Иван ГОЛОВЧЕНКО.

ПОЛЕТ В НИКУДА

Полковнику Снежко снилась рыбная ловля. Будто сидит он на берегу озера и напряженно следит за тихонько вздрогнувшим поплавком. Вот красное перышко дернулось сильнее, поплавок повело в сторону. Сейчас он совсем скроется под водой — время подсекать! А тут, как на грех, зазвонили звоночки донок. Их длинные удилища выгнулись дугой. Бьются, мечутся рыбы, до предела натягивая леску… звоночки звонят все сильнее, все заливистей… «Какую же донку хватать первой? Пожалуй, вот эту, крайнюю…»

Потянувшись к удилищу, он с силой рванул его и… проснулся: на тумбочке у кровати пронзительно звонил телефон.

Силясь удержать в памяти ускользающие обрывки приятного сновидения, Снежко снял трубку.

— Слушаю, — пробормотал он вяло.

Резкий голос дежурного показался Снежко испуганным. Новость грянула, как выстрел у виска.

Полковник вскочил с кровати и крепко стиснул трубку:

— Убит лейтенант Конигин?… При каких обстоятельствах?… Да, да, слышу… Высылайте машину!

Быстро одевшись, он спустился к подъезду своего дома. Машина еще не прибыла, и Снежко, нервничая, зашагал взад и вперед по тротуару.

Невольно ему казалось, что рядом с ним шагает статный смуглолицый лейтенант, привычный спутник многих таких же выездов на место происшествия. Воспоминание об этом было настолько живо, что полковник на минуту усомнился в достоверности только что полученного известия.

«Может быть, он только ранен… Может быть, в милиции вообще что-то напутали. Позвонили в отдел госбезопасности не с места происшествия, а на основании какого-то заявления…» — успокаивал он себя.

Расстроенное лицо капитана Васильева, выскочившего из машины, вернуло его к действительности. Капитан сообщил, что Конигин действительно собирался не то вечером, не то сегодня утром выехать в один из ближайших населенных пунктов для расследования какого-то дела. Убийство совершено на дороге, ведущей именно к этому населенному пункту. Женщина, позвонившая в милицию, очевидно, знала Конигина в лицо, так как определенно назвала его фамилию…

Машина помчалась еще безлюдными улицами города, вырвалась на широкое, покрытое асфальтом шоссе.

— У первой развилки, — угрюмо указал капитан Васильев.

Шофер молча кивнул головой и увеличил скорость. Низко нависшие облака стремительно поплыли навстречу машине. В сплошную полосу слились чахлые деревца, посаженные вдоль магистрали. Утренняя роса покрыла их сизоватым налетом.

Вблизи развилки шофер затормозил.

— Здесь или повернем на грунтовку? — спросил он хрипло и вытер рукой вспотевший лоб.

Полковник сделал знак остановиться. Все трое вышли из машины. Отсюда хорошо было видно распростертое на обочине грунтовой дороги неподвижное темное тело.

Лейтенант лежал на спине, с чуть завалившейся назад головой. Его затянутую шнуром шею пересекала длинная поперечная рана. На застывшее лицо густо осела утренняя роса. Словно серебристым ворсом, ею была покрыта и вся одежда убитого.

— Осмотрите тело! — приказал Снежко тем жестким тоном, который всегда появлялся у него в минуты наибольшего душевного волнения.

Капитан Васильев склонился над убитым.

— След шнура неясный. Очевидно, удушение не удалось, и тогда перерезали горло. Странно, имеется и след пулевого ранения в затылочной части… Документы целы. А вот и деньги — пятьсот рублей. Кобура расстегнута… Постойте, постойте, а где же оружие? — Капитан Васильев выпрямился и вопросительно взглянул на полковника.

— Надо осмотреть все вокруг. Возможно, у Конигина выбили из руки пистолет, когда он хотел защититься. Посмотрите с той стороны, а я обследую с этой. Вы, Саша, — кинул Снежко шоферу, — пройдите назад. Борьба могла завязаться раньше, чем он упал.

Все трое низко склонились над побуревшей редкой травой.

Пистолета нигде не было.

— Что ж, иногда отсутствие вещи гораздо красноречивее, чем ее наличие, — задумчиво сказал полковник, когда место происшествия было обследовано. — Присядем, капитан, здесь, в сторонке, и давайте разберемся в том, что нам удалось установить. Не кажется ли вам странным способ убийства?

— Более чем странным, товарищ полковник. Шнур, нож, выстрел… Слишком уж много орудий убийства! Или это изуверство, или попытка устрашающе подействовать на психику тех, кто будет производить расследование, чтобы сбить их со следа…

— А мне кажется, что вы немного увлеклись, капитан. В действительности все было гораздо проще.

— То есть?

— Переставьте последовательность, в которой вы перечисляли орудия убийства. Скажем так: шнур, выстрел, а потом уж нож. Улавливаете, в чем здесь разница?

Капитан смутился:

— Признаться, нет.

— А между тем, если вникнуть, все становится до очевидности ясным. Я представляю себе картину убийства так: человек, замысливший преступление, идет рядом или почти рядом с лейтенантом. Конигин вооружен и достаточно силен физически, поэтому преступник не решается напасть на него открыто. Тогда, выбрав подходящий момент, он набрасывает на шею своей жертвы шнур. Слишком неловко, чтобы удушить сразу. Конигин рванулся и вырвал конец шнура из рук убийцы. Задыхаясь, он пытается раздвинуть петлю, сдавившую его шею. Одно короткое мгновение, на которое он остановился. Но его достаточно для убийцы. Выхватив из кобуры Конигина пистолет, подбежавший сзади преступник стреляет. Сделав по инерции шаг вперед, лейтенант упал, он еще хрипит в агонии. У преступника мелькает мысль, что рана не смертельна. Тогда он перевернул свою жертву вверх лицом и, «для уверенности», полоснул еще ножом по горлу… Это, конечно, лишь грубая схема, по ход событий, я убежден, был именно такой. Присмотритесь к следам, оставленным на земле, к примятостям травы.

— Но мог ли Конигин подпустить к себе незнакомого человека? Он был сама предусмотрительность и осторожность! — воскликнул капитан.

— Значит, что-то усыпило его бдительность.

— Или кто-то?

— Безусловно, мог быть и соучастник, который отвлек внимание лейтенанта.

— И, однако, все это очень странно. Ведь непонятны самые мотивы убийства. Ограбление? Нет! Все вещи Конигина целы, даже деньги сохранились. Документы на месте — он всегда носил их в правом внутреннем кармане кителя. Правда, исчез пистолет… но преступник мог бросить его где-нибудь дальше или просто механически сунуть в карман. Возьмем другой вариант — убийство из мести. Насколько я знаю, у Конигина не было личных врагов. По крайней мере, явных. Конечно, какой-нибудь преступник, которого он помог изобличить… Как вы считаете, не следует ли поинтересоваться всеми делами, которые вел Конигин?

— Наше дело найти убийцу, и надо прощупать все нити, могущие привести нас к цели. Однако слишком распылять внимание тоже не следует. Выберем сначала наиболее вероятные варианты… Знаете, что больше всего меня поражает? Такая деталь, как исчезновение оружия! Преступник мог совершить убийство именно с целью завладеть пистолетом… Как вы на это смотрите, капитан?

— Вполне реальное предположение… Но как доказать это фактами?

— Нужно извлечь пулю, и, если она окажется из пистолета Конигина… какой у него был пистолет, мы знаем!

— Понимаю! Это докажет, что преступник не имел своего огнестрельного оружия. Значит…

— Оно было ему крайне необходимо, и он решил приобрести его любыми средствами!… А теперь направляйтесь в судебно-медицинскую экспертизу. Чем скорее мы будем иметь интересующие нас данные, тем лучше…

Полковник поднялся и подошел к убитому. Прищурив глаза, он еще раз внимательно осмотрел землю, на которой лежало тело лейтенанта, мысленно отмечая каждый мельчайший след, могущий стать полезным в раскрытии преступления. Капитан Васильев остановился немного поодаль. Невыразимая тоска сжимала его сердце. Он дружил с лейтенантом, и в его сознании до сих пор как-то не укладывалось, что Конигина нет в живых. «Нет, невозможно смириться, — мысленно говорил он себе, — нужно действовать, еще и еще искать!» Наклонившись, капитан начал шарить в траве и вдруг быстро вскочил на ноги.

— Товарищ полковник! — крикнул он возбужденно. — Интересная находка!…

Полковник увидел на его ладони женскую приколку для волос, очень нарядную, необычной формы безделушку.

— Смотрите, обронена недавно! Она не успела заржаветь или покрыться пылью. В приколке зажато два рыжих волоска.

— Да, очень ценная находка, — согласился полковник. — Она подтверждает мысль, что у преступника был соучастник, вернее, соучастница.

— Теперь понятно, почему Миша Конигин не принял мер предосторожности. Женщина обычно вызывает меньше подозрений.

— А не могла ли сопровождать лейтенанта какая-нибудь дама его сердца?

— Что вы! У Конигина молодая жена, он был хорошим семьянином, и до его женитьбы я не замечал за ним какого-нибудь донжуанства, хотя он очень нравился женщинам. Мы даже посмеивались, что некоторые его соблазняют, как Иосифа Прекрасного… Был даже случай… — Капитан оборвал фразу, оживленное лицо его застыло в мучительном напряжении, словно стремясь поймать какое-то ускользающее воспоминание. — Да, была одна рыженькая, она буквально преследовала Конигина! Ну, просто изнывала от любви к нему.

— Кто же такая? — заинтересовался полковник.

— Вы, может, помните смазливенькую девицу в буфете на вокзале? Феней ее зовут. Теперь она где-то в другом месте работает.

— К сожалению, стар, чтобы на смазливеньких девиц заглядываться… На всякий случай поинтересуйтесь этой Феней. И вообще, точно установите, когда отправился Конигин на выполнение задания, ехал ли он или шел, проверьте, кто его видел в последний раз и все прочее… Вечером доложите мне лично.

В столовой шахты № 3-бис сегодня было особенно шумно и многолюдно. Хотя спиртных напитков здесь не продавали, но пили почти за каждым столиком. По пути в столовую многие прихватывали в магазине бутылку, чтобы по случаю выдачи зарплаты «раздавить по маленькой».

Большинство посетителей уже изрядно подвыпили, и разговоры за столиками становились все громче, все оживленнее, а требования поскорее подать заказ — все нетерпеливее. Сплетаясь между собой, эти отдельные окрики, восклицания, непривычно громкие голоса наполняли зал тем особенным гулом, который можно сравнить только с шумом прибоя.

Капитан Васильев невольно остановился у порога, пораженный этой необычной для столовой обстановкой.

«Пожалуй, чтобы не выделяться, и мне надо было бы захватить с собой бутылочку», — подумал он и одернул синюю рабочую спецовку, так непривычно свободно облегающую тело.

Медленно продвигаясь меж столиков, Васильев прошел в глубину зала. Здесь тоже было тесно, но оставалось несколько незанятых стульев. Один из них стоял у стола, за которым сидели высокий плечистый парень и рыжеволосая худенькая девушка.

— Разрешите присесть? — спросил Васильев непринужденно.

Парень поднял на него мутные, посоловевшие глаза.

— Катись! — бросил он зло. — Не видишь, что сижу с девушкой? — Не обращая больше внимания на Васильева, он перегнулся через стол, пытаясь дотянуться до бутылки, которую девушка придвинула поближе к себе. Неловко взмахнув рукой, он осушил очередные «сто пятьдесят», тупо посмотрел на стакан и небрежно отодвинул его локтем.

— Совсем очумел, — сказала девушка и, подняв стакан, добавила уже сердито: — Мог бы, кажется, в такой день…

Ее дальнейших слов капитан не расслышал, так как рядом поднялась со своих мест шумная компания. Васильев присел на освободившийся стул неподалеку.

— Эх, Феня, Феня! — укоризненно выговорил тот. — Не понимаешь ты, что мне душу в вине утопить хочется. Этакое пережить! Петлей, а потом по горлу…

— Да не кричи ты, дурной! Об этом лучше молчать. И вспомнить-то страшно.

Горячая волна ударила в голову капитану, в ушах так зашумело, что с минуту он ничего не слышал. Потом снова до него донесся голос рыжеволосой:

— Плати, да пойдем! Совсем тебя, горький мой, развезет.

Васильев быстро повернулся и просительно взглянул на девушку:

— У вас, кажется, есть лишний стакан… Дайте, красавица, коли не жаль!

— А мне что, берите, — равнодушно сказала девушка и встала, поправляя волосы.

«Приколка, точно такая же…» — пронеслось в сознании Васильева.

Парень тем временем вытащил из кармана пятьдесят рублей и небрежно бросил их на стол.

— Нюся, возьмешь! — крикнул он проходящей официантке, не ожидая, пока она подойдет к столику, нетвердо ступая, направился к выходу. Рыжеволосая поспешно последовала за ним.

— Вы что будете кушать? — спросила официантка Васильева, пряча оставленную пятидесятирублевку в карман передника.

— Водочки бы мне, грамм этак двести… Аппетит, знаете, разыгрался, — возможно равнодушнее сказал Васильев, зная, что водки она не подаст.

— У нас это воспрещается, — строго сказала официантка.

Капитан кивнул на опустевший столик.

— Значит, для тех есть, которые сдачи не требуют?

— Вы, гражданин, не имеете права оскорблять! — обиделась девушка. — Если Нестеренко выпивши, так Феня сама счет сведет. Не первый раз так-то. А водку каждый сам несет, хоть говори им, хоть не говори…

— Ну, тогда прошу прощеньица. Пойду и я для аппетита прихвачу.

Васильев вышел из столовой и в конце улицы увидел знакомые фигуры. Парень тяжело переступал ногами, всем корпусом наваливаясь на тщедушную девушку, которая силилась его поддержать.

— Здорово сегодня Нестеренко нализался! — будто невзначай, заметил Васильев стоявшему у входа молодому шахтеру.

— Получка длинная, а ум короткий, — равнодушно ответил тот.

— А он где сейчас работает? Слышал я, перевели?

— Ваську Нестеренко? Вот выдумал! На первом участке он, как и раньше. Он у начальства в почете! Вчера смену прогулял, и то как с гуся вода!

«Прогулял смену. И вот разговор с Феней, который она старалась оборвать… Неужели такая неожиданная удача? Нет, не надо увлекаться! Сначала все проверить… Пойти к начальнику участка и расспросить о Нестеренко, узнать подробнее о Фене. Еще раз поговорить с шофером и работницей ОРСа, заметившей на перекрестке военного с женщиной…»

Нетерпеливые мысли роем кружились в голове капитана Васильева.

До вечера остались считанные часы, а полковник, он знал определенно, потребует прежде всего фактов.

* * *

Полковник Снежко с раздражением слушал доклад майора Лысенко, только что вернувшегося из командировки.

— Не понимаю, майор, вашего олимпийского спокойствия, — не выдержал наконец полковник. — Три месяца прошло после сообщения «Южного кедра» о направленном в нашу область диверсанте, но… чего же мы достигли? Ровным счетом ничего! А теперь вы утешаете меня, что, мол, вражеский агент фактически связан по рукам и ногам, так как при высадке все его шпионское снаряжение погибло, а явки, которые были даны ему и его напарнику, провалены. Слабое утешение! Никуда не годная попытка оправдать свою беспомощность! Да и можем ли мы полагаться на те сведения, о которых вы мне только что говорили?

— Все совпадает. Дата, указанная «Южным кедром», и количество парашютистов. Даже приметы, указанные тем типом, что мы захватили, совпадают…

— Вы лично ознакомились с протоколом допроса задержанного?

— А как же! К сожалению, о своем напарнике он мог сообщить немного: задание они получили общее, но инструктировали каждого отдельно и до вылета не встречались. Кличка того, которому удалось скрыться, «Зубр».

— Приметы?

Майор закрыл свой блокнот и, минуту помедлив, сказал смущенно:

— С приметами как раз и плохо. Слишком уж невыразительны. Средний рост, светлый шатен, глаза неопределенного цвета, не то светло-карие, не то зеленоватые. Лицо славянского типа. Ни одной привлекающей внимание черты!

— Да, попробуй поищи по таким признакам!… Что же вы намерены предпринять?

— Действовать в том же направлении, что и раньше.

— Долго же придется искать!

Майор пожал плечами.

— Иного выхода не вижу. Наблюдение за эфиром ничего не дало, да и не может дать, поскольку шпион лишился рации. Думаю, что, потеряв связь, без денег и оружия, без… — майор остановился, заметив, что выражение лица полковника странно изменилось, и вопросительно взглянул на Снежко. — Вы что-то придумали иное, товарищ полковник?

— Так, мелькнула одна мыслишка. Пока неоформленная. Позже обсудим! А пока я хотел бы вас попросить еще немного задержаться — сейчас должен прийти Васильев, послушаем, что нового скажет он о сегодняшнем убийстве.

— Меня просто ошеломило, когда я узнал. Хлопец-то какой золотой! Моя Полина Михайловна сейчас у жены Конигина. Представляю, что с бедняжкой! Недавно поженились, такая пара была!

Снежко нахмурился. Человек сдержанных чувств, он не любил высказывать их вслух. Заметив, что разговор о погибшем полковнику тягостен, Лысенко умолк, в душе ругнув себя за «причитания».

Не сразу возобновившийся разговор протекал вяло. Время от времени оба посматривали на часы, и, когда на пороге появился капитан Васильев, они облегченно вздохнули.

Капитан вошел стремительно, глаза его блестели — по всему было видно, что он доволен собранными сведениями.

— Не спрашиваю, есть ли новости, так как вижу, что вам не терпится их сообщить, — усмехнулся Снежко. — Итак, что вам удалось узнать?

— Не слишком уж много, но кое-что есть, отправной, так сказать, пункт. Убийц Конигина видели!

— Прошу по порядку, капитан!

— В семнадцать часов Конигин был на автобусной остановке. Не дождавшись автобуса, он «проголосовал» грузовой машине и сел в ее кузов поверх кочанов капусты. Удалось установить, что овощи предназначались для ОРСа треста «Краснолучуголь», и, таким образом, я легко нашел грузовик, подобравший лейтенанта: ГАЗ-150, номер 2075. Шофер — некто Кирилюк, подтвердил, что он подобрал в машину военного в форме лейтенанта. В кабине с шофером ехала девушка, экспедитор ОРСа, Снигирева. И она и шофер утверждают, что на первом перекрестке лейтенант попросил остановить машину и сошел.

— Люди на перекрестке были?

— Шофер никого не заметил, но девушка, сидевшая в кабине, твердо помнит, что на перекрестке стоял военный с женщиной. Лиц она не разглядела, так как начало уже темнеть, но она и не присматривалась.

— Какое расстояние от перекрестка до места, где обнаружен убитый Конигин?

— Ровно триста метров. Вполне вероятно, что военный и женщина пошли с Конигиным как попутчики. Это не могло возбудить у лейтенанта подозрений. Дальше, очевидно, все произошло так, как вы и предполагали.

— Военного и женщину больше никто не видел?

— Нет, дорога была безлюдна.

— Худо!

— Не совсем, товарищ полковник. Очень серьезные подозрения у меня вызывает одна интересная парочка. Помните, я вам говорил о бывшей буфетчице вокзала — Фене?

— Рыженькой?

— Вот-вот. На всякий случай я решил узнать, с кем она сейчас водится, и здесь совершенно неожиданно открылись подробности… — от волнения голос капитана сорвался, — просто поразительные по тому, как некоторые данные совпадают…

— Так, так… интересно! — оживился полковник.

— Во-первых, оказалось, что она находится в связи с неким Нестеренко, человеком, внушающим подозрения. Сильно пьет, нрава угрюмого, с товарищами по работе не сошелся — очень груб и самоуверен. Правда, работник он неплохой. Я говорил с начальником первого участка, где Нестеренко работает, и тот дал ему хорошую характеристику как рабочему, однако подтвердил, что парень пьет и вообще в отношениях с людьми диковат. Самое же интересное, что в день убийства Нестеренко не вышел на ночную смену. Впервые за все время прогулял! Причины прогула объяснить отказался…

— Есть еще что-нибудь?

Капитан Васильев подробно рассказал о своих наблюдениях в столовой и дословно передал разговор Фени с Нестеренко.

— На перекрестке видели женщину с военным, — напомнил Снежко.

— Нестеренко демобилизовался из армии, и у него имеется военная форма.

— Вы проверили, где провели вечер и ночь Нестеренко и Феня?

— Дома Нестеренко не ночевал. Что же касается девицы — она живет в шахтерском поселке, в маленькой комнате с кухней. Ход изолированный. Соседей расспрашивать побоялся, чтобы не разболтали и не вспугнули эту особу. Я считаю, что после их ареста…

— Одну минутку, капитан! — остановил его Снежко. — Вопроса об аресте мы ставить не можем, не имея веских доказательств их вины. Учтите это!

— Но один их разговор в столовой чего стоит!

— Убийство произвело на всех очень тяжелое впечатление, и вполне понятно, что люди о нем говорят.

— Говорят, но не так! Нестеренко был явно подавлен тяжелыми воспоминаниями и хотел, как он выразился, «залить душу вином». А его дама зажимала ему рот. Потом эта приколка, найденная на месте преступления. Я нарочно обошел все магазины. Нигде подобных приколок нет. Та, что мы нашли, настоящая черепаховая вычурной формы. Очень хитроумный зажим. Волоски, зажатые в ней, рыжеватые, по цвету как раз подходят к волосам Фени. Конечно, она могла потерять приколку раньше. Но ведь самый вид вещи говорит, что ее обронили недавно. Кстати, в прическе Фени я заметил еще одну такую приколку и такой же черепаховый гребень.

— Простите, — вмешался майор, — я еще не знаком с подробностями дела и, возможно, задаю праздный вопрос. Но мне неясны мотивы, по которым девушка могла бы стать соучастницей этого страшного преступления.

— Ревность или обида из-за того, что ею пренебрегли. Я рассказывал полковнику… Одно время она буквально вешалась на шею Конигину. Мы даже острили по этому поводу, и он ужасно злился.

— В припадке ревности, пожалуй, — согласился Лысенко, но тут же спохватился: — Я подчеркиваю это слово: в припадке… Феня, однако, вскоре утешилась с этим… как бишь его… Кажется, Нестеренко? Да и почему бы ее новый поклонник вздумал мстить Конигину за прежние, неразделенные чувства Фени? Согласитесь, это нелогично!

— Девица могла использовать Нестеренко в своих целях. Узнав, что тому нужно оружие…

— Опять ничего не понимаю! — воскликнул Лысенко. — О каком оружии речь?

— У Конигина исчез пистолет, — пояснил полковник и многозначительно взглянул на Лысенко.

— Ах, вот в чем дело! — взволновался майор.

Снежко молча кивнул и, вынув из ящика стола листок бумаги, протянул его Лысенко:

— Заключение экспертизы. Как видите, извлеченная пуля была выпущена из пистолета Конигина. Какой вывод вы сделаете из этого, майор?

— Преступник не имел при себе огнестрельного оружия!

— Очень рад, что мое и ваше мнение совпадают. А если продолжить эту мысль?

Лысенко все заметнее волновался:

— Преступнику нужно было оружие. Возможно, и убийство это совершено с целью завладеть им.

Не совсем понимая, почему и полковник и майор так возбуждены, Васильев не вмешивался в разговор. У него невольно зарождалось чувство обиды. Столько потратил он сегодня сил и такие важные собрал материалы, но о них словно бы забыли, говорят о второстепенных деталях!

Полковник угадывал настроение капитана и круто изменил разговор:

— Вернемся, однако, к вопросу о Нестеренко и Фене. Капитан Васильев собрал ценные данные. Мы знаем, когда выехал лейтенант Конигин, и можем рассчитать, когда он сошел с машины. Приблизительно установлено, что его убийцы — мужчина в военном и женщина. Есть серьезные основания предполагать, что это был Нестеренко и его девица. Именно в тот день Нестеренко совершил прогул; именно в эту ночь не ночевал дома; возле убитого найдена приколка, такая же или похожая на ту, что носит Феня; оба слишком уж взволнованно говорили об убийстве…

По мере того как полковник перечислял факты, лицо Васильева светлело. После каждой фразы, сам не замечая того, он утвердительно кивал головой.

— Однако, — продолжал полковник, — можно очень легко и опровергнуть каждый из этих доводов. Возьмем основной факт, свидетельствующий против Нестеренко, — прогул и то, что он не ночевал дома. С молодым парнем, да еще любящим выпить, такое может случиться. Особенно если у него связь с женщиной. Второе — у Нестеренко есть военная форма, а на перекрестке заметили именно военного. Так ли необычно, что парень после демобилизации сохранил военную форму? Ручаюсь, что у большинства рабочих, бывших солдат, такая форма бережно хранится, как живое воспоминание о трудном и славном прошлом… Теперь о разговоре в столовой. Действительно он может вызвать подозрения. Но… психика пьяных отличается от психики нормальных людей. Пьяный часто склонен преувеличивать свои чувства. Нередко у него появляются навязчивые идеи, от которых он не может отрешиться. Подробности убийства, действительно очень страшные, поразили его воображение, когда он о них услышал, и вот, при опьянении, они снова всплыли в сознании с особой, ужасающей силой. О приколке мы уже говорили. Правда, она не совсем обычна, но и не уникальна! Как видите, каждый из доводов против Нестеренко и его подруги можно отбросить. Не обижайтесь, капитан, из этого не следует, что я отвергаю вашу версию. Я только говорю, что ее надо проверить, и проверить тщательно, прежде чем решать вопрос об аресте. Это тем более важно, что исходная точка у вас очень слаба. Речь идет о мотивах убийства.

Васильев облизнул пересохшие губы. Ему самому вдруг показалось нелепым предположение, что хрупкая, хорошенькая Феня спокойно помогает убивать Конигина, пусть даже когда-то он невольно и оскорбил ее женское самолюбие.

Полковник продолжал сосредоточенно:

— Так вот, о мотивах убийства. Слишком уж демонические страсти! Девушка такого темперамента не сидела бы за буфетной стойкой, а строила бы свою жизнь по-иному. Ваше предположение, что Нестеренко нужно было огнестрельное оружие, а Феня, учтя это, использовала его как слепое орудие, — неубедительно. Для чего Нестеренко мог потребоваться пистолет? Он не деклассированный элемент, а рабочий, и хороший рабочий. Правда, выпивает и нрава непокладистого. Но разве один он этим грешит? Вы сами говорили, что в столовой было много подвыпивших! Что же до таких черт характера, как грубость и самомнение, то они могут быть и плодом плохого воспитания, и результатом каких-то жизненных неудач. Правда, такие люди, оторванные от коллектива индивидуалисты, скорее могут стать орудием в чьих-то руках. На их слабых струнках легче играть.

— Что же я должен делать, товарищ полковник? — спросил капитан удрученно. — Снова собирать доказательства?

— Вы должны осторожно допросить обоих, не прибегая к такой крайней мере, как арест. Придумайте для этого любой предлог. Скажите, что опрашиваете всех, кто знал Конигина, или что-либо другое. Рекомендовал бы сначала поговорить с Феней… кстати, как ее фамилия?

— Чумакова.

— Так вот, рекомендую сначала поговорить с Чумаковой. Женщины зачастую более эмоциональны и поэтому скорее себя выдают. А пока — продолжайте наблюдать за обоими. Коль на них упала тень подозрения, надо либо снять ее, либо доказать их виновность. Завтра же с утра займитесь Феней. Или днем, как будет удобнее. Вызовите ее, когда Нестеренко будет на работе.

— Будет исполнено, товарищ полковник!

— А теперь отдыхайте. Мы с майором тоже сейчас отправимся на покой.

* * *

Хрупкая пышноволосая девушка смотрела на капитана Васильева со смешанным чувством удивления и тревожного ожидания.

Как вести себя с Феней Чумаковой, капитан обдумал заранее, но сейчас ему пришла новая мысль: начинать не с вопросов, а заставить девушку разговориться.

Он не спеша прикурил, потянулся к стоящей на краю стола пепельнице, чтобы бросить в нее обгорелую спичку, и, словно невзначай, отодвинул локтем лежащий на столе листок бумаги.

— Моя приколка! — воскликнула девушка и растерянно взглянула на Васильева. — Но… почему она у вас?

Сердце Васильева учащенно забилось: «Выдала себя!»

— О чем это вы? Ах, об этой штучке! — возможно беспечнее сказал он и, словно рассматривая приколку, завертел ее в руках. — Действительно, милая вещичка! Это что, черепаха?

— Самая настоящая! Гарнитур у меня целый, подарок… — Феня вытащила из своих пышных волос вычурно изогнутый гребень. Ее лицо сияло простодушной гордостью.

— Плохо же вы с подарками обращаетесь! — усмехнулся Васильев. — Тем более что, наверное, поклонник преподнес?

— Это для вас должно быть безразлично. Кто дарил, тому и знать…

— Нестеренко, например? — в упор спросил капитан. Лицо Фени залилось краской, и в голосе прозвучал вызов:

— А если и Нестеренко, так что?

— Ничего особенного. Плохо только, что он из-за вас прогуливать начал! Он с вами был позавчера?

— Может, и со мной.

— Не может, а точно — с вами!

— Похоже, что вы за девушками стали наблюдать? — насмешливо спросила Феня. — Что-то не слышала о такой должности! Или новую завели?…

— Напрасно, гражданка Чумакова, уклоняетесь от прямого ответа. От него многое для вас зависит! — холодно, сразу меняя тон, сказал Васильев.

— Странный разговор вы ведете со мной, начальник! Сказали бы уж прямо, что нужно?

— Я прямо и спрашиваю, только вы уклоняетесь от ответа. Повторяю: где вы были с Нестеренко позавчера вечером и что делали?

В комнату вошел полковник Снежко и присел у одного из столов, делая вид, будто углубился в изучение каких-то бумаг. Феня окинула его лишь мимолетным невидящим взглядом. Взмахнув ресницами, чтобы согнать навернувшиеся слезы, она зло ответила:

— Коли не стесняетесь про такое спрашивать, отвечу: спал у меня Василий.

— Значит, вы признаетесь, что были с ним вдвоем?

— Известно, вдвоем, третий тут, небось знаете, лишний!

— А приколку где потеряли?

Лицо девушки быстро менялось — в светло-карих глазах все ярче разгорались злые огоньки.

— Вы же нашли пропажу, вам и знать! — отрезала она.

— Я-то знаю, а вот вы припомните.

— И голову ломать не стану! Не одинаково, где обронила? Коли такое стряслось, так и голову потерять было можно!

— Что же, собственно, стряслось? — насторожился Васильев.

Девушка ответила не сразу. Она смотрела на Васильева широко раскрытыми глазами. Ее переплетенные пальцы хрустнули.

— Ой, не могу я об этом и вспомнить! — внезапно всхлипнула она.

Поднявшись из-за стола, полковник сделал капитану Васильеву предостерегающий знак и подошел к Фене со стаканом воды.

— Выпейте, — мягко сказал он, — расскажете, когда немного успокоитесь.

— Да нет, уж лучше сразу… все равно перед глазами стоит. Так страшно получилось, что люди и не поверят, если им рассказать… Ведь о Конигине мы говорили, когда на него наткнулись!

— Попробуйте, Феня, рассказать все по порядку, — попросил полковник.

— Ну, переночевал у меня Василий, а утром, только светать стало, я выпустила его, чтобы соседи не видели, и пошла немного проводить. Думала, проведу до конца поселка и вернусь. Только Вася разговор один затеял… — девушка замялась.

— Не стесняйтесь, все, что вы расскажете, останется между нами, — успокоил ее Снежко.

— Чтобы понятно вам было, я про себя, товарищ полковник, скажу: дурной какой-то характер у меня получился. Наверное, это через жизнь мою неустроенную. Отец и мать умерли, когда я маленькой была, без присмотра и слова доброго у тетки я воспитывалась. Вот и тянет меня на людскую ласку, прилепиться сердцем к кому-нибудь хочется. И так, чтобы всю душу отдать, чтобы никакой неправды не было. Теперь-то я знаю, что мечты эти к жизни не подходящие! Вот рассказала я Василию, как долго страдала за Конигиным, а ему в сердце будто заноза вошла. Все допытывается про него, все думает, что я от него что-то скрыла… В этот раз тоже так получилось. Сказала я ему, что неаккуратно он ходит, что лучше бы, чем пить, на приличный костюм деньги отложить, а он и взбеленился: «Жалеешь, что с рабочим человеком связалась? По тому офицеру своему до сих пор страдаешь?» Ну, и всякие прочие слова. Так с разговором этим до перекрестка дошли. Василий первый заметил, что у дороги кто-то лежит. Мы еще посмеялись с ним, думали, пьяный. Даже мимо хотели пройти. Но только что-то будто в сердце кольнуло, словно за руку кто взял и повел к месту этому страшному… Не помню уж, как потом бежали, как в аптеку вскочили, чтобы в милицию позвонить. У Васи так зубы стучали, что провизорша вместо него в трубку говорила. Вот и все. Что же вам еще сказать?

Тяжело переводя дыхание, девушка умолкла.

— А не припомните ли, Феня, в котором часу вы с Нестеренко шли к себе домой? — спросил полковник.

— Темнеть уже начало, а в каком часу — точно не знаю.

— Какая-нибудь машина вас обогнала?

— Снигирева, экспедиторша, капусту к себе везла.

— А когда мимо перекрестка проходили, там кто-нибудь стоял?

— Мужчина в военном и женщина одна.

— Вы их знаете?

— Мужчина стоял спиной, а женщина отвернулась…

— Почему же вы сказали: «и женщина одна»? Это слово «одна» указывает, что вы ее узнали, даже несмотря на то что она отвернулась?

— Я ее в лицо только знаю, с другого поселка она.

— Почему же вам запомнилось ее лицо? Вы с нею сталкивались раньше? Припомните, Феня, это для нас очень важно!

— Она с гитлеровцами во время оккупации хороводилась. Шиковала больно — вот и запомнилась.

— А может, вы слышали где-нибудь ее фамилию? — допытывался полковник.

Феня наморщила лоб, стараясь припомнить.

— Лузгина… Лузговская… Помню, что-то на «Лу». Ах да, кажется, Лузинская! А может, и не Лузинская, а что-то похожее, — снова заколебалась она и извиняющимся тоном добавила: — Уж вы простите, устала я сильно, может, потом вспомню…

— Очень вас прошу, если вспомните, сейчас же позвоните. — Полковник взял клочок бумаги и записал на нем номер телефона. — А теперь, я думаю, пора вам и отдохнуть. Есть у вас, капитан, вопросы к товарищу Чумаковой?

— Как будто бы все, — смущенно ответил Васильев, обескураженный тем, что дело повернулось совсем иначе, чем он ожидал.

— Тогда поблагодарим Феню и извинимся за то, что потревожили ее. И не забудьте вернуть ей приколку, капитан! — усмехнулся Снежко. — Как-никак, а именно эта штучка нам помогла…

Уже поднявшаяся с места девушка удивленно взглянула на полковника.

— Потом, потом, Феня, я вам все объясню! Пока это мой секрет!

Когда Чумакова вышла, полковник, веселый и довольный, повернулся к Васильеву:

— Ну-с, капитан, вы не в претензии на меня за то, что я лишил вас вашего «вещественного доказательства»?

— Приходится подчиняться начальству! — притворно вздохнул Васильев и серьезно добавил: — А знаете, товарищ полковник, какое это приятное чувство, когда с человека снимается подозрение!

— В нашей работе, капитан, — самое приятное! Чем больше честных, хороших людей, тем и работать легче… А теперь давайте пройдем к майору Лысенко. Нужно сегодня же заняться этой Лузинской или как там ее!

* * *

В кабинете полковника Снежко не умолкали телефонные звонки.

В разработанной операции время исчислялось не днями, а часами и даже минутами. На выполнение срочных заданий были мобилизованы почти все оперативные работники отдела. Сейчас сведения начали поступать отовсюду.

Как и ожидали Снежко и Лысенко, нити от скрывшегося вражеского агента вели к Лузинской.

Разысканные в оставленных гитлеровцами архивах документы, показания соседей, наблюдения так или иначе сталкивающихся с Лузинской людей рисовали ее отталкивающий облик.

Разбираясь во всех этих данных, что потоком текли по телефонным проводам и ложились на стол телеграфными бланками, выслушивая устные информации сотрудников, Снежко и Лысенко отсеивали ненужное, сопоставляли даты, заполняли еще имеющиеся «белые пятна» логическими построениями. И постепенно разрозненные мозаичные кусочки начали складываться в одну цельную картину сначала жалкой, а затем темной и преступной жизни.

— Во время оккупации Таисия Лузинская сожительствовала с неким Ложниковым, не занимавшим никакого официального поста, но имевшим явных покровителей в гестапо. С гестаповцами он и отступил. Вот его фотокарточка, найденная в архивах, и устные описания наружности Ложникова, записанные лейтенантом Островым со слов помнивших его людей. — Лысенко передал полковнику фото и исписанный листок бумаги с отчеркнутыми красным карандашом строчками.

— Да, кажется, совпадает с приметами, которые дал задержанный диверсант. Только странно, что этот «Зубр» рискнул появиться в местах, где его несомненно помнили по прошлой его «деятельности».

— А с другой стороны, ему ведь и некуда было податься без денег и без средств связи, когда он убедился, что явки провалены. Только к женщине, в чувствах которой он был уверен. Да и появление его у Лузинской было замечено чисто случайно. Не родись в эту ночь у соседа до дому, Назаренко, дочь, и не возвращайся он поздно ночью из родилки, никто бы не узнал о госте Лузинской, и ей не пришлось бы потом объяснять соседям, что приехал двоюродный брат. Как он «уехал» от нее, никто не видел, и вообще, во время его официального, так сказать, визита к двоюродной сестрице с ним никто не встречался. Очевидно, запрятала она его надежно. В собственном доме сделать это было нетрудно. Объявив соседям и немногим знакомым, знавшим о госте, что брат неожиданно уехал, Лузинская не вернулась к прежней рассеянной жизни, а стала вести себя более замкнуто. Характерно, что она перестала покупать продукты в ближайшем гастрономе, как делала это раньше, а ходила за покупками в наиболее отдаленные от своей квартиры магазины, чаще всего в разные. Но в сравнительно небольшом населенном пункте нелегко что-либо скрыть. Слишком часто стала она покупать спиртные напитки и папиросы, и это не могло не привлечь внимания продавщиц…

— В день убийства Лузинскую видели в обществе какого-нибудь военного?

— Этого установить не удалось. Вернее, пока не удалось. Ведь времени-то прошло так мало!

— И все же бежит оно катастрофически быстро! Вас не тревожит, что от капитана Васильева до сих пор ни слуху ни духу?

— Отчасти меня это радует. Если бы Лузинская исчезла, как мы опасались, он снял бы наблюдение за ее домом.

— Все же, — заметил полковник, — кого-нибудь из своей группы он мог бы прислать с донесением!

Лысенко порывисто вздохнул. Его самого терзали тысячи опасений. Невероятно, чтобы преступники так медлили! Обеспечив себя оружием, они несомненно должны были скорее скрыться. Не для коллекции же они его добыли ценой тягчайшего преступления, а для осуществления каких-то своих планов!… Что, если эти планы мог выполнить в одиночку таинственный постоялец Лузинской? И вдруг он уже на пути к тому, чтобы их осуществить?

Чем дольше длилось ожидание, тем заметнее нервничал Лысенко, тем чаще и глубже затягивался дымом сигареты Снежко, тем придирчивее проверяли оба каждое свое распоряжение.

В шестом часу вечера от Васильева поступило первое донесение. Он сообщал, что Лузинская дважды выходила из дому и вела себя очень нервозно. Ни с кем из посторонних не разговаривала, и было заметно, что она избегает встреч со знакомыми людьми. Во время первой своей прогулки она зашла в сберегательную кассу и, не закрывая личного счета, взяла с книжки почти весь свой вклад — пять с лишним тысяч рублей. Затем Лузинская отправилась на вокзал, но с полпути вернулась, вышла на главную улицу и остановилась у справочного киоска. Проверкой установлено, что она справлялась о времени отправки поезда на Ригу и стоимости проездного билета. Во время второй прогулки Лузинская купила в универмаге среднего размера чемодан, однако вернулась и заменила его вместительной женской хозяйственной сумкой новейшего фасона. Наблюдения за домом не давали основания предполагать, чтобы в квартире Лузинской находился кто-либо посторонний…

— Кажется, дело близится к развязке, майор, — удовлетворенно сказал Снежко, прочитав сообщение Васильева.

— Меня тревожат последние строки в донесении капитана. Неужели мнимый двоюродный братец успел ускользнуть?

— Я считаю, что после убийства он не возвращался домой. Это было бы слишком неосторожно.

— Вы думаете, она встретится с ним в пути?

— Где-нибудь на промежуточной станции или на месте назначения. Так или иначе теперь мы их не упустим из виду. Пошлите в помощь Васильеву еще двух человек. Чтобы сбить со следа возможную погоню, преступники могут прибегнуть в дороге к неожиданному трюку, и одному Васильеву трудно будет за ними уследить.

— Разрешите приготовиться в дорогу и мне? — спросил майор. — Организовать, так сказать, встречу!

— Как только получим сообщение Васильева о том, что Лузинская выехала именно в предполагаемом направлении, — вылетайте. Вам надо их опередить. Думаю, что преступники не рискнут воспользоваться самолетом — среди огромного количества пассажиров железнодорожного транспорта легче затеряться. Но на всякий случай обеспечьте, чтобы во всех аэропортах, где они могут пересесть с поезда на самолет, знали приметы обоих. И вот еще что…

Телефонный звонок не дал полковнику окончить фразу. Он выслушал информацию, роняя лишь отрывистые слова:

— Так… хорошо… одобряю… Хорошо.

— Васильев? — нетерпеливо спросил Лысенко, как только Снежко положил трубку.

— Не лично, но от него. Капитан просил передать, что Лузинская взяла два билета до Риги, но в поезд села одна. Билета никому не передавала. Для облегчения наблюдения Васильев взял двух оперативных работников своей группы.

— Значит, товарищ полковник?… — поднимаясь, спросил Лысенко.

— Значит, в путь, товарищ майор. Ни пуха вам, ни пера!

* * *

Самолет уже был готов к вылету, до старта остались считанные минуты, но трапа не убирали: ожидали двух опоздавших пассажиров.

Радио аэропорта непрерывно объявляло: «Пассажиры Рогов и Гусакова займите свои места в самолете! Пассажиры Рогов и Гусакова…»

Вслушиваясь в эти слова, Лысенко нервничал все больше. Раздражала и слишком большая для его головы фуражка с «крабом» работника Гражданского воздушного флота, и жавшая под мышками, с чужого плеча, форма, и чуть хрипловатый голос диктора, бесстрастно повторяющий одну и ту же фразу. А главное, с каждой минутой исчезала уверенность в успехе операции.

«Неужели Ложников и Лузинская что-то заметили?! — с тоской думал он. — Кажется, каждая мелочь была предусмотрена, и силы расставлены так, чтобы комар носа не подточил! Посмотреть на Васильева и Смирнова — заправские грузчики! Ходят этак вразвалочку, как люди, привыкшие таскать тяжести, суетятся вокруг каких-то ящиков и пакетов, укладывая их на багажную тележку… Каждый жест отработан, как у артистов! Разве послать одного из них к начальнику аэропорта и попросить задержать самолет еще на несколько минут? Пожалуй, так и следует сделать!»

Майор уже сделал шаг в сторону своих подчиненных, но оба они стремительно бросились вперед, спеша на помощь двум запыхавшимся пассажирам.

— Эх, гражданин, сейчас же сходни поднимут! — укоризненно крикнул Васильев Ложникову и, берясь за ручку его чемодана, с грубоватой любезностью буркнул: «Давайте уж подсоблю!»

Лузинская значительно отстала от своего дружка, — она сама сунула в руки подбежавшему Смирнову до отказа набитую сумку и умоляюще крикнула:

— Ради бога, скорее! Скажите, пусть не убирают трап.

Освободившись от багажа, пассажиры со всех ног бросились к самолету, но майор Лысенко, словно не видя их, ловко убрал трап. Дверцы самолета сразу же захлопнулись, мотор взревел.

Девушка, производившая эту посадку, вдруг огорченно вскрикнула и повернулась к опоздавшим.

— Как же так, граждане пассажиры… — начала было отчитывать она и вдруг осеклась, заметив, что происходит что-то необычное.

Два грузчика держали за руки мужчину, а неизвестный ей человек в форме работника аэрофлота крепко взял под руку женщину.

— Полет не удался, Ложников! — сказал он с издевкой и уже официальным тоном добавил: — Вы и ваша спутница арестованы!

Пассажир отчаянно рванулся, пытаясь освободиться из крепко державших его рук.

— Вы не имеете права! — завопил он истерически. — Вы будете отвечать…

— А это что за игрушка? — насмешливо спросил один из грузчиков, извлекая из его кармана пистолет ТТ. — Думаете, не знаем, каким путем вы его добыли?…

Арестованный свирепо взглянул на грузчика и больше не сопротивлялся. Из бокового кармана его был изъят и второй пистолет, системы «вальтер».

Обоих задержанных в сопровождении «грузчиков» усадили в подъехавшую машину. Лысенко остался на аэродроме один. Он снял фуражку и, вытирая большим клетчатым платком вспотевший лоб, с улыбкой взглянул на изумленную девушку.

— Украли у вас пассажиров, товарищ разводящий? — пошутил он. — Ничего, по месту своего настоящего назначения они будут доставлены!

* * *

Изобличенному в зверском убийстве Конигина вражескому агенту нечего было терять, и он с циничной откровенностью признался, что хотел купить себе свободу ценой жизни всего экипажа самолета. Обученный своими хозяевами искусству пилотажа, он надеялся, выбрав удобный момент, расправиться с пилотом и бортмехаником и перелететь через границу в западную Европу.

Для подобной операции старенький вальтер, хранившийся у Лузинской еще со времен гитлеровской оккупации, был мало надежен, и преступники решили раздобыть оружие любой ценой.

В ходе следствия была выяснена и картина трагической гибели Конигина. В основном она мало отличалась от той, какую нарисовали себе работники отдела госбезопасности. Правда, Конигин явился лишь случайной жертвой — разрабатывая свой план, преступники избрали перекресток именно потому, что надеялись встретить здесь милиционера-орудовца, контролирующего этот участок дороги. Заметив спрыгнувшего с машины лейтенанта, они решили, что это более удобный случай: навязавшись военному в попутчики, они могли совершить задуманное подальше от шоссе.

— А ведь они, пожалуй, могли бы осуществить свой план, не оброни Феня возле убитого приколки! — невольно воскликнул при разборе операции капитан.

— Вряд ли! — возразил полковник Снежко. — Нет преступления, которое не оставило бы после себя следа, пусть самого неприметного. Разве нам помогла одна Феня? А десятки других людей, при помощи которых мы собрали все нужные сведения в такой кратчайший срок? Именно эти зоркие глаза и толкнули «Зубра» на такой рискованный шаг.

— Полет в никуда! — рассмеялся капитан Васильев.

Content

Иван ГОЛОВЧЕНКО.
ПОЛЕТ В НИКУДА