесная, – нежно шептал мне на ухо Виктор, лежа со мной в нашей с Кешкой постели. Он сонно гладил мои плечи, а я лежала и думала, что почему-то совсем, совсем ничего не чувствую. – Никто на свете меня не понимает лучше, чем ты.

– Может быть, нам стоило бы быть вместе? – поинтересовалась я. – Раз уж я оставила мужа и теперь свободна…

– Да! Ты права, конечно, – засуетился он, моментально сбросив остатки сна. – Но я не могу вот так вот просто бросить детей. Они же ни в чем не виноваты, правда?

– Это верно. То есть если бы не дети, то ты бы ушел ко мне?

– Хоть сейчас, – с готовностью кивнул он, ничем не рискуя. А я подумала, что мой Кешка жил со мной только ради меня. Потому что он очень сильно меня любил.

– И ты живешь с женой только из-за детей? А спишь со мной. Это нормально. Это твоим детям не вредит. И ты не думаешь, что измена жене – это нехорошо?

– Что с тобой такое? – нахмурился он.

– Все мои бывшие друзья считают, что я просто негодяйка, которая изломала жизнь хорошему парню. Вот я и пытаюсь узнать, а что ты об этом думаешь. Особенно лежа в моей постели?

– Что-то ты злая какая-то, – обиделся Виктор.

– Знаешь что – тебе пора уезжать. Ты не звони мне больше, ладно? – я кинула ему его смятые вещи и вышла в кухню. Я слышала, как Виктор что-то роняет на пол, как он проходит мимо меня в кухню, чтобы забрать свой кейс. Его лицо было красным от злости: он отпросился с работы, долго и изворотливо врал жене что-то про срочную встречу, планировал долгий вечер, но он сорвался. Я просто не могла больше его видеть. Мне надо было срочно подумать.

– Какая муха тебя укусила? – на прощание спросил он.

– Муха по имени Павел, – задумчиво протянула я и захлопнула дверь даже чуть раньше, чем Виктор от нее отошел. И моментально забыла о нем. Осталось только легкое брезгливое сожаление, что он вообще был здесь. Особенно в моей постели. Но все это было неважно, потому что сегодня утром, примерно около десяти или чуть позже, мне позвонил некий Павел и сказал, что ему надо обсудить со мной все обстоятельства моего замужества.

– В каком смысле – замужества? – переспросила я.

– Вернее, детали вашего развода, – любезно разъяснил он.

– Какого развода? Я не собираюсь разводиться! Я не понимаю, вы вообще кто? – задергалась я. Слово «развод» я слышала впервые, и оно мне не понравилось.

– Меня зовут Павел, – терпеливо повторил он. – Я адвокат. Меня нанял ваш бывший муж, чтобы оформить ваш развод официально. Ваше свидетельство о браке у вас?

– Что? – тупила я. – Какое свидетельство?

– Послушайте, может быть, нам лучше встретиться и все обсудить?

– С кем? С вами? – удивилась я. – Это что, голливудский фильм? Если мой муж хочет что-то со мной обсудить, он легко может набрать мой номер и поговорить со мной лично.

– Нет, не может. И не будет, – уже жестче добавил Павел. – Напомню, что именно вы явились инициатором разрыва. У него есть к вам ряд предложений, но встречаться с вами он не будет.

– Предложений? – опешила я. Какие могут быть предложения, если речь идет о разводе.

– Вы все-таки не хотите встретиться? По телефону все это обсуждать не очень удобно.

– Я с вами лично встречаться не собираюсь. Говорите, что он там хочет, прямо сейчас. Я разводиться не хочу.

– В этом-то все и дело. Развод у нас в стране – дело очень простое, не требующее вашего согласия. Два заседания суда – и вы будете разведены. Точно, понимаете? Совершенно точно будете разведены. Максимум три месяца, и все будет кончено.

– Ну так вперед! – холодно подбодрила его я. – Что вам от меня-то нужно?

– Дело в том, что у Иннокентия Александровича есть определенная необходимость получить развод прямо сейчас.

– Да что вы? Зачем? Он что, боится передумать?

– Есть определенные аргументы, я не уполномочен о них говорить, – уперся Павел. – Но зато я уполномочен поговорить о финансовой стороне вопроса. Может быть, вы не знаете, но официальным путем вы можете ничего не получить.

– Это почему? – удивилась я, раньше я об этом не задумывалась.

– Потому что фирма Иннокентия Александровича формально ему не принадлежит. Совместного имущества у вас нет. Даже машины нет. Так что… разведетесь просто так – и все. А вам ведь за квартиру платить, жить на что-то надо. Вы подумайте, подумайте. Трезвой головой. Это хорошее предложение. Мы все устроим, в загсе у нас есть знакомые, они оформят заявку задним числом. Одна подпись – и все. Результат будет тот же самый, зато мы вам заплатим… пять тысяч долларов. Сможете поддерживать себя какое-то время.

– А если я откажусь? – прошептала я. Все было так быстро, так жестоко и нелепо. Какой-то адвокат, какие-то пять тысяч долларов. Кошмар, почему Кешка не позвонил мне сам? Как он мог? Он же меня любит! Меня!

– Тогда мы смиримся с тем, что надо подождать три месяца. Наши аргументы кончатся, но тогда… уже через неделю вы будете должны сами заплатить за квартиру.

– Это он вам сказал про квартиру? – дернулась я. Мне казалось, что Кешка платит за квартиру, потому что все еще думает туда вернуться. Его рубашки висят в шкафу. Его коллекция маленьких машинок в серванте. Его обувь, его запахи. Прошло всего четыре месяца с того разговора, и он нанял адвоката?

– Ну, посмотрите на это с другой стороны. Зачем вам встречать Новый год с долгами? Соглашайтесь. Все равно это самый выгодный вариант.

– Мне надо подумать, – еле выдавила я и хотела повесить трубку, но нудный Павел продиктовал мне свои телефоны на случай, если я надумаю.

– Времени немного. Думайте быстрее. Нам нужно срочно. Или… давайте-ка я лучше завтра сам позвоню. Ладно? Часиков в десять утра не рано будет?

– Не рано, – после минутной паузы ответила я. А потом, после, я позвонила Виктору и потребовала, приказала забрать меня с работы. Мне хотелось забыться, отвлечься. Как-то почувствовать себя снова желанной, любимой. Но ничего не получилось, и в его жадных руках я почувствовала себя безвольной куклой, мертвым телом. Я просто не могла поверить, что после десяти лет страсти, мучительных чувств, взаимных упреков и всей нашей жизни, до краев наполненной бесконечной, жгучей любовью Кешки – после всех этих мук он просто нанял адвоката и требует развода. Разве мог он вот так, в один момент, наплевать на меня?! Разве такое бывает?

Самое ужасное, что я точно знала, что бывает. Любовь проходит, не сразу, не в один день, конечно, но постепенно она исчезает из человека по капле. Когда-то я ведь тоже любила. Да, по молодости, да, по глупости. Но чувство было. И я еще могу вспомнить, как бывает больно, когда от тебя уходят! Может быть, и с Кешкой произошло что-то подобное, когда я ушла? В очередной раз.

– Но он же всегда меня возвращал! – ответила я себе.

– Не в этот раз, дорогая. Все кончено. Все кончено.

4

«Проблемы негров шерифа не волнуют»

Мы не виделись с ним давно, если не считать нашей короткой содержательной встречи в кафе. Восемь месяцев одиночества, к которому я все еще никак не могла привыкнуть до конца и которое не могли скрасить ни Виктор, ни другие ему подобные из отряда «мужей гулящих». Женатые мужчины, полные ко мне пылких чувств, вдруг стали вызывать во мне аллергию. Когда я слышала от них «как же я тебя люблю, Марго», я начинала непроизвольно чесаться и чихать. Мне не давал жить спокойно один вопрос: как так могло получиться? И я хотела только одного – Кешку. Если бы меня спросили, зачем, я бы вряд ли ответила. Ни дня с Кешкой я не чувствовала себя счастливой. Но на свете есть не только счастье. Я не была счастливой, но зато чувствовала себя очень нужной и не просто любимой, а необходимой как воздух. Это чувство наполняло меня не счастьем, но покоем и уверенностью в себе. Моя жизнь была наполнена смыслом, пусть даже эта жизнь и была невыносима. Я была женщиной, которую любят, которую обожают, которую нервно, порывисто обнимают и прижимают к себе даже в самом глубоком сне, даже в посталкогольном бреду. Кешка вцеплялся в меня так, словно боялся, что если разжать эти тиски, я моментально исчезну. Испарюсь. И пусть мне совсем не нравились эти объятия, оказалось, что теперь – без них – я чувствую себя голой и невыносимо пустой.

Именно поэтому я и согласилась на этот быстрый и платный развод. Чтобы увидеть его, моего Кешку, посмотреть ему в глаза в больших смешных очках. Без них он был слеп как крот. Без меня – тоже. Мне до конца не верилось, что все это всерьез. Неужели же он придет и своей рукой разорвет ту связь, без которой он не мог жить, не мог дышать. Ради которой он всегда прощал совершенно все. И еще денег мне даст за то, чтобы я ему не мешала меня терять. Не может быть. Только не он.

– Ты завтра вообще на работе будешь? – спросила меня Раиса Львовна. – Или тебе дать отгул на весь день?

– Я даже не знаю, – протянула я, смутившись. В нашем теплом коллективе мне бы обязательно оказали моральную поддержку, но именно поэтому я вообще не сказала, что завтра у меня развод, а сослалась на кое-какую бумажную загвоздку, которую нам с Кешкой надо решить в ЖЭКе. – Вряд ли я быстро освобожусь. Знаешь, какие там очереди.

– Не рассказывай мне про очереди, – фыркнула Раиса. – Мне тут пришлось сверку в налоговую возить, так в тамошней очереди можно прожить жизнь, родить детей и внуков, поседеть и сгинуть. И все за один рабочий день.

– Как сверка?

– Понятия не имею. Теперь все через одно место. Сдаешь в окошко, инспектора не видишь. Да и не очень-то и хотелось. Просто вопрос: если они потеряли бумажку, почему я должна терять несколько часов своей жизни. Лучше бы я маникюр сделала. Еще смотрят так, словно я у них пришла одолжения просить. Высшая каста, твою мать!

– Так дашь отгул-то? – аккуратно уточнила я, потому что Райкины выступления по поводу беспредела можно было слушать часами. Они были справедливы, они были бесконечны. Под куполом нашего цирка в рамках одной бухгалтерии обслуживалось несколько разных юридических лиц, связанных между собой цепью учредителей и единой многосторонней производственной деятельностью. Так что очередей и проблем с налоговой у нас хватало.

– Дам, черт с тобой. Только потом с тебя причитается. Новый год на носу, – согласилась она и отвернулась, продолжая что-то бурчать про наши вечные жэки-шмеки и про то, что креста на нас нет. Бедная она, бедная, ведь сколько ни ори на весь наш курятник, отвечать-то все равно ей. Ей бы отпуск взять, поваляться на пляже, попить соку свежевыжатого из морковки, приобрести нормальный человеческий цвет лица, а она сидит в офисе чуть ли не круглые сутки. Бледнеет на глазах. Еще бы, что с нас взять? Что мы понимаем? Чем у нас только голова набита? Впрочем, головы наши были набиты именно тем, чем надо, и весь подчиненный ей отдел (в меру усердия) всем своим огромным составом сидел верхом на калькуляторах и целыми днями стягивал дебет с кредитом, невзирая на несознательность и вопиющее упрямство оных. Не желали наши счета сходиться. Постоянно терялись или вовсе исчезали в тартарары счета-фактуры и накладные. А ведь не за горами конец года, лихие праздники, а дальше сдача годового отчета, будь он неладен. А сведение годового отчета по сути своей напоминает снятие/наведение порчи. Никто не знает, сработает или нет, но надеяться, кроме как на чудо, больше не на что.

– Спасибо, – кивнула я, продумывая про себя, что именно надо завтра с утра надеть, чтобы Кешка просто не смог от меня глаз оторвать. Последний бой – он трудный самый, поэтому патронов не жалеть. В ход идут и платье с декольте, и туфли на шпильке с Останкинскую башню (Кешка в этом случае будет мне примерно по плечо, что ему лично всегда очень нравилось), и яркий макияж. Основной упор на мои прекрасные серые глаза, глубокие, с поволокой. Жаль, что волосы у меня короткие, было бы шикарно еще махнуть копной блестящих густых волос (как в рекламе). Ну да ничего. И так пробьемся, с божьей помощью.

Наутро я встала разбитая, потому что как ни старалась, но практически так и не смогла уснуть. Хотя начиналось все за здравие. Я решила, что мне обязательно надо выспаться, чтобы завтра не было мешков под глазами. Я приняла ванну, выпила чашечку ароматного зеленого чая, ощущая себя так, словно я собираюсь не на развод, а на свидание. Я посмотрела немного телевизор, какое-то туповатое политическое шоу, где лысый здоровяк приятной наружности весело призывал всех принять закон, чтобы всех наших преступников, приговоренных к высшей мере наказания, не расстреливать понапрасну, а разрезать потихонечку на органы, потому что в мире большой дефицит этих самых органов. А им – преступникам – они совсем уже ни к чему. Меня передернуло. Я вспомнила что-то из истории Средних веков, когда ворам за кражу куска хлеба руки отрубали. Симпатичное у нас будет общество, если дать волю вот таким вот лысеньким здоровячкам-фашистикам. Я выключила телевизор и закрыла глаза.

Может быть, из-за этого, а может, из-за того, что я принимала слишком уж горячую ванну, в голову полезли какие-то совсем не те мысли. Вместо того чтобы спать-дремать да красоты набираться, я вдруг открыла глаза и отчетливо так подумала:

– Завтра у тебя развод. Завтра ты станешь разведенной женщиной.

– НЕТ! – дернулось в ответ мое подсознание и забилось в конвульсиях. Оно, подсознание, было совершенно не готово к такому повороту событий. Оно вообще-то сильно возражало. И достало из глубин моей памяти одно воспоминание, которое лежало и пылилось там, забытое и никому не нужное, долгие-долгие годы. Почти десять лет прошло с тех пор.

Мы с Кешкой тогда были женаты больше полугода. Я уже успела наиграться в маленькую хозяйку маленькой однушки в Тушино, я уже набила оскомину напоминаниями Кешке не разбрасывать рубашки и носки по комнате, уже успела переприглашать к нам в гости всех своих подружек – словом, выполнила весь тот объем нелепых и бессмысленных ритуалов, ради которых, собственно, я и вышла замуж. Я не работала, мой диплом пылился в шкафу, а мои родители намекали, что неплохо бы подумать о внуках. Кешка, воодушевленный новыми временами, от которых веяло свободой и безграничными возможностями, только начал затевать какой-то бизнес.

– Зачем ты так много работаешь? – удивлялась я, глядя на то, с какой жадностью Кешка хватается за любой контракт. Сидит допоздна в офисе у метро «Ботанический сад» (три комнаты при овощном складе), пьет с какими-то нужными людьми, молчит, что-то там себе думает.

– Я же должен обеспечить своей обожаемой принцессе достойное существование, – говорил он мне. – Это все ради тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

И он дарил мне тогда совершенно фантастические подарки. Однажды он пришел очень поздно, почти в час ночи, но даже не слишком пьяным, а, наоборот, каким-то лихим и перевозбужденным. Разбудил меня, не обратил внимание на мою ругань, вручил конверт, в котором содержались две путевки в Италию, а потом раздел меня и овладел мной. Именно тогда я с какой-то ужасающей ясностью поняла, что ничего у нас с ним не получится.

Через несколько дней, пока он суетился, готовил все необходимое, чтобы лететь в эту самую Италию, я сидела над грудой каких-то платьев, перебирала их, перекладывала из стороны в сторону и чувствовала невыносимую усталость и нежелание шевелить даже кончиками пальцев.

– Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? – забеспокоился он.

– Кеша, нам надо серьезно поговорить.

– О чем? – нахмурился он.

– Мы… нет, я… я совершила ошибку.

– Ошибку? Ты что, во что-то вляпалась? Я чего-то не знаю? – спрашивал он, пока я собиралась с силами, чтобы сказать то, что должна была сказать.

– Нет, не вляпалась.

– Ничего, мы все исправим. Скажи только, в чем проблема. Ты же знаешь, я все улажу, я…

– Кеша, я тебя не люблю.

– …

– Я тебя не люблю и никогда не любила. Это была моя ошибка, не надо было мне выходить за тебя замуж.

– У тебя что, появился другой? – побледнел Кешка и сел рядом. Я старалась не смотреть на него, все время цеплялась взглядом за штору, которая оборвалась с одного конца. Я смотрела и смотрела на эту оборванную штору и думала, что теперь это уже не моя проблема – как ее поправлять. Уже не мне придется искать стремянку или ставить табуретку на стол и лезть на эту верхотуру… – Ты меня слышишь?

– А ты меня? Слышишь? Я не люблю тебя! Все кончено! Я ухожу!

– А как же Италия? – растерянно спросил он.

– Съезди сам.

– Это… это невозможно, – сказал он и вдруг твердо, даже слишком, схватил меня за руку. – У тебя что, есть кто-то другой?

– Никого у меня нет, – помотала головой я.

– Наверняка кто-то у тебя появился. Тебе просто скучно. Конечно, ты же сидишь дома целыми днями, делать тебе нечего. Такая женщина не должна скучать.

– Я не скучаю, – крикнула я. – Я тебя не люблю.

– Нет, это не то, – он говорил тогда будто сам с собой. – Это ерунда. Я знаю, тебе просто кто-то понравился. Ты себе придумала сказку про большую любовь. Но я тебя не отпущу, не думай.

– Что значит не отпустишь? – возмутилась я. – Тебе что, все равно, что я тебя не люблю?

– Мне достаточно того, что я тебя люблю, – сказал он. – Я буду любить тебя за нас двоих. Ты, конечно же, можешь уйти, но знай, что никто и никогда не будет любить тебя так, как я. И я все сделаю для тебя.

– Это глупость какая-то! Я не могу быть с тобой. Я просто не могу, честно, я пробовала, но это невыносимо. Я рано или поздно все равно от тебя уйду.

– Пусть это будет поздно. Ладно? Ты только не принимай сейчас никаких окончательных решений, ладно, малыш? А знаешь, что. Ты поезжай-ка в Италию сама. Отдохни, развейся, посмотри красивые места. Я не буду тебе мешать, а потом, когда ты приедешь, мы обо всем поговорим. Я только хочу, чтобы ты была счастлива.

Он просчитал все достаточно точно. Когда я вернулась из Италии, счастливая, пропитанная солнцем и красотой, он, Кешка, показался мне таким родным, таким хорошим, понимающим и любимым, что я даже и не вспомнила, что еще три недели назад я собиралась уходить от него навсегда. Да и куда уходить? Уезжать в Бердянск, к маме? Там, в Италии, за мной очень красиво ухаживал один жгучий брюнет. А здесь Кешка старательно показывает, что ему нет никакого дела до того, изменила я ему или нет.

– Главное, чтобы ты была со мной, – сказал он и тем самым захлопнул капкан, в котором я провела почти десять лет. Я зашла в эту камеру в двадцать три, а вышла в тридцать три. И только сейчас поняла, что десяти лет моей жизни не стало. Я заснула только под утро, выкурив все сигареты в доме и выпив несколько снотворных таблеток. Наутро мне не только разводиться, мне не хотелось даже вставать.

В Тушинском загсе все совсем не изменилось с того момента, когда я входила сюда в белоснежном платье. Все те же мраморные стены, все те же лица, им под стать, полные женщины в возрасте, сотрудницы загса, с одинаковым равнодушием относятся ко всем актам регистрации: к бракосочетаниям, к разводам, к рождениям, к смертям, к сменам фамилий.

– Вы по какому вопросу? – спросил меня охранник за столиком, любезно улыбаясь.

– По вопросу развода, – я все-таки заставила себя это выговорить. К утру я уже пришла к выводу, что все-таки это очень хорошо, что Кешка решил меня отпустить. Мне больно, обидно, но я большая девочка и справлюсь с этим. А вот жить мне с ним не придется. Это большой плюс.

– Вам направо по коридору, – кивнул он, но я и сама уже увидела в глубине холла смешного толстенького человечка с большим кожаным портфелем в руках, а рядом с ним стоял, задумчиво рассматривая потолок, мой Кешка. Вот черт, он выглядел просто прекрасно. Можно сказать, он выглядел так впервые в жизни. Так он не выглядел никогда, хотя при этом он был одет довольно просто. Вельветовые джинсы светло-бежевого оттенка, какая-то рубашка-поло, новые очки в совсем другой оправе. Они ему очень даже шли, придавали какой-то загадочности. И новая прическа. Сколько лет я знала Кешку, он всегда носил одни и те же прически, ходил немного взлохмаченным, постоянно поправлял челку. Теперь же у него волосы были сострижены практически в ноль, оставляя только легкое воспоминание о волосах, сантиметр, не больше. Но ему, как ни странно, было так очень хорошо.

– Маргарита? – как и всегда, спросил он, словно не был уверен в своих глазах.

– Привет, – я постаралась говорить как можно легче и свободнее. – Ты сменил имидж?

– Есть немного, – кивнул он, а я отметила, что у него на запястье появились новые часы, очень дорогие. И вообще, среди вещей, надетых на него, не было ни одной из нашего с ним, так сказать, гардероба. Все новое, все дорогое. И все явно тщательно подбиралось.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Ты тоже, – дежурно ответил он, с нетерпением глядя на дверь в какой-то кабинет.

– Это там нас разведут? – не сдержалась и довольно жестко спросила я.

– Да, Марго. И я очень благодарен тебе, что ты пошла мне навстречу. Я боялся, что может быть осложнение.

– Значит, ты теперь считаешь, что жизнь со мной – это просто осложнение? – едким тоном удивилась я.

– Согласись, это была не самая счастливая жизнь, – с досадой пробормотал он. Видимо, говорить со мной он совсем не хотел. Все это так меня потрясло, что я расправила плечи, ухмыльнулась и спросила:

– Ну, а что деньги? Ты привез? Ты же ведь понимаешь, что за свободу надо платить?

– Павел, извините, можно вас на минуточку, – обратился он к толстячку, имея при этом вид ученика, который спрашивает у учителя, как лучше решать задачку. – Нам деньги как передать – так или под расписку?

– Ты что, собираешься взять с меня расписку? – открыла рот я. – Ты что, думаешь, что я могу тебя обмануть? Убежать из загса и не развестись с тобой?

– Марго, не начинай, – поморщился он. – Расписки – это нормальная практика. Никто не хотел тебя обидеть.

– Знаешь, а ведь ты совсем на себя не похож, – заметила я, – ты никогда таким не был.

– Дорофеевы? Пройдите в кабинет, – крикнула какая-то тетка из-за двери. Мы дернулись, и наши взгляды на секунду соприкоснулись. И меня обожгла мысль, что это и есть какой-то другой человек, совсем другой, у которого с тем, который был со мной, который любил меня, ничего общего. Кроме, разве что, немного потерянного, рассеянного взгляда маленького потерявшегося ребенка. И этому, новому ему, нет до меня никакого дела. Его не волнует то, что я чувствую, переживаю ли я. Счастлива ли я – ему все равно.

– Ну, пойдемте, – поторопил нас его адвокат.

– А вы, значит, Павел? – поинтересовалась я.

– Просто потом они могут уйти чай пить, и нам придется ждать очень долго, – в нетерпении завертелся он.

– Идемте, – фыркнула я и зашла в кабинет. – Где тут подписать?

– Давайте ваши паспорта, пожалуйста, – проскрежетала тетка, недовольная моим своеволием. Все должно идти по ранжирчику, по порядочку. Не надо торопить события. – Давайте ваше свидетельство о браке.

…Я не отрываясь смотрела на Кешку. Он был словно неизвестный мне зверь, о котором я думала, что он домашний, безопасный, типа котенка, а он вдруг оказался совершенно диким и теперь норовит меня сожрать.

– Марго.

– Что?

– Оно у тебя, – кивнул Кешка. – Свидетельство. Ты должна была принести. – В глазах у него отчетливо читалась паника.

– Да вот оно, не беспокойся, – я улыбнулась одними губами и выложила зеленую корочку на стол.

– Отлично, – кивнула тетка. – Квитанцию?

– У нас все оплачено, – суетливо подбежал толстяк Павел и, порывшись в своем увесистом портфеле, извлек квитки.

– Какой сервис, – улыбнулась я. – Кешка, а куда ты так спешишь? На пожар? Не мог со мной по-человечески, без адвоката поговорить?

– Какие фамилии будете брать после развода? – поинтересовалась она, поставив меня тем самым в полнейший тупик. Я столько лет была Дорофеевой, что теперь даже не могла понять, о чем она вообще спрашивает.

– В каком смысле?

– Ну, ты будешь потом менять паспорт и все документы? – нахмурился Кешка.

– А надо? – растерялась я. Нет, правда, совсем растерялась, потому что этот, в общем-то, важный вопрос не был обдуман мною совершенно. И теперь я не была готова на него ответить.

– Как ты считаешь, это будет легко, если у нас прописка в нашем Кукуево Московской области, в хибаре? Все поменять? Туда надо будет ездить, надо будет там такси брать. Оно тебе надо?

– Мне нет, – согласилась я.

– Вот и славно, – выдохнул Кешка и ответил тетке: – Мы фамилии оставляем.

– Нет, – вдруг выдохнула я. – Я буду менять.

– Что? Ты что, не поняла? Это же такая возня! – развел руками он.

– А я не хочу оставлять себе твою фамилию. Я хочу, чтобы мне ничего о тебе не напоминало, – уперлась я. И с торжеством увидела, что впервые за весь этот час Кешка дрогнул. И в глазах у него появилось то самое выражение боли, которое я так хорошо знала.

– Распишитесь здесь и здесь, – скомандовала тетка, закатив глаза. Видимо, не впервые ей видеть склоки при разводах. Смешно то, что до них она же эти самые пары и женит!

– Вот здесь? – переспросила я, все так же глядя на мужа. Я расписалась, положила ручку и спросила: – Ты доволен?

– Да, Марго, спасибо, – сухо ответил он, явно не справляясь с эмоциями. Я горько усмехнулась и пошла к выходу.

– Подождите, – возмутилась тетка. – Это еще не все!

– Да? А что мы забыли? Поцелуй как при свадьбе? – злобно спросила я.

– Вот ваши свидетельства, – фыркнув, тетка протянула нам два зеленых листка. Я с недоумением посмотрела на нее.

– Какие свидетельства? У меня было только одно.

– Ну, ваши же свидетельства о разводе. То ваше свидетельство теперь недействительно, – устало вздохнула она. Ей явно уже хотелось уйти пить чай с каким-нибудь печеньем курабье или даже с кусочком тортика, которые всегда есть в избытке в таких местах. Особенно сейчас, перед Новым годом. Дарят клиенты. Не разводящиеся, конечно, а брачующиеся.

– А-а, понятно, – я протянула руку и взяла бумажку. Наверху большими черными буквами было написано «СВИДЕТЕЛЬСТВО О РАСТОРЖЕНИИ БРАКА». Я вздрогнула и выронила ее, а Кешка бросился ко мне и ее поднял.

– Ты в порядке? – испуганно спросил он.

– Нет, Кеша. Я не в порядке, – ответила я, выходя из двери. – Но теперь это уже не твои проблемы.

– Подожди, – он кинулся за мной. – А деньги?

– Ты думаешь, они мне чем-то помогут? Ты думаешь, я из-за этого сюда пришла? Я хотела посмотреть, как ты оставишь меня после всех этих лет, всех этих криков «я тебя люблю». Зачем ты меня держал? Я бы, может, уже была бы счастлива! Почему ты не дал мне уйти тогда? Зачем отправил в эту чертову Италию, ведь я тебе прямым текстом сказала, что ты мне не нужен. Ты должен был дать мне уйти!

– Ты права, – сказал он, потупив глаза. Его руки сами собой сунули мне в сумку конверт, Кеша повернулся и вышел из загса. Павел посеменил вслед за ним, а я осталась стоять на месте, держа в руках свое свидетельство о разводе. Десять лет моей жизни были выброшены на помойку, и между прочим, государственная служащая дала мне официальное подтверждение этого факта.

5

«Russian Vodka – connecting people»[1]

Новый год надо встречать так, чтобы потом не было мучительно больно за бездарно потраченные выходные. Развод – еще не конец света, хотя мне в первые дни именно так и казалось. Странно, но иногда именно то, что мы не любим, отчего, как нам кажется, мы страдаем больше всего, нам нужно до зарезу. Просто необходимо. Всякой твари хочется, чтобы ее любили. И иногда мы соглашаемся, чтобы нас любили даже те, кого мы сами не любим совершенно.

Но я решила выкинуть все это из головы. Благодаря связям Кешкиного Павла нас развели буквально накануне Нового года, в последние рабочие дни. И в новый год я входила в обществе трех подруг и абсолютной свободы. Первые две подруги были с работы. Зинуля переживала за меня как за родную сестру, так как сама в свое время прошла все ужасы бракоразводного процесса. Вероника развода не переживала, как, впрочем, и бракосочетания. Ни первое, ни второе в ее жизни не сложилось в силу тихости характера и невыразительности лица. Зато душевности в ней хватило бы на пятерых, и если бы хоть один мужик дал себе труд вглядеться сквозь ее простоватые черты, он бы не отошел от нее ни на шаг. Я бы, во всяком случае, если бы была мужиком, обязательно бы женилась на Веронике. Хотя… кто знает, как бы я думала, если бы была мужиком. У мужчины своя логика, женщине неподвластная.

Просто хорошая женщина недостаточно хороша для мужской любви, поэтому, Вероника, – добро пожаловать в наш новогодний клуб Неудачниц.

И третья, Лена Кузина, или проще, Кузя, моя соседка из дома напротив. Мы с ней вместе когда-то ходили в спортивный клуб, а после изнурительных тренировок трепались в спортбаре за стаканчиком свежевыжатого сока. Было это давно и неправда, да и наша любовь к спорту с тех пор много раз видоизменялась. На тренажерах мы с Кузей продержались недолго, зато любовь посидеть в баре и потрепаться осталась. Только свежевыжатый сок мы заменили алкогольными коктейлями. Что-нибудь вроде мохито.

– Девчонки, как же это хорошо – справить Новый год безо всяких мужиков, а? Сейчас салатиков нарежем, посидим, выпьем… – мечтательно потирала ручки Зинка, пока Вероника молча эти самые салатики реально кромсала. От нее, от Вероники, вообще всегда одна сплошная польза.

– Ага, – мрачно добавила Кузя.

Ленка замуж так и не сходила, несмотря на многочисленные попытки и даже поданное однажды заявление. Кузя была слишком хороша, мужики ее просто боялись. Впрочем, был в ее жизни один смелый мужчина, они встречались вот уже лет десять, время от времени, когда его жена уезжала куда-нибудь. Кузя старательно уверяла всех, что это и есть любовь, в ее случае. А что встречаются редко – так еще не вечер, вот вырастут дети и тогда… А пока что пойдем-ка лучше выпьем, посидим, да и на улицу: приключений искать.

– Нет, ну действительно, хорошо же вот так собраться чисто женской компанией.

– Ну, не знаю, девчонки. Мне как-то не по себе, – откровенно призналась я. – Я ничего не могу поделать. И понимаю умом, что, слава богу, еще так легко отделалась. Ведь я же его не любила. Он же был всегда какой-то жалкий, мне его приходилось тянуть. Уговаривать не пить, терпеть все эти его похмелья, дружков этих.

– Вот подожди, еще хлебнет эта фифа с твоим горюшка, – поддержала меня Зинка. – С таким-то пьяницей. Еще пригонит его тебе обратно, скажет, что не подписывалась на такое счастье.

– Зина! – недовольно крикнули все.

Мы с Зинкой не то чтобы очень-то дружили. Она была как-то резковата, груба, что ли. Иногда такое ляпнет, что хоть стой – хоть падай. Однажды мы с еще парой девчонок были в японском ресторане, так она девочке-японке, которая что-то ей не так подала, сказала:

– Что, из Улан-Удэ приехала? Японцев-то брать дорого, теперь бурятов у нас нанимают японками работать?

– Зина, ты что! – сдавленно шипели мы, но ей было все нипочем. Мы сидели красные, а она во весь голос говорила, что сейчас в японских ресторанах ни одного реального японца не встретить. В общем, с тех пор я с ней стараюсь особенно никуда не ходить. Но курить на работе я с ней курю. У нас все курят со всеми, иногда большими шумными дымными компаниями, а иногда расползаясь по парам. Сейчас я постоянно курила с Зинкой, как с чуть ли не единственной в нашей «бухгалтерьне» (как нечто среднее между бухгалтерией и богадельней) разведенной дамой. Она думала, что поддерживает меня своими советами и мудрыми напутствиями. На самом деле я просто старалась как можно меньше времени проводить в одиночестве, которое все больше сводило меня с ума.

– Так, кто за то, чтобы пропустить по стаканчику? – Кузя звякнула бокалами и призывно кивнула. – Грустить на Новый год – это дурной тон. Напьемся, девки?

– А то как же! Обязательно напьемся, – поддержали все. А я не стала откладывать и перешла от слов к делу. И опрокинула бокал с шипучкой в себя. Мы все вчетвером, нашим безмужицким коллективом, сидели на моей маленькой кухоньке (6 м кв., в бедрах тесновата, если бедра как у той тетки из загса) и пили шампанское, раскладывая салаты по мискам. Кешка обычно на Новый год старался меня куда-нибудь вывезти. Туда, где тепло и нету снега, потому что я люблю, когда тепло и нету снега. А когда холодно и кругом снег – я не люблю. Сейчас в Москве снег был, но был он какой-то мерзкий, подтаявший, смешанный с грязью от машин и оставляющий следы на обуви. Интересно, где там Кешка, что он там сейчас делает со своей новой женщиной? Хотя о чем я? На часы-то смотрела? Уже почти двенадцать, в это время Кешка уже напился вусмерть и лежит где-то в номере, ловит вертолеты. А его Лера сидит в баре в вечернем платье и думает, как ей это все до смерти надоело. Впрочем, зачем я-то об этом думаю в новогоднюю ночь? Я решительно налила еще шампанского в бокалы.

– Давайте, девочки, выпьем за мой развод – чтоб земля была пухом моему браку, – сказала я, поднимая бокал. – И еще давайте выпьем за свободную женщину Маргариту Дорофееву, то есть уже теперь опять Маргариту Иващенко. С Новым годом!

– С Новым счастьем! – дружно поддержали девчонки, выразительно подмигивая мне. Мол, чего ты грустишь, не грусти! Какие наши годы, будет еще и на нашей улице праздник. Не Кешкой единым жив человек! Будешь ты еще счастлива – счастливее его! Я слушала их, кивала, улыбалась в ответ, но внутри совсем не чувствовала уверенности в том, что все так и будет. Мне было плохо. Уже давно, вот уже несколько месяцев, только я не хотела себе в этом признаваться. Раньше, пока я была с Кешкой, я часто влюблялась. Не то чтобы специально, просто так получалось, что мужчины крутились вокруг меня целыми стаями. А сейчас как повымерло, просто никого, хотя я действительно, и это тоже надо признать, нуждалась в помощи.

Я заметила, что практически все мужчины готовы переспать с женой своего друга, коллеги, босса, хотя официально они считают мужскую дружбу святее святых. Ой, да чего один только Виноградов стоил! Теперь он в мою сторону и смотреть не хочет, и жене своей не дает, а сам в свое время как дышал, как дышал. Полный страсти и любви, плевал на Кешку с высокой колокольни. Нет, мужики – это просто сволочи, подумала я. Наверное, потому они все разбежались, что чувствуют, как я их ненавижу. Всех без исключения. И вообще, настоящей любви никакой нет, есть только обоюдовыгодный обмен.

Сейчас из всех моих прежних знакомых в строю остался один только Виктор, да только и того я погнала сама. Как-то они все мне разом осточертели, женатые мужики, готовые соврать любому ради собственного удовольствия. Я бы с удовольствием обошлась без них. Но я скучала по Кешке.

Это было необъяснимо, но иногда я даже просыпалась по ночам в слезах, оказывалось, что я плакала прямо во сне. Мне часто снилось практически одно и то же, будто он сидит в моей комнате напротив нашей кровати и молча смотрит, как я сплю. И я просыпалась с ощущением, что он все еще здесь, рядом. И уже не могла заснуть, до утра сидела на кухне, курила, пила остывший кипяток из носика электрического чайника. Смотрела в окно, как зима покрывает снегом машины. Как темное небо становится серым и остается таким на весь день. Жизнь была пуста и бессмысленна, но я старалась об этом не думать.

– У тебя созависимость, – сказала мне умная Зинуля.

– От чего?

– Не от чего, а от кого. От мужа твоего бывшего. Не можешь ты без него обходиться.

– Но я же не люблю его! – удивлялась я.

– А знаешь, так бывает. Я вот совершенно не люблю свою работу. Но без нее тоже не могу – скучаю.

– Это не одно и то же, – обиделась я немного. Но что-то в Зинкиных словах было правдой. Я жила словно в постоянном ожидании. Ну когда же это наконец кончится? Ну когда же все встанет на свои места? И что это за места?

К весне я выдохлась совсем. Я устала, ужасно устала и к тому же неважно себя чувствовала. Я зверела от вопросов окружающих, от моих жалких попыток изобразить, что у меня все хорошо, от их все равно сочувствующих взглядов, от постоянно кончающихся денег. Тот конверт, что мне сунул Кешка на разводе, я брезгливо пересчитала и отдала целиком, как есть, за квартиру. Квартира была съемная, так что надолго бы этого все равно не хватило. Но по крайней мере я могла не думать о переезде до конца весны. Но и весна наступила быстро и неотвратимо, а в моей жизни не поменялось ровно ничего. И я сидела на своем рабочем месте со страшной головной болью, с желанием покурить и страхом, что боль от этого только усугубится. Сегодня мне было как-то особенно плохо. Я пришла на работу практически на автопилоте.

– Вот надо же – была-была зима, и вдруг на тебе. Потекла природа, – возмутилась Раиса Львовна, стряхивая с плаща тонну воды. – Ботинки совсем убились.

– Апчхи! – согласилась я с ней. Весна пока не баловала солнышком и ясной погодкой. Зато ноги промокали постоянно, а в сочетании с авитаминозом все это неминуемо привело к мерзкой ОРЗ. Мне даже показалось, что у меня немного поднялась температура, хотя обычно у меня температуры не бывает. Так и болею, на ногах.

– Что ты нам бациллы по рабочему месту размазываешь? – проворчала Раиса Львовна. – Надо дома сидеть, бульон пить.

– Да? – прохрипела я. – А кто будет отчет готовить? Пушкин?

– Пушкин? А что, он в отчетах что-то понимает? – удивилась Раиса, вспомнив нашего фирменного шофера Вадика Пушкина. – А, это ты шутишь? Шутка юмора? Ты имей в виду, я в такую погоду юмор не понимаю.

– Апчхи!

– Да возьми ты больничный, честное слово! – всплеснула руками она. Я чихала, кашляла на свой компьютер, но почему-то не хотела брать больничный. Как бы мне ни было худо, дома мне было хуже. Бродить из одного угла в другой в чужой квартире, не имея никого рядом, чтобы даже чай с малиной сделать – нет уж, увольте. Да еще полезут в голову разные мысли. К примеру, о том, что я уже не та Марго, к которой так привыкла, – веселая и беззаботная бабочка в красивом платьице. Я – неудачница. Но об этом ни слова, даже самой себе. Помолчим, может, проблема исчезнет. Может, что-то изменится.

– Где первичная документация? – спросила я, проигнорировав призыв начальства валить домой. – Какая сво… нехорошая девушка завалила все накладные за папки с договорами?

– Трудоголик ты наш, – ехидствовала Зинка.

– Не мешайте. Дайте посчитать НДС, – отвернулась я, сосредоточенно перемножая суммы. Перемножение почему-то не складывалось. Окошко серого калькулятора вдруг перестало показывать сумму. Первое число показывает, а сумму нет. Я потыкалась, простонала от головной боли, прикрыла глаза рукой. – Черт, да что ж такое. Почему калькулятор-то не работает?

– Калькулятор? – переспросила Зинка, нависая надо мной и с любопытством меня разглядывая. – И что калькулятор?

– Да вот, сумму не выдает. Может, батарейки кончились, – я почувствовала, что ужасно хочу спать.

– Это у тебя батарейки кончились. Господа, – обратилась она в эфир. – То есть дамы. Вот вам типичный случай буйного помешательства на почве сведения годового баланса. Баланс еще не сведен, а человека уже можно паковать в дурку.

– Что ты мелешь? – возмутилась я. – И не ори, без тебя голова отваливается.

– То, что у тебя голова отваливается, я и без тебя поняла. Если уж ты начала считать суммы по городскому телефону – это уже все. Лечению не подлежит.

– Что? – очухалась я, убрала руку с глаз и уставилась на калькулятор. Так и есть, дожили! Я пыталась посчитать что-то на собственном офисном телефоне. Доработалась. Набирала НДС кнопками телефона, вот умница. А если бы мне ответили? Представляю, я набираю сумму из накладной по фурнитуре к мебели, а мне оттуда:

– Алло? Ваша сумма 3332233! – и под занавес меня увозят в дурдом.

– Так! Все, курить, – объявила я, вскочив из-за стола. Голова закружилась от резкого движения, и я чуть пошатнулась.

– Куда тебе курить? Пожалей себя, – высказались все, но тем не менее мы все-таки покурили, а потом я была отправлена до дому, до хаты, несмотря на все мои возражения и доводы.

– А как же баланс?

– В таком состоянии ты понапишешь такое, что нас всех посадят, – заявили они. И я была вынуждена смириться. Нигде мне нет места, никто меня не хочет видеть.

Ну и ладно, ну и пусть. Я вышла на улицу, постояла и посмотрела на противный холодный дождь, превративший снег в кашу грязи. Посмотрела на небо, полный ушат новых порций влаги, прикурила еще одну сигарету. Домой не хотелось совершенно. Там было неприбрано, не было еды, а в шкафу все еще висели Кешкины рубашки. И если прижаться к ним лицом, можно было почувствовать даже его запах. Может, Зинка права и у меня какая-то странная форма зависимости? Или все это из-за того, что он меня бросил? Может, во мне до сих пор говорит уязвленное самолюбие? Но почему мне снятся эти сны?

Я пошла потихоньку к метро. Наша контора была совсем недалеко от кольцевой «Белорусской». Я поднялась на мост и немного постояла, глядя на бесконечный поток грязных машин и ошалевших от пробок водителей. Гаишник с палкой в руке регулировал то, что должно называться движением, хотя было бы правильнее назвать это стоянием, и с неодобрением поглядывал на меня. Мол, давай, дорогая, не стой, проходи. А я стояла и смотрела назло ему и думала о чем-то. Или, вернее, не думала ни о чем. Только об этом бесконечном потоке машин, о том, как это бессмысленно, сначала ехать куда-то туда, а потом оттуда. И это и есть наша жизнь.

А потом я достала мобильник и набрала Кешкин номер. Сама не знаю, зачем я это сделала. Глупо это было, конечно, и совершенно ненужно. И вообще, надо все-таки как-то научиться себя уважать. И помнить, что счастье – это такое внутреннее состояние, и что только от нас зависит, быть счастливыми или нет. Чушь! Я точно знала, что сейчас нет ничего такого во мне, что могло бы сделать меня счастливой.

– Алло? Марго? Это ты? – спросил Кешка, а я вдруг почувствовала такую тоску по нему, что не сразу смогла вдохнуть и ответить. – Алло! Тебя не слышно. Алло!

– Привет, – как-то скомканно пробормотала я. – Как ты живешь?

– Хорошо, – ответил он тихо. – А ты?

– Я… я не знаю, что сказать. Скажи, у тебя это все серьезно? Правда? Ты хочешь жить с этой своей Лерой? И тебе совершенно все равно, что будет со мной?

– Марго, понимаешь…

– Подожди отвечать. Просто, знаешь, я никогда не думала, что ты мне так нужен. Все-таки прошло уже больше полугода, и я как-то ведь прожила это время. И даже паспорт поменяла, хотя уже десять раз пожалела, что не оставила твою фамилию. Ты был прав, это столько проблем!

– Марго, подожди. Ты где?

– Я? Не важно. Тут… на мосту.

– На каком, к черту, мосту? – в его голосе прочиталось волнение.

– Мне тебя не хватает, понимаешь? – сказала я. – Очень сильно не хватает. Иногда я не знаю, что делать, и мне хочется спросить у тебя. Или если мне рассказали какой-то анекдот, и я точно знаю, что он тебе понравится и ты будешь смеяться… Знаешь, может, мы все-таки сможем остаться друзьями? Все-таки столько лет вместе. Ведь не навсегда же эта твоя Лера. Может, в будущем, когда-нибудь…

– Марго…

– Что?

– Марго, мне очень жаль, – он говорил очень твердо. Не так, когда кто-то просто ломается или хочет сделать больно. – Но ничего не выйдет.

– Почему? – я уже не замечала, что дождь льет рекой, что мое пальто полностью промокло, а гаишник и вовсе смотрит на меня в открытую. Наверное, думает, что я какая-то сумасшедшая истеричка. Но сейчас это все не имело ровно никакого значения.

– Я и правда люблю Леру.

– Этого не может быть. Ты любишь меня, – всхлипнула я.

– Нет. Я любил тебя. Очень сильно любил. Но теперь этого нет совсем. Знаешь… ты пойми, я думал, что такое вообще невозможно, любить кого-то, кроме тебя. Но я встретил Леру.

– Я знаю, почему ты с ней, – разозлилась я. – Она похожа на меня. Она тебе напоминает меня. Вот поэтому ты ее и любишь.

– Мы поженились, Марго, ты слышишь? Мы… она ждет ребенка. Мы из-за этого так спешили с разводом.

– Что? – задохнулась я.

– Да, ты права. Она похожа на тебя. И очень сильно переживает из-за этого. Боится, что я все еще люблю тебя, а не ее. А я люблю ее. Понимаешь ты? – он почти кричал. – Понимаешь? Ее. Леру. У нее совсем другие глаза, и лицо, и вообще – она совсем другая. Ты меня никогда не любила, а она любит. И ей не безразлично, что я чувствую. Слышишь? А тебе всегда было плевать. Ты никогда не умела любить.

– Это не так, – прошептала я.

– Да, я знаю. Твоя первая любовь, я все помню. Но ведь я не стал второй твоей любовью. И никто не стал. Ты ведь решила, что любить больше не стоит. А если Марго что-то решила – Марго сделала. Да и сейчас тебе просто плохо и страшно, вот ты и звонишь. Но я прекрасно знаю – я тебе не нужен. И никогда не был нужен. Тебе никто по-настоящему не нужен.

– Но…

– И знаешь, Марго, – он спешил все сказать, не давая мне ответить. Он слышал только себя. – Друзьями мы тоже не будем с тобой. Никак. Знаешь, почему? Потому что моя жена против. Понимаешь? А я не хочу расстраивать свою беременную жену! – крикнул он.

– Ну что ж… будь счастлив, – сказала я и повесила трубку. Несколько минут я тупо стояла и смотрела на гаишника, который уже утратил интерес ко мне и смотрел исподлобья на дорогу. Ему было грустно, холодно и мокро, и вода капала с его брезентового плаща. Зачем я звонила?! Зачем я вообще жила с Кешкой? Он же абсолютно чужой, мы же чужие. И что мне делать теперь, когда мне так плохо? Я не чувствую своего тела, а оно – это тело – кажется, рыдает. Ему – телу – кажется, страшно и одиноко. И мне надо срочно принять какие-то решения, подумать о том, как жить дальше. А жить дальше не хочется совсем. И домой не хочется, потому что это не дом, а так – лежбище. К тому же у меня все равно через месяц на него не хватит денег, и об этом тоже надо вообще-то подумать.

Но мысли были все о каких-то мелочах, о какой-то ерунде. Что неплохо бы сейчас где-нибудь присесть и просто немного подремать. И что надо бы на работе потребовать, чтобы мне починили кресло, а то спинка ерзает.

– Какая ерунда. Марго, о чем ты думаешь? – и я приказала самой себе идти, хотя, признаться, ноги меня слушались плохо. Метро было недалеко, я заползла внутрь, меня обхватил и внес внутрь теплый ароматный ветер, он пах поездами и рельсами. Я спустилась вниз, вниз, практически повалившись на поручень эскалатора, с огромным трудом засунула себя в вагон, забилась в уголочек, где нашлось свободное местечко, и наконец-то провалилась в глубокий сон.

6

«Свинство. Без комментариев»

То, что в жизни кажется незыблемым, может перемениться в мгновение ока. Это нам только кажется, что у нас что-то там есть, а чего-то там нет. Но это только одна видимость. Вот, возьмем, к примеру, меня. Была квартира – нет квартиры, была работа – нет работы. Был муж – нету мужа. Впрочем, муж не из этого списка. Он, как говорится, растворился по совершенно другой причине. Но вот все остальное… Кто бы мог подумать, что все это (вернее, почти все, кроме мужа) может произойти из-за одной маленькой клетки вируса. Вернее, даже не клетки, а малюсенькой молекулы чужеродной ДНК. Одна молекула плюс неприятный разговор под дождем, и вот вам результат – почти два месяца на больничной койке. Интересно, кто это на меня так неудачно чихнул, что я практически выпала из жизни? А как все хорошо начиналось – ОРВИ, чай с малиной, девчонки сочувствовали, все такое. Нет бы этим и кончиться, как у всех нормальных людей. Отлежаться, переболеть. Но только не со мной, только не в этот раз. Говорят, что если не везет, то не везет во всем. А когда человек несчастен, к нему запросто липнет любая зараза. Я лежала и думала об этом. С удивлением обнаружила, что за все это время выучилась думать о себе той, которая стояла под дождем, как о ком-то чужом. Думать о себе, так сказать, в третьем лице.

– Третья палата, забираем завтрак! – раздался уже до боли знакомый голос санитарки Танечки, развозившей по палатам еду. – Девочки, давайте-давайте. Побыстрее. Еще пол-отделения не кормлены.

– Танюша, мы быстрее не можем, – пожаловалась я, ковыляя сквозь двухместный бокс инфекционного отделения больницы. Болезнь отняла у меня все силы за это время, и даже от маленькой нагрузки кружилась голова и меня немного шатало. Я попала сюда прямо из московской подземки, потому что, как говорят очевидцы, бредила, отказывалась выходить из пустого вагона метро, называла милиционера Кешкой, а паспорт предъявлять отказалась. Но на поверку оказалась не пьяной, а тихо галлюцинирующей в своем горячечном бреду. Температура у меня была не то что под, а даже немного за 40 по Цельсию. Мне еще повезло, что я попала в руки людей внимательных и заботливых. А то сидеть бы мне в своем мокром пальто в обезьяннике. То-то они бы удивились, когда я бы ни хрена не протрезвела к утру!

– Вам к кашке масла подложить? У меня есть вторая порция, – любезно предложила Таня, ляпнув в тарелку целый половник овсяного месива. Она пыталась соблазнять меня едой, но каждый раз терпела крах. И тут дело вовсе не в моем аппетите, а в самой каше. При виде нее любой, даже здоровый, аппетит уйдет босой вдаль, чтобы больше никогда не вернуться.

– Овсянка, сэр! – изысканно взмахнула рукой моя соседка по карцеру Жанна. У нее тоже случился грипп в тяжелой форме, но без тех осложнений, которые возникли у меня. Она уверенно шла на поправку, может быть, потому что хотела этого, хотела вернуться домой. А я не хотела. Меня и тут неплохо кормили.

– Не хочешь добавки? – ехидно спросила я Жанну, протянув ей тарелку. Та непроизвольно отскочила.

– А что сама? Или опять все в унитаз? – забеспокоилась санитарка.

– Изволю, изволю, – пообещала я ей, скрестив пальцы за спиной. Наша больница была чем-то вроде филиала детского сада, где надо хорошо кушать, слушать воспитательницу и постараться красиво нарисовать снеговика, а иначе никогда не вырастешь и не станешь большой, сильной и умной.

– Кушать надо, а как же, – пожурила меня Таня, закрывая крышку и отбывая вдаль. – Отличная кашка.

– Ага, – весело шепнула мне Жанка, – попробовала бы она ее сама.

– А мне кажется, они ее тоже едят, – предположила я, перевернув кашу ложкой. Каша неаппетитно упала с ложки обратно в тарелку. – Нет, не хочу.

– Ты и так похожа на привидение. Ты тут два месяца, а могла бы давно уже бегать на свободе. Все потому, что не ешь ни черта, – разъяснила она, навалившись на кашу. Жанна была уже четвертой моей соседкой, коллегой по несчастью. Первые две были тихие и плохо говорившие гастарбайтерши без полиса и прописки, но положенные в наше отделение из уважения к тому заболеванию, которое они подхватили невесть где. Они отбыли быстро, стараясь по возможности не тратить на себя государственные деньги и иные питательные ресурсы. Их ждало с нетерпением великое строительство Москвы. Я уже попривыкла к их смешному русскому, к «насяльника» и «врася прихадила?», да и плохого я, надо признаться, от них не видела. Все было хорошо, но потом последнюю тоже выписали и в мою двухместную палату после двух дней блаженного одиночества подселили третью соседку. Словно в насмешку над предрассудками, инфекционная больница Москвы стирает все границы между богатством и бедностью, национальностями и религиозными предпочтениями. Эдакий островок равенства и братства в отдельно взятом корпусе больницы. Так вот, третья соседка была зазнайкой, она подцепила наш грипп по дороге из Лос-Анджелеса в Москву, и уже по праву самого места инфицирования считала себя лучше всех нас. Еще бы, ее заразил не абы кто, а какой-нибудь мексиканец, которых пруд пруди в американском городке. Первое, что она мне сказала за долгую череду дней на соседних койках, было вот что:

– Паршивенький городишко этот Эл Эй (так настоящие американцы именовали Лос-Анджелес).

– Неужели? – из вежливости кивнула ей я, и ее прорвало.

– Кругом горы, жарища страшная даже весной, ни тебе деревца, ни тенечка, а в океане купаться нельзя.

– Почему? – удивилась я. – Из-за гриппа?

– Из-за температуры! Чего ты хочешь, если температура Пасифика не поднимается там выше пятнадцати градусов. Нет, надо было ехать на Атлантику.

– И не говори, – веселилась я. А веселилась я потому, что было забавно видеть, что ей – богом избранной – совершенно нет дела до того, каково мне. Она целыми днями рассказывала мне истории из своей красивой, я бы даже сказала, почти гламурной жизни и занималась тем, что в простонародье называется простым и понятным словом «понтоваться». Она понтовалась все время. Однажды я не выдержала (наверное, мой скверный характер взял свое) и спросила.

– А какого… ляда ты лежишь тут, в обычной больнице? Тут и простыни не шелковые, и каша мерзкая. Почему ты не в кремлевке?

– Ну… меня увезли так быстро, – растерялась она. – У меня была такая высокая температура, муж растерялся…

– А, ну понятно, – кивнула я. Муж к ней за все две недели, что она валялась, приходил раза три и все время разговаривал по телефону. Всегда о деньгах и в выражениях типа «А я тебе, короче, сказал, что все будет тип-топ – значит, делай что тебе говорят». За все это время он не удосужился и запомнить, как меня зовут (за ненадобностью), да и на жену не очень-то отвлекался.

– Что тебе понятно? – насупилась она. Ее муж не вписывался в ее идеальный мир. Она хотела бы жить в рекламе йогурта. Кругом цветы на подоконниках, и все цветут, а горшки не оставляют следов и грязи. Она в белоснежном костюме, с белоснежными зубами, на белоснежной кухне и чудесные дети, и все друг друга обожают, и нет никаких проблем, только музыка и золотой солнечный свет. И все идеально, превосходно – рекламное счастье. Вот было бы здорово, но ее муж с его «Короче, Паша, не рекомендую со мной бузить!» не входил в кадр.

– Да нет, ничего, – ухмыльнулась я. – Просто ты такая элитная женщина, а тут до тебя на этом месте одна гастарбайтерша спала. Ханума ее звали. Я просто подумала, что, может, тебе пристало лежать в более подходящих местах.

– Ханума? – нахмурилась моя цаца (я так ее про себя называла). Каюсь, это было жестоко. После этого она уже не могла спокойно и царственно возлежать на лежалом матрасе. Она вертелась и пыталась поймать на нем невидимых блох. А я читала журнальчик, и мне становилось лучше. А потом вместо выхухоли пришла Жанка, и жизнь вообще наладилась. Где Жанку сразил наш грипп, было вполне понятно. Она много пересекалась с иностранцами по работе. Всех нас, включая выхухоль и гастарбайтерш, скосил этой весной грипп, да не простой, а… нет, не золотой. А (только тихо) свиной!

– У нас в городе свиного гриппа нет! – ругался на нас лечащий врач Лев Израэлевич и очень нервничал. Главный врач страны Геращенко велел никому не ставить такого диагноза.

– А тогда почему у нас тут иностранцы? – любопытствовали мы. В одной палате действительно лежала парочка студенток-американок. Они были страшно напуганы и на контакт не выходили.

– А что, не могут иностранцы заболеть? – ехидно подмигнул он нам. – Простудились американочки, так и запомните.

– Ничего себе двойные стандарты, – возмущалась Жанка в ответ. Но только тихо, не в лицо. Зачем портить отношения с хорошим доктором?

– Может, им тоже велели считать, что это просто обычный грипп!

– Это может быть.

– Нет, ну правда, – вспомнила я. – Вначале и мне самой казалось, что у меня грипп обычный, не имеющий отношения к пятачковым. Ну, просто такой вот неудачный грипп – с лихорадкой и бредом, с осложнением в виде пневмонии.

– А чего вы хотели, девушка? – усмехнулась она. – Вас же привезли с жаром и в мокрой одежде.

– Вот я и подумала, что это простой грипп, – пожала плечами я.

– Не-а. Он просто свиной. Свинский! – заверила меня Жанка. – Я вот тоже от америкоса заразилась. Я с ним и с его соплями целый день по городу в одной машине таскалась.

– А я от кого тогда? Ко мне ни одного иностранца не подходило.

– Ты в метро ездишь, а там вообще любую дрянь найти можно. Пошел свин в народ, говорю тебе! – она сидела в странного вида больничном халате, скрестив ноги и возбужденно махала руками. – Вон как тебя скрутило.

– Ты шутишь? Нет, нас бы тут офлажковали и с ОМОНом бы охраняли. А мы спокойно по коридорам ходим, – возразила я.

– Да ты что, не понимаешь?! Нам на него даже и анализов делать не стали. А зачем? Чтобы панику разводить? Если только выяснится, что в Москве реально этот вирус ходит, народ же затрясет! Эпидемия! Пандемия! Кошмар! А так все тихо и спокойно – подумаешь, грипп с осложнением! С кем не бывает. Каждый год народ колбасит, но если не делать анализов, то и статистика не испортится. И потом, ты вообще знаешь, что грипп опасен даже если он и не свиной. Просто грипп также способен свалить человека, если у него плохой иммунитет.

– Может быть. У меня иммунитет ни к черту. Да и вообще, все плохо, – согласилась я. Жанка долго еще бушевала, она вообще была такая – борец за правое (но никому не нужное) дело. И болеть рядом с ней было даже интересно. Вернее, увлекательно. Она вносила разнообразие в скучное течение моей бессмысленной жизни. Жить мне не хотелось совершенно. Нет, не то чтобы я хотела покончить с собой или что-то такое. До такого я бы даже не додумалась. Просто иногда я лежала часами, отвернувшись к серо-голубой крашеной стене, и смотрела на застывшие подтеки краски. И не хотела вообще ничего. Не хотела выздороветь и выйти из больницы, не хотела приходить в себя, не хотела залечивать раны, забывать Кешку, помнить Кешку, встретить кого-то еще, не хотела больше никогда никого любить, не хотела, чтобы любили меня. Я не хотела даже думать. Говорят, что человек не может вообще ни о чем не думать. А я вот смогла, и именно в тот момент. Так что Жанка с ее энергией и темпераментом была для меня как нельзя более кстати. Иначе я рисковала окончательно потерять желание просыпаться по утрам. Пропало желание? Заплати налоги! Ха-ха, это не мой случай, денег у меня тоже не было. Но я не хотела думать даже об этом, деньги были последней проблемой в череде проблем моей поломанной жизни, которой я не хотела больше жить.

– Ну что, мадам, опять уткнулась в стену? Скажи хоть, какое там показывают кино? – смеялась Жанка.

– Я хочу спать! – по первости отбивалась от нее я.

– Нам пора гулять. Ты читала устав? – не отставала она. Больница – она как армия, все расписано так, что нет места для душевной драмы. Вот наш примерный распорядок дня, от которого мы отходили разве что по выходным:

– Утром подъем в шесть часов – надо сдать кровь или какую еще жидкость на анализ. Анализировали нас бесконечно. Если даже конкретно тебя сегодня решили не дырявить, то уж твою соседку поднимут всенепременно, а вместе с ней и тебя.

– После анализов можно еще чуть-чуть подремать до завтрака. Перед ним придут делать уколы, а после них еще полчаса можно стонать и причитать на тему того, как же заколебали эти уколы. И, если ты, конечно же, уже бывалый болельщик, можно хвастаться йодными сетками на попах. На иных попах медсестры такие узоры йодом рисовали, что можно даже в галереях искусства выставлять. Боди-арт, его мать!

– Завтрак, как и все остальные приемы пищи, – это очень важно. Даже если есть не хочется совершенно, ты все равно его ждешь, нервничаешь, если он задерживается. Думаешь, что принесут. Потом ковыряешься в еде, разговариваешь с соседкой на тему того, как у нас все-таки отвратно кормят. Отдаешь кашу практически нетронутой. Омлет можно и съесть.

– После завтрака надо подкрепиться, поэтому достаются запасы и пьется чай с чем-нибудь неоздоровительным, но вкусным. Например, с Зинкиным пирогом или с шоколадными конфетами, которые принесла Кузя. Кузя, кстати, ездила ко мне очень часто, чуть ли не каждый день. Сочувствовала. Переживала. Однажды даже приехала ко мне со своим любовником, которого я до этого ни разу и не видела. Ничего так мужчина, представительный. На Кузю смотрел с нежностью, в больнице старался ни к чему не прикасаться. Его жена улетела на конференцию какую-то на два дня, так что он временно перешел под Кузину юрисдикцию. Даже вещи из моей квартиры помогал ей собирать, пока я тут на кровати валялась. Хорошая она – Кузя.

– После чаепития надо успеть все запрятать до того момента, когда в комнату без стука и предупреждения зайдет лечащий врач в компании студентов и вообще не пойми кого в белых халатах. Процесс осмотра я не любила больше всего. В больнице ты вроде бы уже как и не женщина, а так, объект исследования и проведения опытов. Поэтому тебя оголяют, слушают стетоскопом, стучат по спине, заглядывают в рот и нос, просят то дышать, то не дышать, то кашлять, то не кашлять. Сетуют, что ты так медленно поправляешься, все равно скоро придется выписываться. А с такими анализами даже и выписывать не хочется. Эритроциты прямо как не у родного. Как у двоюродного у меня были все время эритроциты. Или как их там?

– После обхода свободное время, которое обычно некуда девать, поэтому мы с Жанной обычно бродили по коридору: туда-сюда, туда-сюда. Она считала, что это особенно необходимо для меня, пока меня не засосало в черную дыру прямо с кровати. Туда занимало минут семь, а сюда – десять, потому что можно было под шумок нырнуть на лестницу и курнуть, пока никто не видит. Ругались с нами за это страшно, но ничего не помогало. Как только мы обе пришли в себя и перестали разговаривать с собой и метаться в поту, раскрываясь и сбрасывая одеяла, мы сразу начали потихоньку курить. А ну и что, что воспаление легких. Я курила мало и Vogue, считая, что это как-то облегчает процесс. До Жанки я не курила, потому что нечего было и я стеснялась. И очень от этого страдала. Кузя сигареты мне приносить отказывалась, а вот Жанкины посетители, многочисленные и шумные, проносили нам пачки без претензий. «Не хрен цацу из себя строить!» – говорила она про друзей. – Можно подумать, что если они не принесут сигарет, я их не найду сама. Только проблемы мне создадут, верно? А мы как курили, так курить будем. А чтобы не болеть, перейдем на лайт».

– После гуляния можно было забираться на боевые посты (койки), брать в руки истрепанные томики Марининой в мягком переплете и погружаться в миры, где все начинается только после того, когда кого-то убьют. В больнице валялись огромные стопки журналов, в которых можно было прочитать обо всем, что угодно: о том, как похудеть (не мой вариант после этих двух месяцев) и как заработать миллион (не мой вариант по определению, но читать было интересно). Причем было видно, что у самого автора последней статьи никакого миллиона как раз нет.

– Периодически мы забывались сном, и днем, и вечером, и ночью. Сон был тяжелый, нездоровый, от которого мы не только не становились сильней, но даже еще больше уставали. Все это лежание, дрема и невразумительное чтение было посвящено ожиданию обеда, который был приятен не тем, что приносили очередную порцию простой, но питательной еды, а тем, что это означало, что день переломился пополам и будет теперь неуклонно скатываться к своему концу.

– Еще таблетки, еще уколы, процедуры по назначению, потом ужин, ленивое сидение перед общим телевизором, первые ряды перед которым оккупировали старушки. Они смотрели нескончаемые мыльные оперы, и даже я уже знала, что Марина или Валентина или Анна попали в тюрьму по ошибке. Но я все же надеялась выйти из больницы раньше, чем героини сериала выйдут из своей виртуальной тюрьмы, созданной сценаристами.

Каждый день был копией предыдущего, было невыносимо скучно и любых посетителей мы ждали как манны небесной. И я за эти два месяца научилась практически не думать о Кешке. И вообще не думать. Хотя после нетактичных, неуместных и таких прямых вопросов Жанны я поняла, что подумать мне все-таки придется. О том, куда плыть дальше. Раньше об этом всегда думал Кешка. Однажды у меня в палате сидели Зинка с Вероникой, и последняя, всплеснув руками, спросила:

– И как же тебя это угораздило? Когда же ты теперь на работу выйдешь? Ты же падаешь от дуновения ветра! Через тебя же можно копии снимать, ты же прозрачная!

– На работу? – я посмотрела на нее, как на инопланетянина с планеты «Нормальная жизнь». Я вообще не думала о работе, а зря.

– Да ты не волнуйся. Можешь не спешить, Раиска пока какую-то свою племяшку на полставки взяла, на время. Бегать с отчетами.

– Ты не думай сейчас об этом, – взяла меня за руку Зинка. – Подумаешь потом. Может, отпуск возьмешь?

– Потом? – приподнялась на подушках я. Меня охватило беспокойство. Что именно думать потом, было непонятно. Даже если бы Раиса меня сейчас спокойно приняла назад, я вряд ли была бы хорошим работником. За эти два месяца с меня слетело чуть ли не с десяток килограммов (это хорошо!), меня шатало, я была бледна как смерть (это плохо) и уставала, стоило мне сделать хоть пару шагов. Как в таком состоянии ездить на работу через весь город? Да и откуда ездить, если, пока я тут лежала, кончился мой контракт, моя квартира. Вещи мои лежат у Кузи, а денег осталось только на то, чтобы доехать до нее на такси. Мысли обо всем этом свалились на меня разом. В одну минуту я обозрела свое положение в нашем подлунном мире и осознала, что все изменилось до неузнаваемости. Более точно то, что произошло, обрисовала Жанна, когда я все это ей рассказала.

– Полный голяк! – сказала она. – А точнее, писец.

– Он самый, – хмуро согласилась я.

– А чего ж ты молчала? Мы тут уже столько лежим, а я ни в одном глазу! Шифруешься?

– Ты знаешь, я просто как-то ни о чем вообще не думала, – пожала плечами я. – А теперь думаю. И это плохо, потому что работа моя – полное говно. Она не позволит мне снять даже курятник. Я же даже не бухгалтер, а так – накладные считаю. Отчеты вожу. В курилке о совместимости гороскопов людям рассказываю.

– А что, тоже важно, – покачала головой Жанка. – Был у меня один Овен. Так я тебе скажу, мы были с ним очень совместимы. Совмещались однажды двенадцать раз за ночь.

– Ну ты даешь, – расхохоталась я.

– Слушай, а как так вообще получилось, что ты снимаешь квартиру? Ты же вроде москвичка.

– Это точно. Была москвичка, да вся вышла, – загрустила я. – После свадьбы мы жили на «Тушинской». Между прочим, сейчас мне кажется, что нам там было хорошо. А теперь у меня липовая прописка в Истринском районе Московской области и деньги на такси.

– Симпатично, – присвистнула она. – Так что же случилось?

– О, это совсем другая история, – вздохнула я. – Длинная.

– Знаешь, я сейчас как раз готова к разного рода историям. И к длинным в том числе. Чем длиннее, тем лучше.

– Хотя вся история может уложиться и в одно слово, – задумалась я.

– Приличное?

– Не очень, – улыбнулась я. – Но и не матерное. Бизнес.

– А, все понятно, – Жанна демонстративно закатила глаза к небу и широко разбросала руки по кровати. – Конечно, бизнес! Как много в этом звуке для сердца русского слилось.

– Новорусского, – ухмыльнулась я. Сейчас, по прошествии уже нескольких лет, я могла просто взять и посмеяться надо всей этой историей. А когда-то мне хотелось только рвать и метать.

Часть вторая

«Кариной масквич»

1

«I am with this idiot»[2]

Красиво жить не запретишь, но не каждому это удовольствие по карману. Красиво жить на одну зарплату сложно, а в чудеса нас приучали верить еще с детства. И хотя примерно лет в девять (в крайнем случае) мы все-таки узнаем, что Деда Мороза не бывает, у некоторых на всю жизнь остается смутная и ни на чем не основанная уверенность, что именно им-то и должно повезти. Причем обязательно, и обязательно больше, чем другим. Всем остальным господь Бог намерял черного хлеба, а именно ему – беленький, с черненькой икрой. Но жизнь все расставляет по своим местам, справедливо раздавая всем Сенькам по шапкам. Примерно это случилось и с моим мужем Кешкой во времена лихих девяностых, когда каждый мечтал стать миллионером, даже сидючи в каком-нибудь НИИ, перебирая колбы. И между прочим, история знает такие случаи! Удавалось же кому-то, так почему бы не мне? И люди, переполненные такого рода мечтами, открывали фирмы, нанимали бухгалтеров и начинали перепродавать пиво из Бельгии фурами в России, провозя его через таможню (не безвозмездно, конечно) как не облагаемый ничем лом стекла. Деньги на этих и тому подобных операциях делались громадные, интеллекта они не требовали, так что доморощенных миллионеров становилось множество. И чего делать с деньгами дальше, они часто не знали. Главное правило бизнеса – не так сложно заработать, как сохранить, – не знал никто. Может быть, именно от этого и были все беды?

Кешка мечтал заработать миллион, построить дворец и поставить там меня принимать именитых гостей в дорогих костюмах. В мечты мои он меня особенно не посвящал никогда, да и вообще, говорили мы с ним очень мало. В основном о том, куда поехать на выходные и что приготовить на ужин. На этом список наших общих интересов в общем-то заканчивался. И о его мечте про дворцы и мосты хрустальные я узнала довольно поздно, о чем, признаться, сильно сожалела.

Я в те годы вела жизнь беззаботную и приятную, как и положено женщине, которую обожают, с которой сдувают пылинки и лишь иногда трогают руками, чтобы не слишком повредить. Я скучала, общалась с огромным количеством подружек, увлекалась то психологией, то эзотерикой, то еще какой ерундой, особенно если в чьем-нибудь приятном обществе. Стоит ли говорить, что после того, как Кешка все-таки не дал мне от себя уйти и жить жизнью, может быть, не столь приятной, но зато подлинной, я с удовольствием и безо всякого зазрения совести заводила романы, если на то был повод. Помнится, примерно в то время, пока Кешка старательно сколачивал свою первую сотню, как он говорил (сто тысяч долларов, соответственно), в меня страстно и неожиданно влюбился Виноградов. Ненадолго, этот роман длился около трех месяцев. Он сбегал от своей малопривлекательной после родов супруги ко мне. И после страстных объятий, любви на его даче Виноградов закуривал и говорил:

– Ты просто умопомрачительная. Перед тобой невозможно устоять.

– Это точно, – не возражала я, хотя, положа руку на сердце, я ни разу не заметила, чтобы он и пытался. В смысле устоять. Даже ради своего друга и хорошего, в общем-то, парня Кешки Дорофеева. Тогда Виноградов не считал супружескую измену чем-то таким, из ряда вон. Зато теперь он был примерным семьянином, любящим мужем и верным другом. А меня предпочел стереть из памяти вместе со всеми досадными и теперь такими лишними подробностями о страстных объятиях на его даче.

– Так что с Кешкой-то случилось? – нетерпеливо поторопила меня Жанка. – Я уже поняла, что ты была женщина веселая. А что с квартирой-то?

– С квартирой все просто. Пока мы с Виноградовым кувыркались, Кешка разрабатывал глобальный план, как из его ста штук, которые он сделал на пиве, сделать миллион. Ну, или хотя бы пол-лимона. И желательно побыстрей, – добавила я.

– И он придумал? – кивнула Жанна.

– А то как же. Нашлись добрые люди, посоветовали вложиться…

– В МММ? – быстро среагировала она. – Во «Властелину»? Я сама чуть не вляпалась туда.

– Не-ет. Мой Кешка не такой дурак.

– Нет?

– Нет. Он дурак еще больше. Он идиот. Хотя во «Властелину» и «Хопер Инвест» он не верил сразу. Но у него завелся дружок. Я помню, он пару раз даже приходил к нам домой. Комитетчик, с погонами. Он очень интересно разговаривал, никогда не отвечал ни на какие вопросы. Я толком даже не знаю, как его звали. Ни фамилии, ни отчества. Только Мишаня. Просто Мишаня такой, лет шестидесяти.

– И что Мишаня? Предложил выгодно вложить?

– Не то слово, – кивнула я. – Очень выгодно. Сказочно. Дело в том, что немчики (те, что в Германии) очень страдали без своих произведений искусства, что были у них так печально изъяты после войны. В конце концов, война уже давно кончилась, у русских бардак, зачем им столько хороших картин и скульптур? Они вообще в этом ничего не понимают, эти русские. И немчики предложили одним людям, Мишаниным хорошим знакомым, выкупать в России какие-то произведения искусства обратно в Германию, чтобы немчики не потеряли своего народного богатства. Сохранили, так сказать, для будущих поколений. Немчики за это вваливали совершенно фантастические деньги, а Мишанины добрые друзья справедливо решили, что деньгам этим в бюджете делать нечего. Пропадут они там безо всякой пользы. И стали они платить музейным работникам, договариваться с ними то по-хорошему, то по-разному и под шумок, пока в стране бардак, выкупали на немецкие денежки русские вечные ценности из музеев и без лишней суеты возвращали их на законную историческую родину. Только одно «но» – немчики платили по факту. Вы нам картину, мы вам миллионы. Нужен был капитал, чтобы договариваться с музеями. Вот в эту-то теплую компанию и позвали моего Кешку.

– А что, схема, между прочим, очень даже интересная. И прибыльная! – хитро улыбнулась она. Мы на несколько минут прервались, чтобы оголить пятые точки и получить очередную порцию антибиотиков и невесть какой еще дряни от медсестры. Она строго посмотрела на нас и спросила:

– Девочки, таблетки пьем? Горло полоскаем? Ноги в тепле?

– Конечно! – весело и бодро отрапортовали мы. – А когда нам уколы перестанут колоть? А то никакой попы не осталось! А куда нам, женщинам, без попы? (это Жанкина реплика, не моя, я бы постеснялась, но ей все было нипочем).

– Когда врач решит, – с непререкаемым авторитетом заявила медсестра и всем своим видом показала, что она нас с нашим весельем не одобряет. Пришли болеть – так болейте. Лежите, спите, можете стонать. Но улыбаться? Мы переглянулись, дождались, пока она уйдет терроризировать соседние палаты, и тихо почапали на прогулку по коридору. Курить.

– Предложение было бы выгодное, если бы только это была правда, – продолжила я, затягиваясь моей супероблегченной сигаретой. Легкие моментально не одобрили, скукожились и отозвались кашлем. Самое плохое в моей болезни было то, что я ею действительно болела. Вот в детстве все болезни были не более чем поводом не ходить в школу. Кашли, сопли и прочие температуры я не замечала. В крайнем случае сладко и уютно дрыхла в температуре. Но никогда раньше я не чувствовала себя больной, а вот сейчас чувствовала.

– Ты бы все-таки не курила. Ладно я, на мне все заживает как на собаке, – нахмурилась Жанна.

– Хоть ты-то меня не лечи, – умоляюще посмотрела я на нее. Она махнула рукой и прикурила сигарету. Я осторожненько, неглубоко курила, смотрела в окно и вспоминала. Кешка решил дать Мишане денег, и не просто дать – он был счастлив, что тот согласился их у него взять. Что его – Кешку – простого, но хорошего парня приняли в ряды избранных, кто сумеет хорошенько нажиться на разворовывании русских музеев. Через год из его ста штук могло сделаться четыреста. Это было как раз то, о чем он всегда мечтал. Быстро, красиво и не надо бояться, что фуру с пивом разграбят бандиты или просто перевернет пьяный водила. Его бизнес рисковал развалиться и принести проблем в любую минуту, к тому же времена, когда можно было озолотиться, продавая пиво, стремительно кончались. Отовсюду лезли новые люди, молодые, образованные, умные, владеющие какими-то технологиями, какими-то ресурсами. А тут такие возможности, и ничего не надо делать самому. Никакого риска, все по договору, расписки, гарантии. Это вам не МММ. Он радовался так сильно, что даже повел меня в ресторан, где долго и вкусно обрисовывал все наши перспективы. Не раскрывая подробностей, конечно.

– Ну, кинули его? А как именно? – поторопила меня Жанна.

– Все было просто, как в сказке. Они сделали все по высшей категории. Сначала они встретились в каком-то красивом офисе, с серьезными людьми. Он передал деньги, они подписали с ним заемный договор, или что-то в этом духе. Даже написали все расписки, строго по правилам. Проценты прописали, штрафные санкции. Печати и всякая красота.

– А потом?

– Потом, соответственно, они там выпили с серьезными людьми. Мишаня тоже пил и бил себя пяткой в грудь, обнимал Кешку и клялся, что все будет хорошо. И проводил его, и поймал ему машину, и долго целовал на прощание и предлагал дружить семьями. А потом… Кешка долго не был уверен, что одно связано с другим. Но тем не менее его ограбили и избили. В его же собственном подъезде, какие-то гопники.

– Ничего себе! – присвистнула Жанка.

– Он вошел в подъезд, а там на него налетело трое бритеньких, с кастетами. Он не очень даже помнит, что произошло.

– Да понятно. Вырубили парня – и всех делов.

– Что-то типа.

– Что взяли?

– В том-то и дело, что все. Не только бумаги о деньгах. Кошелек, часы, даже зажигалку «Зиппо», у него тогда была любимая. Бензином весь дом провонял. Да что там, даже плащ забрали, у него был хороший плащ, я из Италии ему его привезла. Подарок в честь воссоединения семьи. И тот забрали.

– Может, это были просто воры?

– Самое страшное, что и Кешка именно так подумал.

– Почему самое страшное? – не поняла Жанна. Она смотрела на меня со всем вниманием, было видно, что почему-то ее тоже все это волнует и цепляет за живое.

– Потому что уже утром Кешка сказал, что думает, это просто дурацкая случайность. А раз так, то его деловые партнеры по немецкому проекту ничего не должны знать о том, что этих расписок и договоров у него уже нет. И он два года пытался с ними работать (ха-ха, если только это можно так назвать). А они его под это дело разводили на новые и новые бабки.

– Зачем?

– Ну, они-то прекрасно знали, что у него уже ничего на них нет. И однажды они сказали ему, что у них проблемы, и что если все они хотят деньги вернуть, то надо срочно собрать еще денег, чтобы выкупить какую-то там статую для Дрезденской галереи. И под это дело у него взяли еще пятьдесят тысяч.

– У него было еще пятьдесят тысяч? Он отдал не все? – искренне удивилась Жанна. – Обычно такие идиёты отдают все, что имеют.

– Именно, – подтвердила я.

– Что именно?

– Ничего у него не было. И он занял еще. А потом еще. Чтобы вернуть Дрездену его реликвию. В общей сложности еще шестьдесят. А потом Мишаня и вовсе пропал, а Кешка запил.

– Ну, это как раз нормально и закономерно. Ваш Мишаня уже давно во Флориде коктейли пьет.

– Верно. А Кешка остался с долгами перед какими-то серьезными ребятами.

– И вы продали квартиру! – удовлетворенно подытожила она.

– И фирму, и фуру. Пиво к тому времени перестало приносить прибыль. Много стало таких умных. В общем… я была с этим идиотом, я оказалась с ним на улице.

– А сейчас?

– Что сейчас? – не поняла я.

– Как у него дела сейчас?

– Я не знаю, – пожала плечами я. – После всего этого он год пил по-черному. Тогда еще кризис прошелся по всем. А потом его один знакомый позвал перепродавать кирпич одного брянского завода. Как дистрибьютора. Кешка включился, стало полегче. Потом его фирма стала еще и технику поставлять откуда-то из Кореи. Деньги не такие большие, зато стабильные. Москва же все строится, строится. Сейчас они вообще только строительной техникой занимаются.

– Но квартиру не купил, – не спросила, а скорее утвердительно сказала она.

– Нет, – вздохнула я.

– И что же ты теперь собираешься делать?

– Собираюсь еще покурить, – хмуро ответила я. Ее вопрос невольно задел самую больную струну. Что делать, если вопрос «кто виноват» задавать нет резона. Несмотря на все еще сильный кашель, я явно шла на поправку, и этот вопрос вставал передо мной со всей своей неотвратимостью.

– Дело хорошее, – не без сарказма хмыкнула она. – А потом выйдешь из больницы, ляжешь на диван и умрешь. От скуки и жалости к себе.

– Я этого не сказала, – возразила я. Но на самом деле я совершенно не представляла, что делать дальше. Туман и мрак передо мной, и одна сплошная бессмыслица.

– Ладно, давай курить, – согласилась она. – Все образуется.

– Возможно, – не очень убежденно согласилась я. Сложно это – остаться совсем одной, когда всю жизнь ты привыкла, что все вопросы в мире решали за тебя. Даже тогда, когда ты бы предпочла что-то решать сама. Может быть, права моя Зинка с работы, и у меня просто зависимость от Кешки. И даже не от самого Кешки, ибо ничего особенно хорошего я с ним не видала. А от той беззаботной и безопасной жизни, которой я жила. Я ведь не отвечала ни за что. И ни за кого. Я ведь в свое время даже работать пошла больше от скуки, как Чебурашка, который ищет друзей. Ничего и никогда в жизни я не делала и не решала самостоятельно. Кроме одного, когда еще в юности наперекор доводам мамы и папы наотрез отказалась ехать учиться в Киев, а поперлась поступать в Москву. Что ж, хоть одно решение за почти тридцать четыре года. В Киеве был ОН – моя первая и по большому счету единственная любовь, от которой я на самом деле чуть не сошла с ума. И учиться с ним в одном городе, даже находиться с ним на одной планете я не хотела и не могла. А Киев и Москва – планеты разные. Москва – это не город, это форма внеземной цивилизации, так что мой план удался.

Мы с Жанкой говорили обо всем на свете. Я никогда не отличалась особенной откровенностью. Я могла болтать часами, но никогда особенно не стремилась запускать кого-либо глубоко внутрь себя. Мой мир – это мой мир, незачем вам о нем знать. А то натопчете еще грязными сапогами, наследите, а мне потом с этим разбираться, с этим жить. В этом мы как нельзя лучше подходили с Кешкой друг другу. Два замкнутых, помешанных на себе параноика, братья по маразму. Иногда мы просиживали целыми вечерами в одной и той же комнате и молчали, думая каждый о своем. Только однажды Кешка стал более открытым. Да что там, распахнутым настежь! Когда рыдал, метался из угла в угол, потирая рукой разбитую голову. Он прижимался ко мне и стонал.

– Марго, ты так мне нужна, я совсем запутался. Что мне делать? Ты не бросишь меня? Ты меня не оставишь? Я без тебя пропаду.

– Конечно, я буду с тобой, – пообещала я, а про себя подумала, что это было бы просто свинством оставить его в такой ужасной ситуации, в такой ужасный момент. Я хотела оставить его много раз, многократно порывалась это сделать. Но в те годы мы были очень близки. Эта неполная пара лет была единственной, когда мы были с ним по-настоящему вместе.

А с Жанной в больнице работало что-то вроде эффекта случайного попутчика. Мы в нашей двухместной палате были словно в поезде, который идет во Владивосток, а потому сразу, не останавливаясь, разворачивается и едет обратно. Проводники-санитарки приносили чай и меняли иногда белье. Еда в вагоне-ресторане была так себе. Иногда случались остановки, и мы могли пообщаться с друзьями, которые пришли нас навестить. Зинка приезжала не очень часто, Кузя таскалась по два раза в неделю. Вероника приехала всего пару раз, но навезла такое количество еды, что я ела ее до сих пор. Девчонки сидели на краешке моей кровати, не знали, о чем со мной говорить, поэтому быстро уезжали обратно, и тогда наш поезд снова трогался и мы с Жанной разговаривали без остановки. Еще мы играли в карты, разгадывали кроссворды и, смеясь над собой, таскались в общий коридор, чтобы посмотреть очередную зубодробительную серию «эпопеи» «Кармелита». А потом возвращались в купе и продолжали бесконечную исповедь, не стесняясь никаких своих воспоминаний, потому что знали: рано или поздно поезд остановится и одна из нас сойдет на платформу, после чего мы не увидимся больше никогда. Так чего стесняться! Жанка рассказала, что она как раз накануне бросила своего бойфренда, по очень интересной и нетипичной причине.

– Мой бойфренд, оказывается, ненавидит собак! – возмущалась она. – Но собак я знаю уже десять лет, а с ним сплю всего полгода. И если они не сойдутся характерами с моими птенчиками, нам вместе не быть.

– Так ты его бросила, потому что он не сошелся характером с собаками? – усмехнулась я. Жанна уже успела в процессе своей активной жизни побывать замужем, и, как она сказала, очень удачно, ибо после этого брака она оставила себе самое дорогое. Ее первый муж был кинологом и после развода ей достался Доцент – ротвейлер, увешанный медалями и воспитанный так, что по уровню образования вполне соответствовал данной ему кличке. Она пестовала его и лелеяла, а он отвечал ей взаимностью – стабильно выигрывал в конкурсах и обеспечивал ей кусок хлеба – за случку с красавцем хорошо платили, в том числе и щенками. Между прочим, какое-то время она только этим и перебивалась.

– Я бросила его, потому что все равно сейчас не до любви. И с собаками он не сошелся. Вот выздоровею, приведу все в порядок, и надо будет ехать в Англию. И чего я с ним делала бы?

– Ну… может, он поедет с тобой? – пожала плечами я.

– Не-е, – протянула она. – На черта он мне нужен в Англии? Если бы он не лаялся с псами, я бы оставила его дома, на хозяйстве. А чего, пусть бы жил, ухаживал за ними. Но он если с Доцентом еще как-то мог, то Василий Алибабаевич его на дух не переносил.

– Василий Алибабаевич? – не поняла я. Оказалось, что это второй ее любименький песик, родной сын Доцента, по повадкам (по словам Жанны) похожий как две капли воды на одноименного персонажа из фильма «Джентльмены удачи». Такой же хозяйственный, такой же тихий. Тапочки приносит. А то, что керосинку не починяет, так только потому, что трудно в лапах отвертку держать. Выпадает из когтей. Ей отдали его в качестве гонорара, но он оказался бракованным.

– Представляешь, у него так и не опустилось одно яйцо. А они мне его сунули, подлюки, по-тихому. Я пыталась разобраться, но они ушли в глухую несознанку. Мол, мы вам его нормального отдали. С яйцами где положено. Может, вы сами его яйцо обратно всунули.

– Что?

– А что? Я за ними по судам бегать буду из-за одного кобеля, что ли? И потом, я к Ваське привязалась уже. Все равно его такого с браком никому не продашь. Вот и живем. Только Василий Алибабаевич запах пива на дух не переносит.

– И что? – засмеялась я.

– А то, что бойфренд мой пивом пах так, как иной мужик одеколоном. Всегда. Вот они и повздорили. А теперь я просто не знаю, что делать.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Ну, в таком, что мне через пару месяцев в Англию уезжать на полгода, обучаться. Будем запускать совершенно новые стоматологические комплексы, надо хоть самой понять, что в них к чему. А то потом наши стоматологи доморощенные из первого меда этими штуками людям полчелюсти снесут, а на нас в суд подадут, – пояснила она.

Жанна возглавляла фирму, которая экспортировала в Россию из Англии какое-то сложное стоматологическое то ли оборудование, то ли химикаты, то ли все вместе.

– На полгода? А как же собаки?

– Вот и я говорю, подлец он, бойфренд мой. Я так рассчитывала, что он ими займется. Они же не любят у чужих людей, они дома любят. И так у меня сердце кровью обливается, что я их тут оставляю. Кто их тут приголубит?

– А может, взять их с собой?

– Куда? В Англию? – фыркнула она. – Я там буду в кампусе жить. Разве что прятать их, как Инночкина? Под кроватью. И пасти им скотчем заклеить. Нет, без вариантов. Надо будет искать гостиницу для собак. Дорого и глупо, а все из-за мужиков.

– От мужиков все беды, – согласилась я. – А мне придется в Бердянск переться, а у меня теперь даже и гражданство российское. Чего я там делать буду, ума не приложу.

– Бердянск? Это на море?

– Ты была у нас? – удивилась я. Хотя чему удивляться, все любят отдыхать.

– Я не была. Бойфренд этот был. Звал меня этим летом ехать, да я выгнала его раньше. Одной проблемой меньше, – пробормотала она. Потом вдруг остановилась и посмотрела на меня пристально и молча.

– Ты чего? – заробела я.

– Ничего, – буркнула она, продолжая сверлить меня взглядом.

– Нет, ну правда.

– Не мешай тете Жанне думать, – оборвала меня она. Я пожала плечами и отвернулась к стенке. Не хочет трепаться – я буду спать. Скоро уже и ужин. Чего там принесут? Треска с морковью? Сегодня же четверг, рыбный день. Значит, треска. Ненавижу треску. Из всех блюд здесь нормально можно употреблять только котлеты. Они, конечно, из туалетной бумаги и ароматизаторов, а треска реально плавала. Но… котлеты хоть можно есть.

– Послушай, девушка. А что ты скажешь, если я предложу тебе пожить с моими псами?

– В каком смысле? – растерялась я, выныривая из кулинарных размышлений.

– Ну, ты же не хочешь и вправду вернуться в Бердянск. На фига тебе этот курорт, ты даже танцевать не сможешь, тебя ветром в море сдует. А больше в твоем Бердянске делать нечего, верно?

– Верно, – осторожно согласилась я. Может быть, в Бердянске и было что-то еще, даже масса дел. Но лично для меня этот город закончился в семнадцать лет. Я даже в отпуск туда нечасто ездила, да и то только из-за родителей.

– Так давай поживешь у меня. Я тебя научу, как за псами ухаживать. Ничего сложного.

– А если они меня съедят? – полюбопытствовала я, вспоминая, как примерно выглядят ротвейлеры.

– Не съедят, не беспокойся. Вы подружитесь, я уверена. От тебя же не пахнет пивом и пото€м, это же всего на полгода.

– Ну… не знаю, – занервничала я. – Даже не представляю, как все это устроить.

– Ну, если ты принципиально согласна, детали мы обдумаем, время у нас есть, – довольно подытожила Жанна. И хотя я так и не поняла, в каком месте нашего разговора я дала ей это самое принципиальное согласие, как-то получилось, что я его дала. Согласие жить с двумя дрессированными ротвейлерами, про которых я вообще ничего не знаю. Нормально? Я уже было раскрыла рот, чтобы сказать, что все-таки думаю, что спасибо за предложение, как Жанна добавила:

– Полгода – и я уверена, ты придешь в себя и придумаешь, что тебе делать со всеми этими проблемами. Разве не здорово остаться в Москве?

– А они точно не кусаются? – заволновалась я.

– Если им не грубить, – усмехнулась она. Я моментально побледнела.

– А вдруг они обидятся на что-нибудь, а я не специально? Вдруг они решат, что я грубо там миску им наполняю. Тогда что?

– Поскольку нам тут делать нечего, я успею рассказать тебе о собаках все, что тебе необходимо знать. Ну что, по рукам?

– Ну… я совсем не уверена…

– Но согласна, – подытожила она. Я пожала плечами. В конце концов, а почему бы и нет. Деваться мне все равно некуда. Если меня съедят ротвейлеры, в этом будет виноват Кешка. Он не оставил мне никакого выбора.

2

«Не смотрите в зубы дареному псу»

Иногда в глупую ситуацию можно попасть именно тогда, когда стремишься быть умнее всех. И вроде бы ты все просчитал, продумал, был уверен, что последствий не будет, а они есть. Нарисовались откуда ни возьмись, причем, если бы не твоя вот эта военная хитрость, может быть, все бы и обошлось. Но нет же, хочется самого себя перемудрить. А в результате полная лажа, и проблемы твои удвоились. Возьмем, к примеру, моего деда. История его, передаваемая у нас в роду из поколения в поколение как застольный анекдот, была весьма показательная во всех смыслах, но нет бы мне вовремя про нее вспомнить. Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля. Народная, между прочим, мудрость.

А дед у меня был мировой, только сильно пьющий. Впрочем, после войны кто только не был пьющий. Жили они с моей бабкой Антониной Лаврентьевной в деревне под Бердянском, в глуши. Воду из колодца таскали, с колхозного поля воровали капусту, а на заходе солнца пели песни всем селом. Жили в деревне неплохо, но бедно, питались в основном с огорода. Из транспорта во всей деревне был только колхозный грузовичок-самосвал, рейсовый автобус по пятницам и… дедов «Москвич». Получил он его, как ветеран войны, и гордился, как вы понимаете, страшно. Еще бы, в те времена машины были у единиц, к автомобилям относились с почтением и уважением, как к живому существу. И существу, явно стоящему на голову выше собственно людей.

Применение у «Москвича» было довольно узким. По полям и лесам ездить он практически не мог из-за бездорожья, а если куда и пролегала колея, то доступна она была только летом. На «Москвиче» можно было съездить на речку искупаться, можно было за пять минут домчаться до сельского магазина и можно еще на нем было доехать в город на базар. В этом, так сказать, и была его, «москвичовая» основная функция. В течение лета в нем возили в город на продажу наш урожай, заботливо выращенный и собранный руками бабы Тони. Для деда моего эта продажная пора была целым событием. За месяц до поездки он начинал машину готовить, начищая до блеска хромированные элементы. В гараже собирались все видные деревенские мужики и всем миром делали «Москвичу» то, что теперь называется коротко – ТО[3]. После ТО весь состав доморощенных автомехаников ходил по деревне пьяный, а местами даже и полз. Бабки их ТО не любили, но относились с уважением, потому как это было связано с МАШИНОЙ.

И вот, когда наставал час, баба Тоня, волнуясь, грузила на заднее сиденье и в багажник короба с яблоками, буряком и луком, а сама садилась на переднее сиденье, держа в руках сумку с аккуратно упакованными зеленью и редисом. Ассортимент грузимого менялся в соответствии с сезоном, но каждый раз, каждую поездку баба Тоня предваряла строгим восклицанием:

– Только чтоб не вусмерть!

А дед ей стабильно отвечал, всплескивая руками:

– Да что ты, Тонька. Когда это я вусмерть?

Но баба Тоня не доверяла ни ему, ни его словам. Она обыскивала его на предмет внесения огненной воды в машину, зачастую находила бутылки, скандалила громко, махала обреченно рукой, водку перепрятывала (не выливать же жидкое золото!) и деда до дому уже не допускала.

– Давай-давай. Поехали. Ввечеру налижешься, – ворчала она. И дед ехал, смурной и насупленный, крутил баранку да помалкивал, хитро поглядывая на свою бабку. На базаре все равно имелся ряд возможностей, и за долгий день всякое могло произойти. И происходило, несмотря на бдительность бабы Тони. Пока она все-таки была вынуждена торговаться и отвешивать лук, дедуля отлучался на минуточку «по надобности», а когда возвращался, старался на бабку не дышать.

– Сколько ж у тебя надобностей! – возмущалась она, глядя, как деду не сидится на коробках рядом с товаром. – Тю, да ты ж уже теплый. Как же ты нас обратно-то повезешь? Нет, угробишь ты нас однажды. Как есть угробишь.

– Что я, до дому с поллитры не доеду? У меня стаж!

– Стаж у него, понимаешь!

– Пойду машину проверю, – злился дед на бабку. Но не сильно, а больше так, для проформы. И вот однажды, когда пошел он проверять машину, уже наздоровавшийся с местными мужиками до кривой походки, то нашел он свою дорогую ласточку в плачевном состоянии. Он, конечно, был сильно пьян, но не заметить, что у любимого «Москвича» нет обоих колес по правой стороне, он не мог. Стояла сиротинушка без резины, на заботливо подложенных кирпичах.

– Вот мерзавцы! – закричал было мой дед, но тут его окосевший взгляд наткнулся на еще одну, точно такую же, как и у него, машину, запаркованную у соседнего дома немного левее. Модельный ряд в СССР не отличался разнообразием, но тут ему вообще свезло так свезло. Точно такая же машинка стояла тихо припаркованная к глухой стене.

– Ну погодьте у меня, – строго, но тихо пригрозил кому-то неведомому дед, открыл капот у машины, подивился с пьяных глаз, что машина стояла не заперта, но времени думать-то не было. Вытащил разводной ключ, вороватой походкой прошел к машинке напротив и быстро снял оба колеса, подставив под них тоже какие-то кирпичи. Как рассказывает наша родня, «Формула Один» рыдала бы, если бы увидела тот «питстоп». Ни доли секунды задержки, ни одного лишнего движения. Четко и слаженно: открутил – прикрутил, открутил – прикрутил. Подумывал было взять еще одно колесо, чтобы все-таки снова обзавестись давно потерянной на дорогах запаской, но… решил не рисковать. Главное – вернуть свое. Приладил колеса, полюбовался на плоды трудов своих пару минут, да и вернулся к бабке, чтобы не привлекать большого внимания к процедуре обмена.

– Что – нажирался? – ядовито полюбопытствовала бабка, глядя на его бегающие глаза.

– Ты что, там такое было! – зашипел на нее дед и поведал эту душещипательную историю. Баба Тоня слушала с недоверием, поинтересовалась дополнительно только одним – действительно ли он, пьяный дурак, уверен, что его никто не видел. Дед побожился и на этом тема была закрыта до вечера. К машине дед, от греха подальше, не ходил. А вечером, уже под темноту, засобирались они до дому до хаты, поскладывали остатки в коробку и двинули к машине. Впотьмах даже не сразу поняли, в чем дело. Машины на месте не оказалось.

– Где ж машина-то? – протрезвел дед.

– Да вон же она! – кивнула бабка в сторону глухой стены. – Мы ж с тобой сегодня ее там оставляли.

– Что? – одними губами переспросил он.

– А что? – в блаженном неведении переспросила бабуля.

– А где же этот… вот тут вот… а что она открытая-то была… что ж это, она не моя была? – и тут только до деда дошло, что он по-тихому перебросил шины со своей машины на чью-то чужую. Вот это был удар! Дед страдал потом, наверное, месяц. Никак не мог поверить, что таким вот макаром сам себя оставил в полнейших дураках. Стоит ли рассказывать, как пилила его бабка, внезапно оставшаяся в городе без транспорта. Как смеялись его мужики, когда узнали всю правду о потерянных колесах. Думаю, самое интересное во всем этом – чувства того счастливчика, которому вдруг Божьей милостью и неведомыми путями вернулись практически новые колеса с начищенными до блеска хромированными дисками. Вот у человека была радость. То-то он на радостях сразу куда-то свинтил подальше. Неисповедимы пути Господни, Бог колеса дал, надо сделать так, чтобы никто их обратно не взял. В общем, остался мой дедуля при душевной травме на всю жизнь. Но его мудрый опыт никого ничему не научил, и когда я оказалась в Бердянске, то, ни на секунду не усомнившись, вытворила сама нечто подобное. Но это уже потом. А сначала я, конечно же, вышла из больницы.

Я с трудом себе представляла, как все будет после моего выхода из больницы. Все-таки такая длинная жизнь осталась позади, все мои тридцать три с лишним года. А впереди была какая-то вязкая серая пустота, а в этой пустоте болтались вопросы: «куда поехать из больницы», «куда перевезти вещи от Кузи», «где найти работу» и «смогу ли я вообще работать, если еле на ногах держусь». И наконец, «когда позвонить маме и все ей рассказать». Последнее было особенно сложно. Мне не хотелось расстраивать маму с папой, которые очень любили меня, хоть я и жила далеко от них. Мне не хотелось слышать от нее:

– А ведь мы с папой тебя предупреждали, дочка. Ничего нет хорошего в этой Москве.

И было понятно, что они обязательно это скажут. Обязательно не поленятся напомнить мне, что я сама все это себе устроила. Именно из-за этого мы не были с мамой слишком близки в последние годы. Она до сих пор обижалась, что я уехала в Москву и оставила их с папой совсем одних. Она полагала, и вполне справедливо, что принимать такие важные решения нельзя, когда тебе семнадцать лет и ты до смерти обижена на какого-то там парня. Подумаешь, любовь. Подумаешь, расстались. Подумаешь, рыдала в подушку несколько дней, а потом вышла из комнаты с твердым желанием никого никогда больше не любить и отомстить ему так, чтобы он пожалел. Это же не повод, чтобы бросаться за полторы тысячи километров. Чем же город Киев виноват?

– И что теперь, дочка? Ты даже живешь в другом государстве, а я, чтобы к тебе приехать, должна пересекать границу! – возмущалась мама. – Это того стоило? У нас в Украине сейчас молодежь живет не хуже вашего. Вот если бы ты закончила все-таки киевский университет, то сейчас бы уже получала две с половиной тысячи гривен.

– Мама, не начинай. Все равно уже ничего не исправишь.

– Это точно, – вздыхала мамочка. У наших знакомых и друзей имелись дети, братья, сестры, опять же внуки. У моих родителей была только я. И я у них была непутевая. Когда я думала о том, что мне надо звонить маме, мне хотелось остаться в больнице навсегда. Ни за что не отвечать, ничего не решать, получать трехразовое питание и смотреть «Кармелиту» с другими больными. Но только не выходить на улицу вот так, без единого ответа на вопросы. Но государство не планировало решать мои проблемы таким способом, и в один прекрасный день я оказалась на пороге больницы, в которую не помню как меня привезли. У меня в сумочке лежал давно отключенный за недокорм деньгами мобильник, паспорт, страховка и кошелек с кредиткой, которой только и оставалось, что размазывать кокаин по столу, как это делают в фильмах. Денег на кредитке не было.

– Ну ты хороша, мать! – восхитилась Жанна, которая приехала меня встречать на симпатичной, хоть и явно немолодой машинке «Вольво».

– Какая у тебя машинка хорошенькая, – восхитилась я.

– Моя ласточка! – с нежностью прошептала она, погладив боковое зеркальце. – Садись.

– Спасибо тебе. Спасибо, что приехала, – искренне сказала я, стараясь не расплакаться. От слабости моей и от идиотизма самого положения глаза у меня все время были на мокром месте. А Жаннины внимание и забота казались мне странными, ведь не каждый же день встречаешь человека, который после двух недель совместного лежания в больнице проникается такими дружескими чувствами.

– Еще бы я не приехала. Я просто горю нетерпением познакомить тебя с моими мальчиками, – усмехнулась она. Да, даже за две недели я могла бы уже понять, что Жанна не из тех людей, кто делает что-то просто так. Тем лучше. Это даже спокойнее для меня. Не надо чувствовать себя слишком уж обязанной. Так что первый вопрос – куда пойти после больницы – решился, так сказать, сам собой. И хотя я чувствовала себя весьма странно, пересекая порог совершенно чужого дома, все же это было лучше, чем бродить по городу с чемоданами без копейки денег.

– Проходи, раздевайся, – гостеприимно пропустила меня вперед Жанна, открывая ключом вторую дверь в квартиру. Я стояла в тамбуре, ощущала носом острый собачий запах и начала сильно нервничать при мысли о двух злых псах за дверью. – Только не бойся.

– Не бояться?

– Не бойся, потому что собачки трусишку сразу почувствуют. И сразу сядут на голову. Так что лучше ты сразу им покажи, что ты сильнее.

– Сильнее? – оробела я, потому что из коридора Жанниной двушки в пятиэтажке на проспекте Жукова на нас вылетели два черных коня с вытянутыми мордами и принялись радостно скакать вокруг хозяйки. То, что эти кони и есть собаки, верилось не сразу. Огромные, блестящие, с длинными ногами моделей… не псы, а пегасы. Хотя, когда одна из них внезапно перестала отплясывать встречальный танец и подошла ко мне, я окончательно поняла, что это собака. И собака большая. И опасная. И как ей показать, что я сильнее, я не знаю, ибо по всем видимым приметам, особенно после больницы, сильнее явно была она – собака. И у нее были такие зубы! Я могла рассмотреть, пока она на меня рычала.

– А это наш Васька! – как ни в чем не бывало представила его мне Жанна. – Василий Алибабаевич, свои. Это наша Марго. Прошу любить и жаловать.

– Да, в самом деле? – словно спросил этот Васька… нет, все-таки Василий Алибабаевич, и прикрыл пасть. Я чувствовала, что мы с ним еще не на такой короткой ноге, чтобы я называла его запросто, без отчества. Вот с Доцентом все прошло как-то попроще. Все-таки интеллигенция. Он подошел, обнюхал меня (я стояла как парализованная), посмотрел уточняюще на Жанку, мол, уверена, что свои? А то, может, того? На мелкие кусочки? Нет? Ну, как скажешь. И он ушел вдаль, показывая всем видом, что тратить время на пустое общение он не станет.

– Так, теперь располагайся, хочешь, можешь принять душ, только осторожнее – у меня там краны текут. Горячая вода, если перекрутить, ливанет под полным давлением. Закрывай осторожнее.

– Хорошо, – кивнула я, стараясь не делать резких движений, проходя мимо Василия Алибабаевича.

– Ты пиво пьешь? – крикнула она мне вслед.

– Редко.

– Это хорошо! А то ты знаешь, Васька его не одобряет. Он за трезвый образ жизни. К нему пьяным лучше не подходить.

– Я это учту, – пообещала я, запираясь в ванной. Откровенно говоря, одного взгляда на Жаннину квартиру хватило, чтобы понять, почему она не побоялась пригласить к себе пожить совершенно, в общем-то, чужого человека. Действительно, бояться тут было не за что. Если, к примеру, в ванной краны просто текли, то на кухне раковины не было совсем. Вместо нее скромно ютился старый столик с ободранной столешницей. Посуду Жанна мыла тоже в ванной. В комнатах – тот же мрак и запустение. Старые шкафы перемежались с тусклыми бра из дешевого стекла, диван был стар и весь пропах собаками. Тут были дорогие вещи – такие, как хорошая Жанкина одежда, развешанная на створках шкафов, плазменная панель и беговой тренажер в малюсенькой второй смежной комнате. Но при всем при этом нанести этому помещению ущерб более значительный, чем он уже был, представлялось затруднительным.

– Мы тут ремонт не делаем, – пояснила Жанна, перехватив мой недоуменный взгляд на стену, истрескавшуюся до такой степени, что штукатурка от нее опадала на пол.

– Почему?

– Дом в следующем году идет под снос. Уже и прописку закрыли, мы только сидим и ждем, когда наш дом достроят. В смысле, тот, куда нас всех переселят. А всему этому предстоит стать мусором. Вот и доживаем в чем есть. Надоело, конечно, до чертиков. Хочется человеческих условий, но не вкладывать же деньги в самом деле сюда!

– А, ну, понятно, – выдохнула я. Ибо качество жизни здесь и Жанкин характер никак не вязались один к другому.

– И потомё я все равно уеду, а через полгода уже вообще останется ждать всего ничего.

– Да, а когда именно ты уезжаешь? – полюбопытствовала я. – Скоро?

– Чуть больше чем через месяц, – сказала она. – Нам, кстати, надо подумать про этот месяц. Можешь, конечно, пожить у меня тут. Собачки попривыкнут. Но если хочешь, можешь поехать в этот свой Бердянск. Отдохнешь, сил наберешься. У вас там уже тепло? В июне уже купаются?

– Мне только купаться после воспаления легких, – усмехнулась я, но кивнула. Да, купаются. И отдыхающие уже набираются потихоньку. И мама моя была бы очень рада. Тем более что не навсегда, а только на месяц. Нет, мама была бы рада и про навсегда. Но это никак не могло обрадовать меня. Я не жила с родителями уже больше десяти лет. Нет, мне не хотелось бы и начинать.

– Так что ты думаешь? Если честно, на тебе нет лица. Мне бы хотелось оставить своих мальчиков с кем-нибудь, у кого есть лицо. Ты же можешь уехать, у тебя не будет проблем с работой?

– Если честно, у меня будут проблемы с работой, даже если я никуда не поеду. Работу мне придется менять. На что – ума не приложу.

– Вот и поезжай. Будет время подумать, – решила все Жанна. Она вообще была такая – командир в юбке. Вернее, командир в джинсах. Юбок, как выяснилось, она не носила. Это я ее видела только в больничном халате, а так, в гражданском обществе, она носила одежду деловую, в основном брючные костюмы. Это на работу. А с собаками-конями гуляла в старых джинсах и бесформенной куртке.

В общем, было решено, что я чуть приду в себя здесь – привезу вещи от Кузи, заеду на работу, напишу заявление на отпуск за свой счет (который пуст), куплю билеты (за счет средств, заемных у Жанны), предупрежу родителей, которые до этого даже не знали, что я была больна. Да что там, они даже не знали, что я с Кешкой развелась. Они все еще думали, что у нас это «моя очередная придурь». Теперь им предстояло узнать все сразу, а мне выслушать оптом их причитания по всем пунктам. Что ж – так даже лучше. Не надо маяться несколько раз. Может быть, я бы еще долго решалась, но Жанна просто всунула мне в руку телефонную трубку и велела звонить. И, естественно, уже через несколько минут я слушала следующее:

– Что ты говоришь! Как это развелись? Какой ужас! – запричитала мама на все лады, а папа на заднем плане кричал, чтобы она не нервничала, а то у нее поднимется давление. Они очень любили замерять друг другу давление.

– Мамочка, а тебе мой развод интереснее, чем то, что я только что вышла из больницы? – обиделась я, ибо мой трогательный рассказ о пневмонии и свинском гриппе не задел никого.

– Ты должна немедленно приехать домой. Твоим здоровьем я займусь сама, – пообещала она, устыдившись своей черствости. И потом, кажется, до нее все-таки наконец дошло, что я наконец-то, впервые за многие годы, действительно нуждаюсь в их с папой помощи. А значит, можно будет меня кормить, укладывать спать, можно будет читать мне нотации и водить в гости к общим знакомым. Наконец-то я еду домой! И мама сменила гнев на милость. Подумаешь, развелись. Зато дочка будет дома.

– Мам, только не переусердствуй. И никому ничего не говори, ладно? – попросила я. Это было важно. Когда ты возвращаешься из столицы России в свой маленький украинский городок, то очень много людей из прошлого неминуемо возникнут в твоей жизни снова. Возродятся, как птицы фениксы, из пепла и начнут задавать вопросы. Как там Первопрестольная? Что Путин с Медведевым поделывают? Не поменялись обратно местами? А как сама? Как работа? Как семья? Успешна ли ты, стоило ли уезжать из Бердянска за птицей счастья, далась ли она тебе в руки? И я не хотела бы, чтобы на все эти вопросы вперед меня мама дала отрицательные ответы.

– Да с кем я тут могу говорить! – возмутилась мама.

– Пообещай, а то я не поеду.

– Ладно, буду как могила. Тут, кстати, тебе звонила Настя Лащук.

– Звонила? Зачем? – искренне удивилась я. Настя Лащук была моя бывшая одноклассница, очень активная и надоедливая девушка. Мы никогда не дружили с ней, потому что невозможно всерьез дружить с председателем школьного комитета, активисткой, редактором школьной газеты. Чтобы с ней дружить, надо тоже любить заниматься всей этой мурой. А я никогда этого не любила. Особенно в школе. И зачем, интересно, она могла мне звонить?

– У вас там будет встреча выпускников. Они решили в этом году собрать всех, не только ваш класс, потому что у вашей школы юбилей. Ты пойдешь?

– Мам, даже не знаю. Это как-то все неожиданно. Я же их всех уже лет сто не видела. Это прямо какое-то «с корабля на бал».

– Вот именно, – согласилась мама. – И что плохого?

– Собственно… ничего, – я посмотрела на Жанну, та радостно кивнула. Еще пару дней мы с ней потратили на то, чтобы кони (я все-таки не могла воспринимать их иначе) «принюхались» ко мне, я давала им еду, каждый раз опасаясь, что они откусят мне руку. Я, под чутким Жанниным присмотром, выводила их во двор. С Доцентом особенных проблем не было. Вообще было ощущение, что не я его веду на поводке, а он любезно выгуливает меня. А вот Василий Алибабаевич все время норовил куда-то понестись, к примеру за голубем. Нужен он ему был очень, голубь. Я же еще не дошла до той степени уверенности в себе, чтобы остановить Василия Алибабаевича, так что за голубем мы неслись вместе. И даже в страшном сне я не могла представить, как буду выгуливать их одна, без Жанны. Впрочем, через пару дней Жанна на своей старенькой «Вольво» отвезла меня на вокзал, я села в поезд и оставила все эти страхи и сомнения на потом. По крайней мере по заверению Жанны, Василий Алибабаевич принял меня по-доброму. Не то что ее бойфренда. На него он рычал каждый раз, когда тот спускал ногу с дивана. А со мной готов даже бегать за голубями. Какая честь!

На вокзале меня встречали радостная, суетливая мама и подтянутый, серьезный и чуть больше постаревший отец. И честно говоря, как же я была рада их видеть. Я по-настоящему устала за все эти месяцы и хотела упасть в их заботливые руки, кушать с ложечки клубничный джем, ездить на море, дышать воздухом и не иметь никаких проблем. Хотя бы месяц, неужели я многого прошу! Может же мне хоть немного повезти. Хотя сомнительно, с моим-то везением.

3

«Barbie is a bitch»[4]

Ни для кого не секрет, что все мы хотели бы, чтобы о нас думали лучше, чем мы есть на самом деле. Зачем? А кто ж его знает! Все же как приятно, когда все кругом признают, что жизнь твоя удалась. Приятно вдвойне, если это не совсем так. А что может быть более важным для собственного авторитета, чем счастье и успех собственных детей. Вот и мамочка моя, справедливо полагая, что меньше знаешь – крепче спишь, решила поберечь сон наших соседей и знакомых. Иными словами, о крушении моего семейного московского «Титаника» говорить она никому не стала. Умолчала также и о проблемах моих в финансовом плане.

– Ты понимаешь, деточка, – немного смущенно пробормотала она, – жить ты тут все равно не собираешься, уедешь – и дело с концом. А нам с соседями потом переглядываться. Не хочу, чтобы нас жалели и обсуждали.

– Дело ясное, – кивнула я, не имея сил ни спорить, ни возражать. Да и что такого, подумаешь – немного поделать вид, что в «остальном, прекрасная маркиза…» и так далее. Все хорошо, все хорошо. – Ну… а что мне говорить? Врать?

– Зачем врать? – обиделась мамуля. Когда она обижалась или злилась, то смешно трясла кудряшками челки. Сколько ее помню, она завивала эти кудряшки каждый день, всю жизнь. Только на челке. – А ты говори, что устала. Что переболела тяжело. Что в отпуск.

– Ладно, – пожала плечами я. Сил сопротивляться у меня не было, да и говорить я, на самом деле, ни с кем не собиралась. Даже на встречу в школе идти мне не хотелось совершенно. Если бы можно было провести месяц на террасе, в кресле-качалке, завернувшись в плед и погрузившись в какую-нибудь книгу из моего детства – я была бы абсолютно счастлива. На этот месяц. Если бы, если бы… Никто не собирался позволить мне залезть в свою раковину. В первые же три дня к нам в гости переходила половина Бердянска.

– Господи, ну на кого ж ты все-таки похожа! – всплеснула руками тетя Оксана, мамина очень дальняя родственница родом из той же деревни, откуда наша баба Тоня. Она пришла одна из первых, в авангарде шепчущейся армии местных сплетников.

– В каком смысле? На маму с папой, – смутилась я от ее неприкрытого разглядывания. Было видно по ее лицу, что она вполне довольна увиденным. А это значило, что выглядела я не очень.

– Как же ты исхудала-то! Что у вас там, в Москве вашей, не кормят больше людей?

– В Москве нашей люди сами не едят, – пробормотала я.

– Что-то ты какая-то бледная.

– Так она ж болела, – вмешалась мама, но тетя Оксана моментально нанесла контрудар.

– Детей-то все нет? Не боишься передержаться? Сколько тебе сейчас, Марго? Тридцать пять? Сорок? – тетя Оксана прекрасно знала, сколько мне лет, но прикидывалась дурочкой. В ином случае меня, возможно, это бы и задело, но сейчас я думала только о моем кресле на террасе и хотела спать.

– Мне тридцать три.

– Правда? Ну, наверное, ты из-за болезни так постарела. Ты хоть лечишься? – деловито поинтересовалась она, а затем долго и в невыносимых подробностях она рассказывала моей маме, как именно и чем меня лечить. Перетертый чеснок с салом был самым мягким средством в ее списке. Мама слушала ее молча и сильно трясла кудряшками. Я сидела, прикрыв глаза, на диване и начинала понимать, почему мама не хочет ничего говорить родне. Да, мамочка была права, как всегда.

– Ну, я к вам еще забегу, – наконец пообещала тетя Оксана и исчезла в дверном проеме. Вслед за ней приходили разнообразные соседи, как из нашего дома, известные мне с детских лет, так и совершенно незнакомые люди, которые уверяли меня, что они помнят меня еще в грудничковом возрасте. И всем им мы с теми или иными подробностями рассказывали о сияющей и лучезарной моей жизни в далекой российской столице. Жизнь эта (благо никто не проверит) обрастала все новыми и новыми подробностями. Жила я, оказывается, в собственной двушке, в которой (вот досада) никак не могла сделать ремонт, потому что дом должны были снести и дать мне другую, новенькую квартирку.

– А это точно? – интересовалась практичная родня. Я же, скрестив за спиной пальцы, самозабвенно врала про уже закрытую прописку и смотровые ордера, справедливо полагая, что никто и никогда этого всего не проверит, а Жанне от моего вранья ни холодно, ни жарко. Я все-таки не удержалась и заявила, что с мужем больше не живу. Отвечать на вопрос: «А как там Иннокентий, не собирается к нам, в Бердянск?» или «Зря ты не боишься оставлять мужа в городе одного так надолго». В общем, я созналась, что с мужем не живу, но утаила подробности о его свадьбе и в особенности о его новой беременной жене. К концу первой недели я оттягивалась от души, рассказывая своей старой подружке Лерке Толмачевой о том, как мой бывший муж Кешка умолял к нему вернуться.

– А ты? – удивлялась она.

– А я, ты знаешь, так устала от этой кутерьмы. Любовь, шлюбовь – я решила пока годик отдохнуть. Подумать. Дождаться переезда.

– А не одиноко? – удивилась она.

– Мне? Одиноко? Да я просто в восторге. И потом, у меня ведь… – тут я немного поколебалась в сомнениях, но если уж Марго понесло – этого не остановить. – У меня ведь собачки.

– Собачки? – удивилась Лерка. – Какие? Их что – много?

– Две.

– А какой породы? – с интересом уточнила она. Я запаниковала, но отступать было уже поздно.

– Ротвейлеры, – сказала я чуть дрожащим голосом. Тут я поняла, что уже совсем перебираю.

– Вау! – только и сказала Лерка. – Это такие черные с коричневым? Никогда не имела дела с ротвейлерами. Я их боюсь до ужаса, они же сожрать могут.

– Я тоже боюсь, – хотелось сказать мне, но я сдержалась и только пожала плечами, мол, нам, собаководам, собаки не страшны. Мы, мол, читаем в них как в открытых книжках с картинками.

– А как их зовут?

– Доцент и Василий Алибабаевич, – моментально, не задумываясь, ответила я, чем окончательно убедила Лерку в серьезности своего увлечения собаками. Вообще-то я считаю, что врать по жизни нехорошо. Меня так учили, а ведь я еще росла в те времена, когда детки мечтали вступить в пионеры и служить своей великой Родине. Так что врать я не считала правильным. Но делать это я умела и могла. Пока я жила с Кешкой, я столько раз изворачивалась и сочиняла несусветную чушь, что соблюдать общую линию, не терять сюжет и не путаться в деталях я умела. Я даже, можно сказать, была профессионалом. Я знала, как не попасться самой и как легко, быстро вычислить и поймать на вранье другого. Я могла бы преподавать курс «Ложь и другие полезные привычки в браке». Была ли я такой всегда? Возможно. Хотя… когда-то я так сильно любила, что хотела пойти на край света за избранником, и ни за что бы не стала ему врать. Но это мне не помогло, даже наоборот, в какой-то степени сильно навредило. Сейчас все это быльем поросло, и я уже все почти забыла, а тогда, когда он ушел, оставив меня одну, я бросилась на край света сама, без него, только чтобы стереть из памяти образ невысокого парня с всклокоченными волосами, неуклюжего, смешного и с вечно смеющимися глазами. Чтобы не было больно. Так, собственно, я и оказалась в Москве, где уже научилась, как говорится, пить, курить и говорить – одновременно. И, конечно же, врать.

– Круто! – восхитилась Лера. – Ротвейлеры – это круто.

– Не то слово. И охранники отличные, и можно щенков продавать. От Доцента. Васька у меня не чемпион.

– Вау! – воскликнула она. Потом встряхнулась и добавила: – Я, собственно, чего хотела! Ты на встречу-то выпускников идешь?

– Наверное, нет, – помотала головой я. Мне было совершенно неохота общаться столь активно. Мне больше хотелось лежать.

– Ну и зря. Там такой сабантуй намечается. Администрация оплачивает банкет. Все будут.

– Да? – задумалась я. – Ну, значит, без меня будет только попросторнее.

– А банкет?

– К банкетам я равнодушна, – усмехнулась я. Раз уж Бог помог мне сбросить разом все мои лишние пять кило (и еще пять к ним дополнительно как бонус), я не собиралась ходить и нажираться на всяких там дешевых банкетах. Чего там будет? Чипсы? Орешки? Водка с огурцами? Водки бы я, правда, выпила. Или коньячку. Но это мы с Леркой и так организуем.

– А может, Ивлева придет, – подмигнула мне подружка детства.

– И что? – я сделала вид, что не поняла ее толстого намека.

– Она-то уж халяву не пропустит.

– Ну и приятного ей аппетита.

– Будет придуриваться, – усмехнулась Лерка. – А то я не помню, как вы с ее братом крутили любовь. Мы все были уверены, что вы поженитесь.

– А мы не поженились, – мрачно ответила я. – И что теперь? Это уже старая, глупая, давно позабытая история.

– Да, но неужели тебе не интересно узнать, что с ним стало? – улыбаясь, переспросила она. Я молчала и смотрела в сторону. Зря я сюда приехала, ведь как чувствовала. Мне бы, конечно, хотелось ответить ей, что мне все, что связано с Ивлевым-старшим, совершенно, абсолютно неинтересно. Но… я вдруг почувствовала, что это не совсем так. Мне бы очень хотелось узнать, что у него, этого треклятого Яшки Ивлева, все в жизни сложилось очень плохо. И что он одинок и стар, и потерял обаяние своей юности, и что его глаза уже больше не смеются. Что он грустен и несчастен или, лучше, что он спился и опустился. Что он не стал счастлив без меня.

Да, все это я бы очень хотела узнать.

– Ну… даже не знаю. Может, загляну на минуточку, – осторожно пробормотала я, хотя сразу же пожалела об этом.

– Вот это по-нашему, – хищно улыбнулась Лерка. Я пожала плечами и сделала вид, что мне все равно. Просто интересно вспомнить, и не больше. Отчего бы действительно не пойти на встречу выпускников и не потолковать о том о сем с Ивлевской сестрицей. Я еще помню, как она брала с меня конфеты, чтобы передать сообщение, которое и так должна была передать, или получить по шее от братца. Да, продажная была девица. Что ж, это нам на руку. Люблю продажных людей.

– Только ты, это… не трепи, – попросила я с безнадежностью в голосе. Глупо надеяться, что в маленьком приморском городке, где за большое событие почитается поход на рынок за помидорами, кто-то проявит вежливость и не станет обсасывать личную жизнь приехавшей из Москвы подружки. Лишь бы не отклонялись от выбранного курса. Одинокая, независимая бизнес-вумен с прекрасной жизнью в обществе двух любимых ротвейлеров.

Этой же самой версии я придерживалась и на самой встрече выпускников. I'm fine, i'm Ok. Everything's great[5]. Легкая улыбка пресыщенности на губах, легкая скука в серых, красиво подкрашенных глазах. Я оделась в стиле «неброский вамп»: шелковое темно-голубое платье, открывающее руки и плечи ласковому солнцу, а заодно и всем вожделеющим взглядам. Высокие шпильки, волосы собраны под дорогой шелковый платок. Что-что, а наряжаться я за эти годы научилась, спасибо Кешке. Вернее, его деньгам. Чтобы одеваться хорошо во время походов по магазинам, не должно мелькать ни одной мысли о том, что надо купить то, что дешевле. Только то, что идет.

– Маргаритка, как ты хороша! Какое платье. Как корабль! – всплеснула руками мама, когда я выпорхнула из своей комнаты. Я посмотрелась в большое зеркало в прихожей, из полумрака на меня внимательно смотрела исхудавшая взрослая женщина, немного усталая и явно много чего повидавшая в жизни. Очень привлекательная, даже загадочная. За этой усталостью могло скрываться что угодно.

– Ничего? Нормально? – спросила я у Лерки, которая смотрела на меня во все глаза и молчала, хочется надеяться, от потрясения. Потом она сглотнула и сказала:

– Ничего так. То есть… очень классно. А сколько это платье стоит? Я тоже такое хочу.

– Тебе не пойдет, – ревниво вмешалась моя мама. – Это только для очень худеньких.

– Подумаешь, – фыркнула Лерка. – У меня нормальное телосложение. У меня двое детей.

– Вот и вещи должны быть нормального сложения, – язвительно добавила мама, выпроваживая нас на улицу. Синее небо улыбнулось нам, а солнце играючи ослепило глаза, когда мы вышли из подъезда. День ожидался прекрасный, повезло. Многие классы, включая наш, решили продолжить встречу шашлыками на природе, так что погода была для нас очень даже актуальна.

– Супер! Можно даже купаться! – радовалась Лерка. Мы подошли к нашей старой школе, серой коробке из стекла и бетона, и уже издали увидели скопление народа. И услышали до боли знакомый шум из колонок, скрипучие школьные песни про то, как «тонким перышком в тетрадь учат в школе, учат в школе, учат в школе». Пластинка не менялась, крутилась одна и та же из года в год, от встречи к встрече.

– Эх, если бы можно было заново пойти в школу! – размечталась я. Все бы проблемы оставить кому-нибудь другому, более сильному, а самой надеть сандалии из мешка со сменкой и побежать в класс, рисовать котят на оборотной стороне тетрадок и раскрашивать глаза и прочие части тела на картинках в учебниках истории.

– Ну уж нет. Я сейчас как раз прохожу третий класс со старшим. И это, я тебе доложу, – возразила Лерка, – настоящий кошмар. Мне кажется, что я сейчас ненавижу уроки даже больше, чем когда я училась сама. Тогда я хоть могла списать.

– А сейчас?

– Сейчас я должна подавать пример. А сын меня спрашивает, уверена ли я, что все, что он учит, действительно пригодится? И что я ему должна отвечать, если мне из всех уроков пригодился только русский язык! Чтобы грамотно написать заявление на кредит.

– Но он же мальчик, – подсказала я.

– Вот это-то я ему и говорю. А он грустит, – усмехнулась Лерка. – Ладно, вон наши. Пойдем.

– Где? – я всмотрелась в толпу, увидела там смутно знакомые лица и вздрогнула вдруг от потока воспоминаний, обрушившихся разом на мою голову. Даже не каких-то определенных воспоминаний, а скорее от общего чувства счастья, чувства детства.

– Марго! – радостно улыбнулся мне Санька Колейко, мой сосед по парте, с которым мы когда-то играли в морской бой на математике. Санька стал грузным мужиком, немного одутловатым, но с широченной улыбкой.

– Привет. Сань, как ты возмужал-то! – улыбнулась я в ответ.

– Говори уж прямо, раздобрел. Жена кормит на убой. Наверное, на черный год. А ты-то просто прекрасна.

– Спасибо, я тоже не молодею, – отмахнулась я для вида. Хотя все наши явно были впечатлены моим образом «неброская вамп». Мальчишки (а для меня они всегда будут мальчишки) неприкрыто разглядывали мои белые плечи без капли загара, что сразу выдавало во мне приезжую. Они подходили, шутили со мной, целовали в щечку, радовались как дети. Девчонки от этого немного злились, но все равно бурно выражали радость от встречи, показывали пальцем на нашу старушку-директрису, рассказывали страшную историю об учителе рисования, который совратил одиннадцатиклассницу, а потом на ней женился.

– Вот старый козлик, да? Интересно, он наберется наглости прийти? – злословила Вера Данченко, косо поглядывая на меня. Она явно не одобряла моего стильного, изящного и почти вечернего платья, считая это явным перебором. Хотя сама она была в почти прозрачном топике, горделиво демонстрируя маленькую, но вполне удаленькую грудь, и на ней были невероятно низко посаженные джинсы, из-под которых виднелся кокетливый краешек ее кружевных трусов с вьетнамского рынка.

– Ну он же набирается наглости здесь работать, – фыркнула Лерка.

– А я считаю – почему бы и нет? – вставила Таня Рубайло. – Может, это и есть любовь. По крайней мере он не пьет.

– Кака-така любовь?! – возмутилась Верка, передернув плечами. От каждого движения трусы высовывались все больше. Не знаю, может, это в Бердянске мода такая – выставлять трусы напоказ, как у негров в Америке, но Верка явно считала это сексуальным, хотя мальчишки недоуменно отворачивались, наталкиваясь взглядом на трусы. И я с ними была согласна. Чай, не девочка уже трусами светить.

– Вы об учителе рисования? Это точно любовь. Я знаю. Большая и светлая. Ведь он же женился! – заступилась за препода подскочившая на секунду к нам, отметиться, Настя Лащук. С ее активной жизненной позицией ей было тесно в нашей скромной компании, и она отиралась у сцены, сопровождая проведение официальной части мероприятия.

– Настя, ты тут? Или ты где?

– Я – везде, – гордо ответствовала она. – А куда ж без меня! Ладно, я побежала, а вы тут не пейте много. И вообще.

– Это конечно же, – согласилась я и, чтобы заполнить паузу, спросила: – А у тебя, Вер, кто муж?

– Муж? – зло переспросила она. Ах да, судя по трусам, я и сама должна была догадаться, что мужа нет. Но есть определенные ожидания от сегодняшнего мероприятия. А тут я со своим платьем и со своими глазами. – А у тебя?

– Я от мужа ушла. Я думала, ты знаешь, – утешила я ее.

– Так ты свободна! – раздался веселый (и не очень трезвый) голос за моей спиной. – Ритка, а я все думаю – ты это или не ты.

– Не я это, не я, – ответила я с полоборота, имитируя Вицинский скрипучий голос. Прямо за мной стоял на нетвердых ногах и широко улыбался наш классный балагур и заводила Димка Мерешко.

– Нет, ты ответь народу, есть ли у него, у народа, шанс? – улыбаясь, переспросил он.

– Смотря сколько выпить, – ответила я игриво, краем глаза отметив ярость в глазах Верки Данченко.

– О! Вот это уже разговор не школьницы, – обрадовался он. – Ну что, девчонки? По маленькой?

– Why бы и не not?[6] – потерла ручки довольная Лерка.

– Может, хоть шашлыка подождем? – вредничала обделенная мужским вниманием Верка.

– Да ладно, Верунь. Мы ж по одной, – утешил ее Димка. – А ты, если хочешь, можешь пойти вон туда, к трибуне. Там завуч наша расщедрилась и поит девок шампанским за свой счет.

– Просто чудеса невиданной щедрости! – поддержал Димку Санька, который, как мох, рос в ту сторону, где было весело и с градусом. То есть он моментально нарастал там, где был Димка. Вслед за Санькой шанс выпить учуяли и остальные наши пацаны, и все как-то сразу подтянулись к нам.

– О, девчонки. Лерка, привет. Как твой сорванец? – подкатил к нам Мишка Зайчиков, который и в детстве был маленьким и круглым, а теперь и вовсе превратился в шарик.

– Срывает маме всю личную жизнь, – весело ответила Лерка, сообщив мне, что Зайчиков имеет уже троих зайчат и один из них ходит с ее сыном в один класс. – Еле уговорила мужа меня сюда отпустить.

– Личную жизнь? – оживился мало изменившийся Стас Лавров, который и в школе был мальчиком респектабельным, и теперь явно не имел больших жизненных проблем. Он с интересом осмотрел нас, остановив взгляд на исчерпывающем наряде Данченко. – Вау, Верусик, какая блузка. Ты смелая женщина! О, Марго, а ты просто… это… отпад!

– Так, Стасик, имей в виду, Марго уже забита! – вмешался Димка, церемонно протягивая мне пластиковый стаканчик с водкой.

– Кем? – возмутился Стас.

– Мной, естественно! – развел руками Мерешко.

– Как был донжуан, так и остался. Но мы еще посмотрим, кто кого, – шутейно погрозил ему пальцем Стас и фривольно приобнял меня за плечи. Когда-то все мы, в полном составе нашего «Б» класса, перевлюблялись в весельчака Мерешко. А потом и в Стаса. Они всегда были два сапога пара, один другого краше. То есть краше был, конечно же, Стас. Но Димка Мерешко сводил девчонок с ума, смешил их, окутывал своей харизмой. И мы падали в его надежные руки, даже не задумываясь, зачем. Собственно, из-за Мерешко-то с его штучками и вышла вся моя давняя история моей первой любови, разбитой и поруганной. Впрочем, сам Мерешко тогда был совершенно ни при чем. Мы пропустили в третий раз по кругу по одной, мальчишки стали уже настойчиво предлагать перестать подпирать родные стены, в которых в наши головы было забито столько ненужных знаний.

– А сколько нужных знаний мы получили тут сами без всяких учителей! – возражала я, чувствуя, как водка приятно просачивается в каждую мою исхудавшую клетку, оставляя за собой легкий дурман. – Меня, к примеру, научили курить. Кстати, это была… Ты, Лерка. Помнишь, как ты учила меня затягиваться?

– Ага, а еще я помню, как тебя чуть не вырвало от кашля. Нет, ты курить не умела. Да и Яшка твой зверел, когда видел тебя с сигаретой, – ляпнула Лерка, моментально заставив меня побледнеть. Как же я могла забыть про то, зачем я сюда вообще поперлась. Ведь не со Стасом же обниматься, в конце концов.

– Кстати, а где Ивлева? – поинтересовалась я. – Эй, народ, кто Ивлеву видел? Она вообще была?

– Ивлеву? – задумался народ. – Так она же вроде замуж вышла куда-то.

– В каком смысле куда-то? Это кто сказал? – я отыскала глазами источник информации, это был Зайчиков.

– Кто-то мне сказал… а, так вот – Лащук же и сказала. Она же Ивлевой звонила.

– И что Лащук сказала? – забеспокоилась я.

– Кто тут что говорит про Лащук? Я, между прочим, уже давно вообще Мамаева! – поправила нас взявшаяся не пойми откуда Настя.

– Для нас ты была, есть и будешь Лащук, – возразили мы. – Не хотим переучиваться.

– Пьете? – строго спросила она. – А мне почему не наливаете?

– Боимся! – пояснили мальчишки, но тут же вручили ей пластиковый стаканчик.

– Ну, поднимем наши бокалы, – сказала она, покосившись на стаканчик, – за наш выпуск. Все-таки хорошее было время.

– Поднимем, – одобрили все, и мы снова выпили. А я, пока Настю опять не унесло куда-то, схватила ее за рукав и спросила:

– А Ивлева что, не придет?

– Ивлева? – на секунду задумалась она. – Так она же замуж вышла в другой город. Она тут больше не живет. Она вообще теперь где-то очень далеко. В Алуште, что ли? Нет, не помню, может, мне и не говорили, где. Тут у них только тетка и осталась, родители тоже уехали.

– А брат ее? – растерянно спросила я. Все же, чего притворяться, лезли в мою усталую больную голову всякие о нем вопросы и никак не выгонялись обратно. Я хотела бы узнать хоть что-то. И почему-то я совсем не могла вспомнить его лица.

– Брат? Яшка Ивлев, что ли? О, он уже давно как-то сгинул. Вообще пропал. Ну, а ты-то сама как? Говорят, процветаешь в своей Москве?

– Процветаю, – грустно подтвердила я. Значит, ничего я не узнаю, и теперь моя первая любовь, человек, из-за которого я столько слез пролила, останется в моей памяти только расплывчатым пятном. Что ж, это хорошо, даже очень. Хотя мне все же хотелось вспомнить хотя бы его глаза.

4

«Мы пели так, что вытрезвитель плакал»

Как это все-таки глупо, так долго бояться встретиться с собственным, смешным, в общем-то, прошлым, чтобы потом, когда ты все же решишься на эту встречу, узнать, что никого там просто нет. И нет уже давно. Все кончилось. Тук-тук! Никого нет дома. Все ушли на фронт. Ты жила столько лет, как чумы бубонной избегая родного города только потому, что боялась там столкнуться с НИМ. Ты не поехала в Киев и никогда за эти годы так ни разу в Киеве и не была, потому что по тем улицам мог ходить ОН. Столько чувств, оказывается, оставалось кипеть в твоей глупенькой душе, пока ты думала, что живешь своей новой независимой жизнью, со своим новым мужем, со своими новыми городами и странами. Куда угодно, но только не в Украину, только не туда. Ведь там может быть ОН! И что? Если по большому счету, что бы было такого, если бы вы встретились: два незнакомца под одним небом, под высокими, как свечки, тополями? Мир бы перевернулся? Вы давно уже чужие люди, но ты готова заплакать, потому что его сестра вышла замуж и не сможет поведать тебе о том, что с НИМ сталось.

– Маргаритка, ты в порядке? – заботливо спросил меня Димка, притащив для меня длинный шампур с немного пригорелым мясом.

– Я замерзла, – ответила я, желая в этот момент больше всего на свете оказаться дома, в своем кресле, под своим пледом. Но мы сидели на песчаной косе, смотрели на волны и вспоминали юность.

– Да? Вроде такая жара, ребята вот купаться пойдут. Ты не пойдешь?

– Не-а, – помотала головой я.

– А жаль, – Димка-донжуан вздохнул с преувеличенной печалью. – Так хотелось тебя увидеть в купальнике.

– Перетопчешься, Мерешко. Ба, да ты уже хорош! – усмехнулась я.

– И вовсе нет. Это как раз потому тебе кажется, что ты совсем не пьешь, – строго сказал Димка, а глаза у него были шальными, улыбающимися, пьяными.

– Я пью. Мне просто много не надо, – буркнула я. – Я маленькая.

– Нет, чтобы женщина так мало улыбалась – это непорядок, – возмутился Славик, оттирая Димку. – Ты, Димон, просто не умеешь женщину развлекать.

– Нет, он умеет, – не согласилась я. – Но если я так буду развлекаться и дальше, вам придется нести меня на руках.

– Ну и что в этом плохого? – ухмыльнулся Димка. – Я хоть сейчас готов нести тебя на руках. Куда прикажешь? Только давай забудем про все и будем веселиться. Сколько лет прошло с тех пор, как мы закончили школу? Помнишь наш выпускной?

– Не очень, – сказала я, хотя это не было правдой. Я помнила выпускной прекрасно, просто прекрасно! Пока народ жарил мясо и вспоминал юность, я только и делала, что восстанавливала в памяти все чертовы подробности выпуского и злилась на себя за то, что все-таки так и не смогла за все эти годы выкинуть Яшку Ивлева из своей головы. И мне казалось, что все вокруг меня все поняли, особенно Лерка, вычислили меня, раскрыли все явки и пароли. И теперь все делают вид, что ничего не произошло, чтобы меня не смущать, но каждый из них про себя думает: она так и не смогла его забыть, за столько-то лет. Вот дура-то!

– А я помню! – радостно заверил меня Димка. – Мы целовались.

– Ты целовался со всеми подряд, – возмущенно добавила Лерка. – Со мной тоже.

– Да? – осклабился Димка. – Хороший был выпускной.

– А я помню только, как, пардон, блевал с корабля на дельфина, – добавил подробностей Санька.

– Фу, ты что! – возмутилась женская часть собрания. Мужская захохотала.

– А что? Приятно вспомнить юность, – гордо заявил он и передал нам помидорчиков. В целом мы неплохо отдыхали. Я имею в виду всю школу, переместившуюся почти в полном составе на пляж. Неподалеку бедокурили еще какие-то классы, все уже перезабыли, кто постарше, кто помладше, а просто носили друг другу гостинцы, купались вместе, кокетничали, кадрили девчонок. И мне вдруг стало как-то хорошо на душе, несмотря на то, что так ничего и не удалось узнать о Яшке. Ну и пусть, а жизнь-то идет, и идет она непонятно куда. И ребята наши вон какие стали мужики матерые. Таким только волю дай – моментально трахнут, знаю я таких веселых, много их в жизни перевидела. Вон как Димка смотрит, как есть лопает меня глазами. Но только шиш ему будет, а не комиссарского тела. Я теперь от таких отбиваюсь на раз, в любом состоянии.

А тогда, на выпускном, все были еще зеленые, романтичные, и пить не умели. Не один Санька с корабля на дельфинов, пардон, извергался. Мне тоже было ой как плохо потом, да и у Лерки, помню, к концу поездки, после всего того несочетаемого, лихорадочно нами в себя влитого, тоже четко обозначилась морская болезнь, которой до того не было отродясь. И мальчишки признавались в любви и лезли целоваться и клялись, что не хотят расставаться и покидать школу, а мы отвечали им взаимностью, то есть целовались и говорили, что будем помнить нашу школу всю жизнь. И хоть должно было мое подсознание подсказать мне, что вести себя так нехорошо, я была уверена, что не делаю ничего плохого. Подумаешь, целовалась. Я даже не стала этого от Яшки скрывать (язык мой – враг мой, и так всю жизнь!). И вообще, Яшка должен был быть тогда в Киеве, сдавать сессию. Третий курс. Взрослый, совсем взрослый, мой любимый, мой первый мужчина. А мы – совсем дети. И мальчишки на катер протащили несколько бутылок водки. Шампанское нам наливали и так, а они, прохиндеи, вливали в него водку, когда никто не видел. А может, и видели, только решили, что выпускники, мол, имеют право.

– А кто все-таки тогда водку на корабль пронес? – спросила я. – Кто этот паразит?

– Страшная тайна, – усмехнулся Стас и кивнул на Димку.

– Ну, кто бы сомневался, – вздохнула я. Не одной мне водка жизнь сломала. Оказалось, что Яшка приехал домой специально, чтобы поздравить меня с окончанием школы, и ожидал меня с корабля на бал, чтобы принять в свои жаркие объятия, о которых я, между прочим, только и мечтала. Но домой я была доставлена практически в бессознательном состоянии (фу, как безответственно, как возмущалась моя мама!) и к настоящей любви была неспособна. А с утра меня ждало первое в жизни объяснение с любимым. Первое и последнее. Он с пристрастием допросил меня, как я дошла до жизни такой, обидел меня своими грязными подозрениями в измене, долго допытывался, почему у меня все губы красные и отчего у меня на шее засос. А я просто не помнила. Смутно догадывалась, что это Димкиных рук, вернее, губ дело. И поделилась догадкой с Яшкой. После чего он окончательно взбесился, обзывал меня всякими непристойными словами, что-то из серии «ты, жена моя, мать моих детей, как ты могла!» и обвинял в давней тайной связи с одноклассниками. А я в ответ слабо отбивалась аргументами, что не умею пить, почти ничего не помню, никого, кроме него, не люблю и что вообще у меня голова болит, а у него в городе небось тоже есть с кем целоваться. Откуда я знаю, чем он там, в своем Киеве, занимается?

– Я никогда не думал, что ты такая! – кричал он.

– Я никогда не думала, что ты такой! – вопила я, испытывая одновременно жуткую обиду, жуткий страх и жуткое похмелье. За этим, как водится, последовали слова «нам надо расстаться» и «ты… ты просто… просто… для тебя просто нет слов, как тебя назвать, я больше ни на секунду не хочу тебя видеть». По большому счету, это была просто ссора, что может быть глупее, чем всерьез к ней относиться, но… он вылетел из моего дома как пробка из бутылки и усвистел в Киев досдавать свою сессию без меня. А я, проплакав несколько дней и втайне надеясь на его звонок, чуть не сошла с ума от мысли, что мы больше никогда не будем вместе, и запрыгнула в поезд, несущийся в Москву на всех парах. Просто потому, что больше не могла находиться с ним на одной планете и не иметь возможности уткнуться носом в его бесформенную размахайку, пахнущую хозяйственным мылом. Или посмотреть в его смеющиеся глаза. А Москва и Бердянск – это, как я уже говорила, планеты разные. И все из-за водки дурацкой. Кстати, почему это мне давно не наливали? Я оглянулась и нашла Димку рядом с собой.

– Угостите даму сигаретой? – кокетливо спросила я. – И бокалом кьянти? Нет кьянти? Ну, так не стой, лей что есть.

– Сию секунду! – отрапортовал Димка и через секунду я держала в руках стаканчик и соленый огурец.

– Ну, за твое здоровье, – кивнула я и немедленно выпила.

– А я ведь был тогда в тебя влюблен, – задумчиво поведал мне Димка.

– Да? Нет, не может быть, – покачала головой я и отпила еще.

– Да, Марго. Я был влюблен как гусь. Ты всегда была самая красивая девочка в классе.

– Думаю, ты просто не смотрел внимательно по сторонам. Вот, взять хоть бы Верку! – махнула я в сторону. Верка, уже в купальнике, еще более вызывающем, чем торчащие из-под джинсов трусы, бегала, глупо хохотала и пыталась произвести впечатление.

– Совсем одиноко девке, – выразительно поднял брови он. – А все же ты и сейчас лучше всех.

– Ой, да брось, – фыркнула я. – Донжуан, тоже мне.

– А я с ним согласен! – вдруг раздался откуда-то голос, который услышать я была меньше всего готова. – Ты действительно самая красивая на этом пляже, Марго. Или это просто платье такое? Вот никак не пойму, то ли ты ослепительная, то ли платье! Дай-ка посмотрю поближе.

– Яшка! – еле выдохнула я, обернувшись. На холме, жмурясь и закрываясь рукой от солнца, стоял он, мой Ивлев собственной персоной, и ехидно улыбался. И, надо сказать, хоть я и думала об этом моменте много раз, представляла, как это будет, как мы встретимся, как посмотрим друг на друга, что скажем, в реальности я оказалась совершенно не готова к этому. У меня был план, чтобы если уж такое произойдет, он увидел, какая я стала без него королева, но вместо этого я только застыла с глупой улыбкой на лице и впилась в него глазами, взмолившись про себя, чтобы он все-таки не догадался, как я рада его видеть. – Ты каким боком тут? Говорят, ты вообще пропал!

– Ну… в целом, можно сказать и так, – усмехнулся он, а я почувствовала, как земля у меня уходит из-под ног от его смешинок в глазах, от его улыбки. Чур меня, чур. Наверное, выпила просто много.

– Ничего себе. Совершенно не ожидала тебя тут увидеть (вру, опять вру!).

– Марго, честно говоря, я как-то тоже не ожидал тебя тут увидеть. Хотя почему и нет. Я знаю, как ты любишь своих одноклассников. Особенно в сочетании с горячительными напитками, – он выразительно посмотрел мне в глаза. Но так, знаете ли, по-доброму, без всякой задней мысли. Я подумала, что за эти годы он не так уж и сильно изменился, тот же рост, та же улыбка, так же похож на мишку косолапого. В какой-то драной размахайке, от ушей вниз свисают провода какие-то – кажется, от плеера. Хиппи, и все. Каким ты был, таким ты и остался. Студент, студент, где ж ты был-то все это время, я-то уже пьяна.

– Одноклассники у меня мировые. Но неопасные, – попыталась улыбнуться я, страшно жалея, что пила так много. Но кто ж знал-то!

– Разрешишь к вам присоединиться? А то у нас в классе женщины меня не любят, говорят, я какой-то расхлябанный и влияю на них плохо.

– Ты? Плохо? Ты же всегда был образцово-показательный, – удивилась я. – Просто ангел. Что, теперь все изменилось?

– Все изменилось, – кивнул он. – Ну а ты, Марго, как поживаешь? Замужем? Дети? Ты же у нас теперь москвичка, да?

– Ну… замужем я была, но, честно говоря, устала я от этого.

– Да что ты. Устала? Он что же, на тебе кирпич таскал? – съехидничал Яшка, плюхнувшись рядом со мной.

– Практически. В общем, не буду я тебе это рассказывать, ушла и ушла. Не захотела больше быть зависимой.

– А, так ты из этих? – дико заинтересовался он. С преувеличенным вниманием он пододвинулся ко мне еще ближе, оттеснив от меня как бы невзначай злющего по этому поводу Димку.

– Из каких этих? – не поняла я. Димка хмуро пересел, но возбухнуть не преминул.

– Вообще-то я с Марго разговаривал.

– Поговорил сам – дай другому, – бросил ему Яшка. – Слушай, будь другом, принеси чего-нибудь выпить. Посидим втроем, вспомним былое. Так ты, значит, из феминисток, – он снова повернулся ко мне, а Димка, как ни странно, пошел куда-то с озадаченным видом. – Независимость любишь. Помню, в юности ты так не думала.

– В юности деревья выше были. Мало ли. А независимость я люблю, правда. Это здорово – стоять на своих ногах. И потом, только так можно выстоять в этом мире.

– Уважаю самостоятельных женщин, – улыбнулся он мне, отчего мое сердце ухнуло куда-то и затрепетало, как ни пошло звучит это слово. Именно затрепетало, как у дурочки малолетней. Мне было приятно, что он – Яшка – уважает меня как самостоятельную женщину, пусть даже на самом деле я ни хрена не самостоятельная. Но я за эти дни уже так срослась с этой своей легендой о двух ротвейлерах, что, ничтоже сумнящеся, выложила Яшке с умным видом про работу мою на крупную компанию, где я чуть ли не главным бухгалтером подвизаюсь, про квартиру мою, в которой (вот досада) из-за сноса никак не стоит делать ремонт, про мою лучезарную личную жизнь, про богатых мужчин (а зачем мне воображать про бедных?) и, наконец, про ротвейлеров моих, Доцента и Василия Алибабаевича. В этом месте Яшка, уже тоже изрядно принявший на грудь, хохотал как черт и клялся, бия себя пяткой в грудь, что никак не может он представить меня с двумя ротвейлерами на поводке.

– Смейся-смейся, а если я захочу, они тебя сожрут, – гордо добавила я, про себя хихикнув. Если честно, я и сама пока еще не представляла себя с ротвейлерами на поводке. Только наоборот.

– Какая ты стала, – посмотрел на меня он.

– Ну, а ты что поделываешь? – с высоты своего величия спросила я. – Ты теперь тут, в Бердянске? Или в Киеве удалось закрепиться?

– В Киеве не удалось закрепиться, но… помаленьку кручусь.

– Так ты в Бердянске?

– Я тут проездом.

– А кем ты работаешь? Ты, кажется, хотел компьютерами заниматься? – я задавала эти вопросы из вежливости или, скажем, из легкого любопытства. Но у Яшки на лице почему-то промелькнула тень. Видно было, что ничего хорошего про свою работу он сказать не может.

– Я смотрю, все такие крутые, я прямо не готов выступать на вашем фоне. Не стоит и пытаться.

– Да брось ты, здесь все свои, – усмехнулся Димка, почувствовав слабину соперника.

– Нет, не стоит. И потом, я сейчас решил сделать перерыв. Пообщаться с людьми, а то что это – все работа и работа. Так и заработаться недолго.

– Это правильно, – глубокомысленно кивнула я, а про себя страшно удивилась. Яшка – безработный? Сбываются мои мечты? У него что, тоже жизнь не удалась? Хотя, что значит «тоже» – я-то главный бухгалтер с ротвейлерами. Не скисать, держать марку!

– Ну, а вообще – я очень рад тебя видеть, – вдруг серьезно сказал он. Я почувствовала, что небо сделало пол-оборота надо мной и упало, так закружилась голова.

– Я тоже. Я тоже.

– Ты так говоришь, потому что ты выпила.

– Не-а, – замотала головой я. – Это только тебе может прийти в голову, что то, что я делаю, я делаю только потому, что выпила.

– Что? Что-то ты меня запутала, – опешил он. Я и сама чувствовала, что как-то с трудом мысли-то выражаются.

– Я даже если и выпила, то я что – все равно я.

– Теперь усвоил, – усмехнулся он. – Ты бы мне об этом тогда сказала, на твоем выпускном. А то я-то потом еще год мучился, думал, а вдруг и правда девочка просто потеряла над собой контроль. Но раз ты – это ты…

– О чем ты? – обиделась я. – Ты просто был дурак.

– Был, каюсь, – согласился он, тряхнув челкой. – Ладно, не будем о прошлом. Значит, ты – бизнес-вумен. Как выпендрежно!

– А ты – безработный, – едко вставила я, не удержалась. Надо же, сколько лет прошло – а он меня все еще бесит. Но он только смотрел на меня своими смеющимися глазами и парировал, не жалея огня.

– А ты, а ты… зануда.

– А ты на хиппи похож.

– А это не минус, а плюс. А ты похожа на глупую тощую модель. Тебя варениками надо кормить.

– А ты просто мерзавец.

– А ты помнишь мои вареники?

– А ты помнишь, как я тебя любила?

– Глупо мы с тобой тогда расстались, да? – внезапно посерьезнел он. Мы сидели среди целой толпы пьяных людей и никого не замечали. В наши руки вставляли стаканы, в наши пальцы впихивали шампуры, нас подталкивали, чтобы мы подняли стаканы за какой-то очередной тост, и, конечно же, все с ехидным пониманием смотрели на нас, мол, вот два голубка-дурачка нашли друг друга. Но нам было как-то все равно. Один шанс на миллион, что мы когда-нибудь увидимся еще, а нам надо было очень много друг другу сказать.

– Очень глупо. Я поверить не могла, что ты меня бросил.

– Я поверить не мог, что ты целовалась с другим.

– Да не целовалась я.

– Да? Тогда почему ты убежала? Почему ты уехала в Москву?

– А почему ты мне не позвонил?

– Потому что дурак.

– Это точно, – не стала спорить я.

– А знаешь что… ну-ка, пойдем, – деловито скомандовал он. Я даже не сразу поняла, что сейчас произойдет. Хотя это было так неизбежно.

– Куда?

– Туда, – он схватил меня за руку и потащил в сторону от нашего пляжа, в сторону от любопытных глаз одноклассников, и едва мы скрылись за поворотом, как он набросился на меня, как дикий зверь на добычу.

– Что ты делаешь?

– Если бы я знал, – пробормотал он, стаскивая с меня одежду. И хоть я понимала, что это форменное безрассудство и что из-за поворота в любой момент может кто-нибудь выскочить и нас увидеть, стоило мне только очутиться в его руках, как это все оказалось совершенно неважно. Он никогда ничего не стыдился. Я помню, когда мне было пятнадцать, мама отправила меня в один пионерский лагерь под Херсон, так он устроился в этот лагерь пионервожатым на лето. И чуть ли не каждую ночь мы с ним по-тихому мигрировали в местные поля и лежали в траве, замотанные в его спальник, счастливые, бессовестные, влюбленные. А днем бродили по лагерю сонные и злые, в ожидании темноты. Как вампиры, честное слово.

– Ты псих, – простонала я, прижимаясь к его груди. – Ты просто псих.

– Весь в тебя, – усмехнулся он и впился в меня губами. Это было то самое, чего никогда не было в наших с Кешкой ночах. Чтобы я таяла от одной мысли, что нахожусь именно в руках у Него. С Кешкой я скорее воображала, что он – это Киану Ривз. Или вообще Бред, который Питт. А тут не было никаких мыслей, никакого дискомфорта, хотя поверьте, что заниматься любовью на песке – это не самая удачная идея. С ним я занималась бы этим хоть на антарктических льдах. Правда, глобальное потепление тогда значительно ускорилось бы, мы бы с Яшкой растопили все льды.

– Ивлев, что ж ты за чудище такое? Откуда ты на мою голову взялся? – я никак не могла отдышаться, стараясь хоть как-то прикрыться остатками мятого платья, а он, несмотря на то, что это было уже после, потом, все равно сдирал их с меня, убирал мои руки с груди и радостно смотрел на меня, пылающую от возбуждения и стыда.

– Дай хоть покурить, что ли? – почти взмолилась я. Он улыбнулся, прикурил нам две сигареты, сунул одну мне, снова настойчиво стащил мою руку с груди.

– Я хочу тебя видеть. Всю.

– Да? А ничего, если меня еще кто-то увидит? Знаешь, как-то не хочется стать звездой ю-тьюба[7]. Тут масса народу, и он весь пьяный и весь с телефонами. Ох, станем мы порнозвездами Бердянска.

– Уже смешно, – радостно улыбнулся он. – Порнозвезды Бердянска. Слушай, а поехали ко мне?

– К тебе, куда? А как же… хотя черт с ними.

– Нет, если ты хочешь сидеть здесь – я не против, только одеться я тебе не дам. А так – как хочешь.

– Едем, – во избежание огласки сразу согласилась я. – А к тебе – это куда? Вы же все попереезжали.

– А моя тетка? Слушай, поторопись. А то я просто не могу видеть, как ты опять натягиваешь на себя эту… дорогую, конечно, и очень красивую, но в твоем случае совершенно лишнюю тряпку.

– Псих.

– Ненормальная.

– Маньяк.

– Будешь выступать, раздену! – пригрозил он, и я, во избежание еще одного позора, вскочила на ноги, и мы оба, шатаясь и мало контролируя себя, побрели к дороге, периодически зависая на поцелуи, которые перетекали в нечто, что тоже вполне можно было бы разместить в ю-тьюбе. Даже в автобусе, трясясь от пляжа в сторону города, мы не давали покоя местным бабулям, тревожа их душу страстными объятиями. Мы ничего не знали друг о друге сегодняшних, мы же расстались… сколько? Семнадцать лет назад!

– Вот ведь! Никакого стыда! – не вытерпела и воскликнула одна женщина, пожилая, но еще не старая. Глядя на нас, она покраснела как помидор, видать, прекрасно еще помнила, что да как.

– Ах, это точно. Никакого стыда, – рассмеялись мы и вылетели из автобуса. На счастье, оказалось, что тетки Яшкиной дома вообще нет, она сейчас в санатории, лечит артрит, так что… вся квартира в нашем распоряжении. Стоит ли говорить, что мое бедное дорогое шелковое платье было не без повреждений сорвано с меня еще в лифте. Это еще повезло, что не выскочило ни одного соседа полюбоваться на эдакую редкостную по красоте картину, как спятивший хиппи со всклокоченными волосами, похожий на косолапого мишку, тащит на руках полуголую женщину и на ходу старательно хватает ее губами за грудь.

5

«Секс-инструктор – первый урок бесплатно»

Говорят, что после тридцати лет люди уже не сходят с ума от большой любви. Мол, гормоны уже не те, уже на все смотришь прагматичней, глупостей не совершаешь, опять же. Мужиков видишь насквозь. Что ж, я даже не буду с этим спорить, все так и есть. Во дворе меня ждет Яшка Ивлев, с которым мы вот уже почти две недели практически не расставались ни на минуту. И я действительно не могу сказать, чтобы я сходила с ума, хотя отдельными частями тела – да, я была не в себе. Даже не знаю, что сказать, мне почти тридцать четыре года, и я с уверенностью могу заявить, что после тридцати с ума сойти вполне можно. И если не от Большой Любви, то от Большого Секса, ибо то, что между нами происходило, по-другому и не назовешь. Правда, результат-то был все тот же самый, что и когда просто сходишь с ума от любви. То есть я пропадала в его квартире целыми днями и ночами, мы не думали ни о чем, кроме друг друга. Я чувствовала себя совершенно по-дурацки счастливой в его руках, я смотрела на него, когда он спал, и, совсем как когда-то в юности, не было ничего прекраснее его инопланетянского лица в обрамлении спутанных светло-каштановых волос.

– Ты не спишь? – шептал он и прижимал меня к себе. – Тебе надо спать.

– Не учите меня жить, парниша, – улыбалась я и продолжала смотреть на него, стараясь не забыть ни одной черты, ни одной линии. Еще совсем недавно я даже не могла вспомнить его лица, а теперь он лежал весь передо мной, живой, так сказать во плоти. И можно было прижаться к нему, чувствуя живое тепло его тела, можно было зарыться пальцами в его волосы и тихо гладить его по голове, как любимого кота.

– Ты сумасшедшая, тебе чего надо? Смотри, а то я так и не дам тебе поспать! – он приподнялся на локте и приподнял другой рукой мое лицо. Сам же он как будто и вправду был инопланетянином: и вообще не нуждался ни в сне, ни в отдыхе, ни в пище. Как будто соединившись со мной (известным способом), он вставал на подзарядку и за отведенные одиннадцать минут, в основном, правда, увеличивающиеся до нескольких часов, он успевал зарядиться на весь следующий день.

– Я не хочу спать. Я хочу тебя, – я обхватила его шею руками и прижалась к нему. Он вздрогнул и глубоко вздохнул.

– Я уже говорил тебе, что ты потрясающая?

– Нет, в основном только то, что я сумасшедшая.

– А, это правильно. И еще, ты маньячка, ты это знаешь? При таком темпераменте тебя просто нельзя оставлять одну. Как только с тобой муж справлялся? – он ласково провел пальцем по моим губам. Я перевернулась на спину, выгнулась как кошка и замурлыкала под его прикосновениями.

– Муж? Знаешь, это странно, но пока я с ним жила, я и подумать не могла, что у меня есть темперамент. – О том, как я решала проблему несовместимости с мужем, я предпочла умолчать. За умную сойду. Или за верную. Для меня было важно, чтобы Яшка думал обо мне хорошо.

– Значит, это просто не тот муж, – Яша рывком перевернул меня обратно лицом к себе. – Потому что по-хорошему тебя вообще нельзя выпускать из постели.

– Ты думаешь? – посерьезнела я. Нам было так хорошо друг с другом, что это даже пугало. – Яшка, что это такое с нами?

– Ой, Марго, я и сам не понимаю, – вздохнул он. И снова приник ко мне. Я понимала (или должна была понимать), что мы два взрослых человека, у каждого из нас есть своя жизнь, в которой все очень сложно. Особенно у меня. И что это вот безумие должно со дня на день кончиться, потому что меня в Москве ждут ротвейлеры, и не мои, как Яшка думал, а Жаннины. Меня ждет моя работа и вообще битва за урожай и место под солнцем. А у него, Яшки, была какая-то странная жизнь в Бердянске, где он жил у тетки, потому что квартира родителей оказалась давно проданной. Он нигде не работал, никуда никогда не спешил и не ездил. Каких-то серьезных денежных затруднений у него сейчас, как я поняла, не было, и это его устраивало, хотя я не расспрашивала его ни о чем конкретно, боясь ответных расспросов. В любом случае, если ему хотелось купить бутылку вина, он спокойно шел в магазин и делал это, а остальное для меня было совершенно неважно. Мы сидели (вернее, лежали) то у него в квартире, то, когда мама требовала меня срочно домой обедать или ужинать, валялись у меня в комнате, на постели как на острове, за пределами которого бушует океан жизненных затруднений, нырять в который мы совершенно не хотели. Нам, двум голым и счастливым человекам, было хорошо и тут, под одним одеялом. Тем более что скоро все должно было закончиться. У меня в комнате на полке секретера лежал билет на поезд. Стоило мне открыть створку, и я понимала, что наши отношения не больше чем рок-н-ролл на час. Все кончится, и тогда все наши обстоятельства свалятся нам на головы. И я поеду штурмовать свой Зимний, а он останется и дальше бродить в мятых джинсах и фуфайке с бахромой по Бердянску. И тогда я, возможно, вспомню, что, помимо способностей к страстному и продолжительному сексу, от мужчины требуется и что-то еще, но пока… пока я упивалась моей Самой Большой и Страстной Любовью в жизни, которая неожиданно вернулась ко мне, когда я ожидала этого меньше всего. И это было прекрасно.

Правда, не всем это так же однозначно нравилось, как и мне. Нет слов, чтобы передать, как отреагировала на все это моя мама. Первая любовь, она на то и первая, чтобы оставаться в прошлом, возникать лишь в воспоминаниях о том, как все-таки это было здорово, хоть и закончилось разбитым сердцем. И все понимают, что она не может повториться. Один лишь раз сады цветут. У всех, между прочим, была эта первая любовь вместе с первой трагедией вселенской, будь она неладна. И что теперь? Все же взрослые люди, все же понимают, что не повторить этой песни, не войти дважды в одну воду. Мама столько всего пережила семнадцать лет назад, когда ее ополоумевшая дочка-красавица и умница, проревев несколько дней у себя в комнате, вдруг сиганула в проходящий поезд (спасибо еще, что не как Каренина) и исчезла из родного города на долгие годы. И если хорошенько разобраться, то и сейчас эта самая доченька-красавица сидит бледная, как немочь, в Бердянске и рыдает иногда по ночам от бессилия и непонимания того, что делать дальше. И все это последствия той самой Первой Любви. Осталась бы она тогда дома, выдали ее замуж за хорошего человека, жила бы она под родительским контролем. Детей бы уже нарожала. Но нет, у всех первая любовь побыла-побыла и прошла. А у нашей Риточки опять все не как у людей. Зачем же, скажите на милость, снова на те же грабли? Всему свое время, и время Яшки Ивлева давно прошло. «Откуда он только взялся на нашу голову?» – ворчала мама, поймав меня в короткой паузе, когда Яшка остался в комнате, чтобы кому-то там позвонить по непонятно каким делам, а я сидела на кухне и старательно впихивала в себя мамин борщ.

– Мамочка, милая, это же все несерьезно! – пыталась, как могла, я утешить ее. Но можно ли было поверить в это, если мы с Ивлевым в буквальном смысле не отлипали друг от друга и проводили все свободное время вдвоем?

– Несерьезно? Вот именно. Ты недавно только болела. На тебя смотреть невозможно, через тебя звезды видно, а ты не спишь по ночам. Вы что, не можете встречаться только днем? – злилась мамуля. – Мало вам?

– Я могу тебя заверить, что я высыпаюсь, – постаралась как можно более серьезно ответить я, но не смогла сдержаться. Усмехнулась. То, как я «спала» в объятиях Яшки Ивлева, сном назвать можно было с большой натяжкой.

– А кушаешь ты чего? Я вчера обед сготовила – так ты и ложки не съела. Твой Ивлев, между прочим, все съел. Так на нем и лицо есть, а у тебя одни только глаза бесстыжие. Как я должна людям-то в глаза смотреть?

– А чего тебе им в глаза-то смотреть? – удивилась я. – Разве их это дело?

– Это у вас в Москве никому ни до кого дела нет, а у нас тут все свои. И все всё про всех знают. И уже, между прочим, шепчутся.

– У нас тоже шепчутся, только никому до этого нет никакого дела.

– И правильно! Поэтому у вас там и бардак такой, что никому нет ни до кого никакого дела. У вас от одного дома трубу водопроводную потеряли и так и не нашли. Живут люди без воды – и ладно. Весь двор перекопали, а никому и дела нет. Потому что всем на все наплевать, – высказалась мама. Она очень любила смотреть новости и все время бурлила от переизбытка общественно значимой информации.

– Это у нас? В Москве трубу потеряли? – усмехнулась я.

– Нет, не в Москве, кажется. Но у вас, в России. Слушай, а может, ты не поедешь туда?

– Мам, не начинай, – разозлилась я. Разозлилась главным образом из-за того, что эта крамольная мысль не возвращаться и провести весь остаток жизни с Ивлевым в постели уже не раз посещала меня и саму.

– А что такого?

– У меня там работа. Жанна, ты же знаешь.

– Жанна? Кто такая Жанна? – вынырнул из глубины квартиры Яшка с мобильником в руке.

– Да так, коллега по работе, – буркнула я. Вся эта паутина из неуклюжего вранья, которой я себя опутала, мне уже порядком надоела. Но как теперь объяснить Яшке, что девять десятых того, что я про себя рассказала, – ложь. Нет уж, мне осталось всего несколько дней, и я ни за что не хочу их испортить.

– А, ну да. Твоя работа. А как же твоя фирма целый месяц без главного бухгалтера?

– Да уж как-нибудь. Отчеты уже сданы, а после такого гриппа я им нужна только в нормальном состоянии, – пояснила я. Да уж, главный бухгалтер, слышала бы меня Раисочка Львовна. Ее бы передернуло. Она частенько говорила, что впервые в моем лице видит женщину, столь ловко превращающую работу в удовольствие.

– В общем, труба зовет, – причмокнул он. – Ой, Людмила Николаевна, какие пирожки! Вы сами испекли?! Я просто не верю своим глазам. Я же, знаете, через всю жизнь пронес память о ваших пирожках.

– Ой, Яша, да брось ты! – отмахнулась мама, явно подобрев. – А вообще, может, хоть ты ее заставишь поесть? И ей надо больше быть на воздухе.

– Яволь! Так, Марго, берем всю тарелку и идем к тебе. Я буду тебя кормить, – Яшка смешно отдал честь, приложив руку к пустой голове, и потащил меня в комнату. Он никогда не служил ни в какой армии. В советской – потому что учился, а в российской – не довелось. Все так странно с этими пертурбациями, Беловежскими пущами, перестройками, развалом держав. Когда все это происходило, я была совсем девчонкой и только и делала, что ждала звонков вот от этого самого Яшки. Когда начался наш роман, мне было тринадцать, а ему семнадцать, и он как раз заканчивал школу. Ну а потом он уехал поступать в Киев, и четыре долгих года мы были связаны телефонными проводами сильнее, чем стальными замками. Когда я рассказывала об этом Кешке, уже много лет спустя, он отказывался верить, что я четыре года встречалась с мальчиком, причем заметьте, с одним и тем же, и это при том, что он жил в нескольких часах езды.

– Ты бы живо нашла другого! – уверял меня он.

– А я вот не нашла.

– Что, совсем никого другого нет в Бердянске твоем? – подло изображал удивление Кешка. – Вроде все-таки не Иваново.

– Я просто его любила!

– Знаю я, как ты любишь, – мотал головой Кешка, а между тем все это была чистая правда. И хотя в Бердянске с мальчиками никаких проблем не было, я бегала на автовокзал и четыре года встречала автобус из Киева, откуда выпадал мой уставший, помятый и пропахший дорожной пылью студент. И нам не был нужен никто другой. Ни ему, ни мне. Мы могли часами говорить обо всем на свете, могли молчать, могли целоваться так, что потом губы трескались. И все это было пропитано одинаковой остротой, а все это время, все четыре года, были наполнены удивительным ощущением, что мы с ним одно целое. Как ни смешно, но примерно это же самое чувство наполняло меня и сейчас.

Яша сказал, что никогда не был женат, потому что долго искал себя, а ни одна из знакомых ему женщин не захотела ждать, пока он себя найдет.

– И что, ты всегда был один? Не верю.

– Я не был один. Я, кажется, сказал, что никогда не был женат. Но однажды у меня был даже роман с негритянкой. Это, я тебе скажу, полный улет!

– Ах ты подлец! Как ты смеешь мне об этом говорить! – я ударила его подушкой по голове, а он заломил мне руку. Но я, вырываясь, поинтересовалась: – А где ты в Бердянске раздобыл негритянку? В санатории?

– В Бердянске? – не понял он. – Нет, это было не в Бердянске.

– А ты ее любил?

– Кого?

– Негритянку.

– Нет.

– А ты вообще любил? – этот вопрос волновал меня куда больше. Ведь за столько лет я, можно сказать, хоть и любила многократно, но так и не полюбила никого всерьез, кроме разве что Кешки. Но об этом я бы предпочла не говорить.

– Я даже не знаю. Не уверен, – отвел он глаза, и по его красивому лицу пробежала тень. – Смотря с чем сравнивать. Если с чувством к тебе… то это сложно. После того выпускного вообще что-то поломалось во мне, но думаю, я все-таки любил. Была у меня одна… целых три года.

– Ты думаешь, ты все-таки меня любил?

– Да. Я был твоим первым мужчиной. Ты вообще помнишь? – нахмурился он. – Или ты тоже считаешь, что это все было так, первая глупость юной дурочки?

– Тоже? – удивилась я. – А кто еще так считает?

– Я, – зло ответил он. – Я так считал.

– Но почему? Не из-за этого же выпускного? – поразилась я.

– А почему нет? Стоило мне отвернуться, оставить тебя с компанией, как ты тут же меня предала.

– Это не я тебя предала, – улыбнулась я. – Это шампанское вперемешку с водкой тебя предали. А я, кстати, даже не знала, что мне туда мальчишки подливают. Так ты все-таки меня любил? Ты тогда хотел, чтобы мы помирились?

– Какое это теперь имеет значение? – отвернулся Яша. Он вышел на мой балкон и закурил.

– Очень большое, – я набросила на плечи халат и вышла за ним. Солнце пробивалось сквозь густую листву напротив моего окна, нагревая и без того жаркий воздух. Мне нравилась жара, это было как раз то, без чего мне было очень нелегко в Москве. Тот, кто вырос на море, под солнцем, трудно привыкает к серому небу над головой.

– Да, я тебя любил. Но тех времен уже не вернуть.

– Это да, – согласилась я. – Просто я прожила столько лет, думая, что ты бросил меня, что ты совершенно меня не любил. Может быть, ты вообще просто играл со мной, развлекался.

– Что? – возмущенно обернулся он.

– О, милый мой, чего я только не передумала тогда. Каких только версий не выдвигал мой помраченный разум. Я почти свихнулась. И я ведь почти уже решилась поехать в Киев и умолять тебя меня простить, представляешь?! Вот это было бы шоу.

– Ты… это правда? – поднял брови Яша.

– Меня остановило только одно.

– Что?

– Твои слова.

– Какие слова? – нахмурился он.

– Ты не помнишь? Как же ты мне тогда сказал? – задумалась я. – Вот смешно, тогда эти слова жгли меня как раскаленное железо, а теперь я даже не могу вспомнить. Нет, подожди: «Я никогда даже близко не подойду к такой девке, как ты».

– Девке? Я так сказал? Я не мог так сказать!

– Как раз так и сказал, и именно ты. Ладно, это уже не важно.

– Нет, важно. Ты имей в виду, что я так не думал.

– Да? Теперь я буду знать. – я рьяно жестикулировала, отчего мой халат распахивался и запахивался, раздражая его. Он подошел ко мне, решительно развязал пояс халата, просунул руки под него и, хитро улыбнувшись, кивнул:

– Продолжай. Что ты говоришь?

– Что теперь я смогу вспоминать тебя таким, как сегодня. А не таким, как тогда.

– Ну, может быть, тебе станет легче, если я скажу, что все-таки приезжал к тебе.

– Что-о? – раскрыла глаза я.

– А то! Все лето я злился как черт. Но думал, что осенью-то я тебе задам жару. Я-то думал, ты приедешь в Киев, поступишь, я тебя найду, сделаю так, чтобы мы случайно встретились. А ты…

– А я не поступила. То есть поступила, но…

– Но не в Киеве, поганка такая. И я поехал в Бердянск. А твоя мама сказала, что ты уже очень хорошо устроилась, и чтобы ноги моей не было в твоей жизни и все такое. В принципе, права была старушка. Видишь, как оно все у тебя сложилось.

– Ага, – уныло кивнула я. – Сложилось.

– А что, я всегда знал, что ты очень талантливая. Правда, не думал, что ты в бухгалтеры подашься. У тебя же характер легкий, праздничный. Тебе бы и работу такую, чтобы… да что там, уж что есть, то есть. Зато теперь ты бизнес-вумен, куда деваться. Сама стоишь на ногах.

– Ну да, – еще более уныло согласилась я.

– А что, я это очень уважаю. Когда женщина в состоянии сделать себя сама. Тем более в Москве. Нет, правда, уважаю.

– Я уже поняла, – постаралась оборвать я его. Все-таки гораздо приятнее принимать знаки внимания, если они тобой заслужены. А я потратила всю свою жизнь на то, чтобы так и не разобраться в отношениях с собственным мужем. Карьера, работа – все это только пыль у дороги, на обочине которой я сижу и плюю в небо. Что делать дальше – даже и не представляю. Но время все расставляет по местам, и через несколько дней я займу свое место согласно плацкартному билету. Верхняя полка, боковая, других не было. Лето. Лучшее время на юге, и мне не хотелось бы терять это время на ерунду типа разговора о моей псевдокарьере. Яша думает, что я спешу вернуться к своей лучезарной жизни в Москве – что ж, тем лучше. Оставим после себя хорошие воспоминания. Пусть он знает, что любил яркую, сильную, талантливую женщину. А сами потихонечку поползем зализывать раны, полученные в боях за место под солнцем.

Наш странный, бурный роман, так сильно похожий на курортный (в том числе и за счет, собственно, курорта), протянулся до самого последнего гудка моего поезда, подкатил, как волна морская, к самым пальцам и откатился обратно, оставляя за собой четкий след на мокром песке. Там, на летнем песке возле теплой воды, остались жаркие объятия, неосознанные обещания чего-то там несбыточного, невозможного для нас обоих. Здесь, в тамбуре вагона с выбитым окном, было накурено. Воздух иссохся, пока болтался между городами, а белье пахло несвежестью и было влажным на ощупь.

Когда мама прощалась, она плакала. Папа хотел отвезти меня на вокзал, но Яша сказал, что он сделает это сам и оставит себе привилегию помахать мне платочком.

– Людмила Николаевна, что вы будете прощаться там, в сутолоке, на вокзале. Порыдайте уж лучше у подъезда. А она вам обязательно из поезда позвонит, – деловито распоряжался он.

– Ой, а как же я позвоню, если у меня мобильник-то отключен? – забеспокоилась я. Денег мне родители с собой дали, надо было найти терминал и положить их на телефон, чтобы Жанна, которая обещалась встретить меня на вокзале, смогла если что связаться со мной. Если что «что»? Если поезд застрянет в Харькове? Если меня не пропустят на границе, скажут, что я контрабандные банки с лечо везу? Наши родственники из деревни, той, под Бердянском, откуда баба Тоня, снарядили меня целым овощным складом, и если Жанна меня не встретит, я просто кончусь под тяжестью маринадов. Кучи вопросов нагнали меня раньше даже, чем первый вагон дернулся в сторону Москвы.

– Пойдем, положим деньги, – предложил Яша. – Заодно купим хлеба, чтобы маму твою порадовать. Хоть я и сомневаюсь, что ты в поезде вообще будешь есть. Слушай, а ведь когда ты была юной, ты лопала за двоих. Мои вареники ты могла употреблять кастрюлями.

– Ну, так то ж твои вареники! – мечтательно причмокнула я. – И ты знаешь, я и когда была постарше, тоже лопала так, что у меня даже местами появлялся лишний вес.

– О, хотел бы я пощупать твой лишний вес. А то сейчас и необходимого не дощупываешься.

– Это все из-за пневмонии, я думаю. Ничего, еще разъемся.

– Как разъешься, сразу мне звони, – усмехнулся он. Я тоже улыбнулась уголками губ, но на самом деле впервые в этот момент очень четко осознала, что буквально через пару часов его снова не станет в моей жизни, и мы опять пойдем каждый своей дорогой. Две непересекающиеся прямые. И может быть, если бы он сказал мне хоть одно слово, я все бросила бы и осталась тут с ним пропадать на скрипучей кровати в квартире его тетки, и было бы это очень хорошо. Но он не сказал его, этого слова, кто его знает, почему. Может, он действительно верил, что эта идея обречена в самом зародыше. А может, что было бы куда печальнее для меня, просто и не хотел никакого продолжения. Не хотел этого скромного счастья на скрипучей кровати, за которое, как водится, надо было слишком многим заплатить. Как минимум свободой.

– Обязательно позвоню, – кивнула я. Мы поцеловались с мамой, обнялись с папой, чмокнулись с Леркой, которая, хоть и была обижена на меня за то, что я упала в объятия мужчины, вместо того, чтобы общаться с ней, но все-таки пришла меня проводить. Все мои одноклассники заочно, через Лерку, были благодарны нам с Яшкой за самую шикарную сплетню лета о том, как мы сошли с ума и влюбились заново прямо на встрече выпускников. И это Лерку со мной примиряло.

– Ну, Лер, ты не пропадай.

– И ты пиши. Ты есть в Одноклассниках?

– Где?

– В Одноклассниках. В Интернете? Вы что там, в Москве, совсем от жизни отстали?

– А, в Интернете? Нет, пока не была, но обязательно зарегистрируюсь.

– Там все наши. А с этим-то у вас чего? – тихонько спросила она меня, еле заметно кивнув на Яшку, стоящего около такси с чемоданами.

– Ничего, – пожала плечами я.

– Все?

– Все, – подтвердила я. На самом деле не совсем все. Еще были страстные объятия у поезда и его судорожная попытка что-то там сказать, а моя – что-то ответить, но… он все-таки смолчал, и я смолчала, потому что, в самом деле, что мы, дети какие-нибудь и не справимся со своими глупыми чувствами? Конечно, справимся, но, черт возьми, я все же тихо плакала под стук колес. Мне было невыносимо жаль того, что было, и еще жальче того, что могло бы быть. Лучше него у меня никогда и никого не было, и теперь можно было со всей уверенностью сказать – я никогда и никого, кроме него, не любила. Да. Никого.

6

«Работаю за еду (Хеннеси, омары, черная икра)»

Иногда мы знаем людей тысячу лет (хорошенькое выражение, представляю, как я буду выглядеть в тысячу лет), но так и не можем чувствовать себя с ними достаточно свободно. Я не имею в виду ту свободу, которая позволяет в гостях у подруги расстегивать после обеда джинсы и валяться кверху пузом, переваривая обильную трапезу. До этой свободы мы доходим быстро, но при этом часто все еще покрыты коркой из комплексов и представлений о себе, которые не позволяют нам довериться и открыться. Ибо что может быть важнее для человека, которому всю жизнь завидовали, чем то, чтобы даже после полной гибели Помпеи ему все еще продолжали завидовать. Что только не положишь на алтарь общественного мнения, на что не пойдешь, чтобы уверить всех вокруг, что ты по-прежнему живешь в толстом слое шоколада, даже если на самом деле ты, как мишка косолапый, давно сосешь одну только лапу, да и та почти иссякла. Например, зачем тратить последние деньги, чтобы произвести на кого-то впечатление? Не встречаться с друзьями детства, чтобы они не увидели, как ты постарела/потолстела/обеднела/полысела/развелась (нужное подчеркнуть). Что страшного в том, чтобы кто-то тебя немного пожалел? Ничего, если только этот кто-то не решит на костях потоптаться, насладиться по капельке, по глоточку чьей-то чужой неудавшейся жизненной «стори». А так, по опыту, могут поступить многие. Многие, но не Жанна. Почему? Потому что она такой вот душевный человек, по нелепости жизни растрачивающий свою женскую доброту на ротвейлеров да на стоматологические станки, похожие на орудие пытки? Ничего подобного, просто Жанне никогда ни на что не хватает времени.

– О, Марго, какая радость, я думала, этот поезд уже никогда не приедет, – встретила меня она, атаковав словами, как мелкой дробью.

– Поезд опоздал только на десять минут. Это вообще-то норма, – удивилась я, глядя, как она лихо хватает один из моих чемоданов. И тут же застывает.

– Ты что, вывезла с Украины весь их стратегический запас?

– Запас чего?

– Ну, я не знаю, что может так весить. Зенитные установки в разобранном виде? Понимаешь, не могут так весить тряпки. И потом, я помню примерно, сколько весили твои тряпки. Вряд ли ты там за месяц скупила весь Крещатик.

– Крещатик – это в Киеве, – поправила я ее.

– Ну, все равно рядом.

– Почти восемьсот километров.

– Как до Питера практически. Так что ты там везешь? – спросила она, но ответ ей, собственно, и не был интересен. – Грузчик! Грузчик!

– Давай я сама донесу, – забеспокоилась я. Грузчики, они, как известно, денег стоят. Жанна бросила чемодан, внимательно на меня посмотрела, потом подвела итог:

– Тебя, конечно, подкормили и поджарили немного на солнце, но если ты сама все это допрешь – ты кончишься прямо тут. А тебе еще с ротвейлерами жить.

– Ой, прямо не верю, что я это делаю, – моментально обмерла я.

– Я тоже. Что ж такое, где же эти грузчики. Так что там у тебя за кирпичи?

– Банки.

– Банки? Какие банки? – опешила она. Как настоящая (а не липовая, как некоторые) столичная жительница, она и предположить не могла, что можно поездами тягать банки с лечо. Хотя мне, к примеру, когда я была студенткой, мама сильно помогала, отправляя с проводниками эти самые банки. В первые годы я практически на этих самых банках-то и продержалась. Как сейчас помню, как по субботам я ехала к поезду, искала знакомую проводницу, а у самой живот сводило от предвкушения. Ну когда же, когда мне вручат мои дорогусенькие огурчики, помидорчики, арбузец соленый, вкуснятинку. Тогда мне банки не казались тяжелыми. А потом меня Кешка подхватил, и необходимость в банках отпала, хотя мама еще долго пыталась мне их навязать.

– С маринованными овощами. Вкусно, тебе понравится.

– Ага, это тебе с твоей пневмонией отъедаться надо. А у меня от свиного гриппа три кило прибавилось. Жрала много в больнице. Надо было больше в тебя запихивать.

– В меня много не запихнешь, – взгрустнулось мне.

– Так, грузчик! – Жанка, наконец, раздобыла нам малоинициативного, даже апатичного мужичка с тележкой. Делать ему на такой жаре явно ничего не хотелось, а тут еще мы с банками своими. Креста на нас нет. Лучше бы так ему, горемычному, денег на пиво дали.

– Оплата почасовая.

– С какого это ляда? – возмутилась Жанка, но он был неприступен, слупил с нас страшные деньги, да еще и отказался сумки в машину грузить без дополнительных бонусов и поощрений. Поощрять его мы не стали, сгрузили все сами в Жанкину «Вольво». Пряный воздух вокзала бил прямо в нос, а шум города даже немного оглушил меня, закружилась голова. Надо же, как быстро можно отвыкнуть от всей этой суеты. И в первый день моего возвращения на круги ада (а по-другому нашу столицу-то и не назовешь, особенно в жару) я так и не смогла заснуть. Самое интересное, что я не мучилась, нет. Бессонница и все такое, с этими назойливыми мыслями о невозможности уснуть, с головной болью и снотворным в три часа ночи, хотя знаешь, что в семь уже вставать – все это не коснулось меня. Просто не захотелось спать. Вечером мы с Жанкой отключили мобильники (правда, предварительно я отзвонилась маме и заверила ее, что возвращение в Москву состоялось без происшествий), купили бутылку красного полусухого и проболтали до самого вечера.

– Значит, у тебя был роман? – ехидно переспрашивала она, по-доброму насмехаясь над всей моей историей. – Оживили былое? Дело хорошее.

– Он был такой… такой… – я мечтательно вздохнула и описала в воздухе круг рукой.

– Не маши конечностями, бутылку сшибешь, – усмехнулась она. – Лучший на Земле он, да? С тебя бы мыльные оперы писать. Значит, ты говоришь, он безработный.

– Ага, – загрустила я и принялась поглощать виноград. Доцент спал в углу, а Василий Алибабаевич сидел рядом со мной и с непонятной страстью смотрел, как я ем. Было некомфортно. Вдруг он прикидывает, достаточно ли я уже отъелась. Вот ведь и Жанна сказала, что я поправилась.

– А ты, значит, директор заводов, котлет, пароходов и так далее, – рассмеялась она. – Никогда не думала, что ты умеешь хорошо врать.

– Не директор, а главный бухгалтер. И потом, я врать вообще-то умею просто прекрасно. С Кешкой знаешь как наловчилась. С ним же без вранья и дня было не прожить.

– Красавица, умница, комсомолка. Я бы на месте твоего простого лохматого парня из Бердянска тебя бы тоже полюбила, – хмыкнула Жанна. – Да что там, я бы даже согласилась при таком раскладе составить счастье всей твоей жизни. И даже много бы не взяла.

– Ты думаешь, все из-за этого? Из-за Москвы? – расстроилась я. Нет, не то чтобы я на что-то надеялась, но иногда, когда Яшка смотрел на меня как бы незаметно, со стороны, и явно о чем-то сильно думал какую-то думу трудную, я мечтала, чтобы он хотел… что? Не знаю, эта история окончена. Точка.

– Гляди, как бы он еще не нарисовался, – предостерегла меня Жанна. – Бердянск чай не сахар. А это шанс.

– Не думаю. Мы так расстались, что, как тебе сказать… если бы он хотел, он бы мне хоть намекнул. Может, спросил бы телефон. А так – он даже телефона не взял. Нет, все кончено.

– Ну, кончено так кончено. Эдак всем спокойно. У нас тут в Москве своей рыбы хватает, хочешь крупной, хочешь мелкой. Лови не хочу.

– Я не хочу.

– Чего не хочешь? – не поняла она. Я допила вино одним залпом.

– Никого я не хочу. Ловить, бегать, краситься – зачем? Я тут подумала – не лучше ли мне вообще остаться одной. Как ты!

– Я не одна! – возмутилась Жанна, кивнув на Доцента. Василий Алибабаевич же, словно желая тоже вставить свое веское слово, тявкнул и зачем-то положил мне морду на колени. От неожиданности я несколько одеревенела, испугалась.

– Васечка, отойди, пожалуйста, – пропищала я, но он только еще сильнее ткнул меня носом в коленку. – Ой!

– Говорю тебе – не бойся ты его. Он у меня с очень крепкой психикой, просто так кусаться не станет. Просто он винограду хочет.

– Винограду? – удивилась я.

– А что? Если собака, так и винограду не есть? Васька у меня и помидоры жрет. Вот Доцент – тот только из миски и только мясо. Овощи – никогда, даже под дулом. Хотя что ему дуло? Оттяпает, и все. А Васька любит.

– И что, дать ему?

– В каком смысле? – пьяно захохотала Жанна. Я густо покраснела, ну и грубиянка она.

– В смысле винограда.

– Дай, конечно. Надо же между вами как-то контакт устанавливать, – согласилась она, и я принялась кормить пса виноградинами, которые он жрал прямо так, с косточками. Мой корм явно пошел в коня, потому что уже после десятой виноградинки я убедилась, что Васька мой не пытается откусить мне руку, а, наоборот, виноград берет аккуратно и интеллигентно, чтобы не пришлось за него краснеть.

– А у меня через неделю день рождения, – зачем-то сказала я, хотя эта информация и не представляла для Жанны никакого интереса. Во-первых, она послезавтра уезжает и, стало быть, поучаствовать никак не может. Во-вторых, даже если и так – я все равно не собираюсь его отмечать. Этот день рождения был первым, с которым я совершенно не представляла, что делать.

– Сколько стукнет?

– Тридцать четыре.

– Красотка. А ты ведь получаешься младше меня!

– А тебе сколько? – удивилась я.

– Сорок один, – сообщила она, страшно меня удивив. Она выглядела гораздо моложе. Может, тоже завести собаку?

– Хорошо выглядишь.

– А знаешь, почему? Потому что высыпаюсь, – заявила она, зевнув. Мы засуетились, вымыли в ванной посуду, составили на кухонный столик и разошлись по кроватям. Через несколько минут из-за тонкой двери я уже слышала размеренное дыхание трех носов (Жанны и ее любимцев, причем Василий Алибабаевич даже храпел), но я же спать не хотела совсем. Я просто села на подоконник, уперла ноги в стену и стала думать о своем. Что оно – мое. Жизнь идет дальше, и плохого в этом ничего нет. Просто отсчитываются годы. Может, и правда плюнуть на все и ребенка родить? Уехать домой, в Бердянск, мама будет счастлива. Что я буду тут делать? Кому я тут вообще нужна? Завтра пойду на работу, девчонки обрадуются. И что девчонки? И что с того, что я почему-то все-таки люблю этот город с его безумными развязками, от которых упал бы в обморок любой бердянский автомобилист? И люблю его вместе с пробками и давкой в метро, и с магазинами, на которые никаких денег не хватит, а теперь тем более, потому что денег вообще нет. Ну и что? Полюблю Бердянск. В Бердянске Яшка. Вот! Значит, ты все-таки думаешь о нем, глупая женщина. Думаешь, и от одних мыслей о нем, о его темных глазах, о его руках становится невыносимо хорошо и пронзительно одиноко одновременно. Но хорошо все же больше.

Через неделю жизнь практически пришла в норму. Жанна уехала. Я проводила ее до дверей, поняла многое про жизнь, глядя, как она прощается с собаками, почувствовала необъяснимую радость, когда поняла, что осталась в доме одна. За последние месяцы я практически никогда не имела возможности побыть одной. Оказывается, мне этого очень хотелось. За пару дней успела убедиться, что я-таки не совсем одна. Какое же это «одна», если в шесть утра перед работой тебя гонят бегом по улицам две здоровенные собаки, которые вместе весят значительно больше, чем ты. Кстати, после этого я приняла решение выгуливать их все-таки по отдельности, как бы это ни было проблематично для меня. По одному я все-таки хоть как-то могла их остановить. Хотя бы даже упершись ногами в землю и повиснув на поводке. На мои скромные «фу», «стоять» и особенно «домой» кони реагировали плохо. В частности Василий Алибабаевич. Нет, он по-своему принял меня, но просто не считал меня кем-то, до разговоров с которым стоит снисходить. Мало ли на свете хороших людей с виноградом. Что ж теперь, слушаться? С чего бы?

Но в целом и с ним все было неплохо, разве что засыпать из-за прогулок с собачками я начала прямо в десять вечера. Тем более что я вышла на работу и теперь по утрам запирала псов после прогулки и мчалась на Белорусскую, бежала по знакомой улице через знакомый мост к знакомому зданию. Я не была там больше трех месяцев, но на нашем болоте никогда ничего не меняется. И еще не успела пересечь проходную, как уже почувствовала, как же я по всем соскучилась.

– О, а вот и наша Марго! – заверещали девчонки. – Ну, наконец-то! Хоть на человека начала походить. Ну, как ты?

– Ничего.

– Как же ты нас всех напугала, – рассказала мне Раиса. – Я уже было совсем решила тебя уволить за прогулы, как вдруг звонит Зинка и сообщает, что у тебя пневмония. Знаешь, как меня потом совесть мучила? Ты как себя сейчас-то чувствуешь?

– Нормально, – успокоила я ее. – Можешь взваливать на мои хрупкие плечи весь ваш бумажный хлам. Буду отрабатывать.

– Вот и умничка, – обрадовалась она, тотчас же бросив меня на фланг счетов-фактур и накладных. Бездонное дно, непочатый край работы в любой период года. Ох, жизня ты моя горемы-ычная! Сидя за горой бумажек и ожесточенно перепроверяя номера счетов, я думала, что надо мне не тянуть и как-то решать с моим рабочим местом, ибо тут мне не просидеть долго. Хоть тут и девчонки, хоть тут и хорошо.

– Пойдешь курить? – спросила меня Вероника.

– А как же, – улыбнулась я. Мы вышли на лестницу и некоторое время молчали. Я даже не знала, с чего начать, так много со мной всего произошло. С удивлением я обнаружила, что, собственно, я совсем даже не готова на самом деле все ей рассказывать. Я совсем не горю желанием вытряхнуть на свет божий все мои мысли и чувства, не такие уж мы и близкие подруги. Мы просто работаем вместе. С некоторых пор я, оказывается, перестала чувствовать себя плотно окруженной кольцом близких, верных, любящих людей. С уходом Кешки из моей жизни ушла эта уверенность, но сегодня я обнаружила, что меня это больше не расстраивает.

– Ну, как отдохнула? – прервала молчание Вероника, выдохнув дым.

– Ты знаешь, отлично, – ответила я, выдыхая аналогичное облако. Я с удивлением отметила, что мне совсем не хочется откровенничать.

– Поправилась, выглядишь хорошо, – отметила она. – А как у вас с Кешкой?

– Да никак, – пожала плечами я. На Вероникином лице отчетливо проступило недовольство. Мол, а где же наши сплетни? Где наши жареные факты? Я улыбнулась и добавила: – Мы с Кешкой больше ни разу не встречались.

– Вот ведь какой. Столько лет прожили, и ни звонка.

– А я ему даже благодарна. На фиг он мне сдался, – пожала плечами я.

– Но как же ты будешь жить-то? – удивилась она.

– Ну, а ты-то как-то живешь же, – подметила я. Правда, что там говорить, Вероника-то хоть и не была замужем, но имела тут квартиру и маму, которая ждала ее с работы с горячим ужином. Но меня внезапно задел такой ее нездоровый интерес к моей персоне. Чего смотрите? На мне узоров нету и цветы не растут.

– Ладно, – пожала плечами она, затянувшись вновь. Мне стало как-то даже неловко, ну чего я к ней привязалась. Что поделать, если в течение многих лет я была постоянным источником каких-то новостей. То уходила от мужа, то возвращалась, то влюблялась, то разлюблялась, то на отдых уезжала в заморские края, откуда возвращалась с ворохом подарков. Чем она-то виновата, что я так вдруг переменилась и не хочу ничего рассказывать о том, как я, что я, какие у меня дела. Да кого я лечу, я о Яшке Ивлеве рассказывать не хочу. Но ведь послушать-то я могу? А то так я вообще без друзей останусь.

– Ну, а у вас чего новенького?

– У Зинки мужик, – сообщила мне она и в последующие дни я была удостоена всех самых малейших подробностей Зинкиного адюльтера. Он был женат, она не собиралась уводить его из семьи, прежде всего потому, что намерений создавать собственную у нее, в общем-то, и не было. Но роман был мощный, они уже просили у Вероники ключи от ее дачи.

– Да что ты говоришь, – старательно кивала я, но у самой в этот момент в голове крутились только списки вакансий, которые я скачала с одного соответствующего портала. Мне надо было срочно менять работу, у меня заканчивался собачий корм, на улице лил дождь, и я с ужасом думала, как поведу зверей гулять. Тут зонтом не отделаешься, особенно когда они побегут. А они бегают в любую погоду. Словом, впервые за долгие годы у меня оказалась столь насыщенная жизнь, набитая какими-то простыми, но очень важными делами и мыслями, что мне просто было жаль времени, которое я тратила на все эти сплетни. Возможно, в прошлом, чтобы заполнить какую-то пустоту, мне и было необходимо говорить, говорить, говорить каждую минуту, но теперь все изменилось. И слушая в столовой какую-то очередную Зинкину историю о какой-то очередной подруге, у которой роман с женатым окончился счастливой свадьбой, я вдруг поняла, что хочу поменять работу. Раз уж у меня поменялась вся моя жизнь.

В этом году мой день рождения пришелся на выходной, вторая суббота августа. Денег у меня не было не то что лишних, но даже и необходимых. Все, что могла, я откладывала на аренду квартиры. У меня было всего полгода, чтобы решить все вопросы, и я не собиралась терять ни дня. Такой четкой картины, такого понимания того, что почем и что с чем едят, у меня не было раньше никогда. Я решила остаться дома, привести в порядок гардероб, принять ванну, почитать книжку, получить поздравления от тех, кто сочтет нужным обо мне вспомнить – и больше никуда не ходить. С появлением в моей жизни собак потребность в свежем воздухе удовлетворялась у меня автоматически четыре раза в день, так что желания куда-либо выдвинуться дополнительно у меня не было вообще. Так что я решила, что проведу этот день рождения именно так, как не проводила его никогда, – сама с собой.

Я сидела дома, слушала музыку, листала какую-то книжку с чьим-то трупом и периодически читала СМС. «Наша косметическая компания поздравляет вас с днем рождения и дарит 500 бонусов на покупку, если вы ее совершите до конца августа».

– Опля, еще один! – радовалась я, попивая коньячок. За день меня поздравили раз десять все мои сети, в которых я любила закупаться в свое время. Магазин одежды был самым душевным, он желал мне всегда оставаться такой же красивой. Кажется, он – магазин – был ко мне искренне расположен. Такого я вообще-то не ожидала. Обычно я не обращала на это внимания, потому что весь мой день был занят сначала подготовкой стола, потом приемом гостей, потом разного рода разговорами и подарками. А сегодня я проводила соревнование между поздравлениями со стороны реальных людей и виртуальных порталов. Как вы можете догадаться, порталы побеждали. Их было больше, у них не было проблем с памятью, они не затруднялись сформулировать свои чувства. Их поздравления выглядели и звучали лучше, чем поздравления живых людей. Хотя живые люди тоже звонили. Кузя, например. Рассказала, что уже неделя, как она переехала в квартиру своего любовника.

– Как, неужели сподобился? – поразилась я.

– Сподобилась она, жена его, – усмехнулась Кузя. – Решила с обоими деточками свалить на месяц в Гагры.

– В Гагры? Это же Абхазия? Неужели не страшно, с детьми тем более.

– Ну, детям уже скоро от армии отмазываться пора будет, – усмехнулась Кузя. – И потом, в Гаграх сейчас тихо. И дешево.

– Все равно, – пожала я плечами. – Зачем рисковать? Ведь есть же Крым.

– Там сейчас русских не любят. Хотя, собственно, кому я рассказываю. Ты же сама только что с Украины. Небось и тебя заставили отвечать за всю Россию.

– Не заставили. Правда, я весь месяц практически из кровати не вылезала, – усмехнулась я. – Может, это и было моим политическим протестом? Ну, и как тебе с твоим живется?

– Пока только неделю живется, – поделилась Кузя. – Держимся за ручки, смотрим новости по вечерам. Ужин при свечах делала. Даже вместе ванну принимали, еле влезли. Эх, старость не радость.

– Ты ж худая? – удивилась я.

– Я-то да, а он нет. В общем, скажу я тебе, маленькие у нас ванны, для личной жизни непригодные. Ну да ладно, ты-то сама как, празднуешь? Или сачкуешь?

– Сачкую, – честно призналась я. – Принимаю поздравления от форумов и сетевых магазинов. Пока перевес на их стороне, хотя если считать с тобой…

– Считай меня за троих, от меня пользы больше, – заверила она меня. Мы поболтали еще немножко, потом позвонили еще несколько старых любовников, которые за давностью лет как-то уже сами собой перетекли в раздел «друзья». Девчонки с работы отметились, пожелали счастья и здоровья, намекнув, что основной праздник будет послезавтра, на работе.

– С тебя тортик, – напомнила Зинуля, не полагаясь на меня, такую странную и немного не в себе после этой болезни. А я, кстати, была как раз в себе.

– Девочка моя, поздравляю тебя от всего сердца. Мы с папочкой хотели пожелать тебе найти мужчину хорошего, чтобы тебя любил, – проговорила то ли поздравление, то ли требование мама.

– Ма, а можно, чтобы я его тоже любила? – спросила я. – А то я больше не согласна как с Кешкой.

– Кеша, между прочим, хороший был муж. Только вот выпивал, но где ты себе лучше возьмешь? – возмутилась мама. Мое неприкаянное положение ее нервировало. И ее можно было понять, ведь в любой момент я норовила свалиться в их с папочкой старые усталые руки со всеми своими бедами. Вот и рожай нас, эдаких, после такого.

– Кеша прекрасный – но я с ним была несчастна.

– Зато сыта! – вспыхнула мама. Про то, как Кешка «профукал» нашу с ним квартиру, я ей напоминать не стала. Просто сказала:

– А я не голодна, – и аккуратно закончила разговор. А вообще, впервые за долгие годы, несмотря на то, что было мне и трудно и сложно, я почувствовала странное, доселе мне неведомое чувство. Сначала я даже не знала, как его именовать, столь новым оно для меня оказалось. Но потом, из какой-то новостной передачки, я услышала, что наконец-то одна маленькая страна где-то там, в Европе, получила независимость и теперь, хоть и тяжело ей, бедной и маленькой, она будет строить свою жизнь так, как того хочет ее народ. Вот тут-то у меня все и встало на свои места. Да, мне трудно, приходится с конями гулять, а потом и вообще придется переехать и работать как проклятой, чтобы выжить, но зато я теперь независимая. Прежде всего в моей бедовой голове. Вернувшись из Бердянска, я вдруг осознала, что имя Кешка, как ты его ни произнеси, не отдается в моем сердце ничем. Совсем ничем, разве что капелькой легкой грусти. Но это объяснимо. Зато теперь я была независима, а раньше я одновременно и ненавидела его от всей души, и нуждалась в нем, как инвалид в своем кресле. Мне казалось, что как бы я ни ненавидела его, я не смогу без него ходить. Ан нет, смогла. Да что там, я практически не вспоминала ни о нем, ни о наших общих знакомых. И когда мне неожиданно под вечер позвонила Анька Виноградова, единственная из старой гвардии, как она сказала, «не могла не поздравить», я даже удивилась.

– Аня? – переспросила я, словно это мог быть какой-то призрак или сбой в телефонной сети. – Это ты?

– Да, я. Вот звоню, хочу поздравить. Как ты поживаешь? – слова были дружескими, но тон их дружеским не был. Я вся внутренне собралась, чувствуя подвох.

– Да нормально вроде. А у вас-то как? – сквозь зубы уточнила я. Аня протянула паузу, потом ответила.

– У нас тоже все хорошо. Ты знаешь, у Кешки-то дочка родилась, – зачем-то добавила она. Я догадалась, что в этом-то и состояла цель звонка.

– Очень рада за него. Передавай мои поздравления.

– Передам, – зло бросила Анька. – А знаешь, это, наверное, было очень правильно, что вы расстались. Нельзя было вам вместе жить.

– Да? Я тоже так считаю, но, прости, не понимаю, зачем ты мне все это говоришь? – нахмурилась я.

– А ты знаешь, я считаю, что ты должна знать наше мнение, – запальчиво выкрикнула она. – Кешка без тебя прямо расцвел. Пить бросил. Бизнес у него в гору пошел, прямо даже странно. Пока с тобой был – все только уходило, а теперь купил квартиру, машину, все такое. А как он светится, с тобой он никогда таким не был.

– Какой везунчик. Кто ж ему мешал раньше-то от меня отделаться? – усмехнулась я, хотя, не скрою, ее слова меня все же задели. Даже если ты полностью защищен, если тебя поливают навозом, хоть запах-то, но просочится. У Ани Виноградовой в руках было полное ведро навоза, и, судя по ее нетерпению, она давно искала повода его вылить.

– Он просто очень порядочный человек. А ты не имела права так с ним обходиться.

– Это тебе Кешка сказал? – полюбопытствовала я. – Или твой Виноградов?

– Мы… мы все так считаем.

– Какое чудное единство, – хмыкнула я. – Значит, решила бросить в меня камень?

– Как же ты могла так с ним поступать! – возопила она.

– А как, как я с ним поступала?

– Ты гуляла! – выговорила наконец она. Я чуть не расхохоталась.

– И что? А он был не против. Его это как раз устраивало. Может, это его даже возбуждало.

– Это не так.

– Так! – закричала я. – И потом, откуда тебе знать? И кстати, тебе не приходило в голову, что я же не одна гуляла. Были помощники.

– Он просто не мог… не мог решиться тебя бросить, – пискнула негодующая Аня.

– Это все не твое дело, дорогая, – ярость меня просто переполняла, и хотелось, страшно хотелось, просто язык чесался сказать, какого хрена ты тут выступаешь, если твой же собственный муж один из первых со мной, как ты выражаешься, гулял и клялся, что Кешка мизинца моего не стоит. А тут теперь ты, дура! И что мне делать с твоей решимостью меня покарать?

– Ты знаешь, у Кешки теперь совсем другая жизнь.

– Я рада за него. Ты только за этим звонила? Спасибо за поздравление.

– Марго, послушай…

– Лучше повесь трубку. Правда, а то хуже будет… всем, – я буквально отбросила от себя мобильник, как ядовитую змею. Потом я осторожно, как сапер, отключила его совсем, чтобы ни одна падла больше не поздравила меня с днем рождения. Все, достаточно. Я не сказала про Виноградова, и я была рада, что не сделала этого, но как же мне хотелось бросить это ей в лицо. Ей, надутой и уверенной в себе, уверенной в том, что она все про меня понимает. И что уж с ней при ее ангельском характере ничего подобного никогда не произойдет, любая беда гарантированно обойдет ее стороной. Как же я теперь ненавижу так запросто судить людей. И ведь не придет ей, сирой, в голову, что не может она знать всего, чтобы судить. Ладно, послушали и хватит. Надо отдышаться. В сравнении с такими вот поздравлениями мои виртуальные друзья из спортивного магазина и сети товаров для здоровья казались куда более адекватными. А какое мне дело, что их не существует? Зато они не грубят. Я встала, стащив с себя спящего Василия Алибабаевича, отложила книжку, забрала с собой стопку коньяку и пошла в ванную, и долго-долго смотрела на свое отражение в зеркале.

Часть третья

«Не пытайся найти смысл!»

1

«Улыбнись, если хочешь меня»

Я долго стояла и смотрела на себя в зеркале, а шальные мысли бились у меня в голове. День рожденьица что надо! А Анька тоже молодец, не утерпела. Интересно, какое ей до меня дело? Я уже почти год как живу совершенно одна, свободная, аки птица в небе. Никого не трогаю, примус починяю. Казалось бы, живите и вы, и радуйтесь, что оставила я вас в покое, что удалось от меня отделаться задешево, развестись быстро и без проблем, за наличный расчет. И в друзья я к вам не лезу, и денег, кажись, не занимаю. Грейтесь теперь в лучах счастья своего обоюдоострого, сияющего такого и сытого, я-то чем, спрашивается, вам мешаю?

Получается, что мешаю. Им, что ли, шампанское кислит, если нет возможности посмотреть, как мне без них плохо? Им, что ли, надо знать наверняка, что я понесла заслуженную кару за все то зло? Да какое зло, если в нашем странном браке несчастливы были мы оба. Теперь, по прошествии времени, я видела это так ясно. Анька, будь она неладна, права. Нам с Кешкой просто нельзя было жить вместе, мы приносили друг другу одни несчастья. Странная штука жизнь, и хоть Анька позвонила, чтобы посеять смуту, именно в этот момент я вдруг почувствовала, что ни за какие деньги мира не хотела бы сейчас оказаться снова на том – на бывшем моем – месте. Меня легко понять. Согласитесь ли вы, пусть даже за очень большие деньги, добровольно заточить себя в кусок льда и смотреть на жизнь пустыми замороженными глазами, сквозь толщу мутного стекла?

Что угодно, но только не это! И если у меня оставались хоть какие-то сомнения, то после этого лета на родине они у меня пропали. Никаких полумер! Либо уж любить, либо быть одной.

Я, конечно, не ребенок и вполне представляю себе женщин, сделавших любовь средством для построения личной карьеры. Нет, я не о представительницах первой древнейшей. С ними вообще вопрос особый, тут, как мне кажется, сколько ни получай, никогда не окупится. Слишком уж велик и невосполним вред, причиняемый самой себе. Но ведь есть же такие среди нас (я не видела сама, но читала и слышала, особенно в разделе светских сплетен), кто способен и в любви просчитать все ходы и поставить на самого главного жеребца, взять главный приз, а потом много лет окучивать свое поле, по мере необходимости меняя парнокопытных. Наверное, это возможно. И ротация коней у профессиональной замужницы – это тоже своеобразная карьерная лестница. И, как всякий успех, ее успех заслуживает уважения.

Да, но при чем тут я? Когда я выходила замуж за Кешку, он всяко не казался принцем на белом «Мерседесе». Чего я искала в жизни? Отчего я убегала всякий раз, оставляя его в одиночестве? К чему возвращалась, понурив голову? Удовольствий или легкой жизни? Да я все это имела и с ним. Чего я высматривала в мужчинах, рядом с которыми отогревалась после своего куска льда?

– Неужели же ты, мадам, хочешь сказать, что ты искала любви?! – спросила я себя, подмигнув отражению в зеркале. – Тогда ты сильно продвинулась в этом вопросе.

– Это точно! – усмехнулась я, оглядевшись вокруг. Старая, проржавленная ванна заставлена грязной посудой, которую я не успела вымыть. Краны текут, на холодном рыжем кафеле пятки мерзнут даже через тонкий резиновый коврик для ванн. А из зеркала на меня смотрит испуганная, растрепанная, ненакрашенная женщина тридцати четырех лет в халате. В чужом халате и с коньяком в руке. Жизнь определенно удалась. Ну что ж, главное ведь не победа, а участие. По крайней мере я не должна из года в год сжимать зубы, ложась спать с мужчиной, которого совершенно не люблю. Правда, за это мне теперь приходится гулять с ротвейлерами, которых я до сих пор не то чтобы боюсь… но как-то опасаюсь. Не доверяю. Так-то они добрые, но что я для пасти Василия Алибабаевича? Так, закусон на один зуб. Так что я стараюсь себя вести хорошо.

– Ну что, псы-рыцари, гулять пойдем? Кто первый? – спросила я, осторожно выбираясь из ванны. Количество выпитого вечером за собственное здоровье уже лишило меня твердой походки.

– Гав! – ответствовал Алибабаевич, подбежав ко мне первым, как всегда.

– Нет уж, увольте. С тобой пойдем во второй забег. А то ты меня так изъездишь, что на папу твоего сил уже не останется, – возразила я, стараясь на него не дышать. Кто его знает, вроде он только запах пива не любит. Но береженого Бог бережет.

– И чего спрашивала, – скептически фыркнул Васька, демонстративно повернувшись ко мне хвостом. Я хмыкнула и надела ошейник на Доцента. Милейший он, Доцик, все-таки зверь. Не бежит, не рвется из рук, не требует гнаться за кошкой, на гастарбайтеров не рычит. Когда же Васька завидит работяг, то он сначала останавливается и слегка оголяет зубки, а потом, когда жертва подойдет поближе, тихо подкрадется к ней (насколько поводок позволяет) и так оглушительно гавкнет, что иной гастарбайтер даже на месте подпрыгивает. А потом, соответственно, орет на меня. Нет, с Василием все было значительно сложнее, не зря заводчики Жанке его подкинули. И дело тут не в неопустившемся яйце, и даже не в игле, и не в утке. Словом, не в физиологии, а в одном сплошь характере. Поганенький характер, ворчливый и склочный. Изо всех существ на свете он уважает, кажется, только Жанну. Даже к папаше относится с легким снисхождением. Мол, чего вам, старикам, осталось. По крайней мере мне казалось, что именно так Василий смотрит на нас с Доцей, когда мы возвращаемся с прогулки. Я оставила старичка дома и поперлась во второй заход.

– Василий, Вася! Ва-а-ся! Стой, подлец! – шипела я, когда он попытался затащить меня в какие-то кусты. Я упиралась в землю ногами и радовалась, что на улице одиннадцать и уже достаточно темно, чтобы никто не видел моего позора. Пес упорно тянул меня в дремучие заросли какой-то колючей дряни, и перевес сил пока был на его стороне.

– Блин, да что ж тебе там надо-то? – пыхтела я, по миллиметру проваливаясь в кусты.

– Девушка, вам помочь? – раздался вдруг голос за моей спиной.

– А, что? – дернулась я, но моей слабостью моментально воспользовались, и я, как на коньках, въехала по грязи в самый центр шиповника. – Вот черт, Васька, я тебя убью!

– Давайте руку, – предложил голос. Времени раздумывать у меня не было, потому что во глубине куста что-то шелохнулось, а затем рвануло в сторону, а Васька зашелся истошным лаем. Все понятно, кошка. Наш Василий Алибабаевич, что Шариков, хоть и благородных кровей, котов ненавидел лютой ненавистью. И чтобы меня не протащили за кошкой по всем местным помойкам, я вцепилась в предложенную руку, и мы вдвоем вытащили оскорбленного в лучших чувствах Ваську, который посмотрел на меня так, чтобы я сразу и глубоко осознала, как сильно я его подвела и огорчила. Просто никакого от меня проку, даже кошки со мной не порвать. Зачем только небо копчу! Я проигнорировала его возмущение и повернулась к спасителю.

– Спасибо вам большое. Там кошка была, он сильный, подлец!

– Это я заметил, – усмехнулся, как оказалось, мужчина лет около сорока пяти в спортивном костюме. Подернутые сединой волосы, симпатичный. Кажется. Разве многое в темноте-то разглядишь?

– Еще раз большое спасибо, – кивнула я, просто не зная, что еще ему сказать. Он молча смотрел на меня, потом протянул руку и представился.

– Николай, – потом подумал и добавил: – Дмитриевич.

– Маргарита… Николаевна, – в тон ему ответила я.

– У вас что, этот монстр только недавно? Вы явно не умеете с ним управляться.

– О, это точно, – рассмеялась я. – Мы с ним вместе всего неделю, а он уже научился вить из меня веревки. Я его несколько побаиваюсь.

– Это напрасно. Собаки чувствуют страх.

– Я понимаю, только вот не знаю, где она, – развела руками я.

– Кто она? – опешил он.

– Кнопка, чтобы страх выключать, – пояснила я. Он рассмеялся.

– А вы где, Маргарита, м-м-м, Николаевна, живете? Вы знаете, что вас зовут как героиню у Булгакова?

– А вы сомневаетесь, что мне об этом часто говорят? Нет, вы знаете, у нас народ довольно-таки начитанный.

– Извините, – смутился он.

– О, да пустяки. Нет, правда, нормально. Я к этим вопросам давно привыкла.

– Красивое у вас имя, – перевел разговор он. Мы стояли на месте, к вящему неудовольствию Васьки, а я лихорадочно раздумывала, что мне делать и чего ему, этому Николаю, от меня надобно. Вроде бы нет таких призов и медалей за вытаскивание девушек из кустов.

– Спасибо.

– Может быть, вас проводить?

– Мы живем тут совсем рядом. В пятиэтажке вот в той, – махнула я рукой. И конечно же, к моему вящему неудовольствию, оказалось, что он живет практически в соседнем доме. В итоге, естественно, обратно мы пошли вместе. Нет, я не могу сказать, что он был мне чем-то неприятен. Просто сегодня был мой день рождения и мне хотелось просто побыть одной. А он не сильно мне понравился, тем более что всю обратную дорогу он рассказывал мне про какие-то политические проблемы между Европой и Америкой. А мне нет никакого дела до Америки и уж тем более до Европы. У нас в Гадюкино дожди.

– Ну, вот мы и пришли, – наконец заметил он, когда мы уже пять минут как торчали у моего подъезда, вызывая раздражение Василия. Что тут стоять, переминаться, когда можно еще и к мусорке сходить?

– Спасибо, что проводили.

– Не за что, – улыбнулся он. Улыбка у него была вполне приятная, широкая, зубы, опять же, белые. Приятный мужчина.

– Ну, я пойду? – вздохнула я и достала ключи.

– Послушайте, а давайте с вами иногда вместе собачку вашу выгуливать.

– Зачем? – не поняла я. Глупая я глупая, совсем разучилась знакомиться за этот год. Зачем гуляют вместе? Забыла?

– Чтобы я мог в любой момент прийти к вам на помощь и вытащить вас откуда-нибудь.

– А ваша жена не будет против? – с места в карьер спросила я.

– А у меня жены нет.

– Совсем? – лукаво прищурилась я.

– Ни капельки жены. Один как перст, – заверил меня он, после чего принудительно взял у меня номер телефона и отпустил восвояси с миром. Не успела я зайти домой, как уже поняла с досадой, что мужчина-то этот мне ни капельки не понравился. Ну мужчина, ну бегает по вечерам, бережет здоровье. Выкинуть его из головы, да и все. Надо было дать неверный номер телефона. Хотя чего это я буду в детский сад играть? Отошью его, да и дело с концом. Один как перст! В его-то возрасте хорошие мужики одинокими не остаются. А ты? Почему ты одна? Ладно, позвонит – будем разбираться. А не позвонит – плакать не буду.

Наутро я уже и думать забыла о моем странном вечернем знакомстве, однако рано радовалась, потому что стоило мне выйти с Доцентом из дома, как буквально через пять минут я снова наткнулась на этого Николая. Он сделал удивленное лицо а-ля «сюрпрайз», всем своим видом демонстрируя, что наша встреча – это простая случайность, и только лишь. Но по его раскрасневшемуся лицу было видно, что он дышит утренним свежим воздухом уже довольно давно. И костюм на нем был другой, не вчерашний, а какой-то явно фирменный, дорогой, скорее не для бега, а для какой-нибудь езды на мотоцикле. Только шлема не хватало. И кстати, в нем он показался мне даже привлекательным.

– Маргарита Николаевна! Какая встреча! А я тут, не поверите, пробегал и вспоминал вас. Привет, Васька!

– Это не Васька. Это Доцент, – хмуро зевнула я, еле продирая глаза. Собаки требовали прогулок в такое время, когда мой мозг отказывался просыпаться, и любезничать в такие минуты я категорически не хотела. Да что там, просто не могла.

– Доцент? Это что, другой пес?

– Определенно, – кивнула я и поежилась. Утро хоть и выдалось солнечным, но было прохладным.

– А так похож, – озадачился Николай.

– А они же родственники, в некотором роде, – пояснила я.

– А чего же вы их поодиночке выводите? Это ж сколько времени теряется!

– Ага, – хмыкнула я. – А если они вдвоем меня в кусты потащат, меня уже никто оттуда не достанет. Так и пропаду под кустом.

– Понятно, – улыбнулся он и замялся. Мы уже сделали положенный круг по местному подобию парка, и я лично была вполне готова отчаливать обратно, тем более что мне еще и Ваську выводить. Но Николай топтался в нерешительности и явно хотел мне что-то сказать.

– Мне надо идти. За Васькой.

– Ну да, ну да. А что вы скажете, Маргарита, если я вас приглашу погулять?

– Еще гулять? Вечером? – удивилась я.

– Нет, не вечером. В обед, – потупился он. – Точнее, на обед. Я знаю один очень хороший ресторан…

– На обед? – растерялась я. Такое быстрое и бурное развитие событий в мои планы никак не входило.

– Да, а что, вы против? Пройдемся по Москве, погода прекрасная. Пообщаемся, зайдем в хороший ресторан. Как вам план? – он улыбался и смотрел на меня, глаза горели, и я видела, что действительно ему нравлюсь. Черт его знает, как и почему такой с виду приятный мужчина один, совсем один. И совершенно непонятно, почему он так не понравился мне. То есть не то чтобы не понравился, наоборот: вполне приятный дядечка. Но что касаемо реакции – она никакая. Ноль, минус один.

– Но я не уверена, что… это будет удобно. Все-таки мы с вами совершенно незнакомы, – замотала головой я.

– И что такого? Это же не что-то там, а простой обед, прогулка. Нет, если вы против, я не буду настаивать, – сказал он таким тоном, что стало понятно, настаивать он будет, и обязательно. – Но это же ни к чему не обязывает.

– Но почему я? – как последний аргумент спросила я.

– Потому что… сказать честно? – предложил он.

Я кивнула.

– Уж лучше сразу честно.

– Потому что у меня сегодня выходной, который я не знаю куда деть, а вы мне так понравились вчера с вашим этим ротвейлером, что я все утро сегодня тут бегаю, высматривая вас. Разве этого мало?

– Но зачем такие подвиги? – рассмеялась я. – Ведь есть же телефон!

– Да, он есть, конечно, только я пробовал по нему звонить. И он у вас отключен все время. Вот я и подумал, что будет проще вас тут поймать. Вы же все равно с собаками гуляете.

– А вы настойчивы, – заметила я.

– Да, я такой. Так как насчет обеда? Договорились?

– Ну, договорились, – согласилась я скорее для того, чтобы не нужно было долго объяснять, почему нет. – А как мы встретимся?

– Я заеду за вами на машине, сегодня пробок быть не должно, хотя в нашем сумасшедшем городе никогда и ничего предугадать нельзя. В любой день можно вляпаться, – поделился наболевшим он. – Я буду на бежевом «Лексусе».

– Вау! – присвистнула я, сразу посмотрев на ситуацию по-другому. Не такой уж он и страшный, если приглядеться. Смотря откуда смотреть. А если попробовать со стороны пассажирского сиденья, а?

– В принципе, да. Вау, – согласился он. – Вы только, Маргарита, телефон не отключайте, ладно? Я, как подъеду, сразу вам наберу, – он говорил собранно, деловито, сразу было видно, что он – человек дела и не любит откладывать свои задачи в долгий ящик.

– Ладно, – кивнула я и повела Доцента домой. Когда я вышла с Васькой, хоть между двумя прогулками не прошло пяти минут, моего утреннего бегуна уже не было. Оно и понятно, получил что хотел (или, если быть точной, получил перспективу получить то, что хотел) и отбыл домой принимать душ. Спортивный какой. Что-то мне во всем этом неуловимо не нравилось, но все же первое, что я сделала, когда пришла домой, это нашла заброшенный вчера черт-те куда телефон. Кто знает, как дальше жизнь сложится. Вдруг этот Николай – моя судьба? Тьфу, о чем это я?! Какая, на фиг, судьба, почему? Из-за «Лексуса»? А с другой стороны, я на свете белом совершенно одна. Так почему бы не встретиться хотя бы? Может, разговоримся, и все изменится? Может, если выпить… и потом, он же действительно не урод. Вежливый, меня сегодня все утро ждал. Нормальный мужик. Ладно, надо включить телефон. Я нажала кнопку и бросила аппарат на диван. Чтобы принять ванну, надо было все-таки выгрузить из нее всю грязную посуду, перемыть ее и расставить по местам. А потом еще и саму ванну помыть, чтобы не пахнуть пельменями.

– У вас одно новое сообщение! – сообщил мне сигнал телефона примерно через несколько минут. Я обернулась, стоя в проходе с ворохом кастрюль. Сообщение? Продолжение мерлезонского балета? Анька Виноградова решила писать поэму о ненастоящем человеке в письмах? В эсэмэсках? Или это мои лучшие друзья виртуального мира спешат меня поздравить вдогонку и подарить еще какую-нибудь скидку? Это было бы лучше.

– Так, ну ладно, – скрипнула от натуги я, осторожно составляя кастрюли на пол. – Посмотрим.

– Марго, я хотел тебя с днем рождения поздравить. Извини, что поздно. И жаль, что не дозвонился. Ты… будь счастлива, ладно? Я по тебе очень скучаю. Не думал, что буду, но скучаю. Черт, не хочу я с тобой по этой штуке общаться. Позвони мне, если сможешь. Мне надо тебе кое-что сказать.

– И кто это? Кто? – в возмущении я листала эсэмэску, но имени автора так и не находила. Это что, Кешка? Нет, это точно не он. Хотя он мог бы мне пожелать счастья. Но он бы с удовольствием сделал это через письмо, он вообще не любит лично контактировать, молчун хренов. Тогда кто? Я с недоумением смотрела на незнакомый мне номер мобильника. А, была не была, набираю. Слушаю длинные гудки. Долго слушаю. Потом, когда я уже совсем было собираюсь повесить трубку, с той стороны все-таки раздается щелчок, дальше какой-то странный шум, голоса и возмущенный сонный голос бухтит:

– Алло? Смольный не слушает, а спит! – и я, конечно же, сразу же узнаю этот голос, и меня до самого верха, до самых предохранителей заливает волна глупого счастья.

– Смольный, а ты чего же раньше пропадал? – спрашиваю я у моего Ивлева. – Я уже больше недели в Москве, и уже решила, что ты меня забыл.

– Слушай, Иващенко, я спать хочу. Спать! Я… я тебе перезвоню, – заявляет он сварливо и вешает трубку, но я продолжаю улыбаться. Ивлев мне написал, поздравил. Яшка Ивлев, ура! Надо же, а я ведь вчера, если быть честной, целый день этого дурака ждала, чтобы он мне хоть пару слов сказал. Через любой способ связи, хоть телеграммой. И получается, что он их сказал, точнее, написал! Как же резко теплеет на душе. Я запрыгала по комнате, споткнулась о кастрюли, выматерилась, собрала кастрюли, но зачем-то отнесла их обратно в ванну, замочила, хотя они уже были чистыми. Выматерилась опять, побежала посмотреть, не позвонил ли он мне снова. Не позвонил. Огорчилась, разозлилась, вытащила кастрюли из ванны.

– Каков гусь. Спать он хочет! – булькала от негодования я, стоя с кастрюлями в коридоре. Но тут телефон все же зазвонил, и все еще сонный Яшкин голос спросил:

– Ну, что?

– Я что? – возмутилась я, придерживая телефон плечом.

– Ну, ты мне звонишь.

– А ты мне пишешь. И пишешь, что тебе надо мне что-то сказать, – не дала я загнать себя в тупик.

– Мне надо тебе сказать, что я по тебе соскучился, – как ни в чем не бывало заявил он. – Ты как там поживаешь? Как твоя лучезарная жизнь? Не соскучилась по мне?

– Есть немного, – делано протянула я. – Самую малость.

– О, это отлично, потому что я как раз тут через пару часов подъеду к Москве. Как думаешь, сможешь ты приютить меня на некоторое время? У меня в этом городишке никого знакомых, кроме тебя.

– Ты едешь? – растерялась я. – Ты где?

– Тух-тух-тух слышишь? – хитро спросил он. Тух-тух я действительно слышала.

– Что, в поезде?

– А то где? – засмеялся он. – Так приютишь? Тогда давай адрес.

– Адрес? – запаниковала я. Свой адрес я представляла как «остановка «Проспект Жукова», дом за бакалеей, третий подъезд, квартира с черной дверью». Откуда я знаю, какой тут адрес?

– Алло? Ты еще там? Или передумала?

– Нет-нет, что ты. Адрес? А зачем тебе адрес, давай я тебя сама встречу.

– Слушай, Марго, а ты вообще рада мне или нет?

– Конечно, рада, а что такое? Какие сомнения? – фальшиво удивлялась я.

– Странный у тебя голос, – задумчиво протянул он. – Может, я не вписываюсь в твой бизнес-план?

– Не мели чепухи! – возмутилась я. – Конечно, рада и, конечно, встречу. Откуда ты только тут взялся? Ты именно ко мне, что ли, едешь? Или как?

– Ну, у меня есть в Москве кое-какие дела, – протянул он.

– По работе, что ли?

– Можно сказать и так. Но в основном к тебе. Если ты будешь рада мне, конечно же.

– Я очень, очень рада. Я так по тебе скучала.

– Самую малость, ты сказала.

– Что? – дальше его речь стала неразборчивой. Сигнал пропал. Он кое-как сообщил мне, куда и во сколько прибывает его поезд. Это, собственно, был тот же самый поезд, что привез и меня несколько дней назад. Тот факт, что Ивлев не смог без меня и приехал, заставлял мое сердце сжиматься от восторга, а при одной мысли, что сегодня вечером он приедет сюда, будет со мной снова, в одной постели, мне хотелось начать прыгать на одной ножке. А еще говорят, первая любовь никогда не возвращается. Вот же она – едет ко мне собственной персоной. А мне надо было очень многое успеть, надо помыться, вымыть волосы, высушить их, накраситься (ох, неохота!), одеть что-нибудь из чистого. Найти что-то чистое в мятом, погладить. Кастрюли эти чертовы все-таки отнести на кухню. Убрать свинарник, хотя бы частично. Блин, он же думает, что это все – мое. Мой свинарник и мои ротвейлеры. И я, кажется, главный бухгалтер. Надо будет подобрать какой-то момент поудачнее, чтобы все ему сказать. Всю страшную правду.

– Что, прямо сегодня?

– Нет! – ответила я самой себе. Только не сегодня, сегодня только любовь.

Я вертелась волчком по дому, когда телефон зазвонил вновь.

– Алло, Яшка? – не глядя на дисплей, спросила я. – Ты уже где?

– Это Николай, – ответил недовольный голос. – Дмитриевич.

– Ой! – растерялась я. О моем новом знакомом на «Лексусе» я как-то вообще забыла.

– Все в порядке? Я стою около вашего подъезда, – он был деловитым, собранным, с командными нотками в голосе. Я в очередной раз пожалела, что я такая сговорчивая. И что мне теперь делать?

– Ой, все не в порядке. Не в порядке, – затараторила я. – У меня тут, оказывается, друг приезжает на вокзал. А я не знала, он только что позвонил. Я должна бежать его встречать. Вы извините, что я отменяю наш обед.

– Ну что ж, – недовольно буркнул он. – Бывает.

– Давайте перенесем нашу встречу?

– Может быть, мне съездить с вами встретить вашего друга? – щедро предложил он. Я представила себе на секунду лицо Яшки, если я встречу его на «Лексусе». Надо бы еще сказать, что этот Николай Дмитриевич – мой шофер, тогда мой образ законченной московской стервы будет полным. Эх, жаль только, что сам этот Николай вряд ли согласится.

– О нет, не стоит, – замотала головой я.

– Когда вам позвонить? – еще мрачнее поинтересовался он.

– А давайте я вам сама позвоню, – радостно предложила я. А что, отличная полумера. В крайнем случае можно будет сказать, что его телефонный номер нечаянно стерся. Можно было бы, конечно, сказать ему прямо, что, мол, дражайший мой Николай вы Дмитриевич, не до вас мне сейчас, любовник ко мне с Украины едет. Зайдите на недельке. Но внутреннее воспитание (или еще что еще чисто женское) не позволяло мне вот так запросто разбрасываться мужиками. Авось пригодится, пусть будет. Но и обнадеживать не стоит.

– Вы уверены? – хмуро переспросил он.

– Я не уверена, но у меня есть ваш номер. Он определился. И если вдруг что-то будет складываться, я обязательно позвоню.

– Да уж, звучит сомнительно, – окончательно расстроился он. Я заверила его, что я вообще особа сомнительная и от меня по жизни мало проку, и повесила трубку, крайне довольная собой. Флиртовать с мужчинами, которых не любишь, – согласитесь, что может быть проще. Но сейчас не об этом. Яшка где-то там трясется в вагоне и с каждой минутой приближается ко мне. Что может быть важнее?

2

«Размер имеет значение»

Когда куда-то спешишь, совсем нет времени ни о чем подумать. Надо только успеть выполнить определенную последовательность действий, а именно, переодеться десять раз в разные тряпки, убедиться в итоге, что носить совершенно нечего, расстроиться, потому что единственное достойное платье, которое у тебя есть, как раз лежит в грязных вещах, потому что на днях ты посадила на него пятно кетчупа. Как будто кто-то просил тебя есть пельмени с кетчупом прямо в своем самом дорогом шелковом платье. Прямо не могли пельмени три минуты подождать.

Конечно, я попыталась отстирать пятно подручными средствами, в т. ч. и пятновыводителем, и окончательно загубила платье. Расстроилась, денежных средств на покупку аналогичной шмотки не было и не предвиделось. Подумала, что, возможно, в химчистке все-таки ототрут. Бросила платье, осознала, что потеряла еще двадцать минут, побежала в ванную, перекрутила чертов кран, забыв о его мерзкой особенности. Двадцать минут закручивала кран и вытирала остатки горячей воды с пола.

Поскользнулась в ванной на масляном пятне. Так бывает, если принимать душ после того, как моешь кастрюли. Ударилась. Минут пять материлась, держась за пятую точку. Вероятнее всего, синяк будет. Интересно, синяк может быть эротичным? Синенький, с оттенками фиолетового. Ням-ням. Радует, что он не под глазом. Быстро домылась, не глядя на часы. Уже поняла, что начинаю опаздывать. Ему-то, Яшке, что – лежи себе на полке, смотри на пейзаж. Он-то никак не может опоздать на встречу. А вот я очень даже запросто. Так что теперь уже совершенно неважно, что нацепить.

Влезла в джинсы (какая банальщина) и кроссовки, чтобы было удобнее бежать по метро. В том, что бежать придется, я уже не сомневалась. Надела белую рубашку с декольте, порадовавшись, что хоть в ней я не ела пельменей. Надо вообще-то завязывать с пельменями. Надо беречь здоровье и платья. Особенно платья. Зато вот бег очень полезен, а бег по эскалаторам, наверное, полезен вдвойне. Кстати, когда я пробегала мимо дома, то краем глаза отметила бежевый «Лексус», запаркованный около моего дома. Он был заведен, из трубы шел легкий дымок, а внутри, кажется, сидел мужчина. Николай? Рассмотреть не успела, но понадеялась, что все-таки это не он. Зачем нам нужны психи? Нет-нет, психи нам совершенно ни к чему, мы и сами не вполне нормальные.

Прибежала на вокзал почти вовремя, правда, наш поезд уже объявили, ну да не беда. Никуда он, Яшечка, с платформы не денется. По крайней мере, если что – позвонит. Перепрыгнула через лестницу, пробежала через пригородные кассы, выскочила на платформы, перебрала глазами все надписи на табло. Увидела поезд, который (вот ведь блин!) стоял уже совершенно пустым. Как быстро все-таки эти приезжающие умудряются свалить с платформы. Нет чтобы осмотреться, постоять, подождать опоздавших встречающих.

– Ну и где же он, где? – заволновалась я, бегая вдоль и поперек девятого, искомого вагона. Яшки не наблюдалось, как и кого-либо другого. Да еще к тому же поезд внезапно дернулся и тронулся с места. Я запаниковала и полезла в сумочку, за телефоном. Тишина. Никаких признаков телефона в сумке, а в голове смутно всплывает воспоминание, как телефон после прощальной беседы с Николаем Дмитриевичем оседает в кармане халата, который вешается в ванной и там же и оставляется до лучших времен. После прорыва крана я о телефоне уже и не вспоминала, хотя и следовало.

– И что же теперь делать? – окончательно пришла в отчаяние я. В панике я бесцельно металась по платформам, не представляя, где мне теперь его, Ивлева, искать, как вдруг откуда-то сбоку послышался его голос.

– А я так и понял, что ты телефон посеяла, а сама опоздала.

– Яшка? – оглянулась я. Он сидел на мраморном бордюре и болтал ногами. Немного помятый после долгой дороги, в мешковатых штанах расцветки хаки и в бесформенного вида балахоне.

– Нет, сначала я рассматривал два варианта – что ты решила меня продинамить, на вокзал не поехала, а телефон просто не берешь. Это казалось довольно логичным. Но потом я напомнил себе, что я говорю не о ком-то там, а именно о моей Марго. Где логика, а где Марго? Ну и пришел ко второму, дурацкому варианту, что ты опаздываешь, а телефон забыла. Я прав?

– Целиком и полностью. Хотя с логикой у меня все в порядке, – сделала обиженный вид я. – У меня с памятью плохо. А что я опоздала, так надо было раньше предупреждать.

– А я пытался. Еще вчера. Думал, заодно и с днем варенья поздравлю. Но куда там. Абонент временно недоступен, такой уж абонент. То доступен, то недоступен.

– Так! И чего ты тут сидишь? – возмутилась я. – Я же уже тут.

– А мне теперь и тут хорошо. У меня уже и паспорт проверили три раза, так что меня тут уже все знают. Хороший у вас город. Кстати, они сказали, что у меня есть только три дня на какую-то регистрацию. А ты не знаешь, что потом? Расстрел?

– Ага, примерно. Откуда я знаю, у меня никогда и паспорта-то не проверяли, – озадачилась я, присев рядом с ним на мрамор. – Регистрация?

– Сказали на почту идти.

– Ну, сходим.

– Ладно, – кивнул он. – Хочешь пива?

– Пива? – удивилась я, только теперь обратив внимание на бутылку в его руке. – Ты пиво пьешь?

– А чем мне тут еще заниматься в ожидании любимой девушки?

– Любимой? – моментально оттаяла я. Хотя само слово «пиво» оставило во мне след легкой тревоги. Почему бы? Но поскольку Яшка притянул меня к себе и принялся целовать меня и обнимать совершенно неприличным способом, я выбросила все дурные мысли из головы.

– Как же я по тебе соскучился. Я все думал – что за ерунда. Ну не может такого быть, столько лет не виделись, и такой трендец. Но, не поверишь, ночи не спал. Все думал.

– Думал? – улыбнулась я.

– Ага.

– И о чем?

– О жизни твоей лучезарной, что мне с ней делать. Ты же теперь москвичка, крутая и все такое. Как с этим быть, ума не приложу.

– А ты не прикладывай. Прикладывай что другое, – подмигнула ему я. Он провел пальцем по моему лицу, посмотрел на меня пристально и вздохнул. Протянул бутылку, спрыгнул с мрамора и помог мне слезть. Мы пошли в сторону метро.

– В джинсах ты очень соблазнительная, – шепнул он мне. Я хлебнула холодного пива, отдала бутылку обратно и ответила ему:

– Соблазнительнее, чем без них?

– Если ты хочешь как-то до дома доехать, не делай таких намеков, – строго помахал он мне пальцем. – А то будет как на косе. Помнишь?

– А то, – хмыкнула я. – Вся попа была в песке. Разве так можно!

– Н-да, тут так нельзя, – забавно закивал он, осматриваясь вокруг. – Тут народу много и кругом бетон.

– И милиция.

– Да, и милиция. Ну, вези меня, мой Сусанин, домой. Страшно мечтаю залезть в душ. Слушай, а потом как-нибудь город покажешь? Я тут ни разу не был.

– Ни разу? – удивилась я. – Совсем никогда? Что ж ты, только в Бердянске и сидел всю жизнь?

– Ну, не только в Бердянске, – смутился он. – Но в Москву как-то не заносило. Так что давай, показывай мне ваш мавзолей, показывай памятники героям. Но сначала домой. Будешь еще пива?

– Пива? Домой? – наконец-то эти два слова сложились вместе в моей дурной голове. Перед мысленным взором встала как живая Жанна. Как она смотрит на меня и спрашивает: а ты пиво-то не пьешь? А то мой Васька его терпеть не может. Ах я дура, что ж это я наделала? Как же я буду теперь моего Василия Алибабаевича с Яшкой-то знакомить? Ведь съест он его, люди добрые. И меня заодно, чтобы не пила гадость всякую.

– Марго, что с тобой?

– А?

– Ты как-то замолчала. Что-то случилось? Ты увидела кого-то? – обеспокоенно взирал на меня он.

– Нет-нет, ничего страшного. Я просто думаю, может, погуляем чуть-чуть? Смотри, какая погодка чудесная. Хочешь, я тебе Кремль покажу? – заюлила я.

– Ты мне лучше дома кое-что другое покажешь, – подмигнул мне он. Я вздохнула. Кого я обманываю, запах пива за пару часов не выветрится.

– Слушай, у меня проблема, – остановилась я.

– Со мной проблема? – нахмурился он.

– Не с тобой. С пивом.

– С пивом? – Яшка растерянно посмотрел на бутыль. Вот черт, какая же ситуация нелепая.

– Да. У меня собачка, одна из них, не обе, пивной запах не выносит.

– Да ты что?! – усмехнулся Яшка. – И что же будет?

– Кто его знает, – честно призналась я. Яшка поднял бровь, пристально посмотрел на меня, выкинул бутылку и зашел в метро.

– Значит, ты не можешь с точностью утверждать, что будет. А обычно в таких случаях что он делает?

– Обычно? – я запиналась на каждом углу. Надо, надо было признаваться, что не моя это собачка. Но сейчас! Не самый удачный момент, чтобы сказать парню, который нравится, что ты ему всю дорогу врала напропалую.

– Ну да, обычно. Он кого-нибудь уже съел?

– Нет, ты что.

– Тогда что?

– Ну… рычал, – сказала я, вспомнив Жанкин рассказ.

– И все? Ты знаешь, я вообще-то с собаками вполне лажу. Нормально я с ними уживаюсь, – самоуверенно заверил меня Ивлев. – Давай рискнем, а то я в душ хочу просто страшно.

– Ладно, – согласилась я, но до самого дома я несколько нервничала. И он, к сожалению, это заметил. Где-то, уже ближе к «Октябрьскому полю», он ехидно усмехнулся и сказал, что с таким нежным характером мне стоило бы лучше завести хомячка, а не двух ротвейлеров. Я ничего не ответила, но про себя подумала, что сейчас всем было бы легче, если бы Жанка оставила на меня двух хомячков. Или даже трех. Меньше было бы проблем. А так, подходя к дому, я мандражировала уже неприлично и, несмотря на насмешки Яшки, все-таки купила и заставила его сжевать несколько долек мятной жвачки. Кто знает, может, мяту Василий Алибабаевич и стерпит.

– Знаешь, может, стоит таких злых псов в намордниках держать? – предложил он, когда я трясущимися руками открывала дверь в подъезд. Хорошо хоть «Лексуса» уже не было. С меня хватит и ротвейлеров.

– Намордник – это хорошо, – согласилась я, досчитала про себя до трех и открыла входную дверь. Мои кони уже топтались с той стороны, готовые идти немедленно гулять. Я мысленно перекрестилась и шагнула внутрь.

– Так, ну кто тут у нас? – ласково произнес Яша, вглядываясь в стадо моих коней. И, конечно же, кто бы сомневался, Василий Алибабаевич тут же попятился назад, опустил хвост и принялся рычать.

– Фу, Васька, фу! – крикнула я, но была полностью проигнорирована. Васька, как говорится, не одобрял гостя и показывал нрав. А заодно и клыки. Хорошие у него клыки, крепкие, белые. Я уже мысленно прикидывала, куда бежать и звонить, когда он все-таки кинется на моего Яшку, как вдруг он, Яшка в смысле, поправ все нормы здравого смысла, вместо того, чтобы не нарываться и держаться на безопасном для здоровья расстоянии, сделал шаг вперед и присел прямо напротив Василия.

– Ну и что ты рычишь? Пиво не любишь? А зря, пиво – вещь хорошая в умеренных количествах. Ну, давай знакомиться? Ты же не будешь Яшу кусать? Зачем тебе это? Я ж тебе не кот какой-то, я человек. От меня много пользы может быть.

– Гав! – предупредительно высказался обескураженный Васька.

– И что? Может, мне тоже залаять? Все, я уже вижу, что ты мирный пес. Ты вообще гулять, наверное, хочешь.

– Хочет, – подтвердила я. Утром, когда мы выходили в последний раз, все было как-то скомкано из-за подкараулившего нас Николая Дмитриевича.

– Хочешь? – улыбнулся Яша, глядя прямо Василию в глаза. – Гулять? Гулять? – при слове «гулять» Васька зашелся совершенно истошным лаем и чуть ли не запрыгал.

– Марго, давай выйдем с ними? А то они все равно так просто не успокоятся.

– Давай! – радостно согласилась я, и мы быстро нацепили поводки на собак. То есть сначала я хотела все-таки пойти гулять с одним Василием Алибабаевичем, но Яшка страшно удивился и на мои объяснения, что с двумя псами сразу я не справляюсь, как-то странно на меня посмотрел. Потом он сделал какой-то жест рукой и произнес «сидеть», в результате чего Васька сел, как вкопанный, и тут уже я с недоумением посмотрела на него.

– Приходилось когда-то собак выгуливать, – пояснил он. – Ты берешь с собой еды какой-нибудь?

– Еды? – задумалась я. – А что ты хочешь? Могу бутерброд сделать. Только с сыром, колбасы нет. Ты ешь сыр?

– ? – удивленно посмотрел на меня Яшка.

– Не ешь?

– Ты собакам еды возьми, а я и дома поем. Слушай, как у вас тут, в Москве, все странно. Зачем вы вообще собак заводите таких, если не знаете, что с ними делать.

– Ну… как тебе сказать, – протянула я, но они с Васькой уже вышли на лестничную клетку, и мне не оставалось ничего иного, как топать за ними. Странно, но Яшку собаки слушались беспрекословно. Словно он знал какие-то волшебные слова, о которых я не имела никакого представления. Выяснилось, что Доцент умеет ходить в такт с ногой человека. Так смешно, перебирает лапами одновременно с тобой. А Васька с удовольствием таскает палку, кто бы мог подумать.

– Тебе их инструктор тренировал? Хотя, собственно, о чем это я? Предположить, что это делала ты, никак нельзя. Хорошие псы.

– Доцент вообще-то медалист, – похвасталась я и тут же об этом пожалела, потому что Яшка моментально заинтересовался и принялся задавать вопросы, на которые я даже не то чтобы не могла ответить, но даже не понимала их смысла. Оставалось только все валить на инструкторов и мою тотальную занятость, не позволяющую лично заниматься благородным делом дрессуры. А вообще, врать постоянно – это такое страшное напряжение, что когда мы оказались все-таки дома, без собак и без одежды, я наконец-то смогла выдохнуть с облегчением. В разговоре двух тел мы понимали друг друга просто прекрасно. И могли беседовать часами, чем мы, собственно, и занялись, как только вопрос с Василием Алибабаевичем был решен.

Пес совершенно плюнул на свою нелюбовь к пиву и восторженно скакал вокруг Яшки, совершенно игнорируя меня. Он словно бы говорил, что вот, наконец-то тут хоть один нормальный мужик появился, а то все бабы да бабы, какой от них толк. А уж мы-то с тобой, парень, побегаем. Мы с тобой всех котов переловим, все палки перетаскаем. Ух, заживем. Поэтому, когда мы, устав от Васькиных бурных чувств, заперли его в коридоре, он страшно оскорбился и лежал прямо под дверью, надеясь на милость своего нового друга. Но друг его, Яшка, просто не мог оторваться от меня. Как, собственно, и я от него. Так мы и валялись до самого позднего вечера, прерываясь только на то, чтобы отварить по паре сосисок. Или даже каждому по три-четыре. Есть после такого бурного дня хотелось страшно, хотя Яшка и не упустил момента посмеяться над тем, что я даже питаться предпочитаю сосисками, потому что – маньячка. Можно подумать, а сам-то кто?!

– И откуда ты только на меня свалилась такая? – спросил Яшка у меня, жадно глотая воду из кувшина.

– Я свалилась? Вообще-то это ты на меня свалился.

– Ну, все равно. Что нам со всем этим делать?

– А что ты хочешь со всем этим делать? – сонно спросила я, не в силах согнать с лица блаженную улыбку. Как же мне с ним было хорошо.

– Я бы хотел быть с тобой. Как ты на это посмотришь?

– Ну, давай быть, – согласилась я.

– Нет, я серьезно. Я для этого и приехал. Я хочу, чтобы мы были вместе. Пока я, правда, не представляю, как это все организовать. Ты в Москве, я… В общем, надо нам с тобой понять, что делать в целом. In generally, так сказать[8], – добавил он. Я сбросила остатки сна и посмотрела на него.

– Ты хочешь, чтобы мы… что? Поженились? Или что?

– Можно и пожениться. Это уже детали, – потянулся он и обнял меня снова. – Ладно, ты пока что просто подумай и прикинь. Не надо решать сгоряча. Если тебя это не устроит, я просто уеду через несколько дней.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – шепнула я.

– Ну, тогда давай-ка спать. Утро вечера мудренее. Тебе завтра на работу?

– Да.

– Хорошо.

– А что будешь делать ты? – спросила я.

– Ну, я отдам тебе свой паспорт, потому что надо же все-таки сделать мне эту самую регистрацию. А то посадят меня в обезьянник, будет мне небо в клеточку. Вот и будешь потом любимого из каталажки вытаскивать.

– Любимого, – повторила я, смакуя мягкий, нежный звук этого слова. Когда мы были детьми, вернее, когда я была ребенком, а он был студентом Киевского университета, мы могли часами стоять где-нибудь в подъезде, смотреть друг другу в глаза и, целуясь, называть друг друга любимыми.

– Так что завтра я точно просто буду ждать тебя дома, вместе с этими твоими кобелями. Черт, не понимаю, почему тебе не хватило одного? Зачем тебе два пса?

– Мне… мне Ваську отдали как плату за случку, – соврала я. Конечно, я уже устала врать, но единожды начав, приходится продолжать. Завтра я обязательно все ему расскажу. В крайнем случае, послезавтра. Завтра понедельник, тяжелый день, и без того будет много забот. Решено, расскажу послезавтра.

Понедельник начался с того, что я отстояла длиннющую очередь на почте, чтобы получить в руки огромное и непонятное мне заявление на регистрацию по месту проживания. Интересный расклад, получается, что теперь можно было зарегистрировать Яшку по моему месту жительства, т. е. в той Тмутаракани, где мы с Кешкой оказались прописаны после его трагической неудачи в деле разворовывания музеев. Смешно, что жить по моему месту жительства в сгоревшей хибаре на сто человек в Кукуево было никак нельзя, но зарегистрировать там любовника было можно, причем прямо по почте. Правда, регистрировался Яшка на срок до трех месяцев, а что делать с ним дальше, было решительно непонятно. Вся процедура отняла у меня два часа времени, так как я трижды переписывала это дурацкое заявление. А с другой стороны, ну откуда я могу знать, что писать в графе «цель приезда». Жениться – такого варианта в заявлении не было. И потом, я не была уверена точно, что он приехал именно жениться. Он был какой-то сложный и неочевидный, этот пункт. Потом, уже на работе, сидя в родном болоте среди папок с макулатурой, я безуспешно пыталась сосредоточиться на счетах-фактурах, но в голове билась одна только мысль, которую я и не преминула озвучить:

– А что может делать украинец в Москве? А, девчонки?

– Какой украинец?

– Ну, такой… из Бердянска. Молодой и красивый.

– Бизнес-центры может строить, – «обрадовала» меня Раиса Львовна. – А что?

– Да ко мне тут приехал один знакомый.

– Он умеет кирпичную кладку класть? – заинтересовалась наша начальница. С ее вечной загородной стройкой малогабаритного дворца на шести сотках украинцы были ей нужны как воздух. А еще лучше, таджики.

– Мой знакомый не по этой части, – разочаровала ее я.

– Просто знакомый? – насторожилась Зина. – Или как?

– А что такого, если и не просто? – пожала плечами я.

– Украинец? Уж не тот ли, о котором ты нам тут рассказывала, что он секс-гигант и овладел тобой прям на морском берегу?

– Ну, допустим, это он.

– Круто! – восхитилась Зинуля. – И что теперь?

– Если бы я знала, – вздохнула я.

– Ты завела себе украинца? С ума сошла? – вмешалась Вероника.

– А что такого? Что ей терять? – удивилась Зинуля. – А хороший мужик?

– Мне кажется, очень, – пожала плечами я. Откуда я знаю, на самом деле, какой он мужик. То есть я прекрасно знаю, какой он мужик, но какой человек – понятия не имею. Я даже не знаю, чем он вообще по жизни занимается. В Бердянске он за весь месяц ни разу никуда не пошел, на работу там или куда-то в этом роде. Я вообще мало чего про него знаю, кроме того, что я таю в его руках и теряю голову. И что он кажется мне очень порядочным и сильным. И самым прекрасным. Но только вот именно кажется. А как там оно на самом деле – кто его знает.

– Марго, у тебя мобильник звонит! – дернула меня за рукав Вероника.

– А? Спасибо, – кивнула я. И взяла трубку. На том конце провода была Жанна:

– Привет! How are you?

– Шо? – хмыкнула я, – шо ты там спикаешь?

– Если б ты знала, как я заколебалась по-английски тут молотить, – засмеялась она.

– А я и хотела бы – не смогла, – утешила я ее. – Ну, как ты там? Как учеба? Набираешься ума?

– Да уж, придумали они станочки, на нашу голову. Без стакана не разберешься, а где ж тут, в ихнем королевстве, нормальной водки раздобудешь. Ладно, как там мои мальчики?

– Мальчики? А, собачки? Все в порядке, – заверила ее я. – А Василий, оказывается, палку умеет приносить.

– Тоже мне, удивила. Сколько я его учила, сколько пота положила. А вообще он – собака умная. Если бы ни его яйцо, быть бы ему чемпионом. Он бы папочку задвинул. А так, только на голубей тявкает. Ладно, значит, все хорошо.

– Да, – подтвердила я.

– Ну, а этот твой, любовь всей жизни – не нарисовался? – полюбопытствовала она. Я замерла.

– Нарисовался.

– Да ты что?! – восхитилась она. – Какой умный молодой человек. И давно?

– Вчера.

– И быстрый! – продолжала ехидничать она.

– Слушай, я не знаю, что делать. Как ты к этому отнесешься, а? А то он приехал, и что мне делать? Выгнать его?

– Тут не в том вопрос, как я к этому отнесусь, а в том, как Василий Алибабаевич к нему отнесется, – усмехнулась она. – Вот с кем надо договариваться. Он пиво пьет?

– Так в том-то и дело! – поделилась наболевшим я. – Васька от него без ума. Это ж он ему палочку-то носит. Яшка говорит, что он вообще с собаками ладит.

– Да? – озадаченно хмыкнула она. – Ну, тогда пусть остается. Мне пятиэтажки не жалко. Может, он мне кран починит? Значит, Васька его есть не стал. Побрезговал. Странно. Может, и правда хороший парень.

– Вот и я о том же, – страдала я. Действительно, что мне теперь с ним делать – ума не приложу. Всю голову я уже сломала, обдумывая это. Разглядывала его паспорт, там он, растрепанный, красивый, на медвежонка похожий, смотрел на меня укоризненно со странички. Мол, что же ты, любимая, совсем мне не веришь. А с другой стороны, вот, весь Интернет пестрит объявлениями «женюсь на гражданке РФ, любовь, порядок и чистоту гарантирую». Нет, не хочется думать о плохом. И потом, даже если он и хочет попробовать пробиться в Москве – что в этом плохого? Мы любим друг друга, почему бы не помочь в таком деле? Тьфу, вот так все и начинается. А потом смотришь, а он уже гражданин РФ и с тобой развелся. Нет, не хочу я ни о чем думать. Хочу к Яшке, и будь что будет. И вечером, когда я пришла домой, он ждал меня в прибранном (ой, какой позор) доме, со сковородкой, полной жареной картошки. Василий Алибабаевич, явно выгулянный, лежал у его ног под столом, а Доцентик дрых в прихожей. И так вкусно пахло, как я вообще уже забыла, что может пахнуть. Это вам не пельмени, это вам настоящий ужин. Вкусный и питательный.

– Ну что, устала, бизнес-леди? Слушай, а ты правда так уж сильно любишь работать? – спросил он между делом, накладывая мне еду. – Ты привезла мой паспорт?

– Да.

– Ну, значит, по крайней мере ходить по улицам я могу спокойно. Уже радует. А ты знаешь, что вот такого требования – регистрироваться в трехдневный срок – нет в большинстве цивилизованных стран. Это же дикость! Крепостное право. Выпьешь вина? Я только у тебя штопор не нашел. Где у тебя штопор?

– Я не помню, – растерялась я. Я и сама не знала, где у Жанки штопор лежит. Так что сама я пила только коньячок. У него крышечка отвинчивается. О чем я думаю? Какая-то глупость, надо немедленно поговорить с Яшей, все ему объяснить. Сказать, что я сама в Москве на птичьих правах, а этот дом совсем даже и не мой. И чтобы он зря планов таких радужных не строил, потому что если он хочет в Москве пробиваться, ему лучше поискать какой-то другой вариант, потому что я для него буду только балласт. Но ужин был такой вкусный, а он – Яшка Ивлев – такой мирный и ласковый, что язык мой продажный даже не повернулся ничего сказать. Так я и уснула, бессовестная, в море собственной лжи. Опять. В который раз.

3

«Хороший мужик на дороге не валяется, а валяется на диване»

К вопросу о том, что делать и куда дальше плыть, мы с Яшкой не возвращались почти две недели. А зачем, если нам было хорошо и без того. Я старалась не думать ни о чем, отсекая, так сказать, все негативные потоки от себя одним щелчком пальцев. Кстати, именно так, одним щелчком пальцев, я решила проблему с обладателем «Лексуса». Я просто перестала отвечать на его звонки. Да их было и не то чтобы много. Так, пара звонков, пара СМС, и он утих. Жизнь текла мирно да складно, я ездила на работу, Яшка чем-то все это время занимался (наверное), но когда я возвращалась домой, он неизменно был дома, в квартире, ждал меня. Я думаю, что большую часть дня он так и проводил, не вставая с дивана. А когда я возвращалась, мы ехали гулять. В будни – куда-нибудь недалеко, на «Сокол» или на Ходынское поле. А в выходные выбирались в Коломенское, пробовали мед на ярмарке, напробовались до того, что у меня началась на него аллергия, а Яшка накормил меня таблетками так, что я потом всю обратную дорогу спала у него на плече. Один раз ездили на обзорную экскурсию по городу, но выбрали неудачный день, субботу, и простояли в страшнейшей пробке три часа. Экскурсоводша, злая как собака, в сердцах сказала, что она больше не знает ни одного факта про эти сто метров, которые мы проезжаем вот уже час, и отключилась. Так что мы с Яшкой просто пялились в окно и целовались. По вечерам мы выгуливали собак, иногда ездили вместе по магазинам, он покупал продукты, постоянно придирчиво изучая этикетки.

– Не хотелось бы питаться всякой гадостью, – объяснял он. Я не возражала. Главное, что в магазине он платил сам, у него, оказывается, имелась красивая пластиковая карта, которую в Бердянске он никогда не доставал по причине недостаточности оборудования в магазинах. А в Москве карточки принимали практически везде, и он платил. По его виду нельзя было сказать, что он испытывает какую-то нужду в деньгах. Но и про работу он не говорил ни слова. Словно бы у него были какие-то затяжные каникулы, как у школьника, и он не собирался ничем их себе омрачать. Ну а мне что, больше всех надо, портить себе жизнь? Молчим так молчим. Нам и молча очень хорошо вместе. Однажды Яшка захотел посмотреть на Москву с высоты птичьего полета. Мы с ним нашли одну недостроенную новостройку в районе Университета, Яшка дал денег охраннику (не понимаю, как ему это удалось, я была уверена, что он его пошлет), и мы с ним по строительным лестницам долго-долго поднимались на самый верх. Охранник сначала было топал с нами, волновался, но потом как-то расслабился и после пятого этажа отстал и, задыхаясь, пошел вниз. Мы же, подгоняемые железной Яшкиной рукой, доползли все-таки до какого-то страшного (типа тридцатого) этажа и застыли. Весь сияющий город лежал перед нами, гудел сигналами машин, мигал фарами, подсвечивался окнами квартир.

– Красивый город? – спросила я его.

– Я видел и не такое, но это тоже ничего. Иди сюда, – скомандовал он, настойчиво притянув меня за руку.

– Ты что?

– А что? Здесь уж нас точно никто не увидит! – ухмыльнулся он. Сопротивляться ему – это у меня никогда не получалось, всегда, с самого первого дня знакомства, его власть надо мной была огромной. Странно, что с годами это не прошло.

– Ты сумасшедший, – прошептала я, обхватив его за шею и закрыв глаза. Все это было таким безумием, мне совсем не хотелось, чтобы оно кончалось. Может быть, именно поэтому я и молчала так долго, постоянно упрекая себя в слабости и вранье.

– И все-таки город очень красивый, – сказала я, стоя на ветру и глядя вдаль. Яшка обнял меня за плечи и поцеловал мои волосы.

– Я не спорю. Просто поверь, на свете есть масса городов, которые точно так же светятся в темноте.

– Бердянск не светится, – сказала я и тут же пожалела об этом.

– Это да, – помрачнел он. – Зато там зелени больше. Неужели же ты не хотела жить в месте, где дома не такие странные – как курятники. Квартирки крохотные. Зелени нет. Как же вы тут всю жизнь-то живете?

– А я люблю курятники. Я понимаю, в Бердянске чище и все такое, и вообще курорт. Но я-то что там буду делать? – спросила я как бы между делом, но увидела вдруг, как внимательно смотрит на меня Яшка.

– Ну, может, замуж бы вышла, – как бы теоретически сказал он.

– Да? И дома сидеть? А деньги?

– Ты так много тут зарабатываешь? – язвительно спросил он.

– Ну, прилично, – возмущенно задергалась я. Пусть он и не знает, сколько я зарабатываю на самом деле, но думает-то, что много.

– Значит, любишь деньги?

– Не то чтобы люблю, но… без них-то тоже плохо.

– А твой первый муж что же, хорошо зарабатывал? Ты, кстати, никогда мне не рассказывала, почему ты его бросила? Ты считаешь, что ты не создана для семьи или что-то в этом духе?

– Почему? – удивилась я.

– Потому что этой дурью набиты головы, по-моему, половины женщин на планете.

– Ну, значит, я вхожу в другую половину.

– Да? И ты бы поехала за своим мужем туда, куда он скажет? – поинтересовался Яша. – Даже если бы тебе там не было бы чем заниматься, кроме дома и семьи? Бросила бы свою успешную карьеру, бизнес, квартиру эту странную.

– Почему странную? – не поняла я.

– Потому что она больше на барак похожа. И ты любишь эту жизнь? Я здесь с тобой уже две недели, все жду и жду, когда же Маргарита хоть что-то скажет мне о том, что мы будем делать дальше. Но Маргарита только бегает на работу и делает вид, что все прекрасно. Или ты считаешь, что я так и буду сидеть у тебя дома?

– А чего ты хочешь-то? Квартира тебе моя не нравится? Другой нет. И за эту-то спасибо, – возмутилась я.

– Да при чем здесь квартира! – крикнул он. – Ты хочешь со мной быть или нет?

– Хочу! – крикнула я. – Только я, ты уж пойми, не очень-то поняла, что это значит – быть с тобой.

– Ты поедешь со мной? – спросил он напрямую. – Вот так, не спрашивая куда и зачем, просто потому, что любишь меня.

– Почему не спрашивая? Куда? В Бердянск?

– А если не в Бердянск?

– А куда? В Киев? У меня и гражданства теперь украинского нет, и вообще – я не могу себе представить, что мне делать на Украине, – растерялась я. Первая версия, что Яшке хочется перебраться в Россию, трещала по швам. А какая была удобная версия. Но с другой стороны. А что меня на самом деле держит в России? Работа? Она у меня ужасная, а другой нет, я все сайты облазила, везде все то же самое. Если с предлагаемой зарплаты квартиру снять, то можно уже не думать о диете, есть все равно будет не на что. Может, и правда, в Бердянск? К Яшке, а что, чем плохая идея?

– Я вижу следы мучительных раздумий на твоем прекрасном лице, – едко и зло усмехнулся Яша. – Ну-ну, и что? Поедешь со мной в Киев? Поженимся, детей родим, я тебя буду любить. Нет, правда, я совершенно созрел для семьи. Я и в Бердянск-то приехал на самом деле себе невесту искать.

– Да? Значит, пришло время? А интересно, как ты собираешься семью прокормить? – ехидничала я. – Лежа на диване?

– А что, может, мне кто-то за это платит, – дернул челкой он. – Откуда тебе знать. Я у тебя, кажется, денег не просил.

– Да, но… постой, как это – приехал искать невесту? – вдруг осеклась я. – Ты же понятия не имел, что я там буду. И не мог, я же и сама не знала до последнего дня, поеду ли в Бердянск. И вообще, если бы не свиной грипп, то…

– Марго, послушай, я не то хотел сказать, – вдруг смутился он, но меня уже было не остановить. Шерлок Холмс уже принюхивался к следам.

– Значит, ты приехал не ко мне? У тебя там другая есть, да? Отлично.

– Ты все не так поняла, – попытался остановить меня он.

– Да ладно, все я так поняла. Приехал в бедный родной город жениться, потому что у себя там, в Киеве, не мог себе девушку найти? А в Бердянске девушки покладистые, да? Кто тебе ее сосватал? Мама?

– Мама умерла, – отвел взгляд он. Я осеклась.

– Извини, я не знала.

– Ничего. Но ты, в принципе, права. Сосватала тетка. Она нам и квартиру оставила, чтобы мы, так сказать, познакомились поближе. У нас, в Киеве-то, – горько усмехнулся он, – нормальный мужик никому-то и не нужен, тут ты права. Как и у вас в Москве. Только я, вот видишь, встретил одну девушку, которую помнил всю жизнь. И вдруг мне на минутку показалось, что это…

– Что? – переспросила я, потому что он замолчал.

– Ничего. Ладно, я так понял, что тратить свою жизнь на то, чтобы быть просто женой такого обычного парня, как я, ты не согласна.

– Ты все не так понял, – принялась объясняться я. – Я не это имела в виду, только ты и меня должен понять. Это тоже своего рода сюрприз. Ты – и невеста. Я думала, что ты свободен.

– Я встречался с ней, правда, еще до встречи выпускников. Она хорошая, добрая женщина, и согласна ехать со мной куда угодно. Хоть даже и в… ну, в Киев. Почему нет? Но я встретил тебя, и все изменилось. И я действительно не представляю, что мне с этим всем делать.

– Слушай, а те две недели, что я была в Москве одна, – вдруг спросила я. – Ты… ты ее видел?

– Я… – он надолго замолчал. Потом кивнул. – Мы встречались еще два раза, за ужином. Ты же уехала, я думал, что все кончено. Ты даже не попыталась мне что-то сказать, просто села в поезд и отчалила.

– А ты даже не попытался ничего спросить.

– А что спросить? Не могла бы ты бросить свою лучезарную московскую жизнь и остаться со мной?

– Ну, что-то в этом роде, – кивнула я. Моя лучезарная жизнь, опять все из-за нее, надо ему все рассказать, сейчас, немедленно.

– Я совсем не хотел тебе мешать и подумал: все – значит все. А потом она, эта Ксюша. Хорошая на самом деле баба. Мировая.

– Не могу поверить, что я это слушаю! – воскликнула я. От одной мысли, что он там, в этом своем Бердянске, встречался с другой, сразу после меня, на той же постели, возможно, с теми же самыми словами! Какой подлец! Так и скинула бы с этой новостройки гада!

– Ты что, подумала, что мы… – вытаращился он. – Нет! Просто два раза поужинали, погуляли по городу. Ничего не было. А потом, я сразу понял, что должен сначала хотя бы попробовать, ну, с тобой.

– Ага, и поехал пробовать.

– Ну да, – согласился он.

– Слушай, что-то я от всей этой красоты, – я махнула на ночной город, – ужасно замерзла. Я хочу домой.

– Ладно, – кивнул он, и мы пошли в утомительно долгий обратный путь по лестнице без перил. Когда мы оказались на первом этаже, охранник с облегчением выдохнул. Он, видимо, уже совсем перепугался, что мы у него на вверенном объекте примемся сводить счеты с жизнью и, увидев нас живехонькими, здоровехонькими, хоть и злыми почему-то как черти, обрадовался как родным.

– Ну, налюбовались? Уходите, а то у нас обход скоро, – вытолкал он нас взашей и, скорее всего, перекрестился. А мы плелись по ночной улице, усталые, измотанные и совершенно не понявшие друг друга. Мы сидели в метро, как два совершенно чужих человека, и не говорили ни слова. Нам просто нечего было сказать. Какая большая любовь, если у него там была еще одна невеста кроме меня. Какой кошмар, какой примитив. Не сложится с одной, так попробуем с другой. Пора жениться. Какой бред!

– Ты как? – спросил он меня, когда мы вышли из метро. – Устала? Сейчас, мы уже почти дома.

– Ты такой заботливый, – усмехнулась я. – Из тебя и вправду выйдет отличный муж.

– Но не для тебя, верно? – нахмурился он.

– Я не знаю, что сказать. Это так все… как-то, знаешь, расчетливо. Тетка сосватала. Как же так? Ты ее что, вообще впервые видел, эту свою невесту?

– Да, впервые.

– Я этого не понимаю.

– Это глупо прозвучит, но я тоже, тоже этого не понимаю. Если бы я только знал, что все так сложится. Она же мне даже и не понравилась с самого начала. Но тетка сказала – отличная женщина, чего ты дуришь. Так и останешься один. Позвони еще раз. И я позвонил, сам не знаю зачем. И ведь было же понятно, что не сложится.

– А скажи, неужели же нельзя было попробовать найти девушку, которую бы ты смог полюбить? Самому найти, без тетки? Ты же ведь не урод.

– Не урод, это точно. Но у нас там проблема с этим, – пожал плечами он.

– Нет, я не понимаю, как можно вот так строить отношения, – категорически заявила я, подходя к подъезду. И почти открыла дверь, как вдруг из машины напротив подъезда выскочил этот, как его, ну да, Николай Дмитриевич. Как я могла проглядеть его этот чертов «Лексус»? Что ж за мужик такой дурацкий?

– Маргарита, а я вас тут весь вечер жду! – сказал он.

– Зачем? – нахмурилась я.

– А почему вы трубку не берете? – ответил вопросом на вопрос он. – Как ваши собачки поживают? А это и есть ваш старый друг?

– Да-да, это он и есть, – весело ответил Яшка. Слишком весело. И демонстративно протянул руку для пожатия. – Яков.

– Николай. Дмитриевич, – церемонно представился мой бегун. Я покрылась красными пятнами. Что за бред.

– Очень приятно.

– Мне тоже. Вы уж извините, Маргарита, но я подумал, что, может, я в тот раз что-то не так сделал? Может, чем-то вас обидел? Почему вы на мои звонки не отвечаете? Я ведь честно, хотел как лучше. Просто в ресторане посидеть, пообщаться. Хотите, давайте пригласим и вашего друга. Я, признаться, все эти дни никак не мог вас забыть. А вы и с собачками гулять перестали.

– Да, с ними в основном я теперь выхожу. Они меня вообще любят, – разошелся Яшка, клоун. Какого черта? – Но вы не волнуйтесь, я скоро уезжаю, так что вы сможете снова вместе гулять. Она очень не любит гулять одна, так что вы уж ее не бросайте.

– Яша, перестань!

– А что такого? Я же вижу, человек порядочный. Вы же человек порядочный? – ехидствовал он. Я зверела и хотела на него заорать. Но влезть в его автоматную очередь слов – это мне было не по силам.

– Да, конечно, – растерянно кивнул Николай Дмитриевич.

– Яша, да мы с ним практически не знакомы.

– Как же? Мы же с собачками гуляли. Вы в ресторан не пошли только из-за вот… вас, как я понимаю, – обиделся Николай Дмитриевич, будь он неладен.

Яша побелел.

– Только из-за меня? О, зачем же такие жертвы. А вы ведь, я так понимаю, москвич?

– Да, конечно, – подтвердил тот.

– Ну, так и отлично. И не надо ничего в жизни менять, да, Марго? Даже эту чертову конуру! – заорал Яша.

– Не понял! – растерялся и наконец заткнулся этот дурацкий урод. Ну, не урод, но все равно дурацкий Николай. Как же они все меня достали!

– Да пошли вы оба! – крикнула я и повернулась к Николаю Дмитриевичу. – А вы мне, между прочим, даже не понравились. Я именно поэтому-то и не отвечала на ваши звонки. И на СМС. А он – вот он, – я ткнула в Яшкину грудь, – вовсе мне и не старый друг, а любовник. Так что, сами понимаете, ни о каком ресторане втроем не может быть и речи.

– Ну, знаете ли, – вытаращился он.

– Нет, это вы знаете ли. Ну вас всех к чертям, я ухожу! – крикнула я и захлопнула за собой дверь в подъезд. Какие-то два идиота. Я влетела в квартиру, не зная, как сдержать себя, чтобы не выплеснуть наружу всю свою злость. Мне хотелось что-нибудь разбить, кого-нибудь убить или уж по крайней мере просто порыдать и побиться головой об стенку. Но навстречу мне, как ни в чем не бывало, выбежали мирные собачки, желающие гулять и вообще получать всяческое удовольствие.

– Нет уж, – крикнула я на них. – Гулять я с вами не пойду, хоть лопните! Не сейчас.

– Да? – посмотрел на меня Василий Алибабаевич грустными глазами. – А где твой друг? Где этот единственный нормальный человек среди вас? А, редиска?

– Его нет! И больше не будет, – еще больше разозлилась я. Васька недовольно тявкнул и еще раз презрительно осмотрел меня с головы до ног, сверху вниз. Ума не приложу, как это получается у собаки, которая вся чуть выше моего колена.

– И не смотри на меня так, – пригрозила я ему, после чего он ушел в комнату. А я так и села в чем была посреди коридора и заплакала. Нет ничего лучше, чем посидеть прямо на грязном полу и порыдать. И понятно, что никакие проблемы от этого не решаются, а возможно, что даже и усиливаются. Голова может разболеться, косметика стекает, глаза пухнут. Но все-таки иногда полезно просто повыть, стуча кулаками по полу, и снять стресс. Кто, спрашивается, просил этого бегуна портить мне жизнь? Зачем он вообще ко мне подошел? Лучше бы Васька протащил меня по всем местным кустам. С другой стороны, почему я, дура слабохарактерная, дала ему свой телефон. Зачем в ресторан согласилась идти? Ведь сразу понимала, что он мне совершенно не нужен. Видели глаза, что выбирали, теперь вот радуйтесь. Была первая любовь – и опять сгинула. И опять из-за дебильной случайности. Тогда, семнадцать лет назад, я просто не умела пить. А сейчас просто не умею вовремя говорить «нет» всяким там бегунам. Ладно, хватит рыдать. Скоро все будет как в сказке, сможем плавать в море из собственных слез. Я отряхнулась, скинула ветровку, встала и пошла в ванную, посмотрелась в зеркало. Бр-р-р, ну и зрелище. Ну, естественно, тушь живописно размазалась по щекам, хоть сейчас снимать меня в саге о вампирах.

– Я выпью всю твою кровь! – я скорчила страшную рожу самой себе. Потом я смыла тушь, подумала, да и не стала краситься заново. Кто знает, сколько я еще сегодня буду реветь. Прошла в комнату, побродила в задумчивости, наткнулась взглядом на телефон и, всхлипывая, набрала номер Кузи.

– Привет, – грустно сказала я.

– Привет-привет, – сказала она мне в ответ. Я удивилась.

– А что ж такого случилось у тебя-то? Я тут, кажется, опять осталась совершенно одна. А ты что же?

– А я как раз все еще вдвоем, – печально вздохнула Кузя.

– Ну, так это же прекрасно. Или что, жена, что ли, раньше решила вернуться?

– Если бы, – неожиданно буркнула она. – Как раз наоборот.

– В смысле? На развод подала?

– Тьфу-тьфу, не дай бог. Ты что.

– Разъясни-ка мне, что происходит? – заинтересовалась я. – Что значит тьфу-тьфу это твое? У вас же любовь!

– Ты не представляешь, как он храпит. А сколько ест! – возопила Кузя. – И от новостей меня уже тошнит. И он ждет, что я приду после работы, приготовлю ужин, посижу с ним, поговорю, потом займусь с ним сексом, а потом он будет храпеть, а я буду счастлива. И так каждый день! И еще, ты знаешь, это банально, но…

– Что но?

– Он разбрасывает носки. И не только носки. И рубашки. И брюки, и майки. И обувь по всей прихожей. И почему-то ждет, что я все это буду за ним собирать и стирать. А почему это я, взрослая женщина, с высшим образованием и зарплатой, между прочим, не меньше, чем у него, должна подбирать его носки?

– Хороший вопрос, – согласилась я.

– Нет, я все понимаю: романтика, любовь. Месяц вдвоем, держась за руки, наконец-то уже хоть сможем проснуться вместе в одной кровати. Но я-то не храплю!

– Да уж, сколько претензий. И это все за один месяц? – ухмыльнулась я.

– Слушай, ты вот была замужем. Скажи мне, как, по-твоему, – такое поведение нормально?

– Ну, в принципе, все так и выглядит, – пожала плечами я, вспомнив наши с Кешкой будни. – Это же и есть семейная жизнь.

– Значит, не нужна мне на фиг никакая семейная жизнь. Это же просто два разных человека. Я его не узнаю, а ведь мы-то уж встречаемся десять лет. Ты не поверишь, я уже спала и видела, когда к нему наша жена вернется из Гагров.

– Наша жена? – хмыкнула я.

– Не придирайся к словам, – отмахнулась она. – Так нет же, она должна была уже приехать послезавтра, но отзвонилась и сказала, что остается там. У нее, видишь ли, так там, в этой Абхазии, суставы болеть перестали от какой-то грязи, что она решила взять да и остаться еще на месяц в этих грязях. А что, ей на работу не надо, у детей каникулы.

– Так это же здорово! Побудете еще вдвоем, – начала было я, но Кузя гневно меня оборвала.

– Здорово? А что мне делать с грязью здесь? Он же крошки за собой не уберет. Я домой хочу, я не высыпаюсь. Просто не знаю, что делать.

– Ну, ты можешь, к примеру… – задумалась я, но договорить не успела.

– Подожди, блин, он идет. Искупался уже. Я тебе перезвоню, – буркнула она и повесила трубку. Я удивленно посмотрела на молчащий аппарат и рассмеялась. Какие же все-таки мы все глупые. Вообще все. И Кузя с ее носками и «нашей» женой. И Кешка, и Яшка, и самая глупая я. На душе как-то полегчало, когда я вдруг поняла со всей очевидностью, что как бы Яша ни мусорил, как ни забрасывал бы мой дом рубашками и прочим мужским хламом, я никогда не захочу от него сбежать. О чем же тогда еще тут можно говорить!

– Васька, Доцик, пойдем гулять! – крикнула я. Васька аккуратно заглянул в прихожую, уточняя, насиделась ли я в одежде на полу и действительно ли я пришла в себя и собираюсь заняться своим главным делом жизни – выгулом собак.

– Ладно-ладно, пошли уже, – усмехнулась я и надела на них обоих поводки. Я бы не потащила гулять сразу двух псов, но, во-первых, с появлением Яши наше с собачками взаимопонимание как-то сильно возросло, а во-вторых, я очень надеялась, что Яша все-таки не ушел далеко. Надежды мои были небеспочвенными, так как все его вещи (включая паспорт) лежали у меня дома (т. е. у Жанны, конечно). А без паспорта из Москвы далеко не уедешь. И все-таки я выходила из подъезда немного нервничая. Вдруг там никого нет, кроме голубей. То-то мы весело побегаем. И на первый взгляд улица действительно была пустая.

– Вот блин, – ругнулась я, но тут до меня донесся насмешливый голос.

– Что, пришла в себя?

– Ты где? – нахмурилась я, всматриваясь в темноту. Голос доносился откуда-то из кустов, из которых в свое время меня геройски вытащил нерастерявшийся Николай.

– Иди, иди, так, ближе. Еще. Оп-ля, а вот и мы, – весело помахал мне Яшка, который, как я и предполагала, далеко не ушел, а только переместился. И теперь сидел в детской беседке как ни в чем не бывало и держал в руке бутылку пива (как только он Ваську не боится), а рядом с ним сидел Николай Дмитриевич, тоже, соответственно, с пивом, и они о чем-то оживленно беседовали. Прямо как старые друзья.

– О, Васька, – радостно похлопал по ноге Яша, и пес, моментально наплевав на меня, бросился к любимому мужчине. Я, естественно, получается, рванула тоже. – Ну, Марго? Ты как?

– Послушай, я тут подумала, что зря мы… – начала было я, но он меня прервал.

– А мы тут обсуждаем тебя. Да, как старые сплетники.

– Ну и что вы тут обсуждаете? – насторожилась я.

– А вот оказывается, – он махнул рукой так широко, что я заподозрила, что эта бутылка пива – не первая. – Оказывается, что ты вот познакомилась с Николашей и даже чуть не пошла с ним в ресторан, а ведь это было уже после нашей с тобой встречи на Эльбе.

– Да, между прочим, – поддакнул еще более пьяный Николай. Только тут я заметила, что на земле стоит еще и бутылочка водки.

– А, ты про бутылку? – проследил за моим взглядом Яша. – Согласен, гадость. Но это то, за что я так люблю Родину. Что можно вот так сидеть во дворе и выпивать с совершенно незнакомым человеком. Фантастика.

– Как вы набрались, – фыркнула я, но отобрала у него пиво и отхлебнула.

– Так ты скажи, какого хрена ты вот Николаше не объяснила сразу, что у тебя любовь? Большая и светлая.

– Ну, так я думала, что у нас с тобой все кончено. И потом, я же не собиралась ничего делать такого, – принялась оправдываться я. Но Яшка только щелкнул пальцами и спросил:

– Какого такого?

– Ну… ТАКОГО, – выразительно хлопнула глазами я.

– А почему? – обиделся Николай, но мы на него даже не посмотрели.

– А, ты, наверное, имеешь в виду, что вы бы только посидели, пообщались, и все? – настойчиво выпытывал Яша.

– Ну да. Просто обед, и все. А куда ты это клонишь? – насторожилась я.

– Вот и я тоже думал, что с невестой тетушкиной просто посижу, пообщаюсь, и только. В конце концов, она же этого ждала. И я, между прочим, тоже не собирался делать ничего ТАКОГО. Так что мы квиты.

– Пожалуй, да, – смущенно улыбнулась я.

– Ладно, Марго, ты не переживай. Я тебе мешать жить не буду, мне надо только билет на поезд купить, – сказал он, хитро улыбаясь. – Где тут билеты продаются?

– Подожди, – дернулась я.

– Ась? – еще хитрее ухмыльнулся он и демонстративно подставил мне ухо. Подлец!

– Яш, а можно, ты останешься? – тихо прошептала я.

– Что? – опять сделал вид, что не услышал он.

– Может, ты останешься?

– Не слышу.

– ОСТАНЕШЬСЯ? ТЫ! МОЖНО?

– Конечно, можно, – улыбнулся он и попытался притянуть меня к себе, но промазал и неуклюже свалился с забора.

– Ну ты и медведь, – заворчал на него Николай Дмитриевич и, смешно и неловко переваливаясь, помог Яшке встать.

4

«Не помню – значит не было»

На следующий день меня разбудил телефонный звонок. Вернее, он разбудил не совсем меня, я-то как раз спала как натурально убитая. Но телефон звенел упорно, с настойчивостью, достойной уважения. Я отказывалась просыпаться, потому что не считала, что кто-то может желать услышать меня с такой силой. Ну, кому от меня и какая польза, окромя вреда? Позвонят и перестанут, а зачем же я тогда буду прерывать такой прекрасный утренний сон. Поэтому первым на весь этот трезвон среагировал Яша.

– Марго, там тебе звонят, – через силу пробормотал он.

– Что? Не хочу, пошли они все, – прошипела я, залезая еще глубже под одеяло.

– Ответь, – потребовал он, повернувшись ко мне.

– Не буду.

– А вдруг это важно? Вдруг это с работы? – спросил он, хватая телефон.

– Да и хрен с ней, с этой работой. Мы же вчера все решили! – отмахнулась я, пытаясь разлепить глаза.

– Ну и что, это значит, что сегодня надо бросить хорошую работу? Неизвестно еще, сколько уйдет времени на все эти сборы, – он затряс меня, держа телефон в руке. – Ответь!

– Какая, к черту, хорошая работа? – удивилась я, не сразу вспомнив, что вчера я все-таки не все рассказала ему про мою «лучезарную» жизнь. А зачем? Вчера и так у нас было о чем поговорить. Вчера мы вообще много о чем говорили, чуть ли не всю ночь, параллельно набираясь до чертиков. О том, какая у меня красивая фигура, какие прекрасные глубокие глаза, какого красивого серого цвета. Или о том, как ему со мной хорошо, а мне с ним. Или еще, например, о его идее жениться на мне и увезти с собой. В Москве жить он отказывался категорически.

– Но почему, почему? – спрашивала я, уже будучи основательно выпившей. – Хороший же город!

– Да? – удивленно смотрел на меня он. – А ты что, не видишь, какой у вас тут беспредел?

– Не вижу, – мотала головой я. Я вообще к тому моменту уже не особенно могла что-то видеть. Окосела, так сказать.

– Да у вас тут на улицах пьют и черт-те чем занимаются, – пожаловался он.

– Да ничего подобного! – возмутилась я. – Ничего и не пьют. Где ты это видел?

– Да хоть бы здесь! – победно махнул рукой Яшка, показав на нас с ним, и расхохотался. Что верно, то верно – вчера был интересный день. Дали мы шороху нашей детской площадке. Равно как и кустам. Если память меня не подводит, даже собаки, ошалев от буйства вечеринки, присоединились к нам. В моей голове отчетливо существует воспоминание, как Яшка поил Василия Алибабаевича пивом из жестяной банки. И тот, вот гад, прекрасно его пил!

А как все прилично начиналось. После того как мы с Яшкой помирились, он предложил не идти вот так, сразу, по домам и не разрушать столь теплую компанию. Они с Николаем Дмитриевичем явно поняли друг друга.

– А давайте тогда сходим в магазин, – радостно воскликнул тот, и после этого мы пошли и пополнили наш алкогольный арсенал. Сначала мужчины хотели ограничиться одной только водкой с пивом, которые устраивали их и качеством, и количеством, и прекрасно шли как по отдельности, так и создавая неповторимый коктейль.

– Какой букет! Какой аромат! – ёрничал Яша, добавляя водку прямо в жестяную банку с пивом. – Как же я давно так не безобразничал.

– Фу, какая гадость, – поморщилась я. И вообще, я, когда трезвая, такая капризная. Когда я жила с Кешкой, я, помнится, еще и не всякого сорта пиво соглашалась пить. А тут такой мезальянс.

– А что тогда ты будешь пить? – озадачился Яша.

– Яков! – поднял вверх пьяный палец Николай. – Дамам надо пить вино.

– Ага, вино, кино и домино, – усмехнулся Яша. – Только мокроту разводить, так у вас говорят?

– А у вас что, говорят по-другому? – усмехнулась я. – Здоровеньки булы!

– Ну, не совсем, – уклонился от ответа Яша. – Так что ты будешь – вино, шампанское или, может быть, коньяк?

– А у нас на флоте говорили – семь футов под килем, – зачем-то влез Николай.

– Так ты на флоте служил? – обрадовался ему, как родному, Яша, хотя я так и не поняла, почему. Он-то сам, насколько мне известно, нигде и не служил. Видимо, это у него такая новая фишка – по-идиотски радоваться всему подряд.

– Я буду коньяк, – деловито вмешалась я, и нами был приобретен коньяк местного производства, а также лимон и упаковка плавленого сыра, пластиковыми обертками от которого мы (как я потом со стыдом вспомнила) некультурно мусорили в беседке. Пьянь, чего тут сказать!

– Молодца, – одобрил Яшка, и мы продолжили посиделки на свежем воздухе. Ночь была безоблачной, безветренной и звездной. Через некоторое время, уже прикончив коньяк и перейдя на базовый коктейль, я, помню, лежала на лавочке, положив голову к Яшке на колени, и смотрела на звезды. Николай Дмитриевич, хоть и был уже, как бы это поточнее выразиться, «в зюзю», а все-таки устал смотреть, как мы с Яшкой целуемся без остановки, да и ушел грустить домой. А мы были так заняты собой, что отряд не заметил потери бойца.

– Ты меня любишь? – спросил Яша, глядя на полную луну, светившую вместо фонаря – ярко-ярко.

– Да. Люблю, – просто и без всяких там колебаний ответила я.

И произнести это было легко, потому что была поздняя ночь, я чуть было не потеряла его навсегда, а теперь была настолько пьяна, что все равно никакой ответственности за сказанное не несла. А поэтому для разнообразия я вполне могла позволить себе говорить правду. А правда как раз и заключалась в том, что я любила его. И те четыре года юности, что провела, ожидая его звонков из Киева, его приездов, наших веселых прогулок и поцелуев в подъездах. Любила его, когда отдалась ему, впервые в жизни, семнадцатилетняя девчонка, на крыше одного из домов. Это было мое решение, я больше не хотела, не могла просто держать его за руку. А он все говорил, что если я хочу, он может еще подождать. Ха-ха, подождать, надо было видеть, как нас бросило друг к другу. Было лето, он принес с собой плед, дома мы сказали, что идем на пляж, а сами забрались на давно облюбованное место на крыше. Я помню огромное голубое небо над головой и его лицо, взволнованное, нежное, благодарное. Даже испуганное немного.

– Ты уверена, что ты меня ТАК любишь? – спросил он тогда, склонившись надо мной, вспотевший, с потемневшим взглядом, и с силой сжал мое лицо в своих ладонях. И тогда я сказала то же самое, что и сейчас. Мне хотелось остаться в его объятиях навсегда. И ведь по сути за все эти годы так ничего и не поменялось. И я хотела того же самого, только уже не хотела признаваться самой себе. Я помнила его, я ждала его, где-то в глубине, в самом центре моей души. Жила и плакала, и была несчастна, и металась от одного мужчины к другому, и тосковала, лежа рядом с молчаливым Кешкой, как в глыбе векового льда. А ведь Кешка ненавидел Яшку Ивлева, хотя даже не видел его ни разу в жизни. Но за все эти годы он, я боюсь, прекрасно понял, каково это – любить женщину, которая не может отдать тебе ничего, кроме своего тела. И он принял это как правило игры. Он сделал вид, что ему только и нужно было оно – мое тело. И он любил его, страстно, мучительно, он бредил им, у него были с ним, с телом, отношения. Непростые, не взаимные, иногда мучительные для обеих сторон. А вот со мной у него отношений не было вообще. Он их уже и не хотел, да и я тоже. Так что теперь, когда Яша спросил меня, люблю ли я его, что я еще могла сказать? Если через семнадцать лет разлуки мы практически не могли друг без друга дышать! Разве имеет значение что-то еще? И я сказала:

– Да. Конечно же, люблю. А разве ты не видишь? А ты?

– И я люблю. Вот в чем штука, – он вздохнул так печально, словно бы это и действительно была плохая новость, что мы любим друг друга.

– И что теперь?

– Это зависит от тебя.

– В каком смысле? – удивилась я.

– Нам надо будет завтра серьезно поговорить, – пробормотал он, уткнув лицо в ладони.

– Почему завтра? – улыбаясь, спросила я, продолжая рассматривать звезды на фоне его лица. – Давай, говори сейчас.

– Ой, моя ты девочка, сейчас я что-то слишком пьян для серьезных разговоров. Твой поклонник этот, Николай, совсем не умеет пить. И меня споил тоже.

– Ну, значит, завтра.

– Завтра. Только скажи сейчас, ты поедешь со мной? Ты хочешь вообще жить со мной? Ну, бросить к черту этот город ваш и уехать далеко-далеко. Просто чтобы быть со мной?

– Хочу, – согласилась я.

– И замуж за меня пойдешь? – радостно уточнил он заплетающимся языком.

– А отчего ж не пойти-то? – пробубнила я. – За хорошего-то человека? Только чего ж тебе Москва-то не приглянулась? А впрочем, я и сама буду рада отсюда свалить. Ты прав, гнилой городишко.

– Нет, правда? – встряхнул головой он. – Ты не шутишь? Поедешь, куда я скажу?

– Поеду. А чего, я что, хуже, чем эта… ну, твоей тетки знакомая. Которая невеста.

– Тамбовскому волку она невеста, – пьяно возмутился Яша и нежно притянул меня к себе. – Слушай. А чего мы тут сидим-то, а? Ночи нынче холодные, собачки вон уже дрыхнут под кустом. Непорядок! Дома кровать. Знаешь, для чего нам нужна кровать?

– Догадываюсь, – усмехнулась я, и мы передислоцировались домой. Собственно, дома мы вообще уже не говорили ни о чем. И остатками моего отравленного алкоголем мозга я подумала, зачем же я буду, понимаешь, объяснять Яше сейчас, что я не я и хата не моя, если он планирует меня взять под мышку и уволочь. Какая тогда разница – главный я бухгалтер или второстепенный. Хотя… каюсь, мысль эта была малодушная и я была неправа. Если уж начинать жизнь с чистого листа, надо сделать так, чтобы мы могли доверять друг другу. И хотя врать я умею профессионально, могу преподавать курсы, это я уже, кажется, говорила. Кстати, хороший бизнес!.. Но Яше я врать совсем не хочу. Почему? Потому что боюсь его потерять. Очень боюсь. Потому что он мне очень нужен. И хоть у меня и страшное похмелье после всей той гадости, что мы с ним вчера на пару употребили, негодные, я все равно не забыла, как сильно я его люблю. А он тут с каким-то телефоном лезет, с какой-то работой. Да на шо она мне?

– Так ты возьмешь трубку или нет? Это тебе звонит, дай-ка посмотрю, – озаботился Яша. – Настырный какой. Ладно, я сам отвечу. Алло? Да. Вам Маргариту? А кто ее спрашивает?

– Что ты делаешь? – моментально зашипела на него я. Он, голый, сидел на диване и старательно разыгрывал из себя секретаря, еле сдерживая смех.

– Она сейчас не может вам ответить. Да, она на деловых переговорах. Пожалуйста, перезвоните позднее. Да! – я попыталась вырывать у него трубку, уже догадываясь, что это мне кто-то звонит с работы. Будильник на комоде показывал уже одиннадцать утра, мы проспали все на свете, что и неудивительно, поскольку мы легли только около двух ночи. А уснули вообще около пяти. Такая вот арифметика. После короткой бурной возни мне все-таки удалось вырвать у него телефон. Напоследок он проорал в трубку, дурачась, что, мол, сейчас, вот она уже идет, уже подошла, уже, ай, вот она уже здесь, и, наконец, сдался.

– Алло? – спросила я, пытаясь унять дыхание.

– И кто это был? – поинтересовался Кешка. Странно, но при одном звуке его голоса, который я, конечно же, сразу узнала, я моментально побледнела. Видимо, это было заметно по моему лицу, потому что Яшка прекратил хватать меня за всякие мягкие места, а, наоборот, отстал, посерьезнел и нахмурился. Улыбка сползла и с моего лица.

– Это… а что? Кеша, что тебе надо? – я с таким трудом выговаривала слова, словно у меня парализовало челюсти. Я как-то инстинктивно залезла под одеяло и отчетливо почувствовала, как сильно у меня болит голова.

– Маргарита, нам надо поговорить.

– О чем? – удивилась я.

– Я не хотел бы по телефону, – коротко и сухо ответил он.

– Ну… тогда я не знаю.

– Ты, я так понял, сейчас не на работе, да?

– Да, – растерянно кивнула я.

– Ага. А вообще ты планируешь там быть? Или у тебя сегодня, м-м-м, отгул, что ли?

– Я планирую. Слушай, я вообще не понимаю, чего тебе нужно, – попыталась вернуть инициативу в свои руки я, но он очень лихо отбил мою подачу.

– Встретимся, и я все тебе скажу, не волнуйся. Хочешь, я заеду за тобой после работы? Я думал приехать в обед, но ты, я так понимаю, обедать уже точно не будешь.

– Я… послушай, Кеш, ты зачем это? Твое какое дело?

– Ладно-ладно, шучу, дорогая, – усмехнулся он. – Ну, так до встречи. Я тебе наберу, как подъеду.

– Но, может быть, я и не смогу, – начала было я, но уже через секунду поняла, что говорю сама с собой. Кешка уже отключился. Он вообще всегда был краток, не любитель длинных подробных разговоров. Но что ему надо? Я против воли закусала ногти от волнения. Встреча с Кешкой никак не входила в мои планы.

– Кто это был? – холодно спросил Яша. По его тону можно было понять, что он и так уже догадался. – Муж?

– Он самый.

– Интересное кино.

– Куда уж интереснее, – согласилась я.

– И чего он хочет?

– Хотела бы я знать, – уныло пожала плечами я.

– Слушай, а вы давно в разводе? И просто интересно, сколько вы с ним прожили? Пару лет? У вас нет детей? Ты его любила?

– Сколько вопросов сразу, – вздохнула я. – И так мало ответов. Мы прожили почти десять лет. И все десять лет были просто ужасны.

– Так не бывает.

– Знаешь, бывает. Женись на теткиной девушке, особенно если ты с первого взгляда понял, что у вас все плохо срастается. И поговорим через десять лет.

– Но зачем так долго терпеть? – удивился он.

– А вот это хороший вопрос. Только я боюсь, что сейчас я не в том состоянии, чтобы на него отвечать.

– Так ты с ним встретишься? – спросил он, пристально глядя мне в глаза.

– Если ты хочешь, я сейчас же позвоню и все отменю.

– Правда? – чуть расслабился он. В его глазах отсвечивала хищным блеском ревность. Все мужчины терпеть не могут мыслей о ком-то еще. Даже если эти мысли одна хуже другой.

– Да. Ты хочешь? – всмотрелась в него я. Он помолчал минуту, потом отвернулся.

– Нет, не хочу. Зачем? Ты меня любишь, да? Или вчера это был просто пьяный бред? Ты помнишь, что обещала поехать со мной?

– Самое главное, что ты помнишь, что ты меня звал, – усмехнулась я и притянула его к себе. Я разгладила его темные спутанные волосы, заглянула в его беспокойные черные глаза, острый, как бритва, взгляд скользнул по мне. Яша поцеловал меня в ответ и повалил на кровать.

– Мне надо на работу, – прошептала я, – хотя… все равно. Давай, продолжай.

– Нет уж. Иди, – он рассмеялся и вскочил, набросил на себя одеяло и проскользнул в кухню. Собаки топтались в коридоре, в нетерпении ожидая утренней прогулки.

– Ты погуляешь с собаками? – спросила я, натягивая рабочую блузку. Последняя чистая, надо что-то срочно делать. Яшке вон все равно, он ходит в двух парах джинсов, и ему ничего не надо. А мне, если я в таком виде припрусь на работу, придется долго объясняться.

– Погуляю. А ты уже что, побежала?

– Ага.

– Но ты помнишь, что нам вечером надо серьезно поговорить?

– Конечно, – вздохнула я. Видимо, сегодня такой уж день – день серьезных разговоров. Что ж, у меня и так все равно голова болит. Примем-ка аспирин – и в путь. Надо будет по дороге еще придумать, чего бы на работе соврать. Я побежала на остановку, на ходу набирая номер Зинки.

– Привет, ты на месте? – задыхаясь от бега, спросила я. Зина была томной и неторопливой. А чего, куда спешить? Рабочий день все равно одного и того же размера.

– Да, а вот где ты? Раиска рвет и мечет. Хочет тебя штрафовать нещадно ремнем по заднице. Говорит, что ты и так уже чуть ли не три месяца прогуляла, а теперь что же – опять?

– Блин, – выругалась я, протискиваясь не без помощи мужика, стоящего за мной, в автобус. Мужик подналег и вогнал меня как небесный шаттл в плотный слой атмосферы. Атмосфера была так себе, слишком плотная. Зря я на каблуках.

– Я ей сказала, что ты к врачу пошла.

– Вот спасибо, добрая душа.

– Делать анализы на беременность, – продолжила она.

– Что?

– Шучу. Я сказала, что тебе надо сделать рентген после пневмонии.

– Ага, я поняла, – кивнула я, с трудом просовывая руку между пассажирами. Кстати, мысль о рентгене хорошая, его мне и вправду надо бы сделать. Что-то я про это совсем забыла. Хотя я чувствую себя абсолютно здоровой. Здоровей, чем когда-либо. Если не считать, конечно, похмелья.

– Ага, Дорофеева, ты где была? – еще в коридоре налетела на меня Раиса.

– Я Иващенко.

– Что?

– Иващенко я, – как ни в чем не бывало напомнила я. А что, пусть не путают. А скоро, если так пойдет, стану вообще Ивлевой. Кстати, отличный вариант. Мне Яшкина фамилия с самого начала нравилась. Маргарита Ивлева – это звучит гордо.

– Почему? Ах да, точно, ты ж развелась. Ну и ладно. Так где была? Не врать, в глаза смотреть! – изображала сердитость Раисочка Львовна. Видимо, в настроении была. Тяжело с нами, бестолковыми.

– У врача. На рентгене, – бодро отрапортовала я, вытянувшись перед ней в струнку. Она с недоверием осмотрела меня, выискивая признаки лжи на моем помятом, но все равно красивом лице.

– Глаза твои бесстыжие. Ты на часы смотрела? Уже обеденный перерыв. Значит, на рентгене.

– Так точно, – веселилась я.

– Поклянись, – потребовала она.

– На крови? Я крови боюсь. Но если дадите мне пионерский галстук и бескозырку, я вам еще и честь отдам.

– Ах, дрянь, – довольно усмехнулась Раиса. – Признавайся, проспала? Из-за мужика?

– Ну… допустим. И что? – улыбнулась я.

– Эх, мне бы так, – мечтательно протянула она.

– Так вы же замужем, – удивилась я.

– Вот именно, моя дорогая. Вот именно, – развела руками она.

Я пожала плечами и пошла к рабочему месту, заваленному, как всегда, стопкой бумаг. Есть такой определенный закон, как у Мёрфи, только персонально для бухгалтеров. Если куча бумаги большая, не стоит спешить сильно ее уменьшить. Потому что если ты будешь снимать листы постепенно, не стремясь переделать все на свете, то куча будет примерно оставаться в одном и том же весе. А вот если ты из каких-то нелепых побуждений решишь переделать уже наконец всю свою работу, от начала и до конца, то тут жди беды. Стопка бумаг, которую ты в поте лица почти уничтожишь, наутро возродится вновь, причем возродится втрое. Откуда – а кто же его знает. Только если ты уж начала делать счета-фактуры – не спеши, не хватайся за все сразу, а бери их потихонечку, по пятнадцать-двадцать штук в день, не больше. Тише едешь, меньше новых бумаг принесут. Поэтому я своей горы не испугалась, я к ней была давно привычная. Подумаешь, гора. Что мы, гор не видели? Пусть себе лежит. Я вот лучше кофе попью с девчонками. Покурю, опять же. Потом уже и за дело возьмусь, а там, глядишь, уже и день закончится. Так и перебьемся, пока не зазвонит звонок этот непонятный, от Кешки. А может, он не позвонит? Может, передумает? Но он все-таки позвонил. Причем аккурат без десяти шесть, чтобы я точно с работы сбежать не успела.

– Алло? Маргарита? Ты в офисе? – спросил он все тем же своим сухим деловитым тоном. Как я от этого отвыкла!

– Да. Ты приехал уже? – грустно уточнила я.

– Я у подъезда.

– Сейчас я иду, – вздохнула я. Ну, что тут такого. Всего один разговор. О чем, правда, не пойму. Я еще разок перекурила нервно в коридоре, одна, потому что не хотела сейчас никаких ни советов, ни комментариев. А потом посмотрела на себя в зеркало, увиденным осталась крайне недовольна. В моем возрасте уже, оказывается, не так-то легко скрыть следы бурной бессонной ночи. Чуть-чуть подкрасилась в туалете, разозлилась на себя за то, что хочу выглядеть привлекательно, хотя на самом деле мне плевать, что там Кешка обо мне подумает. Какая цаца, подумать только. Телефон зазвонил снова.

– Ну, ты где? – нетерпеливо спросил он.

– Я вообще-то на работе, – изобразила негодование я.

– А, ну да, я забыл, что вы думаете, что работаете.

– Между прочим, да, думаем, – возмутилась я.

Хотя когда я была замужем за Кешкой, я и сама не всегда воспринимала свою работу как работу. Скорее как дамский клуб. Я спустилась к подъезду, злобная и готовая его порвать. Нам не о чем с ним говорить, о чем я сейчас ему и сообщу. Только вот… где он? Около подъезда не было никакого Кешки. Только машины и какие-то унылые прохожие. И какой-то кретин перегородил своим «Мерседесом» весь проход к дверям. Совсем уже оборзели, ставят свои тачки где попало – людям пройти невозможно. Эвакуатора на них нет. Ой! Машина, словно услышав мои недобрые мысли, зажгла фары и оглушительно загудела. Я даже отпрыгнула от неожиданности.

– Марго! – вдруг раздался голос из ниоткуда. – Я тут. Иди сюда. Да я ж тебе сигналю!

– Кешка? – вытаращила глаза я. Из «Мерседеса», приспустив густо затонированное стекло, на меня сквозь очки в дорогой оправе смотрел мой муж собственной персоной и улыбался, довольный произведенным эффектом.

5

«Здесь могла бы быть ваша реклама»

Если человек надел другую одежду, это еще не значит, что он изменился до неузнаваемости, но в случае с Кешкой все было именно так. Его совершенно невозможно было узнать. Даже не верилось, что столь разительные метаморфозы могли произойти за столь короткий срок. Он действительно впечатлял. Где его черные джинсы, где вечные свитера серых цветов, которые с него было невозможно содрать, потому что, как он говорил, ему в них было удобно. Где затравленный взгляд потерявшегося ребенка? Где припухшее от постоянных пьянок лицо? Если быть честной, то он, кажется, действительно не пьет, не врала Виноградова. И откуда, скажите на милость, взялась эта тачка?

– Ты что, теперь водишь машину? – ахнула я, подойдя вплотную к окну. Признаюсь, не без восхищения. Как же меня в свое время бесило это его тупое нежелание садиться за руль!

– Да вот, пришлось. А то все мои деловые партнеры смеются, – лениво пожал плечами он. – Надо мне теперь, понимаешь, по статусу.

– Да что ты. Вах! То есть ты действительно в шоколаде?

– Что значит действительно? – удивился он. – Ты садиться в машину будешь?

– А ты уверен, что это безопасно? – поддела его я.

– А ты попробуй, – улыбнулся он. Я махнула рукой, обошла машину и села рядом с ним на пассажирское сиденье.

– О, кожаный салон. Все прямо круче вареного яйца, – причмокнула от восторга я. Мой Кешка – и в такой шикарной тачке. – Слушай, выглядишь прекрасно. Я не узнала бы тебя на улице и прошла бы мимо. Хотя ты ж теперь и по улицам-то не ходишь!

– Марго, это я должен говорить, что ты выглядишь прекрасно, – отмахнулся он, хотя вид у него и был довольный. – Но почему ты так похудела? Ты выглядишь усталой. Тебе надо отдохнуть. Что-то случилось?

– Да… так, болела, – пожала плечами я. В череде событий моя история с гриппом уже казалась мне далеким прошлым, хотя рентген сделать все-таки надо. Раз уж даже люди замечают. Правда, Кешка – это вам не просто люди. Он же знает меня как облупленную, десять лет только и делал, что смотрел на меня. Господи, как странно вот так сидеть с ним в машине, как будто со старым другом встретилась. Нет, правда, странное чувство – я по нему даже немного скучала. Может, мы и не любили друг друга, но за такое долгое время все равно срастаешься как-то, становишься чем-то вроде родственников. Двоюродный дядюшка Кеша.

– Так, ладно. Ты, наверное, голодна? Давай-ка поедем, поедим, – деловито потер ладони он, а потом завел мотор. Это было интересно, смотреть, как он ведет машину, как сквозь зубы ругается на других водителей, перестраивается в другой ряд со словами: «Тебе что, жалко, что я проеду? Видишь, я уже влез».

– Ты водишь так, словно делал это всю жизнь, – покачала головой я. – А ведь клялся, что не сядешь за руль.

– Ты понимаешь, все так изменилось, – вздохнул он. – И мне постоянно приходится ездить. Первое время как-то еще боялся, дергался. Однажды в троллейбус врезался даже.

– Серьезно? И сильно? – забеспокоилась я.

– Ну, как посмотреть. У меня весь капот покорежило, а вот троллейбусу ничего. Даже рога не погнул. А вообще, глупо получилось, на повороте. Он поворачивал и затормозил, а я не среагировал. Впечатался.

– Но ты сам-то не пострадал?

– А, да ты что, – он мельком посмотрел на меня и усмехнулся. – Разве что самолюбие. Зато после этого уже стал аккуратнее.

– Вот и правильно. Вот и хорошо. Слушай, а куда мы едем? – поинтересовалась я. Кешка повернул и остановился на светофоре.

– Туда, где можно спокойно поговорить.

– А о чем? – справедливо поинтересовалась я. Какие у нас с ним могут быть разговоры?

– О жизни, – философски заметил он. Через несколько минут мы оставили машину и вошли в какое-то заведение со сложным названием и восточным дизайном. Кешка спросил меня, люблю ли я восточную кухню. Я задумалась. В последнее время, в связи с тотальным безденежьем, я питалась в основном курицей или пельменями. Правда, Яшка, как приехал, постоянно притаскивал домой какие-то вкусности, но в рестораны мы с ним практически не ходили, если не считать закусочные типа «Макдоналдса» ресторанами. Люблю ли я восточную кухню? Когда я жила с Кешкой, кажется, любила.

– А что, твоя жена не против, что ты тут, со мной? Помнится, она тебя сильно ревновала, – спросила я, когда нас усадили в отдельный кабинет с шелковой драпировкой стен и мягкими диванами.

– Это не важно, – с какой-то странной интонацией сказал он.

– Да? Почему? – прицепилась я. Кешка сделал вид, что читает меню. Потом положил его на стол и спросил меня:

– А как ты вообще-то живешь?

– Ну, твоими молитвами. Все неплохо. Вот, работу другую подыскиваю, подумываю, куда податься.

– Ага. Слушай, а у вас там у Раи все так же платят? Я имею в виду, все те же гроши?

– Все те же, все те же. Кеш, я не поняла, чего ты меня сюда позвал? Откуда ты вообще нарисовался? Зачем? – приперла я его к стенке. У меня дома скучал лохматый медвежонок, причем любимый и желанный. Почему это я должна сидеть здесь и тратить свое время на чтение восточного меню?

– Я знаю, что тебе звонила Аня Виноградова, – выпалил он.

– Да? И что? – растерялась я.

– Она просто дура и ничего про нас с тобой не понимает.

– Это точно, – не стала спорить я. – Дура и есть. И всегда была, по большому счету, но ведь жен друзей не выбираешь, верно? Слушай, а как там вообще все наши? Как твоя Милка, еще работает?

– Мила работает, хотя сама работа поменялась. Я же теперь перешел в большой холдинг, строительный. Под правительством Москвы, – тихонько пояснил он, пригнувшись. – Повезло, просто случайно встретил старого друга, мы с ним еще в институте вместе учились, только он вылетел и в армию ушел. А теперь он – большой человек там! – тут он возвел глаза к шелковому потолку. – И ему нужны свои люди.

– Зато теперь у него есть ты, – улыбнулась я. – А у тебя – «Мерседес».

– Да. И нашими экскаваторами теперь пол-Москвы копает.

– Супер, – кивнула я. – Наши все небось в восторге. Знаешь, это было самое странное в нашем с тобой разводе: львиная часть моей жизни – друзья, вечеринки, дни рождения, шашлыки – исчезла в один миг. Как будто ты сложил их всех в чемодан и забрал с собой. Это, пожалуй, было самым трудным, вот так остаться совершенно одной.

– Да, тебе всегда был дорог кто угодно, но только не я, – горько усмехнулся он.

– Это не так, – нахмурилась я, хотя это и было именно так.

– Я очень сожалею, что Виноградова наговорила тебе всю эту чушь. Я хотел, чтобы ты знала – я так не считаю.

– Как ты не считаешь? – прищурилась я.

– Я совсем не считаю, что ты приносила мне несчастья, – выговорил он.

– Ты думаешь? Но ведь в ее словах есть доля истины. Нет, без шуток, – я махнула рукой, чтобы он меня не перебивал. – Это же было сплошное мучение – для нас обоих. И в этом есть определенная закономерность, что все у тебя так сложилось.

– Нет, все равно, она не должна была тебе звонить и все это говорить. Я… я хочу, чтобы ты знала – я был с тобой счастлив. Я очень тебя любил.

– Я знаю, знаю, – вздохнула я.

– И мне совсем не нравится, что ты вот так осталась – без какой-то поддержки. Я как-то старался ни о чем не думать, но когда Анька Лере рассказала о вашем разговоре, я просто взбесился. Я… я даже наорал на нее, – растерянно сказал он. И в этот момент из-под дорогих очков на меня снова посмотрел мой растерянный, нервный муж, тот самый мужчина, который хватался за меня как за соломинку и просто не знал, как без меня жить. Только теперь жить без меня он все-таки научился.

– Наорал? Зачем? Не стоило. Что за ерунда, пусть болтают что хотят. Мне все равно.

– А мне нет, – вдруг твердо сказал он. – Я вдруг понял, что мне совсем не все равно, как ты живешь. Это сидит во мне, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – покачала головой я. – У тебя же теперь Лера.

– Да, – опустил голову он. – Лера. И Маша.

– Маша? – не поняла я.

– Дочка. И я очень рад, что она у меня есть, но… я понимаю, что не смогу жить спокойно, если не буду знать, что с тобой все в порядке.

– А если я скажу тебе, что со мной все в порядке? – спросила я. – Если это правда? Дело же не в деньгах, которых мало, и не в страхах моих, которых у меня много. Это все естественно. Понимаешь, это нормально. Это и есть жизнь, пусть и не такая комфортная, не такая… как это сказать-то? Безответственная. Пока я жила с тобой, я ни за что в своей жизни не отвечала. Я была как будто избалованная донельзя кошка, которую в один прекрасный день просто не пустили обратно домой. И ты знаешь, я вот только что поняла – я очень благодарна тебе за это.

– Что ты говоришь какую-то ерунду. Благодарна? – разозлился почему-то Кешка. – Я понял, что был неправ. Я за тебя в ответе, я должен сам позаботиться, чтобы ты была в порядке. Чтобы ты ни в чем не нуждалась. Тем более теперь, когда у меня есть такая возможность.

– О чем ты? О ЧЕМ? – вытаращилась на него я. Но он меня будто бы уже и не слышал. Он пересел ко мне поближе, забормотал что-то о том, что сначала надо снять мне какую-то квартиру поприличнее, пока так, а потом можно будет и купить ее насовсем, сколько можно уже снимать. И, да, кстати, надо уже уйти наконец с этой дурацкой работы. Он бормотал, не замечая даже, что официантка принесла еду. Мне что-то тоже есть расхотелось.

– Кешка, ты спятил? – рассмеялась я. Смех получился немного нервным, даже истеричным, но я никак не могла понять, как мне реагировать на этот приступ помешательства.

– А это вот, – он достал откуда-то из пиджака, как фокусник из шляпы, только не кролика, а белый конверт, – это на первое время. Для начала.

– Что это? – отшатнулась я.

– Как что? – он неловко сунул конверт мне в сумку. – Деньги, естественно. Марго, ты простишь меня?

– В каком смысле? Что ты подразумеваешь – простить? – ахнула я.

– Я не могу без тебя. Я думал, что смогу, но нет. Ты мне снишься. Я постоянно боюсь, что тебе плохо, что тебе нечего есть. Что какие-то придурки могут тебя обидеть, – зачастил он. Я пыталась его оборвать, остановилась, потому что странное чувство дежавю снизошло на меня. Это уже было. Да, именно это, именно вот так, в такой же самый момент, когда я на самом деле вполне готова была уже забыть его навсегда и больше никогда не вспоминать, он встает на колени и вцепляется в меня мертвой хваткой. Как же я могла забыть, что он никогда не отпускал меня насовсем. Он никогда не мог перенести мысль, что я смогу уйти навсегда. Но я ведь думала, что все это – в прошлом.

– Кеша, у меня есть другой, – очень твердо, хоть и тихо, вставила я.

– Какой другой? В смысле? А, тот мужик, что взял трубку сегодня. И что? Что он тебе может дать?

– А ты? Что ты хочешь мне дать? Ты же знаешь, что я тебя не люблю.

– Знаю. Но это не важно! Я могу обеспечить тебя на всю жизнь.

– Но у тебя жена, дочь! – ошарашенно напомнила ему я, но он, будто спятил, смотрел на меня горящими глазами и схватил за руку.

– Ну и что? Какая разница? Ты же все равно не сможешь быть со мной постоянно. Тебе все равно нужна своя жизнь. Я не буду тебе мешать. Плевать мне на всех твоих мужиков. Лишь бы… лишь бы я знал, что ты у меня есть.

– Это какой-то бред!

– Почему? Я просто буду появляться… иногда. И я буду знать, что с тобой все хорошо. А мужики… они приходят и уходят, так уж ты устроена.

– Нет, Кеша, я устроена иначе, – выкрикнула я, потому что он совсем меня не слышал. – Я выхожу замуж, Кеша. За самого любимого мужчину на свете, без которого я и жить-то не хочу. А на деньги мне вообще плевать.

– Это все ерунда. Я про твои большие любви слышал столько раз. Я даже знаю, что ты спала с Виноградовым! И всегда все знал. Так что все это пройдет. Ты же сама говорила, что разучилась любить еще в детстве. Помнишь? Нет такого мужика, который сможет тебя надолго удержать.

– Есть.

– Нет.

– Кеш, мне надо идти, – я встала, нечаянно столкнув со стола тарелку с салатом. Я была в очень растрепанных чувствах.

– Марго, я не могу без тебя, – он вцепился мне в руку. – Ты мне нужна. Я все сделаю для тебя, обещаю.

– Я… прости, а я никак не могу с тобой. Это правда. Мне было очень трудно, оказывается, я привыкла к твоей любви как к сильнодействующему наркотическому средству. Я просто торчала на твоей любви, но сейчас… ты знаешь, ты уже сделал для меня все. Благодаря тебе я оказалась в нужном месте в нужное время и встретила его.

– Да кого его? Очередного ухажера?

– Не совсем, – улыбнулась я. – И поверь, большего ты для меня сделать не мог.

– Но чем, чем он так хорош? – злился он. – Он что, богат? Олигарх?

– Нет, – усмехнулась я. – Он простой украинский безработный. Хотя я уверена, что у него все будет в порядке, но с ним я останусь и без всяких денег. Потому что я всегда его любила и буду любить.

– Украинский безработный? – скривился в презрительной усмешке он. – Отличный выбор!

– Это точно, – я вырвала руку и пошла к выходу. Кешка встал, бросил деньги на стол и побежал за мной. На улице он нагнал меня и развернул к себе. Его лицо было перекошено от ярости.

– А это не тот, случайно, парень, из-за которого ты в Москву принеслась как побитая кошка? Твоя первая любовь, пес бы ее побрал? Говори, это он? ОН?

– Знаешь, а я просто не понимаю, почему я вообще должна тебе что-то говорить. Кто ты мне? Никто. У нас даже фамилии разные, ты помнишь? И ведь я тебя предупреждала – смотри, обратного пути нет. Так что извини, дорогой. Мне пора. И, кстати, я хотела сказать тебе искренне, от всего сердца. Будь счастлив, my darling[9]. Все, пока!

– Марго! – крикнул он вслед, но я так быстро припустила, что меня было уже не догнать. Да и куда бы он побежал, у него около ресторана остался «Мерседес». У него была своя жизнь, он теперь был чей-то свой человек, и впереди у него был океан возможностей для личного роста. А у меня дома был Яшка, и мне не терпелось попасть туда поскорей. Я залетела в метро, проклиная в который раз чертовы каблуки, в которых так трудно бегать на скорость. Ноги гудели и отваливались, к тому же, пока я спасалась бегством от Кешки, я пару раз споткнулась и вывернула левую ногу. Но зато теперь, впервые, пожалуй, за много лет, я вдруг почувствовала себя по-настоящему свободной. Потому что одно дело оказаться свободной поневоле, быть просто поставленной перед этим вот чудесным фактом. И совсем другое дело получить возможность понять, чего ты хочешь от этой жизни. Где и с кем ты хочешь быть. И что для тебя важнее: деньги или сильные любимые руки, ледяной комфорт или ночи в объятиях человека, с которым ты готова провести всю жизнь. И надо признаться, что я не колебалась ни секунды.

– Марго? Ты что-то задержалась, – обеспокоенно встретил меня в дверях Яшка. В квартире пахло чем-то вкусным, гораздо вкуснее, чем в том дурацком восточном ресторане. Я вспомнила, что все-таки я никогда не любила восточную кухню.

– Привет, – улыбнулась я, дрожа от волнения. Яшка, стоило ему только бросить на меня один взгляд, сразу понял, что что-то не так.

– Что случилось? Ты сама не своя.

– Скажи, а ты правда меня любишь? – спросила я его в лоб.

– Так, давай-ка ты проходи в квартиру. Что ж мы будем вести такие серьезные разговоры в прихожей?

– Так лучше? – спросила я, плюхнувшись на диван.

– Ну, было бы еще лучше, если бы ты была голая… – пробормотал он, но, видя мой возмущенный взгляд, поднял руки. – Сдаюсь, сдаюсь. Так нормально.

– Значит, так. Ты правда хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж и уехала с тобой?

– Чистая правда, – нежно улыбнулся он.

– И это не был пустой пьяный разговор? – я пристально посмотрела на него.

– Ты что, это же было при свидетелях.

– Каких свидетелях? Николай к тому времени уже уполз, – головой помотала я. – Впрочем, я не помню.

– А собаки? Доцент, правда, спал, но Василий Алибабаевич может все подтвердить. Он за нами очень пристально следил, так что если найти способ допросить собаку, то он сдаст меня с потрохами. Разве мог бы я так рисковать?

– Я серьезно спрашиваю, – взмолилась я.

– А я тебе серьезно отвечаю – да, хочу, – наконец перестал он паясничать. – И чтобы вышла замуж, и чтобы уехала. И сейчас мы будем обо всем этом говорить, только, милая, зачем ты так волнуешься. Все будет хорошо, я обещаю. Я понимаю, какое это сложное для тебя решение – оставить Москву, но дело в том, что я…

– Я должна тебе кое-что сказать, – прервала его я.

– Я, кстати, тоже, – фыркнул он. – Ты не заметила? Ты меня все время перебиваешь.

– Да? Нет уж, давай сначала я.

– Хорошо, – покорился он и плюхнулся на стул напротив. – Начинай.

– Я тебя обманывала кое в чем, – как на духу ляпнула я. Яшка моментально помрачнел.

– Начало интересное. Продолжай.

– Дело в том, что я… как же это сказать… совсем не бизнес-леди. Я вообще-то отставной козы барабанщица, сижу за три копейки, счета-фактуры печатаю и дело это ненавижу.

– Не понял, – растерялся Яшка.

– Я после развода осталась тут вообще ни с чем, одна, без денег, в съемной квартире. Муж меня бросил, да еще я в больницу загремела. А в Бердянске мама попросила все это не рассказывать никому, чтобы соседи не сплетничали. Как же, дочка в Москве облажалась по полной программе. Она прямо взбеленилась – не хочу из-за тебя краснеть. Вот я и придумала историю, что я главный бухгалтер. С этой квартирой и собаками. Я же не знала, что там будешь ты. Думала, уеду, и все, никто ничего не узнает. А мама будет довольна. А все сложилось не так, и я теперь совсем запуталась.

– Ага, – задумчиво потер подбородок Яша. – Но рассказывала ты правдоподобно. И для придуманных собак Василий с Доцентом слишком уж реальны, не кажется?

– Да, реальны. Только вот это все не мое, – грустно кивнула я.

– Да? А чье? – удивился он.

– Моей подруги Жанны. Даже не то чтобы подруги. Мы с ней вместе со свиным гриппом лежали, прохлаждались. О, у нас было время познакомиться, поверь мне. Свиной грипп – это вам не хухры-мухры, я два месяца провалялась.

– Ничего себе, – присвистнул Яша.

– В общем, Жанна уезжала в Англию на полгода и предложила мне тут пожить, за собачками присмотреть. Вот так. Так что поеду я за тобой куда скажешь и даже не задумаюсь ни на секунду об этой, как ты говоришь, лучезарной жизни. Если ты не передумаешь, конечно. Ну, так что скажешь?

– Что тут сказать, – задумчиво протянул Яша. Я замерла, и все, как говорится, у меня упало. Неужели в таком виде я ему не нужна? Не может быть! Или может? Что ж он молчит, гад?

– Что-то уж скажи, не томи, а?

– Это многое объясняет, – вдруг неожиданно улыбнулся он.

– В смысле?

– Ну, например, почему ты собственных собак боишься как огня, или почему к работе относишься тяп-ляп. Или почему пельменями питаешься, – он выглядел так, будто все эти вопросы его действительно очень беспокоили, а теперь все разрешилось. Наконец-то, какая прелесть!

– Но это все не то, что я хочу услышать, – разозлилась я. Что за клоун, ни слова всерьез.

– А что тут еще сказать? – скорчил рожу он. – Милая, ну какая мне разница, кто ты там – главный бухгалтер или второстепенный. Так даже еще и лучше, потому что значит, что тебе нечего терять. И поверь, я хочу жениться на тебе как можно скорее. Хоть бы даже завтра, если бы это было возможно.

– Все, больше ни слова, – я приложила палец к его губам и принялась расстегивать ему рубашку. Он моментально напрягся, притянул меня к себе, но прошептал:

– Подожди, я хотел обсудить все детали. Мы, например, даже не обсудили, где мы будем жить.

– Мне совершенно все равно. Где скажешь.

– Но, может, тебя интересует, кем я все-таки работаю, – усмехнулся он.

– Не интересует, – покачала головой я, стаскивая с себя блузку. – Меня интересует совершенно другое. И кстати, я так поняла, что ты вообще не работаешь.

– Это не совсем так, – усмехнулся он, затаскивая меня под одеяло. – Я, скажем так, взял трехмесячный отпуск, чтобы жениться. А вообще-то я программист. И довольно неплохой, кстати.

– Здорово. Всю жизнь мечтала быть женой программиста. Ну что, может, перестанем уже болтать и займемся делом?

– А почему бы и нет? – махнул он рукой и… дальше мы снова погрузились друг в друга, и время остановилось. Как-то так получалось, что стоило нам оказаться вместе, как из двух запутавшихся одиноких людей возникало нечто единое ясное целое.

– Я тебя люблю, – прошептала я уже потом, когда провал во времени закончился и мы с удивлением обнаружили, что не улетели на другую планету, а все еще находимся здесь, в Москве, на Жаннином диване. Я лежала и смотрела, как Яшка спит, блуждая в своих снах где-то далеко от меня. Хотя, кто знает, может, там, во сне, он тоже видит, как я глажу его по волосам.

Я встала, прошла в кухню, чтобы налить себе воды, но уже с полпути свернула, потому что вспомнила, что крана-то на кухне у нас все равно нет. Постояла в ванной перед зеркалом, посмотрела на себя. Оттуда, из зазеркалья, на меня таращилась глупая, совершенно счастливая, усталая от любви молодая женщина. Я улыбнулась – давно не видела себя такой. Я вышла из ванной и поняла, что совершенно не хочу спать. Тогда я поставила на плиту турку, чтобы варить кофе, достала из сумки сигареты, стала искать зажигалку, чтобы прикурить. Не нашла, поэтому подошла к плите и (ах как некультурно!) прикурила прямо от конфорки. А потом, глубоко затянувшись, я вдруг почувствовала какое-то легкое беспокойство. Я даже не сразу поняла, где его источник, этого беспокойства. А потом вдруг снова скользнула взглядом по своей увесистой сумке и снова открыла ее.

Так и есть, я совсем забыла о конверте, который мне сунул туда Кешка, вот мерзавец. Я достала конверт, в недоумении размышляя, что теперь мне с ним делать. Конверт не был закрыт, и из него торчали кончики зеленых долларовых купюр. Я аккуратно, двумя пальцами, достала деньги и пересчитала. Кешка зачем-то сунул мне три тысячи долларов. Интересно, он что, всерьез думал, что ему снова удастся меня купить? Хотя расчет был нормальный, раньше-то ведь удавалось. Почему бы не попробовать и теперь испытанный метод. Так что теперь? Вернуть их ему? Как? Я совершенно не хочу с ним больше встречаться – никогда. Тогда что? Выбросить? Нет, выбрасывать деньги – это что-то совершенно неправильное, этому решительно воспротивилась вся моя натура. Выкидывать не будем, но тут мне в голову пришла идея получше. Я покопалась, достала из сумки свой телефон и некоторое время проковырялась в записной книжке, разыскивая один совершенно забытый телефонный номер. Странно, что я вообще его не стерла. Чистая лень, ничего больше. Вот уж никогда не думала, что еще раз когда-нибудь по этому номеру позвоню. Воистину, неисповедимы пути Господни.

6

Слов нет, одни эмоции!

Следующее утро началось очень забавно. То есть сначала все было как обычно, а именно: я проспала и не услышала будильник. Все-таки замуж не замуж, а с работой нельзя рвать вот так только потому, что ты проспала. Поэтому я, чертыхаясь и скача по дому на одной ноге (вторую я уже сунула в колготку), искала свои вещи, раскиданные по квартире. Яша с интересом наблюдал за мной, попивая кофеек, который я выпить совершенно не успевала.

– Слушай, какая ты ответственная! – восхитился он. – Ты, наверное, лучший работник месяца, да? Ты так любишь работу, что спешишь покинуть своего жениха (при этом слове я дернулась с непривычки) ради составления каких-то бумажек?

– Так, разговорчики в строю! – одернула его я. – Мне что теперь, уволиться по телефону?

– А ты сможешь? – с надеждой поинтересовался он.

– Нет, – огорчила его я, запихивая телефон в карман и натягивая плащик. На улице, по мнению дикторши, были вероятны дожди. И их вероятность еще больше подкреплялась огромной тучей над нашим домом. А вообще прогнозы погоды – штука забавная. Не замечали, что в последнее время многие передачи, особенно по радио, видимо, чтобы не тратиться на получение прогнозов от всяких там гидро-метео-бюро, придумали гениальную фишку. Они теперь предсказывают погоду на сейчас. А что, это же грандиозно!

– Дорогие радиослушатели, сегодня у нас плюс пятнадцать градусов, местами облачно, да, и ветер. Вижу, что он шатает деревья, по ощущениям, юго-западный. Дождя пока не предвидится. Оставайтесь с нами и мы каждый час для вас будем проверять погоду за нашим окном! – ну не идиотизм ли, однако я уже даже как-то привыкла и не доверяю своим глазам, а специально слушаю погоду по радио. Одно только удивляет, почему же даже при таком раскладе они все-таки частенько ошибаются?! Наверное, это потому, что у нас такой большой город – много разных погод за окном. Куда уж тут углядеть за всеми! В общем, я выбежала на улицу, запоздало вспомнив, что так и не почистила зубы, и тут зазвонил телефон. Поскольку я теперь, после вчерашней моей ИДЕИ, очень ждала одного важного звонка, то телефон я выкапывала из сумки со страшной скоростью. Но это оказалось не то, что я ждала, а всего лишь Кузя, грустная и печальная вся.

– Ну, как ты? – спросила она меня голосом умирающего лебедя.

– Замуж собираюсь, – сообщила я радостно. – Буду на Украине жить. Опять.

– Симпатично. А я вот больше не верю в любовь, – поделилась она горем.

– Это еще почему? – спросила я на бегу, заодно стараясь следить, чтобы за разговором с ней не пропустить какой-то более важный входящий вызов. Про любовь мне сейчас было неинтересно.

– А я от своего-то все-таки уехала, – пояснила она. – Нет, не потянуть мне еще месяц.

– Как уехала? Совсем? Когда? И как он? – заинтересовалась я.

– Прямо сейчас. Я вот только домой вошла.

– Ничего себе! Как же так?

– А так. Он сказал, что никогда не думал, что я – такая. А какая я, а? Нет, ты скажи, Марго? Я же тоже человек, почему он думает, что я ему буду как прислуга, нянька, а вечером еще и флюиды должна излучать сексуальные? И еще и радоваться буду? Раньше, когда у него жена в Абхазию не ездила (чего ей только в этом году приспичило, не понимаю), мы встречались раз в неделю или две, ходили в театр, ресторан. Он меня никогда ни к чему не ревновал. А сейчас что? Ужин дома, телевизор, с подружкой не поговори, потому что он тоже хочет со мной посидеть.

– Так что, все кончено? Или просто временное бегство? – полюбопытствовала я, проезжая в троллейбусе мимо остановок с людьми. Им не повезло, наш троллейбус был полон настолько, что решил от греха подальше проскочить одну остановку, дабы потоки пассажиров, желающих поместиться, не опрокинули транспорт на дорогу.

– Я даже и не знаю, – задумалась она. – Как ты думаешь, если я орала, что пусть он лучше, старый козел, спокойно со своей женой живет, потому что она у него – золото, можем мы помириться? Хотя бы теоретически?

– А ты действительно это орала? – ошалела я. Вообще-то Кузя очень мирная.

– Ага. Надо было, конечно, сдержаться, но я из-за него на новую шелковую блузку бежевую утром пятно посадила. Он пожелал тост с вишневым джемом, а знаешь, какой он – джем этот гадкий – текучий. И все. Пришлось переодеваться, а у меня уже и туфли к блузке подобраны были. В общем, он сказал, что это не беда, дело житейское, и уставился в газету. С джемом. И с тостом в руках. А меня понесло.

– И что, как ты сейчас? – полюбопытствовала я.

– Сейчас? Думаю вот ванну с пеной принять. Одна! Какое счастье! А вообще-то я теперь страдаю. Это что ж получается, я вообще не могу ни с каким мужиком ужиться дольше месяца?

– Ты старый холостяк и не знаешь слов любви, – подтвердила я, с трудом вываливаясь на улицу вместе с остальной толпой. – Слушай, Кузь, а если я замуж буду выходить, ты приедешь ко мне на свадьбу свидетельницей?

– Так ты это серьезно? – встрепенулась она. – И когда?

– Вот это сейчас для меня пока еще вопрос, – заинтриговала ее я. – Так придешь?

– По первому же свистку, – заверила она.

– Смотри, обещала. А насчет своего этого не переживай. Помиритесь. Или другого найдешь, точно такого же. Кстати, можно в Интернете посмотреть, сейчас полно мужиков хотят простого секса без обязательств. И никакого джема.

– Ой, никого я сейчас не хочу. У меня душевная травма, – загрустила она. – Я узнала, что я не такая уж и хорошая, как о себе думала. А, и ладно. Буду плохой девочкой.

– Вот и правильно, – одобрила я и дала отбой. Я уже практически зашла в метро, ехала по эскалатору, когда мне снова позвонили. Это был ОН, тот, чьего звонка я с таким нетерпением ждала.

– Алло?

– Маргарита? Это Павел. Вам сейчас удобно говорить?

– Да! – кивнула я и понеслась по эскалатору в обратную сторону, потому что вообще-то в метро по телефону говорить крайне неудобно. Поезда шумят так, что можно пропустить что-нибудь важное. А мне бы категорически не хотелось это самое важное пропускать.

– Что там шумит, вы в метро? – вежливо поинтересовался Павел, вызванный теперь к жизни уже лично мной.

– Я сейчас выйду, секундочку! – задыхаясь от быстрого бега, сообщила я. Люди смотрели на меня с недоумением, пару раз даже хотели как-то придать мне противоположное ускорение, но я была непреклонна и бежала по эскалатору вверх. Наконец-то мне это удалось и я пристроилась в уголочке около двери в комнату милиции. – Да, я вас слушаю.

– А что, прямо совсем такая спешка?

– Ну, не то чтобы совсем, – ухмыльнулась я. – Но ждать тоже не хотелось бы. Я же помню, у вас были огромные связи. А мы с моим… женихом хотим побыстрее на Украину уехать.

– В этом-то и проблема. С иностранцами у нас женят не везде. И это довольно-таки дорого.

– Насколько дорого? Ведь речь же идет просто об ускорении процедуры.

– Если бы вы еще были прописаны в Москве… Ладно, я озвучу вам условия, а вы уж сами решайте. Три тысячи, вас распишут в четвертом загсе, это из-за жениха-иностранца, как по срочной необходимости. Так вас устроит? – деловито поинтересовался он. В его голосе читалась полная уверенность, что это меня устроить не может. Очень дорого, очень глупо. За такие деньги жениться, зачем? Только он не знал одного, что мне как раз некуда пристроить деньги, на которые подлец Кешка хотел меня купить.

– Меня устроит. Завтра сможем все сделать?

– Почему бы и нет, – удивленно согласился Павел.

– Отлично. Только у меня к вам будет просьба, точнее, две. Первая: пусть вопрос о деньгах больше не звучит, вы его обсуждаете только со мной.

– Идет, – согласился он. А отчего бы и не согласиться, деньги и есть деньги. – А второе?

– Второе не обязательное. Но если когда-то вы пересечетесь с моим бывшим мужем, вы уж ему расскажите, что я заплатила вам три тысячи, чтобы вы поженили меня с мужчиной моей мечты.

– Не вопрос.

– Эта просьба не кажется вам слишком уж странной? – забеспокоилась я.

– Любой каприз за ваши деньги, – флегматично хмыкнул он. – Так, еще пара вопросов. Церемония будет торжественная?

– Думаю… нет. Впрочем, мне еще надо обсудить все с моим женихом. А во сколько завтра подъезжать и куда?

– Я договорюсь и вам перезвоню, – сказал он и отключился. Все-таки какой хороший адвокат у моего бывшего. Спасибо ему большое еще раз и за адвоката, и за деньги. А что, я думаю, я нашла им отличное применение.

– Алло, Яша? – я набрала его телефон. – Ты меня правда хочешь взять в жены?

– Очень, – еще раз с готовностью сказал он.

– А завтра ты не хотел бы это сделать? – с ехидной улыбкой спросила я.

С той стороны провода раздалось напряженное сопение.

– А это вообще возможно?

– Ты понимаешь, у меня есть один знакомый адвокат, который как раз с удовольствием все организует.

– На завтра? – изумленно переспросил Яша. – Нет, это не шутка какая-то? Ты меня не обманываешь?

– Я больше вообще не собираюсь тебя обманывать. Завтра в специальном загсе для иностранцев нас готовы расписать, если ты, конечно, этого хочешь.

– Конечно, хочу, – радостно заверил меня он. – А документы?

– Только паспорта, как я понимаю. А потом мы уедем, только надо будет все утрясти с Жанной.

– И не только, – согласился он. – Многое надо будет утрясти. Только… ты давай-ка уж тогда отпрашивайся с этой своей работы и дуй домой. Хоть платье тебе купим и что там еще надо. Так, паспорт, паспорт. Хорошо, у меня есть к нему перевод на русский язык.

– Ой, да, у тебя же паспорт на украинском, – вспомнила я.

– Ну, практически, – почему-то замялся он. – А что же мне надеть?

– Смокинг? – ехидно поинтересовалась я.

– Не знаю даже, – протянул он. – Ненавижу костюмы.

– Что же делать?

– Ну, если только ради тебя, – решился он.

– Естественно, – кивнула я и улыбнулась. Все складывается, надо же, как все удачно складывается! Конечно, я пока с трудом представляю, что я буду делать в Киеве. И как на это все посмотрит моя мама, да и не только она. Однако все один к одному, и даже этот Павел какой своевременный. Три штуки баксов – не кислая такса за ускорение того, что должно быть сделано в любом случае. Впрочем, что могут значить деньги в человеческой жизни?! Могут и очень многое. Например, помочь развестись, пожениться помочь. А могут и не значить совершенно ничего. Потому что это не более чем резаная крашеная бумага в белом конверте, а счастье мое, лохматое, красивое, тридцативосьмилетнее, такое долгожданное, сидит в квартире и ждет меня, чтобы купить мне платье. Разве можно в это поверить? И неужели же это все происходит со мной?

Как ни странно, а иногда время способно сжиматься и разжиматься так, чтобы вам было удобно и вы могли все на свете успеть. Казалось бы, всего один день, а я и отпросилась с работы, пообещав клятвенно завтра после церемонии, которая была назначена на двенадцать часов, приехать на работу вместе с новым мужем.

– Ты даже не представляешь, как нам интересно, как выглядит тот, кого ты любила всю жизнь, – возбужденно выговаривала мне Раиса Львовна, из чего я могла заключить, что моя история активно обсасывается в курилке всем нашим коллективом, а в авангарде, естественно, Зинуля. Впрочем, почему бы и нет. Их с Вероникой я тоже позвала в загс, чем окончательно внесла смуту в завтрашние рабочие ряды. Также мы успели смотаться в большой торговый центр, где приобрели шикарный сливочный костюм для меня и черный классический смокинг для Яшки. Все это стоило каких-то страшных денег, но Яшкина карточка тихо проехалась в ложбинке кассового аппарата, и нам выдали покупки.

– Подожди, это же страшно дорого, – вытаращилась я.

– Ничего, я думаю, это того стоит. Кстати, а в этом загсе можно будет хоть фотографа нанять? Чтобы я хоть детям потом показал, что и я в молодости, бывало, ходил в смокинге. Потому что я сильно сомневаюсь, что ты меня в нем будешь видеть часто.

– А между прочим, зря. Тебе очень идет, – пожурила его я. А он взял меня за руку и сказал:

– Я тут видел одно место по дороге. Правда, это такой большой торговый центр, что я забыл, по какой именно тут улице мы шли. Помнишь? По вот этой? Ах да, вот то место. Ну-ка, пойдем.

– Куда? – растерялась я. – В ювелирный?

– Ну, какая же свадьба без колец? – делано удивился он и приобрел два изумительных обручальных кольца, из белого золота, с несколькими бриллиантами по кругу. Я только стояла с открытым ртом и не знала, что сказать.

– Я чего-то о тебе не знаю? Ты, случайно, не родственник Абрамовича? Слышал такое слово – Челси?

– Так, закрой-ка свой ротик, а то ворона влетит. Ну что, мы готовы к бракосочетанию. Ты не передумала?

– Ты даже не представляешь, насколько я уверена во всем, – совершенно искренне сказала ему я. Конечно же, ночью мы почти не спали, потому что не для того создана ночь, чтобы двум влюбленным до безумия людям просто дрыхнуть. Тем более что мирно спать рядом в кровати мы еще успеем, много будет таких возможностей. И жизнь примет рутинный оборот, и мы привыкнем и перестанем бросаться друг на друга при первой же возможности, и будем тихо сидеть и мазать тосты джемом. Надеюсь только, что не буду, как Кузя, орать, если посажу куда-то пятно. Впрочем, она и сама, кажется, уже раскаивалась в том, что сделала. Утром мы встретились с ней у дверей загса, и первым делом она сообщила мне, что ее «старый пень» звонил ей, и они проговорили всю ночь и решили, что попробуют еще разок. С женой ее «старый пень», оказывается, жить не хотел уже совсем. Теперь Кузя стояла около меня задумчивая, погруженная в себя. Она не реагировала ни на какие внешние раздражители, да что там – она даже костюма моего сливочного не заметила. Просто летаргический сон. Впрочем, говорить мне и не хотелось, а когда приехали Зинка с Вероникой и принялись любезничать с взволнованным Яшей, подмигивая мне и показывая большие пальцы, мне и вовсе захотелось помолчать. Можно подумать, я и сама не знаю, что он лучше всех на свете! Да я вообще всегда это знала, с первого взгляда. А был он ой как давно. Сколько же мне было-то тогда? Тринадцать лет. Так что я ждала уже достаточно. Где этот Павел? Забрал у нас кольца, забрал кучу каких-то документов, преимущественно Яшкиных, так как у меня, кроме паспорта-то, ничего и не было, а теперь бегает невесть где. За какими-то дверями.

– Долго еще? – в очередной раз схватила я его за рукав, когда он пробегал куда-то мимо нас. Денежки он у меня уже забрал, так что я немного нервничала. Хотя когда этот белый конверт перекочевал из моих рук в его, я вдруг почувствовала огромное облегчение. Что-то вроде квит про кво. Все долги оплачены, все счета закрыты. Гейм, как говорится, овер[10].

– Уже заходим. Вы же музыку и съемку заказали. Ждем фотографа.

– А, ладно, – согласилась я. Чего торопиться? Куда я опоздаю, если я уже в самом что ни на есть лучшем месте.

– Так, вы вот тут постройтесь и ждите. Как музыка запоет, сразу открывайте двери. Свидетели за вами. Камера будет слева, туда и улыбайтесь, – сухо, по-военному скомандовал он. Яша, чуть раскрасневшийся (тоже, что ли, волнуется?), взял меня за руку. Ситуация до смешного напоминала мне мой развод, только настроение у меня было, честно говоря, совсем другое. Все то же самое, только знак поменялся. С минуса на плюс. А я ведь честно думала тогда, стоя в коридоре тушинского загса, что кончена моя жизнь. И что без Кеши я не смогу жить, буду только существовать. Тут раздалась наконец-таки музыка, и мы вошли.

Что тут можно сказать – большего волнения, чем когда я произносила все положенные слова, я не испытывала никогда в жизни. Может быть, только раз, на той старой, теплой, залитой солнечным светом крыше, когда мы с Яшей и связали наши жизни навсегда. Да, пожалуй, именно в тот день. И сегодня. А больше никогда.

– Согласны ли вы, Маргарита Николаевна, взять в законные мужья Якова, м-м-м, Ивлева? – спросила, почему-то запнувшись, высокая сухая женщина в деловом костюме. Она была похожа на мою математичку из Бердянской средней школы. Так и норовит вызвать к доске.

– Да, согласна.

– А вы, Яков Ивлев, согласны ли взять в законные жены Маргариту Николаевну?

– Да, согласен, – серьезно и очень твердо сказал он и сжал мою ладонь. Потом мы обменялись нашими чудными кольцами, поцеловались (чуть дольше, чем принято это делать в подобных местах), и наша сухопарая дама прервала нас громкой торжественной фразой:

– Объявляю вас мужем и женой.

Мы разомкнули губы, посмотрели на нее, а у меня от этих слов сердце как-то оборвалось и полетело в полет над пропастью. На секунду у меня просто перехватило дух от такой высоты. И пока девчонки после нас расписывались в какой-то книге, пока дама долго и мучительно учила нас, как жить этой самой прекрасной семьей, я стояла и ничего не видела, не слышала. Счастье, о котором я, оказывается, вообще ничего не знала, опустилось ко мне в руки и укрыло меня мягкой уютной волной.

– Что ж, спасибо за внимание, – довольно завершила монолог дама. Видимо, она потому так старательно выкладывалась, что решила отработать Кешкины деньги. Все-таки мы, видимо, внесли существенный вклад в ее финансовое благополучие, потому что она все никак не могла нас отпустить.

– И вам спасибо, – искренне жал ей руку Павел. У них было вполне плодотворное сотрудничество. Они были явно довольны друг другом.

– Да, подождите, – вдруг обратилась к нам она. – Если вам надо будет в Канаде предъявлять свидетельство, вы его переведите и поставьте апостиль. У нас с Канадой договор, наши свидетельства там действуют, так что просто переведите, и все.

– Что? – вытаращилась Кузя.

– В какой Канаде? – вытаращилась Зинуля.

– А как же Украина? – вытаращилась Вероника.

– ??? – вытаращилась я. Сухопарая дама, видя такое, прямо скажем, неожиданное, затруднение, быстренько ретировалась, чтобы не влезать под горячую руку, но я стояла наподобие соляного столпа и смотрела на Яшу, моего мужа. Какая Канада, позвольте спросить? Это она о чем?

– Ты понимаешь, ты так здорово сказала, что поедешь со мной куда угодно, хоть на край света, что я решил – ну и ладно.

– Я вообще ничего не понимаю! – сказала я и плюхнулась на диван.

– Я, кстати, все время пытался тебе все рассказать. Помнишь, я говорил, что нам надо серьезно поговорить. Что ты должна знать, где мы будем жить и как. И кто я.

– Так кто ты?

– Я программист.

– Хоть это радует, – выдохнула я, обмахиваясь своим новым свидетельством о браке.

– Да. В последние десять лет я работал в очень крупной компании, в Канаде. Я уехал туда сразу после института. Мне хотелось уехать куда-то подальше, потому что я все время думал о тебе. А ты уехала в Москву и вышла замуж. Так что… я нашел фирму, которая набирала иностранных специалистов. Из Украины это было сделать очень просто. И я работал там, сначала на грантах, как молодой специалист. А потом получил грейд и стал работать программистом. А несколько месяцев назад мне предложили очень хорошую должность в канадском филиале одной крупной компьютерной фирмы. Я согласился.

– Как все интересно, – восхитилась Зинуля.

Я же только хлопала глазами.

– И я подумал – надо ехать жениться.

– Почему ехать? – не поняла я.

– В смысле, почему бы не жениться в Канаде? Ой, я тебя умоляю – мы же с ними всеми совершенно разные. Просто с разных планет. Нет, тут даже я понимал – без шансов. А тут и тетка мне написала, прислала фотографию. Не могу сказать, что я был этим всем воодушевлен, но ведь… мне уже почти сорок. А получается, что вот как оно все.

– Но я же видела твой украинский паспорт!

– Ну и что? У меня два паспорта. Но женился я по канадскому паспорту. Видишь, все и объяснилось!

– Я, если честно, ничего не понимаю. Значит, мы не будем жить в Киеве?

– Определенно не будем, – улыбнулся он.

– И ты – не безработный?

– Знаешь, я вообще-то довольно-таки обеспеченный человек. По крайней мере я тебе обещаю, что пельменями питаться мы больше не будем. А вообще я уверен, что тебе в Канаде понравится. Там все то же самое, что и у нас, только лучше. Снега глубже, зима морознее, а солнца больше. А в остальном все абсолютно то же самое. Только пробок меньше.

– А где именно ты живешь?

– В Торонто, – легко и просто ответил он. И за этим ответом на самом деле стояла целая другая жизнь. Мы потом еще долго согласовывали все вопросы в канадском посольстве, получали визу, собирали кучи документов. Яше пришлось уехать раньше, его ждал новый пост. А я тут заканчивала все дела, уволилась с работы, решала с Жанной вопрос, куда деть ее собачек. Я, кстати, уже довольно сильно привязалась к Василию Алибабаевичу, а Яша, то есть Джекоб, если звать его на канадский манер, сказал, что определенно надо будет нам завести собачку, как только я приеду. Хотя лучше сначала все же поработать над созданием детей. Пары-тройки, как он думает, будет достаточно. В крайнем случае не больше пяти. Я, правда, очень волновалась из-за возраста, но он успокоил меня. Здесь в тридцать четыре года только начинают задумываться о таких вещах. Так что мы обязательно все успеем.

Кешка мне больше не звонил, и вопрос о деньгах как-то был закрыт сам собой. Сказал ему или не сказал о моей свадьбе Павел, я так и не узнала, но, думаю, он все узнал бы и сам, если бы захотел. В нашем тесном мирке сплетни разлетаются быстро, а о такой вкусной истории, как моя, были готовы потрепаться все. Но мне это было совершенно все равно, я ждала своего часа «Икс», когда я сяду в самолет и, перелетев через полмира, снова найду свой мир и покой в сильных руках моего вечно взлохмаченного медвежонка. Мы разговаривали с ним почти каждый вечер, когда находили окошко совместимости в наших часовых поясах. Исключение составил только тот день, когда я накрывала прощальный стол у себя на работе, так мы с девчонками так напились, что я забыла телефон, а вспомнила об этом только наутро.

Как я добралась до дома, помню смутно, но зато помню, как в очень нетрезвом состоянии я стояла с собаками в нашем дворе и объясняла им, что, к сожалению, мне скоро придется уезжать, так что они должны быть умничками и не есть никого, даже если от него пахнет пивом. Но они, кажется, уже относились к пиву по-другому, сугубо положительно. И вообще, скоро к ним вернется их чудесная хозяйка Жанна и жизнь у них наладится. Все будет ого-го, не то что со мной, непутевой. И собачки слушали меня, даже, как мне казалось, кивали и что-то отвечали. И только наутро, проснувшись с больной головой, я вспомнила, что, дура и балбеска, забыла все на свете на работе, с которой уволилась, и поперлась снова туда. А потом долго объяснялась с недовольным Яшей, где это меня всю ночь носило и почему это я не отвечала на его звонки. И я вспомнила с некоторым страхом, как одна такая глупость уже развела нас с ним в разные стороны на долгие годы. Неужели и сейчас все может повториться? Из-за какой-то ерунды типа забытого телефона? Но мы стали уже гораздо взрослее и, хочется думать, чуточку мудрее.

– Ладно, только береги себя. Помни, я тебя очень жду, – сказал он, и на этом инцидент был исчерпан. Конечно, это было только начало. И впереди нас ждала очень сложная жизнь, впереди была мамина истерика, ее частые звонки и крики в любое время суток. Что раньше она ко мне хоть и через границу, но все-таки могла доехать, а теперь что же? И в кого только я такая непутевая? И зачем только я опять придумываю невесть что? И кто его знает, каково это будет жить в другой стране? А вдруг у вас там с ним ничего не сложится, и что? Что ты будешь делать? А? А если дети пойдут, то на каком языке они будут говорить, если там говорят и на английском, и на французском, и мы на русском. Не сойдут наши будущие дети с ума? И будем ли мы привозить их на лето? И вообще, как это все будет?

И я, признаться, не знала ни одного ответа ни на один вопрос. Но какая, в общем-то, разница, если со временем я все узнаю. Надо только подождать.

Примечания

1

Русская водка соединяет людей (англ.).

2

Это я с этим идиотом (англ.).

3

Технический осмотр.

4

Барби – стерва (англ.).

5

У меня все хорошо, все о'кей. Все великолепно (англ.).

6

Почему бы и нет? (соединение англ. и рус. выражения).

7

Интернет-сайт, где размещают любительское видео.

8

Главным образом (англ.).

9

Мой дорогой (англ.).

10

Игра окончена (англ.).

Content

Татьяна Веденская
Счастья тебе, дорогуша!

Часть первая Все бабы как бабы, а я королева

1 «Вышла из себя. Вернусь через 5 минут»

2 «Жёпа – это как-то поинтеллигентнее»

3 «Если голова болит – значит, она есть»

4 «Проблемы негров шерифа не волнуют»

5 «Russian Vodka – connecting people»

6 «Свинство. Без комментариев»

Часть вторая «Кариной масквич»

1 «I am with this idiot»

2 «Не смотрите в зубы дареному псу»

3 «Barbie is a bitch»

4 «Мы пели так, что вытрезвитель плакал»

5 «Секс-инструктор – первый урок бесплатно»

6 «Работаю за еду (Хеннеси, омары, черная икра)»

Часть третья «Не пытайся найти смысл!»

1 «Улыбнись, если хочешь меня»

2 «Размер имеет значение»

3 «Хороший мужик на дороге не валяется, а валяется на диване»

4 «Не помню – значит не было»

5 «Здесь могла бы быть ваша реклама»

6 Слов нет, одни эмоции!

Примечания