Георгий Петрович Чистяков

СУДЬБА В ХРИСТИАНСТВЕ

Я священник Георгий Чистяков, я служу в храме Святых Косьмы и Дамиана на Тверской и руковожу кафедрой истории культуры в Московском физико-техническом институте.

Мне кажется, что вы должны знать и помнить, какое место занимало не только понятие о судьбе, но даже само слово «судьба» у греков. «Тюхе» («судьба») – наверное, одно из основных понятий в греческой культуре. Греки считали, что все подчинено судьбе, что даже боги и то трепещут перед этой богиней Тюхе. Боги, которые очень много могут, они не могут пересилить судьбу. Таков был классический греческий подход к этой проблеме. Если вы помните не трагедию Софокла «Эдип», а миф об Эдипе (это совершенно разные вещи, в трагедии совершенно иная тематика), там ясно видно, до какой степени невозможно уйти от судьбы. Для чего уходит Эдип из своего родного города? Для того, чтобы уйти от судьбы – не жениться на своей матери, убив отца. Что он делает, уходя? Случайно убивает отца на перекрестке двух дорог, после этого приходит в Фивы и женится на своей матери. Для чего его младенцем выкинули родители куда-то в ущелье? Для того, чтобы, выросши, он не убил бы отца и не женился бы на матери. Выкинули и, казалось бы все, избавились, но все-таки он вернулся совершенно случайно, казалось бы, в свой город и, убив отца, женился на матери. Страшный, с мрачным колоритом этот миф показывает, до какой степени с точки зрения грека человек – пленник судьбы.

А вот у римлян к этому совсем другой подход. Казалось бы, греки и римляне очень похожи. Казалось бы, античная литература, греческая или римская, такова, что не всегда знаешь, когда берешь книжку, какая она, с греческого переведена или с латинского – очень все похоже. Но вместе с тем совершенно другая психология. Римляне в отличие от греков, которые утверждали, что даже боги боятся судьбы, говорили, что человек – сам творец своей судьбы. Есть такая латинская поговорка «Fortunam suam faber quisque» – каждый творец своей судьбы, своей фортуны.

Когда и греки, и римляне, и восточные народы становятся христианами в первые века нашей эры, то в их сознании сталкивается и греческое и римское понятие о судьбе. Слово «судьба» отсутствует не только в Священном Писании, но и у церковных писателей, оно как бы вообще не присутствует в христианстве, даже само слово «судьба», нет такого слова у христиан. Но, если говорить об отношении к тому, что мы с вами называем «судьбой», то все-таки оно, наверное, было и, наверное, есть и сегодня у нас. Надо его попытаться нащупать.

Легко говорить о каком-то явлении, когда оно обозначено словом. Тогда можно взять тексты, которые имеются в распоряжении, сочинения разных писателей и выбирать все, что касается этого слова. А вот когда такого слова нет, а христианские писатели (и греки, и римляне, и восточные христианские писатели) избегают слова «судьба», они не употребляют слова «тюхе», они не употребляют слова «фортуна», они даже не употребляют слова «forte» – «случайно», потому что с точки зрения христиан судьбы нет, есть Божий промысел, то есть забота Бога о каждом человеке, которая проявляется в том, что от тех бед, которые мог бы пережить человек, есть какая-то надежда уйти.

В греческом сознании все было просто: судьба всевластна, у римлян тоже все просто: человек властен над судьбой, человек, вооруженный главной римской доблестью «virtus» (мужество, дерзость, дерзновение, решимость), может победить свою судьбу. А в христианстве все оказывается значительно сложнее. С одной стороны, человек имеет свободную волю, может выбирать между добром и злом, может выбрать между одной и другой дорогой, с другой стороны, человека ведет по жизни Бог, поэтому Бог посылает человеку то, что ему полезно.

Если рассуждать, вооружившись такой схемой, последовательно, то тогда получится, что люди и болеют, и умирают, и их убивают и т. д. потому, что им это полезно. Были века, и были церковные писатели, которые думали именно так: раз человек болеет, значит это ему по какой-то причине полезно, раз человек умирает в 16 лет, значит это ему по какой-то причине полезно. В XIX веке многие даже доходили до того, что объясняли, скажем, болезнь или смерть тем, что, если бы этого не случилось с человеком, то с ним бы случилась большая беда, что Бог посылает меньшую беду человеку, чтобы с ним не случилась большая. Но, если мы рассуждаем так, значит мы все-таки имеем в виду, что есть судьба. В этом рассуждении где-то за сценой, где-то в кулисах присутствует греческая богиня судьбы, которую, оказывается, можно победить. Значит, такая логика, хотя она и присутствует в рассуждениях верующих людей, людей, которые считают себя церковными писателями и таковыми являются, все-таки нехристианская. Мне кажется, христианам не следует вообще рассуждать о судьбе, а следует говорить о чем-то другом, о жизненном пути.

Понятие «судьба», как мне представляется, опасно. Неслучайно, первые церковные писатели в первые века нашей эры отказались даже от самого слова «судьба». Если вы возьмете словари к их текстам, а все писатели первых веков христианства (Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин) были очень плодовитыми людьми, то вы просто не найдете этого слова, нет этого слова и все. Почему? Мне думается, потому что, если посмотреть на 20 веков истории церкви, если вчитаться в каждое слово Евангелия, каждое слово из того, что говорит Иисус, то, когда мы вводим понятие «судьбы», то мы оказываемся в каком-то плену этой греческой богини. Судьба – это плен. «Такова моя судьба», – мы говорим и все. Это значит, что судьба больше, чем все остальное, больше нашего мужества, больше милости Божьей, больше нашей решимости, она такова. Что ее не пересилить молитвой, нашей собственной и наших друзей и Святых. Как только мы вводим в обиход само слово «судьба», мы становимся язычниками, мы перестаем быть христианами. Абсолютно правы были те церковные писатели, которые просто не употребляли этого слова.

С другой стороны, именно христиане, не античные авторы и не восточные писатели (египетские, вавилонские, сирийские), с первого века, с евангельских времен испытывают огромный интерес к жизни конкретного человека. Жизнеописание становится одним из основных жанров христианской литературы: житие святого, житие подвижника, житие простого человека. Жизнь описана от начала до конца. Среди греческих писателей, конечно же, был Плутарх, который писал биографии, но он был единственный автором такого типа. Как правило, греческого, как и латинского писателя интересовала не история человека, а история какого-то события, а мы с вами последние 20 веков пишем в основном историю человека, историю жизненного пути конкретного живого человека, или знаменитого или совершенно безвестного, или писателя, полководца, или просто никому не известного отшельника. Вся христианская литература прежде всего – это жизнеописание. Жизнь от начала до конца: нам показывают, каким он был ребенком, причем кто-то из героев этой литературы уже в детстве был благочестивым мальчиком или девочкой, а кто-то был хулиганом или безобразником, кто-то с юности посвятил себя Богу, а кто-то пришел в церковь только в 60 или 70 лет (был такой римский святой Юлиан, который до 70 лет был прожигателем жизни, а в 70 лет поверил в Бога и изменил свою жизнь и за оставшиеся ему там какие-то 6-7 лет сумел до такой степени вырасти внутренне, что после смерти его признали святым).

Если мы с вами переберем эту огромную коллекцию жизнеописаний, в Бельгии была такая большая группа ученых-монахов (баландисты, мы их называем обычно), которые собирали в своем институте в течение нескольких веков Жития святых. Книги, которые были изданы с этими житиями, – это примерно 25-28 томов ин-фолио житий святых, только тех, которые были прославлены к XVIII веку. (Что такое ин-фолио? Это примерно вот такого размера том на тысячу страниц, такая здоровенная книжка.) А еще за последние два века набралось очень много подвижников на Руси, и у греков, и на Востоке, и на Западе, и в Америке, и где хотите.

Каждая жизнь абсолютно уникальна, более того каждая жизнь одна на другую не похожа. Иногда складывается такие впечатление, что святые все на одно лицо. Зайдешь в какой-нибудь храм, посмотришь на иконы – все святые одинаковы. Когда возьмешь какие-нибудь плохие книжки, которые писались в XIX веке, – жизнеописания святых, – то они там все одинаковы, очень похожи один на другого. Но если берешь прижизненные биографии их или написанные сразу по свежим следам после их смерти, когда берешь какие-нибудь надежные источники в смысле иконографии, или рисунки, или портреты, или иконы, написанные сразу после смерти этого святого, то мы увидим, что все они разные, у них разные характеры, они разные внешне, у них разный уровень образования, разный подход к жизни, разный темперамент, ни одного, на самом деле, святого нет, чтобы был похож на другого. Когда читаешь эти описания, перед вами проходит бесконечная галерея людей, самых разных, и у каждого неповторимый жизненный путь.

Вы видите, я сознательно теперь не употребляю слово «судьба», а говорю «неповторимый жизненный путь». На жизненном пути каждого раскрываются удивительные возможности человечества, читаешь и поражаешься, какими могут быть люди, как странно и, зачастую, не по прямой дороге, а как-то плутая и ошибаясь, спотыкаясь и возвращаясь иной раз, исправившись, к своим старым ошибкам, идут люди по этому пути, по пути, который ведет ко Христу, по пути, который ведет к Богу.

Оказывается, что жизненный путь и развитие личности от рождения и до смерти и дальше, после смерти, прославление этой личности в веках – это одна из основных тем и христианской литературы, и христианской культуры, и иконописи, и богослужебной поэзии, это тема, которую вы встретите практически в любом из аспектов церковной жизни. Но не будем называть этот жизненный путь «судьбой», потому что мы увидим, что во всей этой огромной коллекции жизнеописаний, коллекции жизней человек скорее побеждает свою судьбу, чем оказывается ее пленником. Человек преодолевает свои слабости. Ну что такое «судьба»? Это те слабости, от которых не уйдешь (только у греков это что-то не внутри нас, а вне нас), какие-то обстоятельства, от которых не убежишь, а христианин побеждает эти обстоятельства, правда, победа не дается ему так просто и триумфально, как она давалась людям с точки зрения римских историков, где все было очень просто, надо было быть смелым, решительным, надо было обладать всеми римскими доблестями, – и ты побеждал свою судьбу. В христианстве все гораздо сложнее, одной решительностью, одной смелостью не возьмешь, нужна еще особая чистота, которой всем не хватает, нужно умение слышать Бога и людей вокруг, нужна та решимость, то мужество, та особая черта характера, которую называют смирением.

Надо иметь в виду, что смирение – это не покорность, этот что-то другое. Был такой христианский писатель VI века в Египте Дорофей, который говорил: «Никто не знает, что такое смирение и как оно рождается в душе, если не испытает это на собственном опыте». Есть замечательный современный церковный писатель митрополит Антоний Сурожский, он говорит, что по-латински слово «смирение» – «humilitas» происходит от слова «humus» – земля, земля в огороде. Так вот, как земля в огороде ниже всего (на нее выливают помои), так и смиренный человек не пытается стать выше других. Но земля в огороде приносит плод, из нее вырастают овощи и др., она поразительна именно тем, что приносит плод. Так и смирение человеческое тоже должно приносить плод, должно давать реальные плоды, – тогда это смирение. Простая задавленность, забитость, приниженность, покорность – это еще не смирение, они не плодоносны, они ничего не дают, они просто убивают личность, ликвидируют человека как что-то оригинальное и неповторимое, лишают человека своего собственного «я» и на этом кончается его жизнь. А смирение, наоборот, дает те особые возможности для развития личности и личной неповторимости человека.

Когда мы говорим о христианах, когда мы говорим о христианской культуре, когда мы говорим о христианском пути, то надо употреблять не слово «судьба», а «жизненный путь», и смотреть на жизненный путь (здесь христиане сходятся с язычниками) от начала до конца. Сравните у Софокла: «Нельзя сказать о жизни человека, была она несчастной или счастливой, до его смерти». Это один из принципов и христианского жизнеописания, оно не кончается смертью, а начинается со смерти. Человек умирает и оставляет нам свою жизнь, тогда мы можем посмотреть, какова она от первого и до последнего дня, что он нам оставил. Человек максимально проявляется в своей смерти, а до смерти о нем еще ничего нельзя сказать. Бывают, казалось бы, замечательные люди, которые плохо кончают, которые к моменту смерти становятся жалкими, несчастными, преступными, даже порочными. Бывает наоборот, человек, который ничем долгое время не отличался, казалось, был никаким, и вдруг в последние годы жизни или даже в последний год жизни вырос. Что это? Греки сказали бы – такая у него судьба, мы скажем – вот так его вел Бог, таков его жизненный путь.

Теперь о том, что я начал говорить, а потом как-то часть мысли потерялась, я вернусь к этому моменту, потому что он важен. Вот несчастья, беды, болезни, преждевременная смерть детей или молодых людей, несчастные случаи и т. д., – что это такое? Это рок, это судьба, это планида такая, как старообрядцы иногда говорили (планида, наверное, происходит от средневекового византийского произношения слова «планета», то есть у человека такие звезды, такая судьба с точки зрения астрологии). Таким образом, при всей своей строгости русские старообрядцы сбивались на чисто языческое понимание судьбы через астрологию – вот под такими звездами родился человек. Рассказывают, что когда родился Петр III, будущий император в XVIII веке, то Елизавета Петровна, дочка Петра I, которая была тогда царицей, заказала знаменитому математику Леонардо Эльнеру гороскоп, по гороскопу оказалось, что его убьют, этого несчастного, только что родившегося мальчика. Тогда Эльнер испугался, что его за такой гороскоп накажут, и составил другой, благоприятный гороскоп на Петра III, но все равно Петра III убили. Я не знаю, до какой степени верна эта история, думаю, как большинство исторических анекдотов, и эта история была сотворена уже после убиения Петра III (опыт показывает, что большинство таких исторических анекдотов сочиняется задним числом). Таким образом, в России XVIII века интересовались астрологией, то есть верили в судьбу. Но все-таки это не христианство, это остаток язычества, который живет в нас.

А христианство в нас заключается в том, что мы побеждаем эту человеческую судьбу, которая преследует нас, как преследуют нас навязчивые мысли, навязчивые идеи. У нервных людей (не нервнобольных, а просто нервозных) бывает так, привязывается какая-то мысль, преследует человека и человек боится: кто-то боится поездов, электричек, кто-то боится темноты, кто-то боится дней недели, чисел и т. д., – мы все чего-то боимся. Но это, конечно, признак нашего язычества. В христианстве человек всегда эти свои страхи побеждает, над этими страхами становится, вырастает из них, как ребенок вырастает из старой одежды (мне нравится этот максимально емкий образ: мы вырастаем в 12-13 лет каждый год из старых ботинок, из прошлогодних брюк). И также в свете веры во Христа там, в церкви с Евангелием в руках человек вырастает из этих страхов и достигает невероятных результатов. Более того, если посмотреть жизнеописания христианских подвижников, и тех, кого мы называем святыми, и тех, кого мы не назвали святыми по разным причинам, то мы увидим, до какой степени много сделали эти люди, до какой степени им удалось победить обстоятельства, в которых они жили, и победить те немощи, которые их преследовали, болезни, инвалидность и т. д. Вся история христианства, история христиан – это история удивительных побед над обстоятельствами и немощами, то есть история вырастания из тех страхов перед судьбой, перед своей планидой, перед тем, что выпало на долю, внутри которых, как правило, человек живет.

Перед тем, как закончить мой монолог и перейти к диалогу, я вам расскажу несколько жизнеописаний подвижников уже нашего времени, людей, которых мы можем считать почти нашими современниками. Что такое христианская жизнь, что такое христианская святость?

Была такая девушка по имени Лиза Пиленко, была она поэтессой, писала стихи, иногда удачные, иногда неудачные, иногда почти блестящие, иногда слабые, писала очерки, была она образованной, яркой, дружила с Александром Блоком, даже родственницей его была. Как многие ее современники оказалась за границей, во Франции, после революции, вышла замуж один раз, второй раз, от первого брака были дети (дочка и сын), от второго брака родилась дочка, но быстро умерла, были у нее какие-то приятели, амурные истории, продолжала писать стихи, очерки, читать лекции. Внешне была такой мужеподобной, решительной, энергичной, курила, как паровоз. Но в какой-то момент своей жизни вдруг остро почувствовала Бога. Рассказывают, что, когда она шла за гробом своей 3-летней дочери Анастасии (дочь умерла раньше, ее тело переносили с одного уничтожавшегося кладбища на другое), она вдруг почувствовала, что Бог призывает ее стать матерью всех тех, кто нуждается в помощи, всех тех, кому плохо.

И стала эта женщина монахиней, Елизавета Юрьевна Пиленко приняла имя инокини Марии. Монашество ей далось достаточно трудно. Тогда в Париже был замечательный епископ митрополит Евлогий, духовником русской общины был великий философ и мыслитель знаменитый отец Сергий Булгаков, были другие в высшей степени просвещенные и достойные люди, – но все они как-то с трудом приняли монашество этой энергичной женщины, про которую было известно, до какой степени ей сложно до конца избавиться от семейных привязанностей, знали про ее первый неудачный брак и про второй, также достаточно неудачный, тоже знали. Ведь монашество – это в первую очередь обет безбрачия, в большинстве своем будущие монахи никогда не были женаты, а монахини никогда не были замужем. А тут монашеским путем идет женщина, расставшаяся со своим вторым, если не третьим мужем, еще курит к тому же. Опять же, представьте себе нестеровских русских монахинь, это такие тоненькие девушки, глаза опущены долу, не говорят, а шепчут, не смеются, а улыбаются, да так, что и улыбки не заметишь, а у нее что-то вроде нервного тика, на глазах огромные очки и все время смеется, все время зубы показывает и с сигаретой не расстается. Да какая же она монахиня?!

Но смелый митрополит Евлогий все-таки ее постриг, сделал ее монахиней. И что же начинает она делать, надев рясу монашескую? Она продолжает писать стихи, книги, она продолжает читать лекции, но она создает приют для стареющих русских. (В это время Париж наводнился русскими бомжами, потому что многие эмигранты 20-х годов к концу 30-х постарели, лишились семей, дети выросли, уехали, разбежались по всему свету. Среди русского населения Парижа было очень много таких опустившихся, спившихся, бездомных людей типа наших современных бомжей). Она покупает на какие-то случайно найденные, собранные у разных людей деньги дом, устраивает приют для этих людей. С двумя большими мешками ходит по парижским рынкам и вечером, когда торговцы уже уезжают домой, выпрашивает у них непроданные продукты, приходит в этот дом, сама варит какую-то еду, сама моет полы, потому что эти пожилые мужчины не привыкли следить за чистотой. Как рассказывал один священник, она, подоткнув за пояс полы своей рясы, хватает ведро и моет пол, а потому уходит к себе в комнату, до полуночи молится, потом пишет стихи и книги. И вот так продолжается жизнь: она все время среди нищих, отверженных, она все время занимается хозяйством, которое, казалось бы, ей не по плечу, потому что всю жизнь она привыкла заниматься литературой и наукой, а теперь ей приходится варить суп, стирать и мыть полы. При этом она продолжает курить, хотя, казалось бы, это несовместимо с монашеством.

Начинается война, она становится в этот момент, в эпоху оккупации, чуть ли не центральной фигурой в Париже, потому что именно она может найти еду, именно она может найти одежду, именно она может как-то приютить и устроить. И в конце концов, конечно же, в 1942 или 1943 году она попадает в концлагерь. Тогда гитлеровская администрация Парижа решает бороться с евреями, которые еще оставались в Париже. Женщин, стариков и детей собирают на велодроме, и там они просто должны были умереть, там нет ни еды, ни воды. Она находит какой-то лаз в ограде этого велодрома, проникает туда по ночам с едой и бидонами с водой, кормит и поит этих людей, а потом исчезает до наступления утра для того, чтобы следующей ночью снова возвратиться, найдя, может быть, другой лаз, потому что первый могли выследить. Естественно, эта деятельность кончается тем, что ее саму хватают и помещают в концлагерь. Там с нее сбивают очки, там у нее начинается артрит, она ведь уже немолодой человек, она уже стареющая женщина, она почти не ходит, а ползает, она почти ничего не видит, потому что у нее сильная близорукость. Но вместе с тем вокруг ее собираются люди, верующие и неверующие, коммунисты и те, кто никогда не задумывался, какой они ориентации, и все держатся за эту умирающую инвалидку, потому что от нее идет какая-то сила, потому что она может и утешить, и одобрить, и сказать какое-то свое слово именно в тот момент, когда тебе плохо. Наконец, накануне Пасхи 31 марта 1944 года она уходит в газовую камеру вместо кого-то и там погибает. Вот одна из святых церкви ХХ века.

Вот что это такое: судьба или постоянная победа над несчастной судьбой других? Она могла бы выбрать какой-нибудь путь попроще, могла стать монахиней, как многие другие: писать иконы, вышивать (она умела вышивать) покровцы на святые сосуды или на что-то еще, – в церкви очень много всякого рукоделия, много тихой работы. Она выбрала не тихий, а самый отчаянный путь. Вот это и есть христианство. Вот так прославилась мать Мария Скобцова или Кузьмина-Караваева по второму мужу.

И еще один пример. Довольно молодой и талантливый врач работает хирургом и довольно быстро становится достаточно известным профессором в области гнойной хирургии. В это время уже происходит революция, но врачи нужны всегда. Вы, может быть, знаете, что после революции Ленин собрал на большой пароход всех философов того времени и вывез их за территорию Советской России – убирайтесь, куда хотите, философы тогда были не нужны. Кого-то расстреливали, кого-то отправляли в лагеря, но врачи нужны всегда, представителей этой специальности редко сажают в тюрьму даже при самых неблагоприятных режимах. Поэтому Валентину Феликсовичу Войн-Висенецкому было в общем довольно просто. Но в какой-то момент он начал очень остро чувствовать присутствие Божье в своей жизни, потом случается беда – умирает его жена, оставив двух детей. Тогда он решает стать монахом. Принимает монашество, потом становится священником, а потом патриарх Тихон благословляет его на епископское служение.

Став епископом, он продолжает оставаться хирургом и профессором, но, конечно же, его очень быстро сажают в тюрьму, потому что в России в это время насаждается государственный атеизм. Он попадает в тюрьму как епископ, но как хирург он все-таки нужен, часто его берут из тюрьмы, везут в баню и после этого ставят за операционный стол, чтобы после удачно сделанной операции обратно отправить в тюрьму. Потом его высылают все дальше и дальше в Сибирь, все севернее и севернее, в Заполярье. Везде, где бы он ни оказывался, он продолжает служить как епископ и работать как хирург, и тут оказывается, что его специальность совершенно необходима, потому что гнойная хирургия во время войны – это самая важная медицинская специальность. И он, Валентин Феликсович Войн-Висенецкий, в то время уже ставший епископом Лукой, ставится во главе нескольких фронтовых госпиталей, по 18 часов в день делает операции, выходит из операционной, чтобы поспать 2-3 часа, едет утром служить литургию в соборе, проповедует, после службы на ходу перекусывает, съедая 2 куска хлеба с чаем, и едет в свой госпиталь и становится за операционный стол.

После войны все-таки ввиду его особых заслуг перед медициной и ввиду того, что по его книжке «Очерки гнойной хирургии» учатся все без исключения медики СССР (он за нее получил даже Сталинскую премию), его в общем не преследуют. Его назначают епископом, сначала в Тамбов, в потом в Симферополь, но он слепнет, жизнь была трудной, он начинает слепнуть очень быстро. И вот, став абсолютно слепым, он продолжает консультировать как хирург: к нему привозят больных, он их на ощупь осматривает и молодым хирургам дает указания, как оперировать, и продолжает служить как епископ. К нему даже посылают больных, потому что говорят: «Если владыка Лука поймет, в чем тут дело, тогда, может быть, будет возможность прооперировать, если он ничего не скажет, я боюсь». В Симферополе на него смотрят как на живого святого, верующие и неверующие, и, когда дело касается архиепископа Луки, никто не думает, верит он в Бога или нет. А каком неверии в Бога может идти речь, когда он верит в Луку, а Лука верит в Бога. Город видит в нем человека, на которого можно во всем и полностью положиться.

Это уже почти наш современник: он умер в 1963 году. Здесь та же парадигма, образец поведения: человек выбирает не легкий, а максимально тяжелый путь. Человек, казалось бы, обрекает себя на неуспех, потому что, пока он был в Советской России просто профессором гнойной хирургии, он мог прожить блестящую жизнь. Такие специалисты всегда нужны, большие врачи даже в Советской России – это элита, их редко сажают. Все медики такого ранга имели хорошие дачи, хорошие квартиры, имели возможность покупать картины, скульптуры. (У меня был такой знакомый врач этого поколения, нельзя сказать, что он был каким-то стяжателем или требовал со своих пациентов чего-то невозможного. При этом он дома собрал великолепную коллекцию картин, статуй, мрамора, бронзы). То есть быть крупным врачом в советском обществе было безопасно, во-первых, и престижно, во-вторых, это значило принадлежать к какому-то высшему слою тогдашнего общества. Но он отвергает этот путь, он становится монахом, священником, епископом, он попадает в тюрьму и дальше кочует из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, по Сибири вплоть до Заполярья, он выбирает чудовищно трудный путь и в конце концов побеждает. Побеждает не в том смысле, что становится знаменитостью, а в том смысле, что он максимально реализуется, максимально реализует себя ради других. Мне приходилось видеть людей, которые были им прооперированы, которые были у него на медицинской консультации: для них это самое сильное впечатление в жизни было – встреча с архиепископом Лукой, второго такого человека найти невозможно. Тысячи людей были им возвращены к жизни, тысячи людей были выведены им из жизненных тупиков. Таким образом, христианин реализует себя не в том, что достигает личного успеха, а в том, что он делает что-то для людей вокруг себя.

Так что это: судьба или нет? Я бы повторил свой основной тезис – это жизненный путь вопреки, христианин живет вопреки трудностям, вопреки тому, что выбирает заведомо проигрышную дорогу, и побеждает не в том смысле, что в конце жизни имеет дачу, квартиру, машину и возможность два раза в год ездить на курорт, а в каком-то другом смысле, побеждает в том, что чувствует, умирая, что ему все-таки не совсем стыдно. Может быть помните у Чехова есть замечательный образ в рассказе «В овраге»: там полицейский Анисин говорит своей мачехе: «Когда меня венчали, то совесть у меня внутри где-то забилась. Знаете, бывает, когда яйцо возьмешь из-под курицы, в нем цыпленок бьется. Так и совесть во мне забилась как невылупившийся еще из яйца цыпленок». Когда жизни нашей приходит конец, совесть, как цыпленок, в нас внутри бьется. Христианину, если он прожил такую жизнь, как мать Мария или архиепископ Лука, не так стыдно умирать, как иногда бывает стыдно умирать нам. Вот где критерий христианской жизни – стыдно умирать или нестыдно, сделал я что-то, что нестыдно Богу принести, или только собрал всякие вещи, по поводу которых могу сказать: это сделал плохо, этого не сделал, это сделал очень плохо, кому-то не помог, кого-то обидел, кого-то оскорбил, кого-то оттолкнул и т. д., – что оставил за собой? То, что и они, сегодняшние наши два героя, или оставил за собой выжженное поле, как очень часто оставляют за собой люди.

Знаете, начинаешь говорить с нашими сегодняшними бомжами, спрашиваешь: «Как же ты дошел до такой жизни?». В основном они все были в тюрьме, причем за очень незначительные преступления (в основном кража с производства, кто-то украл ткань, кто-то детали, килограмм гвоздей) и довольно небольшие сроки получили. Потом вышли, опять что-то украли, снова попали в тюрьму. За плечами остается выжженное поле, потому что пьянствовали, били детей, кого-то из детей избили до того, что тот разболелся, мучили матерей, жен. Ушел в тюрьму, мать умерла, семья распалась, дети непонятно где, он непонятно где, у женщин, которые прошли через тюрьму, еще страшнее судьбы всегда. Вот говоришь им: «Ну что же ты не моешься, ходишь грязный, ходишь вонючий, живешь, как свинья, не найдешь какое-нибудь место (можно найти в Подмосковье, в других городах возможность работать и жить)?» Нет, не хотят. Почему? Потому что настолько давит то, что было в прошлом, настолько мрачные воспоминания у них о том, что было, что уже вырваться из них они не хотят, мол, я все равно такая дрянь, такой мерзавец, мне уже не встать и не хочу вставать. Вот это жизнь наоборот по сравнению с жизнями матери Марии и архиепископа Луки, жизнь, когда за спиной остаются порушенные судьбы родителей, жен и детей или мужей. (Одна женщина такая ко мне иногда приходит, она раза три за какие-то мелочи сидела в тюрьме, выйдя из тюрьмы, она обокрала собственную дочь, потом сбежала, где ее только ни избивали, где ее только ни насиловали, что с ней только ни случалось за ее многострадальную жизнь, каких только бед она ни пережила и каких только гадостей она ни наделала. Подняться ей нет никаких сил, она сама говорит: «Не знаю, как умирать буду, стыдно за все». Я ей говорю, – давай подниматься все-таки, пока тебе всего 58 лет, еще есть время, есть возможность подняться, – нет, уже не могу, то есть это другой вариант человеческой жизни).

Христианство оценивает жизнь в конце по тому, стыдно за то, что было, или не стыдно за то, что было. Но для этого нужна совесть, чтобы этот невылупившийся цыпленок бился в наших руках, как сказано у Чехова. Таким образом, то место, которое играет в античном миросозерцании судьба, в христианском миросозерцании, наверное, играет совесть, это основополагающее понятие, как в железобетонных конструкциях есть какие-то несущие стальные балки. Вот, пожалуй, что я вам хотел сказать, теперь давайте ваши вопросы.

Вопрос. – Вы говорите, что нет судьбы, а есть жизненный путь. Для вас не важна зависимость человека от чего-то того, что есть вне его? Вы рассказывали, что человек почувствовал, что Бог ему что-то говорит. Это разве не судьба?

– Почему судьба была так страшна для греков? И иногда страшна нам? Потому что мы ее боимся. Если мы полистаем Библию, то увидим, что слово, которое чаще всего повторяется в Священном Писании, это слово «не бойся». Если христианин хоть сколько-нибудь Бога чувствует, он не боится того, что мы называем «судьбой», поэтому он выходит победителем ее. Другое дело, что, конечно, мы попадаем в какие-то ситуации. Каждый из нас в какой-то момент жизни Бога чувствует – верующий, неверующий – чувствует какое-то прикосновение к Богу. Только одни как-то на это ответили, а другие просто приняли к сведению, иногда детям просто рассказывают: «Вот я тоже что-то такое видел». У меня был знакомый, уже старик, профессор, ученый, он говорил: «Ты знаешь, я в юности был очень верующим человеком, на службе иногда стоял, так Бога чувствовал». Я говорю: «Ну, а что же потом?». – «А потом как-то интерес к этому потерял». То есть человек почувствовал что-то, а потому это ушло, он не ответил, «потерял интерес», как он выражался, я думаю, что это не интерес, он потерял какую-то чуткость. Почему? Я думаю потому, что не ответил в какой-то момент на призыв, который шел. Откуда? Как хотите: от Бога или из глубины своего «я». Шел призыв, а он на него не ответил, в результате потерял Бога. В жизни он был довольно талантливым: не только писал свои формулы, студентов учил, он неплохо играл на рояле, но так играл, что начинал, например, какой-то этюд Шопена и не мог закончить. С детьми своими поссорился, внуков терпеть не мог, был фантастически капризным человеком, жена была страдалицей. Я думаю, что это все от того, что в какой-то момент он сломался, не ответил на этот призыв совести, а дальше все полетело под откос. Можно привести еще много подобных примеров. Я считаю, что внутренняя честность – это что-то очень важное, потому что, если человек в какой-то момент не отвечает на призыв своей совести или делает что-то вопреки тому, что требует от него его совесть (говорят «императив совести», повелительное наклонение), то человек ломается в таких случаях.

Вы, наверное, слишком юны, но, может быть, помните на экранах телевидения Президента Грузии Звиада Гамсахурдия – очень красивого внешне человека, который будучи Президентом, нажил множество врагов, был изгнан из своей страны, а затем то ли был убит в изгнании, то ли сам умер, – не совсем ясно. Мне довелось познакомиться с Звиадом Гамсахурдия лет двадцать назад в Грузии. Это был совершенно замечательный человек, борец за грузинскую культуру, за свободу грузинской церкви. Прекрасный был человек, но сломался, причем сломался дважды. Сначала сломался на личной зависти к своему другу Мерабу Костава, а потом сломался от того, что был арестован, в КГБ раскаялся и даже выступил по грузинскому телевидению с покаянием. Затем он вновь вернулся к своей деятельности правозащитника, но стал бешеным. До того, как его заставили покаяться в своей деятельности, он был нормальный человек, а после того, как он произнес это фальшивое покаяние, стал бешеным, злобным, переполненным ненависти, стал мгновенно вспыхивать, причем именно злобой и ненавистью. Это уже был тот Гамсахурдия, которого мы видели на экранах телевидения.

Таким образом, человек, который совершает какой-то нечестный поступок, может его совершить из тактических соображений, но потом он внутренне себя не восстановит, внутренне он будет разрушен. Ложь, неправда внутри нас взрывает нас. Это, как алюминиевая кастрюля, в которой замерзла вода, – ее разрывает. Так же и человека как-то изнутри разрывает ложь, разрывает дурной поступок. Человек становится капризным, злобным, раздражительным, нетерпимым, мстительным, дико требовательным к другим, способным на вторичную неправду, и, в конце концов, быстро погибает или становится неуправляемым.

Путь Иуды – чем он страшен? На самом деле Иуда предал не Христа, не своего Учителя (неужели бы Иисуса не схватили без Иуды? Иисус – не иголка, где он учил, где он ходил с учениками, знали все. Он одна из самых примечательных личностей в Иерусалиме того времени), Иуда предал свое ученичество, он предал самого себя. Он пошел к тем, кто собирался Иисуса схватить, и сказал: «Я покажу», и получил какие-то жалкие деньги в награду. Пошел, привел, но и без него бы Иисуса нашли, пусть не в этот момент, а через полчаса, через час, все равно нашли бы и схватили. В сущности никакого страшного предательства Иуда не совершил, вроде бы нам его ненавидеть не за что. Но он предал самого себя, свое ученичество, свою честность – и это его разрушило, разрушило до такой степени, что он даже раскаяться, заплакать не мог. Петр ведь тоже предал Иисуса, вы помните, его служанка спрашивает во дворе первосвященника: «И ты был с этим человеком?». Он говорит: «Нет». Другая служанка снова говорит: «Наверное, и ты был с ним? И речь твоя тебя выдает». Он говорит: «Нет. Нет, я не с ними». И тут закричал петух. Петр вспомнил, что Иисус ему этот предсказал, и горько заплакал. Почему Петр трижды отрекся от Иисуса? Из страха, биологический страх привел его к этому отречению. Потом, заплакав, он раскаялся. А Иуда из каких соображений предает Иисуса (так же безболезненно для Иисуса, ведь и то, что Петр отрекся, это ничего в судьбе Иисуса в этом момент не изменило, и то, что Иуда предал, тоже ничего не изменило)? Иуда деньги получил, Иуда предал из соображений финансовых, из соображений личной выгоды, а Петр из страха. Петр ничего не выгадал, а Иуда рассуждал: «Я на этом поимею кое-какую пользу», – и вот это его разрушило, эта идея пользы.

Чтобы предательство Иуды было понятно современному человеку, я всегда сравниваю его с такой ситуацией: Андрей Тарковский был изгнан из России, уехал во Францию, умирает от рака в Париже, а в это время какой-нибудь студент ВГИКа пишет дипломную работу под названием, к примеру «Антигуманная, антихудожественная эстетика Тарковского». Что от этого Андрею Арсентьевичу? Абсолютно ничего, он даже не узнает об этой дипломной работе. А что этому студенту? Дадут повышенную стипендию, скажем, сорок пять рублей вместо тридцати пяти или, например, путевку в Болгарию. Вот максимум, что он получит, его тридцать сребренников. А в результате он будет чувствовать себя негодяем, он же прекрасно чувствует, что ничего похожего на «Ностальгию» он снять не сможет, понимает, что это большое искусство, а он написал какую-то гнусность в своей дипломной работе. Он чувствует, что у других людей внутри сердце, легкие, другие органы, а у него сплошная помойка. Вот и Иуда точно так же. Мне многие об этом говорили, те, кто в советское время выступали с разными докладиками типа «Антисоветская деятельность Солженицына», вот такой человек и говорит: «Хожу и чувствую, что у меня внутри дерьмо». Люди были получестные, не очень смелые, временами трусливые и такими поступками себя разрушали изнутри. Вот это очень страшно. Это самое губительное.

Чем меня поразил Владимир Владимирович Познер: он где-то 10 лет назад по первому каналу сказал: «Я был негодяем, я сделал передачу против Сахарова, я говорил совершенно отвратительные вещи об Андрее Дмитриевиче по причине своей трусости, по причине своего приспособленчества». Он прямо с экрана телевидения вынес самому себе обвинительный приговор в трусости, нечестности, приспособленчестве. Я считаю, что это поступок, серьезный поступок, настоящий поступок, я за это его очень уважаю. Но мы не всегда на такой поступок способны. Это и есть покаяние: о себе сказать, отделаться от этого, перерасти свою нечестность, свою трусость, свою лживость, свое приспособленчество, вырасти, как из старой одежды. А когда человек из этого не вырастает, то ходит и чувствует, что внутри вместо сердца одна сплошная помойка. То же самое, наверное, происходит с этими моими бомжами, а те, о которых я говорил еще ранее, – мать Мария и епископ Лука – они все время могли вырастать из своих слабостей, своей трусости. Что, мать Мария не боялась, когда лазила в эту дыру в заборе, что, владыка Лука не боялся, когда принимал священнический сан в атеистическом государстве, прекрасно понимая, что его за это посадят в тюрьму, что, им страшно не было? Было, но они находили в своей вере мужество вырастать из этого страха. Главная проблема христианской жизни есть то, что она есть вырастание из наших страхов, вырастание из нашей нечестности, трусости.

Вопрос. – Почему человек отвечает за грехи своих родителей?

– Вообще-то говоря, не отвечает. Это очень важный момент. Нигде ни в Священном Писании, ни в богослужебной литературе, ни в богословии не говорится об ответственности детей за грехи родителей. Но тем не менее в народном сознании это присутствует. Постоянно слышишь от людей, что, мол, в нашей семье у людей такая судьба, вот это и это дано за грехи, например, дедушкины грехи. Была у меня знакомая семья, где прадедушка когда-то очень нехорошо бросил свою жену, после этого получилось так, что и его дочка, и внучка, и правнучка очень неудачно выходили замуж. Они говорили, что это наказание за его грех. На самом деле, зная и ту, и другую, и третью, я могу сказать, что они все были очень капризными, эгоистичными и раздражительными дамами и совсем не наказанием за грех какого-то мифического прадеда были их несчастья, а просто результатом их эгоизма, капризности и истеричности.

Нашу беду проще всего объяснить чужим грехом, но надо сначала посмотреть даже не на обстоятельства жизни, а на самого себя и на свой характер, прежде всего. Не надо думать, что Бог наказывает (бывает такая точка зрения, есть такое русское присловье: «Бог накажет»), Бог любит, Бог бережет, Бог выводит из трудных обстоятельств, Бог жалеет. Неслучайно, есть такой библейский образ, где Бог сравнивается с курицей, которая прячет цыплят под крылья, и Спаситель в Евангелии тоже говорит о себе как о курице, которая прячет христиан, как цыплят, под крылья. Бог не наказывает, Бог вытаскивает из трудных обстоятельств, а наказываем мы сами себя.

Здесь важно посмотреть, отчего приключается в нашей жизни та или иная беда. Это не наказание за что-то, а зачастую результат нашей беспечности, безответственности, в той или иной степени порочности. В этом смысле дети могут нести на себе грехи родителей, что мы знаем хотя бы из медицины. Если родители пьянствуют – дети рождаются больными, но здесь не Бог наказывает, а человек добровольно наказывает себя и своих детей. Не надо перелагать ответственность с себя на Бога, вся ответственность лежит на самом себе. Когда приходишь в детскую больницу и видишь детей – совершенно замечательных, талантливых, но безнадежно больных, видишь этих мам, раздавленных болезнями детей, а болезни – в 90 % из-за пьянства, дикого пьянства. У меня была огромная больница, 600-700 детей одновременно лежат со всего бывшего СССР, так папы – очень редкое явление, в основном мамы, раздавленные болезнью детей и беспробудным пьянством мужа. Причем тут Бог? Здесь дело в огромной личной безответственности, огромном эгоизме. Это будет касаться и следующих поколений, не столько из-за пьянства, сколько уже из-за наркомании. Будут потом удивляться и на Бога роптать, что рождаются больные дети.

Вот сейчас я видел у метро «Пушкинская»: девочка немногим старше вас стала у меня то ли денег просить, то ли еще что-то. Так у нее вид старушки, как вы по возрасту – но старушка. Видимо, так накололась, глаза на поллица, какие-то несчастные, поблекшие, дряблая кожа, походка – ну все, как у старушки. Что из нее может быть, кто ответит? Ее родители, которые ее упустили, она сама, друзья? Но Бог тут не при чем. И жизнь у нее будет несчастной и, не дай Бог, детки будут…

Наша задача, если мы взрослые люди, понять, до какой степени важна ответственность человека за людей вокруг него, за родителей, за детей, за друзей, за землю вокруг нас. А мы все списываем на судьбу, а тут не судьба, а безответственность. Более того, как будущие художники, настоящие художники, вы должны доносить до своего слушателя, до своего зрителя, как важна ответственность, что нельзя называть судьбой то, что связано с нашей личной безответственностью. Не надо списывать на несчастную судьбу, не надо списывать на других. То, к чему нас зовет Христос, это в первую очередь, ответственность. Вот вам еще одно понятие, то есть совесть и ответственность, – вот что противостоит судьбе как понятию языческому. Совесть и ее голос внутри нас и ответственность перед Богом и людьми за то, что происходит вокруг нас. Если мы будем именно в художественной форме об этом говорить (проповедь ни на кого на самом деле не действует, она действует на того, кто и без нее все это знает), это может воздействовать на людей, может поразить, может заставить задуматься, если только вы дотянете, необходимо дотянуть до какого-то обобщения, чтобы больно стало.

Знаете слово «катарсис» – очищение у Аристотеля, то есть, когда человек сидит в античном театре и смотрит трагедию «Царь Эдип», к примеру, и ему больно становится. После этого он уже чего-то дурного не сделает, по какой-то дурной дороге не пойдет. Не потому красть нельзя, что это запрещено, а потому что больно отнять что-то у другого. У Лагина в «Старике Хотаббыче» об этом неплохо написано: когда вещи у этого паренька появлялись, то они у кого-то пропадали – это больно, поэтому мы не крадем. Допустим, мне бы хотелось иметь какую-то книжку, но мне больно, что кто-нибудь ее из-за этой моей блажи лишится. Когда больно – это совесть. Художественное произведение в силу этого катарсиса может пробудить совесть в человеке, поэтому надо, чтобы художественное произведение дотягивало до катарсиса.

В последнее время я, к сожалению, очень слаб в смысле кинематографа, я почти не знаю, что теперь снимают, но в начале перестроечного времени я видел пичулскую «Маленькую Веру». Фильм неплохой, но не дотянул он в чем-то очень важном. Получилось описание, там сцены жуткие, например, пьяная драка в советской малогабаритной квартире. Но не дотянул, все осталось на уровне жизнеописания. Писатели XIX века Чехов, Глеб Успенский дотягивали, могли в маленьком рассказе на пяти страницах сказать так, что и сейчас и через десять лет понятно. А «Маленькую Веру» воспринимаешь как газетную статью, информацию к размышлению, не больше. Механизм катарсиса не срабатывает, а он должен срабатывать, вы как художники должны об том думать.

Вопрос. – Вот вы говорите: совесть должна жить в человеке. Но если у меня нет совести, то мне и не больно будет делать плохо, это и не будет грехом.

– Большинство людей потому и делают дурные поступки, что им от этого небольно. Почему им небольно?

– Потому что они не видят.

– Они не видят. Задача художника – показать, что это больно.

Вопрос. – Как решается, куда пойдет человек – в ад или в рай?

– Я могу вам сказать как священник: мы этого не знаем, но предполагаем, надеемся на то, что праведник получит воздаяние, но мы надеемся и на то, что и грешников как-то Господь помилует. С какой стати, если я не делал ничего дурного, я пойду в рай, если мой одноклассник Саша Конохов, который первый раз попал в тюрьму в 17 лет и, наверное, уже умер после очередной пьяной драки, пойдет в ад. Зачем мне рай, если Саша Конохов будет в аду, уж лучше я за него в ад пойду, а ему в жизни было плохо, так пусть хотя там немножко лучше будет.

Вопрос. – Что лучше, ад или рай?

– Один святой говорил: «Если не все пойдут в рай, я пойду в ад», потому что как может человек хотеть в рай, если знает, что кто-то останется в аду, мы же не хотим зла другим. А если мы хотим зла другим, то мы не христиане. Я думаю то, что там, значительно больше и ада и рая, в эти исторические образы ада и рая не укладывается то, что нас ждет за границей жизни. У Державина в оде «Бог» есть такие слова: «Чтоб через смерть я возвратился, Господь, в бессмертие Твое». Смерть – это не путешествие с билетом розового цвета в рай или билетом черного цвета в ад, где будут на сковородках поджаривать, все не так. Все гораздо сложнее, сложнее по той причине, что кандидаты в рай не потерпят, что кто-то окажется в аду. Неужели мать Мария, которая стольких людей спасала при жизни, смирится с тем, что кто-то будет мучаться? Здесь что-то другое, на уровне слов пока невыразимо. Но многие святые подвижники к этому подходили: как я пойду в рай, говорил какой-нибудь святой старец, если они будут мучаться, я этого не хочу, не хочу блаженства вкушать, когда другие мучаться будут. Вот вам еще одно измерение христианства, еще одна его сторона.

Content

Георгий Петрович Чистяков
СУДЬБА В ХРИСТИАНСТВЕ