Анна Ольховская

Страшнее пистолета

Часть I

Глава 1

А вот перед вами, друзья, картина Ивана Ивановича Шишкина «Утро в сосновом лесу». Видите эти могучие сосны, пронизанные солнечным светом, одна сосна упала, то ли от старости, а может, после грозы. Веселые медвежата…

Минуточку! Почему вместо медвежат на поваленном дереве дрыхнет на пузе, свесив лапы по обе стороны ствола, здоровенный пес с обрезанными почти до корня ушами и хвостом? Почему повалено одно дерево, тогда как у Ивана Ивановича их валяется больше?! И вообще, что делает в этом сосновом лесу непонятная халабуда, обнесенная плетнем?!! Что за наплевательское отношение к классике живописи!!!

Да ладно вам придираться‑то! Лепота с благолепием присутствуют? Присутствуют. Высоченные сосны есть? Есть. Солнечные зайцы в хвое скачут? Скачут. Если верить солнцу, сейчас ведь утро? Утро.

Ну и чего привязались? В конце концов, это мое утро в сосновом лесу, а не Ивана Ивановича Шишкина. А в, как вы изволили выразиться, халабуде я живу. И меня она устраивает. Как и моего алабая. Что делает среднеазиатская овчарка на дереве? Спит. Тимофей любит изображать белку‑мутанта.

Кирилл закончил выполнять комплекс разминочных упражнений и приступил к избиению ни в чем не повинного столба. Даже тщательно обмотанная вокруг бедолаги старая телогрейка не спасала столб от синяков и ушибов.

Пес, услышав глухие звуки ударов, лениво открыл сначала левый глаз, потом, подумав, правый. Попробовал потянуться, не слезая со ствола, само собой, ничего не получилось, и Тимка с шумом плюхнулся в траву. Каждый раз повторялось одно и то же, и каждый раз алабай надеялся, что уж теперь‑то получится.

Так, как там дела у хозяина? Пинает дерево ногами? Значит, скоро заветный час Х — кормление самого голодного в мире пса.

Тимка сгреб лапы в кучу и враскачку, словно моряк после длительного плавания, направился через распахнутую калитку во двор. Спешить не имело смысла, потому что хозяин сначала подойдет к бочке, зачерпнет оттуда ведро хрустально‑чистой воды и выльет ее на голову. Себе, к счастью, а не алабаю, иначе Тимка ни за что бы не подошел близко. Он утренний душ не любил. Впрочем, вечерний тоже. Да и к купанию в целом относился резко отрицательно. Генетика, против нее не попрешь. Где вы видели в Средней Азии обилие воды?

После импровизированного душа хозяин докрасна разотрет торс полотенцем, заварит на обустроенной во дворе печурке на редкость вонючий (по мнению Тимофея) травяной чай, морщась, выпьет его, и только потом можно ожидать появление заветного чугунка с аппетитно пахнущей потрошками кашей.

— Дружище, из‑за твоих слюней наш двор никогда от луж не просохнет! — усмехнулся Кирилл. — Держи себя в лапах, ты же представитель Средней Азии, по твоей морде никто не должен догадываться о твоих чувствах и эмоциях!

Поняв, что время Х вот‑вот наступит на кончик вываленного почти до земли языка, Тимка тоненько, по‑щенячьи, вякнул и подпрыгнул от нетерпения. Земля под ногами Кирилла ощутимо вздрогнула.

— Тише ты, слоняра! — проворчал он, направляясь в дом за кашей.

Именно дом, а не халабуда, как обзывались тут некоторые. И пусть сложен он больше ста лет назад, но потемневшие от времени бревна были еще вполне крепкими, а крышу Кирилл перекрыл сразу же, как только достаточно окреп.

Почему человек, построивший когда‑то этот дом, забрался в самую глухую глушь, что заставило его скрыться от людей так, чтобы никто никогда не нарушил его уединения, — Кирилл не знал. Да ему, если честно, это было безразлично.

Как и то, что он слабо себе представлял, где точно находится его новое место жительства. Часах в двух‑трех езды от Москвы, где‑то в Нижегородской области. Почти аналогично двум лаптям левее солнца.

Но это Кирилла волновало меньше всего. Возвращаться в цивилизованный мир он не собирался, ему туда нельзя.

Потому что один мерзкий одышливый, похожий на перекормленную жабу‑мутанта толстяк вместе со своей сестрицей раз и навсегда испоганили жизнь потомка старинного дворянского рода Кирилла Витке. Преуспевающего бизнесмена, получившего великолепное образование и обладавшего уникальной деловой интуицией.

И никто не удивился, когда пост главы финансовой группы «Монблан» занял именно он, а не его старший брат Аристарх. Брат воспринял выбор отца спокойно, прекрасно понимая, что не обладает талантами младшенького. Аристарх был хорошим администратором, но и только.

После смерти отца братья Витке вполне успешно делали «Монблан» все выше. И крепче. Дела шли все успешнее, Кирилл верил Арику как себе, и старший ни разу не подвел.

Пока проездом из Парижа в светскую тусовку Москвы носорогом в стразах не ворвалась Мария Борисовна Скипина, сводная сестра Виктора Борисовича Скипина, главы корпорации «Скиф».

Правда, как потом выяснилось, «Скиф» был только видимой частью айсберга, легальным бизнесом, прикрывавшим скрытую в мрачной бездонной глубине гору криминала, главной составляющей частью которого были боль и запредельный ужас.[1]

За бешеные деньги превращая женщин в жутких уродин, Скипин сотоварищи за еще большие деньги излечивали их и делали постоянными донорами денежных знаков. Иногда вылечить не получалось, и несчастные умирали в страшных мучениях.

Но все это Кирилл узнал гораздо позже, когда очутился в доме Виктора Борисовича Скипина в качестве повара‑гувернера‑секретаря. Перед этим добровольно подписав все бумаги, передающие руководство «Монбланом» брату, Аристарху Витке.

Потому что нельзя быть на свете красивым таким.

Да, Кирилл Витке не так давно считался одним из самых лакомых кусочков брачного торта Москвы. Мало того что богатый, умный и успешный, сделавший к тридцати годам фантастическую карьеру, так еще и чертовски привлекательный! Высокий, стройный, обладатель вкрадчивой грации хищного зверя, гривы роскошных черных волос, шоколадно‑карих глаз, один лишь взгляд которых заставлял женские (и не только) сердца учащенно биться — на Кирилла давно уже была объявлена охота светских львиц.

Но заманить в капкан брака эту дичь не получалось. Дичь иногда съедала приманку, выбирая кусочки повкуснее, отчего же не воспользоваться оказией, и на этом, собственно, все. Затащить господина Витке во Дворец бракосочетания не удавалось никому.

И вовсе не потому, что Кирилл вообще не хотел жениться, собираясь всю жизнь кобелировать, нет. Он хотел очень, но только по любви. Как бы смешно и глупо это ни звучало в наше время.

А пока изредка лакомился вкусными приманками.

К которым при самом большом желании нельзя было отнести подгнивший, много раз пожеванный разными самцами кусок, именуемый Маня. Мария Борисовна Скипина, тот еще фруктик.

Никто не мог понять, чем занималась Манюня в оплачиваемой братом Сорбонне, в этой кузнице европейских гуманитариев, целых шесть лет. Ее даже нельзя было заподозрить в старательном постижении искусства любви. Как минимум плотской.

Маня Скипина была и осталась хабалкой.

Кирилл не знал точного значения данного эпитета, но именно это слово пружинистым чертиком выпрыгивало в его сознании, когда на горизонте появлялась квадратная фигура мадам Скипиной.

В отличие от жабоподобного старшего братца (очень сильно старшего, разница в возрасте была на уровне отец‑дочь: двадцать два года), тошнотворно‑безобразной Маню никто бы не назвал.

Особенно после полутора часов, проведенных ею перед зеркалом с использованием впечатляющего арсенала декоративной косметики известнейших брендов, в результате чего бесцветная поросячья мордочка Манюни становилась вполне симпатичной.

Но что было делать с монументальным торсом, один вид которого вызывал у модельеров с тонкой душевной организацией истерический ступор? Бедняги не могли найти хотя бы три отличия между передом и, гм, задом мадмуазель Скипиной. И там, и там широко, плоско и одновременно мясисто. И непонятно, где талия, да и есть ли она вообще.

А еще — широкая тяжелая кость, длинные редкие волосы, которые Маня упорно красила в «платиновый блонд», подчеркивавшие несуразность фигуры ступни сорокового размера и крупные мужские ладони с короткими пальцами. Ничего не забыли? А, да, смех, похожий на лошадиное ржание, манеры и слог портового грузчика. В общем, не заметить мадмуазель Скипину было сложно. Особенно если добавить к облику, подаренному природой (или все же родителями?), полное отсутствие вкуса.

В номинации «Фрик года» Манюня была бы вне конкуренции.

Обилие блесток, пайеток и, само собой, стразов превышало предельно допустимую концентрацию ровно в десять раз. Вероятно, в прошлой жизни мадмуазель была сорокой.

О том, что девушка предпочитала кислотно‑яркие цвета, не стоит и упоминать.

В целом облик Марии Борисовны Скипиной вызывал у адекватных людей морскую болезнь. Тошнило очень. Особо впечатлительные перевешивались за борт.

И надо же было Кириллу Витке, старательно избегавшему гламурные сборища, поддаться на уговоры старшего брата, гарантировавшего несколько полезных для бизнеса встреч, и пойти вместе с ним на открытие персональной выставки модного художника!

Глава 2

К тому же художник оказался из породы авангардистов, творчества которых Кирилл не понимал и восторгов публики в их отношении не разделял.

Кому он всегда мысленно аплодировал, так это Казимиру Малевичу. Гениальный был пиарщик! Кирилл с удовольствием взял бы его руководителем PR‑службы «Монблана», живи господин Малевич с ним в одно время. Человек, который заставил весь мир поверить, что «Черный квадрат» — это круто, сделал бы из фирмы национальное достояние, гордость России.

Кирилл совершенно не опасался выглядеть полным профаном в высоком искусстве, и заставить его увидеть в хаотичном смешении разноцветных загогулин «Рождение Вселенной» не смог даже автор шедевра, тот самый модный художник Эдгар Черепашки.

Потому что омерзительно мужественный красавчик с холеной трехдневной щетиной при знакомстве с ним, Самим Эдгаром Черепашки, посмел совершенно по‑хамски хрюкнуть и переспросить:

— Простите, как? Черепашкин?

— Че‑ре‑паш‑ки, — по слогам процедило существо неопределенного возраста и пола: голос вроде мужской, лысина просвечивается сквозь спутанные немытые космы, но в то же время — рыхлое бабье тело и впечатляющие сиси. — Мой отец родом из Калабрии.

— Так вы итальянец? — с трудом сдерживая рвущийся наружу смех, уточнил Кирилл.

— Наполовину. Мама у меня из старинного шляхетского рода Бубенек.

— Кого? — Все, больше не могу, сейчас начну ржать во весь голос.

— Бубеньки. Польская шляхта, — терпеливо объяснила бизнес‑дубине творческая личность.

— Ага, — только и смогла выдавить дубина. — Знаете, я неоднократно бывал в Италии по делам бизнеса, но никогда не слышал там такой фамилии.

— Кирилл, — решил наконец вмешаться старший брат, — думаю, ты вряд ли слышал все варианты фамилий наших соотечественников.

— Это точно. — Младший ловко цапнул с проносимого официантом подноса бокал с шампанским. — Эдгар, а что означают вот эти каляки‑маляки?

Аристарх поперхнулся своим шампанским, а синьор Черепашки на какое‑то время потерял дар речи от возмущения.

Потерянный дар не собирался валяться на полу слишком долго — так могут и растоптать достоинство — и довольно шустро пополз обратно.

Чтобы выплеснуться на хама в смокинге попыткой хоть немного посвятить вышеназванного хама в тонкости абстрактной живописи.

Шум, взвихрившийся в противоположном конце арт‑галереи, привлек внимание Эдгара Черепашки, и он, прервав лекцию на междометии, поспешил к эпицентру скандала.

Братья Витке, облегченно вздохнув, медленно двинулись следом.

Если бы можно было вернуться в тот день, Кирилл лучше вывалился бы из окна и переломал себе ноги. Или ввязался в драку с кем‑нибудь вздорным. Да хоть с тем же Прокопием Винтороговым, рычащим недоразумением, когда‑то снявшимся в паре‑тройке фильмов, а теперь за отсутствием интереса к своей персоне подманивающим этот интерес скандальными выходками. Закончил ожидаемо — в ИТК общего режима. А тогда Прокоша еще был на свободе и посещал все светские мероприятия, куда удавалось просочиться. Достаточно было в присутствии Винторогова пренебрежительно отозваться об отечественном производителе, и радетель за Русь‑матушку немедленно нарывался на скандал и, как следствие, на кулак.

Что угодно — драка, переломы, милиция — лишь бы не встречаться с Маней Скипиной. И остаться в той, успешной жизни, где он верил брату, как себе. А впереди была счастливая жизнь, семья, дети…

Воскресный сладкий сон

И утренняя нежность,

Возня с собакой

На заснеженном дворе.

И три цепочки следа

Дарят безмятежность,

Играя в прятки

В набегающей волне.

Что было бы,

Если бы случилось так?

Но от этого всего осталась только возня с собакой. Потому что только собака способна беззаветно любить его такого. Мало похожего на человека…

Когда братья Витке прибыли к месту происшествия, инцидент исчерпанным не был. Наоборот, он, инцидент, только начерпывался.

Пунцовый от ярости Эдгар Черепашки тыкал пальцем в валявшуюся на полу картину и верещал:

— Нет уж, милочка, теперь вы обязаны ее купить! Вы безнадежно испортили произведение искусства!

— От…бись, — лениво отмахнулась квадратная девица с реденькими платиновыми волосенками, подстриженными ровным каре. — Что там портить? Как была фигня, так фигней и осталась. Только теперь это фигня с дыркой, как бублик. По‑моему, так даже прикольней! Я случайно ее проткнула, хотела прилипшую хрень соскоблить, а ногти вон какие, — короткие толстые пальцы украшали алые клинки, — твоя тряпка бумс — и насквозь. А упала она нечаянно, я от неожиданности уронила. Не фиг так плохо вешать.

— Охрана! — завибрировал от злости художник. — Вызовите охрану!

— И что? — девица нагло ухмыльнулась и сложила руки на совершенно плоской груди. — Бить будете?

— Нет. — Голос у синьора Черепашки иссяк, осталось только шипение, как в пересохшем кране. — Охрана проследит, чтобы вы не сбежали, пока подъедет милиция. Потом составим протокол о намеренной порче имущества, свидетелей больше чем достаточно. К примеру, руководство финансовой группы «Монблан» в полном составе, господа Витке.

Мощная девица, пренебрежительно фыркнув, сфокусировала взгляд на озвученных господах.

И внезапно к ней в гости заглянула метаморфоза, сдернув с физиономии маску наглой хабалки и нацепив что‑то приторно‑слащавое.

— Ой, ну ладно вам! — жеманно хихикнула скандалистка, переходя вдруг на «вы». — Чего привязались к слабой девушке!

— К слабой?! — захлебнулся от возмущения маэстро кисти. — Вы ничего не путаете?

— Вы… Вы намекаете на мою комплекцию? — старательно задрожала губами девица. — Я же не виновата, что такой родилась! — показательно‑глубокий шмыг носом, перенасыщенная аляповатыми кольцами рука потянулась к глазам, но, наткнувшись на три килограмма косметики, быстренько вернулась на исходную позицию. За спину. — Да куплю я вашу дурацкую картину, куплю, успокойтесь! Сколько она стоит?

Черепашки покосился на собравшихся вокруг посетителей выставки и, подхватив «виновницу торжества» под внушительный локоток, отвел даму в сторонку и что‑то зашептал ей на ухо.

Собравшиеся разбрелись по галерее, дабы снова и снова нырять в высокое искусство по самые… самую маковку.

А потом появились обещанные Аристархом полезные знакомства, и Кирилл забыл о забавном происшествии, равно как и о несуразной девице.

А вот она о поразившем ее в самое сердце (или все же в печень?) красавчике не забыла. И, узнав от брата, что Кирилл Витке узами брака не обременен, с целеустремленностью возбужденной слонихи ломанулась на охоту за вожделенной дичью.

И пусть обычно в природе слонихи за дичью не охотятся, но когда Маня чего‑то хотела, слово «обычно» следовало исключить из лексикона. Как, впрочем, и адекватность с нормальностью.

А Кирилла она не просто хотела — мадмуазель Скипина совсем свихнулась, желая заполучить красавчика в законные мужья. Себе, разумеется.

Сорвавшейся с крыши гигантской сосулькой эта девица вонзилась в устоявшуюся жизнь мужчины, искорежив и изуродовав эту жизнь до неузнаваемости.

Правда, изуродованной оказалась не только жизнь…

Буквально через два дня после выставки один из деловых партнеров пригласил Кирилла на деловой ужин. В ресторане, где ужинали партнеры — вот неожиданность! — за соседним столиком оказались Мария Борисовна и Виктор Борисович Скипины, хорошие знакомые делового партнера.

Само собой, господа и дама были взаимно представлены друг другу, после чего ужин продолжился за общим столом.

И спокойной жизни Кирилла пришел громоздкий, крашенный в «платиновый блонд» конец.

Мадмуазель Скипина поначалу инсценировала «случайные» встречи, довольно неуклюже разыгрывая смущение. Но Кириллу удавалось довольно вежливо избавляться от обузы, поскольку способная смущаться дама, дабы не выпасть из образа, должна послушно идти в пень, когда ее об этом культурно просят.

И тогда Маня сменила тактику. Вернее, сбросила с себя тесную и жмущую в подмышках шкурку трепетной лани и стала самой собой.

Нет, не коровой. И не наглой броненосихой. И даже не упертой носорожихой.

Мария Борисовна Скипина была гиеной. И не только из‑за несуразной фигуры, но и по сути — гнилой и хищной.

После того как Маня пошла на вожделенного мужчину в лобовую атаку, Кирилл какое‑то время еще пытался оставаться джентльменом.

Но очень трудно им, джентльменом, оставаться, когда поздно вечером, вымотанный до предела после очень трудного дня, ты возвращаешься в свою просторную холостяцкую квартиру, предвкушая приготовленный домработницей вкусный ужин, теплую расслабляющую ванну и блаженный сон, а вместо этого обнаруживаешь наполовину съеденный ужин, а в кресле перед телевизором одетую лишь в твою любимую рубашку рыхлую деваху.

Которая, потягивая из бокала твой любимый коньяк, эротично (по мнению девахи) гундосит:

— Ну, где же ты так долго ходил, милый? Я с ума схожу от страсти!

И выполняет трюк Шарон Стоун из «Основного инстинкта» целлюлитными, неопрятно побритыми ногами.

Кирилл молча, не обращая внимания на вопли и рыдания, выволок Манюню за волосы из квартиры, пошвырял следом ее тряпки и сумку, после чего кратко, пусть и не совсем цензурно, обрисовал собственное видение перспективы развития их отношений.

Которое заключалось в полной бесперспективности в связи с отсутствием оных. Оные — это отношения.

Говорят, от любви до ненависти один шаг. В Манином случае это оказалась сотая доля шага.

Почти мгновенная трансформация.

Глава 3

Пустить в квартиру это чучело мог только один человек — домработница Наташа, молчаливая женщина неопределенного возраста, опрятная, с туго стянутыми в гулю седеющими волосами мышиного оттенка. До сих пор претензий к ней не было — она безупречно справлялась со своими обязанностями: вкусно готовила, поддерживала порядок, вела хозяйство. А самое главное — не надоедала Кириллу болтовней, строго соблюдая дистанцию. И никогда не позволяла себе вмешиваться в личную жизнь хозяина.

До сих пор.

Ужинать объедками, оставшимися после Манюни, Кирилл не стал. Его тошнило от самой мысли, что эта паршивка пользовалась его посудой и столовыми приборами. И любимую рубашку теперь придется выбросить.

Кирилл соорудил себе бутерброды с сыром, колбасой и помидорами и отправил их на борьбу с голодом. Бойцы с поставленной задачей справились, хотя желудок, отвыкший от еды всухомятку, возмущенно бурчал всю ночь, мешая спать.

Если честно, главным препятствием на пути здорового крепкого сна было раздражение. Концентрированной кислотой оно капало на душу, выжигая в ней дыры.

И к моменту появления домработницы похожая на сетку душа не в состоянии была держать накопившиеся за ночь отрицательные эмоции.

Услышав щелчок замка на входной двери, зеленый от недосыпа Кирилл вышел из спальни и, сложив на груди руки, прислонился к дверному косяку. А потом пустил в ход свой фирменный прессующий взгляд, которым обычно пользовался в бизнесе.

Младший из братьев Витке обладал мощнейшей энергетикой, полюс которой имел для окружающих ощутимое (во всех смыслах) значение. И когда Кирилл был недоволен, его шоколадно‑карие глаза становились непроницаемо черными, давящими.

В личной жизни он редко применял свой прессинг, только в самом крайнем случае.

Но проникновение в его квартиру посторонней, да к тому же препротивнейшей, девахи было случаем на самом краю терпения. Даже за ним. За краем.

Обычно хозяин никогда не встречал Наталью у входа, он появлялся только к завтраку. А еще он никогда не смотрел на нее ТАК.

— Доброе утро, Кирилл Константинович! — дрожащим голосом произнесла женщина. — Вы что‑то хотели?

— Хотел, — упало с металлическим звяком первое слово. Потом обрушились остальные. — Узнать хотел, вас что, не устраивает работа? Я вам мало плачу?

— Нет, что вы, меня все устраивает! — Маленькие круглые глазки испуганно заметались по прихожей.

Только сейчас Кирилл заметил, что домработница внешне очень напоминает Мышь из мультфильма его детства «Дюймовочка». Стянутые в узел волосы акцентировали внимание на крупном носе, вокруг которого теснились бусинки глаз и невразумительный ротик. И массивная нижняя часть при довольно узких плечиках и тонких лапках — ой, что это я — руках, конечно же. Захотелось даже проверить, не торчит ли из‑под мешковатой юбки длинный омерзительный хвост.

Но — прежде всего дело. Кирилл с шумом втянул воздух и продолжил:

— А у меня создалось впечатление, что вы очень хотите уволиться. Что ж, не буду препятствовать, оставьте ключи и можете быть свободны.

— Но почему? За что? — Лицо Натальи покрылось некрасивыми красными пятнами, руки затряслись. — Что я такого сделала?

— Не понимаете, значит? — он терпеть не мог, когда начинался такой вот любительский спектакль, поэтому давление взгляда усилилось.

— Нет!

— Что ж, тем хуже. Если бы признали свою неправоту и объяснили мотивы, заставившие вас делать это, я, может, и не стал бы вас увольнять. До вчерашнего дня меня вполне устраивала ваша работа.

— А что вчера, что? — Светло‑голубые, почти бесцветные пуговки заслезились. — Я что, украла что‑нибудь или разбила? Или ужин невкусный был?

— Вы всего лишь пустили в мой дом совершенно постороннего человека, — сухо пояснил Кирилл, внимательно наблюдая за реакцией домработницы.

— Что значит — постороннего? — фальшиво удивилась Наташа, всплеснув лапками. — Это же Машенька, ваша невеста, она так сказала. Хотела сделать вам сюрприз!

— Прекратите молоть ерунду! — поморщился Кирилл. — Кофе из нее все равно не сваришь. Ваше вранье настолько убого, что…

— Да почему же вранье? — разыграла возмущение женщина. — Она показала фото, где вы ужинаете в ресторане и мило беседуете. Показала свой паспорт и даже отдала мне его ксерокопию, мол, если вдруг что — ее всегда найти можно! Разве воровка так поступит?

— А еще что отдала? И сколько? Сумма вас вполне устроила?

— Но… — Ох, глазки, глазки, предательские бусины, что ж вы так мечетесь, а? Сдаете ведь хозяйку со всем содержимым. — Я же…

— Хватит! — рявкнул Кирилл. — Отвлечемся на минуту на то, что квашня, которую вы пустили, могла бы быть дамой моего сердца лишь в кошмарном сне. За время, проведенное здесь, вы не раз подвергались атакам моих настоящих пассий, ставших вдруг бывшими против их желания, но держались стойко и на провокации не поддавались. Даже на денежные, поскольку дорожили своим местом. Интересно, сколько предложила вам Маня, раз вы решили рискнуть?

— Я… Мне… Кирилл Константинович, простите! — завыла Наташа, бухаясь на колени. — Понимаете, у меня дочка… Она давно мечтала о пластической операции. Очень уж хочется девчонке красивой быть, а она на меня похожей уродилась, такая же убогая‑а‑а… — вой перешел в горький плач.

Кирилл, как и большинство мужчин, терпеть не мог женских слез. Податливым пластилином он не становился, но делал все возможное, чтобы фонтан иссяк.

Он подошел к рыдающей женщине, помог ей встать и отвел в кухню. Усадил на стоявший возле стены стул (чтобы была дополнительная опора на случай усиления истерики), налил воды в кружку и почти насильно заставил Наталью выпить все до донышка. Она захлебывалась, обливалась, но в итоге рыдания прекратились.

— Успокоились? — сухо проговорил Кирилл, протягивая зареванной женщине пачку бумажных платков. — А теперь рассказывайте, только кратко, самую суть, без эмоциональных лирических отступлений.

— Ага, сейчас, — закивала Наташа, быстренько извела на осушение текущих по физиономии ручьев всю пачку платков, а потом начала: — Так вот. У меня есть дочь, Кристина, ей восемнадцать лет. Отца у нее нет, я родила девочку для себя. Надеялась хотя бы от красивого мужчины ребеночка родить, чтобы на папу был похож, но разве ж на меня такие, как вы, посмотрят!

— Я же просил — без эмоций! — поморщился Кирилл.

— Извиняюсь. В общем, Кристинка родилась вовсе не от красавчика, но я думала, что она, как это часто бывает, возьмет от родителей лучшее. А она… она собрала самое плохое. В школе ее мальчишки Клизмой дразнили. Она обижалась, конечно, плакала, потом замкнулась и ни с кем не дружила. А потом ее угораздило влюбиться в самого красивого мальчика школы! И пусть бы он как‑нибудь мягко отказал моей девочке, так нет же! Он жестоко надсмеялся над дочкой, сволочь смазливая! А Кристинка таблеток наглоталась! Хорошо, я в тот день пораньше домой пришла, тяжко как‑то на душе было. Успели откачать…

— Когда это случилось?

— А вот как раз перед тем, как я к вам на работу устроилась. Мне с прошлого места пришлось уйти, дочку выхаживать да караулить, чтобы она опять не попыталась руки на себя наложить. Она, бедняжка, все зеркала из дома повыбрасывала и целыми днями сидела в своей комнате, уставившись в одну точку. И тогда я пообещала дочери, что из кожи вон вылезу, а соберу ей деньги на пластическую операцию! — в глазах женщины вспыхнул фанатичный огонь, пальцы судорожно сжались в кулак. — И Кристинка ожила! Она поступила в техникум торговли на продавца, хорошо учится, девочки в группе с ней дружат, никто не обижает и не издевается. Дочка уже клинику подобрала, сходила туда на консультацию, хирург ее обнадежил и даже нарисовал, как она будет выглядеть после операции. Вернее, нескольких операций, сразу не получится. Теперь этот рисунок висит у дочки над кроватью и помогает ей жить. Я каждый месяц откладывала с зарплаты деньги, удалось уже приличную сумму собрать. И вдруг три дня назад Кристинке позвонили из клиники и предупредили, что со следующего месяца стоимость их услуг вырастет на двадцать процентов, и тогда придется ждать еще несколько лет, пока я насобираю. Дочка, конечно, в плач, ее пожалели и пообещали, что, если она внесет деньги за все операции сразу до конца месяца, то ей их будут делать по старой цене. Но на все операции нам не хватало еще трех тысяч!

— Долларов?

— Евро! И взять негде, все наши знакомые такие же нищие, как мы. Кристинка совсем духом упала. И тут позвонила эта Мария Скипина и предложила деньги в обмен на небольшую услугу. Конечно же, я согласилась! Она же не воровать собиралась, бедняжка вас просто очень любит, и надеялась, что ей удастся…

— Не удалось, — Кирилл помассировал заломившие вдруг виски. — У меня два вопроса по существу. Первый — вас не смутило, откуда мадмуазель Скипина знает о вашей проблеме? Ну, о том, что вам не хватает денег, да еще и точную сумму?

— Мне все равно, откуда она узнала. А насчет суммы — так ее я сама назвала. Маша просто спросила, хватает ли денег, и если нет, то сколько надо.

— Понятно. Тогда второй вопрос — почему вы не попросили денег у меня? Три тысячи евро не являются для меня неподъемной суммой, и если бы вы рассказали мне все вот как сейчас, я помог бы вам и вашей дочери.

— Это вы сейчас так говорите, — недоверчиво усмехнулась Наталья. — А так бы только посмеялись над нашей бедой, как тот красавчик над Кристинкой. Это ведь не операция на сердце или, ну не знаю, не рак какой‑нибудь смертельный, это же пластика, бабский каприз! Вы, красавчики…

— Довольно! — Кирилл поднялся из‑за кухонного стола, за которым сидел все это время, сходил в кабинет и вернулся с тоненькой пачкой купюр. — Вижу, у вас существует определенный пунктик по поводу, как вы говорите, красавчиков, поэтому дальнейшее ваше пребывание в моем доме не представляется возможным. Я не смогу вам больше доверять. И положительную рекомендацию дать тоже не смогу, поэтому при последующем трудоустройстве прошу на меня не ссылаться. Вот вам зарплата за три месяца, думаю, этого хватит, пока вы найдете новое место. Верните, пожалуйста, ключи и — всего доброго!

— Кирилл Константинович, я больше никогда…

— Извините, я очень спешу, — Кирилл положил деньги на стол и выжидательно замер у двери.

— Ну и черт с вами! — окрысилась женщина, схватила деньги и, метнувшись в прихожую, закопошилась в сумке.

Нашла ключи, швырнула их на пол и, злобно сверкнув глазами, выбежала из квартиры, громко шандарахнув дверью.

Вот так у Кирилла Витке появился еще один враг, сыгравший свою роль в последующих событиях. Маленькую, но судьбоносно‑подлую.

Глава 4

Замок на входной двери Кирилл сменил лишь через неделю. Никак не мог добраться до магазина, не хватало времени. К хорошему привыкаешь быстро, в том числе и к тому, что все хозяйственные вопросы решает домработница. И теперь, уволив Наташу, господин Витке утонул в ворохе мелких проблем. Неглаженые рубашки, невероятно быстро накапливающаяся в мойке грязная посуда, холодильник, забитый полуфабрикатами и замороженными продуктами для микроволновки — где уж тут вспомнить про замок!

Нет, он, конечно же, вспоминал, причем ежедневно. Возвращаясь вечером домой и доставая ключи.

Но потом сконцентрировался, собрал волю в кулак (левый, правой рукой телефонную трубку держал), позвонил в ЖЭС и вызвал слесаря. Теперь отступать было некуда, и время на посещение строймаркета сразу нашлось.

Может, и напрасно он вообще это затеял, ничего из квартиры за прошедшую после увольнения Наташи неделю не пропало. Но ощущение чужого присутствия не исчезало до тех пор, пока в двери не засверкал новенький замок.

И сразу стало комфортнее.

Кирилл искал, конечно, новую домработницу, но дело это непростое, требует времени, а пока он постепенно учился справляться с бытом самостоятельно. Не такой уж он оказался и страшный, этот быт, только поначалу важно надувал щеки и пыжился, проверяя мужчину на прочность, а потом оказался очень даже славным парнем.

Когда от полуфабрикатов уже тошнило, Кирилл решил научиться готовить. И совершенно неожиданно обнаружил у себя кулинарный талант. Он с увлечением импровизировал, соединяя несочетаемые на первый взгляд продукты и получая на выходе изумительно вкусный шедевр.

В общем, жизнь налаживалась. Маруся Скипина исчезла с горизонта, других туч там вроде не намечалось, бизнес развивался на редкость динамично — Кирилл был почти счастлив.

Почти, потому что все чаще в душе появлялось ощущение пустоты. Возникающие изредка рядом с ним дамы затрагивали все, что угодно, но не сердце. Не было ни одной, с которой Кириллу хотелось бы просыпаться по утрам всю жизнь. А жениться по расчету, с выгодой для бизнеса, как это собирался сделать Аристарх, младший брат не хотел.

Невесту Арика Кирилл еще ни разу не видел и даже не знал ее имени. Просто брат вдруг стал уходить с работы пораньше, выходить из комнаты, когда кто‑то звонил на мобильный, пару раз был замечен с роскошным букетом цветов.

И где‑то через месяц Аристарх пригласил брата попариться в баньке. А это случалось только тогда, когда у брата намечались серьезные перемены в жизни. Перед принятием окончательного решения ему обязательно надо было поговорить с Кириллом. И именно в бане.

Это вовсе не означало, что Арик всегда и во всем слушал младшего, он поступал так, как считал нужным. Но обсудить ситуацию в парилке и после, вкушая пиво с рыбкой — это святое.

Напарившись и от души исхлестав друг друга березовыми вениками, братья Витке завернулись в простыни и отправились в комнату отдыха.

— Ладно, дружище, — Кирилл взял тонкую полоску копченой лососины и с наслаждением отхлебнул свежего пива, — колись — кто она?

— Догадался, значит, — улыбнулся брат.

— Надо быть полным дебилом, чтобы не догадаться. Меня только одно смущает.

— Что? — вздрогнул вдруг Аристарх.

— Скучный у тебя какой‑то роман, похож на документальную повесть о тружениках мартеновского цеха. Ни блеска в глазах, ни кретински‑блаженного выражения лица, ни фотки возлюбленной на рабочем столе. И ни разу не сорвался с дамой на романтический уик‑энд где‑нибудь в Париже. Да что там Париж — даже в наш загородный дом не выбрался, поваляться у камина. Представляешь — в комнате темно, свет идет только от томно постанывающего огня, вы сидите на ковре и пьете терпкое красное вино. Потом отставляете бокалы и…

— Прекрати! — скривился брат. — Что за сериальные бредни? Ты что, мыльные оперы смотришь? И откуда ты знаешь, что я не был в загородном доме? Следишь за мной, что ли?

— Ага, — дурашливо закивал Кирилл. — Только тем и занимаюсь последнее время. — Зарывшись в хрустальную вазочку с солеными фисташками, он не заметил странного выражения, промелькнувшего в глазах брата. Не то страх, не то горечь. — Дуракелло ты, Арюха! На фиг мне за тобой следить? Или ты у меня за спиной козни строишь, а, вице‑президент? Президентом стать хочешь?

Глядя на полыхнувшее от возмущения (как предполагал тогда Кирилл) лицо брата, Витке‑младший расхохотался:

— Ой, не могу! Ты бы себя видел! Синьор Помидор с выпученными глазами! Ладно тебе, не психуй, я же пошутил. А что касается загородного дома — так я сам туда ездил с девушкой в прошлые выходные, и, судя по сантиметровому слою пыли, со времени моего же предыдущего визита два месяца назад, еще до появления Мани Скипиной — не к ночи будь помянута, — там никого не было. Ладно, хватит отвлекаться, рассказывай.

— Что рассказывать‑то?

— Не придуривайся! Кто она, где познакомились, какие планы на будущее? Я вообще удивлен, что ты решил наконец уделить внимание личной жизни, ты же у нас лещ сушеный. Сколько у тебя подружек было более‑менее постоянных — три? Четыре? Да и те в юности, когда в универе учился.

— Не всем же по жизни кобелировать, — Аристарх отвернулся и замолчал.

Он действительно последние годы не обременял себя такими скороспелыми романчиками, как у Кирилла, и вовсе не потому, что не обладал внешностью брата. Просто Арик обладал темпераментом и горячностью рептилии и в сомнительные авантюры никогда не ввязывался, предпочитая снимать напряжение с проверенными, здоровыми и опытными девушками из эскорта.

Что же касается внешности — братья Витке были очень похожи друг на друга, но в то же время — совершенно разные. Оба высокие, стройные, но небольшое пузцо Арика, в отличие от накачанных кубиков младшего, дрябло нависало над поясом. Одинаковые шоколадно‑карие глаза, только у Кирилла они большие, красивой формы, с пушистыми угольно‑черными ресницами, а у старшего — глубоко посаженные, похожие на буравчики. Но ресницы тоже чернющие. Оба могли гордиться аристократическим римским профилем, но у Аристарха впечатление портил расположенный слишком близко к носу безвольный рот. А еще — голос, бархатистый и чарующий у Кирилла и резкий, скрипучий у брата.

Но в целом старший был вполне интересным мужчиной, особенно когда появлялся без брата. И на него хватало охотниц, желающих удачно выйти замуж.

— Чего надулся? — Кирилл шутливо боднул брата в плечо. — Я же все про тебя знаю. И сразу понял, что ты наконец нашел выгодную партию, соответствующую твоим требованиям. Я прав?

— Да, — буркнул Арик. — И я не вижу в этом ничего плохого. Моя женитьба очень поможет нашей фирме, поскольку семья моей будущей жены владеет весьма перспективным бизнесом.

— Ладно, не томи, кто она? Я ее знаю?

— Знаком, — загадочно усмехнулся Аристарх. — Но больше ничего не скажу.

— Это еще почему?!

— А нечего было подкалывать насчет скучного романа. Теперь только на свадьбе познакомишься.

— Вот же гад! Ну хоть симпатичная? Маленькие Витке должны быть симпатичными, учти. Уродцев нам не надо!

— Симпатичная, не волнуйся.

— Это хорошо. А то часто наследницы финансовых империй такие страшилки! Как вспомню Маню, так трясти начинает.

— Между прочим, мог бы не кочевряжиться и повнимательнее присмотреться к Марии, — назидательно произнес старший. — У Виктора Борисовича Скипина, ее брата, банковский счет, между прочим, с шестью нулями. И не такая уж она и страшилка, разве что фигура подкачала, а на мордашку — вполне ничего.

— Вот сам бы и женился! — ехидно улыбнулся Кирилл. — Так ведь нет, посимпатичнее, думаю, нашел. Хотя нет, — содрогнулся он, — хорошо, что ты другую нашел! Маня Витке! Кошмар наяву! Я бы тогда точно с тобой раздружился. Пришлось бы фирму делить, новый бизнес с нуля начинать — ужас!

— Да чем же она так тебе досадила? — удивленно покачал головой Арик. — Ну, настырная, проникла к тебе в квартиру, так это ж любя! Втрескалась девушка по уши, не она первая, не она последняя. Если честно, не узнаю тебя. Ты всегда был более снисходителен к таким вот бедолагам, запавшим на твою смазливую физиомордию.

— Сам не знаю, — Кирилл допил пиво и, отставив кружку, вытер ладонью губы. — Умом понимаю, что нельзя так, что следует вести себя покорректнее, но как вспомню Маню — меня трясти начинает. И вовсе не из‑за внешности, она у Манюни не самая противная, тут ты прав. Это что‑то на уровне инстинктов, понимаешь?

— Нет, — усмехнулся Арик. — Я человек и живу разумом, а не инстинктами.

— Ну а я, получается, еще немного зверь, потому что при виде мадмуазель Скипиной у меня шерсть на загривке дыбом встает. Хочется без слов задавить ее, как ядовитую гадину.

— Даже так?

— Даже так. Понимаешь, у нее черная душа, я это чувствую. Эта девица несет окружающим боль и зло, на добро она неспособна в принципе. И другой никогда не станет, потому что не хочет. Она заражает гнилью всех, с кем сближается, и они постепенно становятся такими же, уничтожая в себе все светлое и доброе, что было в них до встречи с Маней.

— Ну, нагородил! — рассмеялся Аристарх. Правда, смех был какой‑то натужный, неестественный. — Меньше бы ты увлекался творчеством Стивена Кинга, вот что я тебе скажу, братишка. Прямо дьяволицу тут обрисовал, а не самую обыкновенную, не очень умную деваху.

— Ладно, хватит о ней, много чести, — отмахнулся Кирилл. — Лучше скажи — когда свадьба?

— В ноябре, шестого.

— Это что, через два месяца?

— Почти.

— Судя по точной дате, заявление в загс уже подано?

— Подано.

— Вот же скрытная задница! Спасибо, хоть за два месяца предупредил, успею подарок подобрать и костюм новый прикупить.

Не успел.

Глава 5

Принимая утром… нет, не гостей — по утрам в гости ходит только Винни‑Пух — душ, Кирилл обнаружил, что у него одновременно заканчиваются и шампунь, и гель для душа, да и крема для бритья осталось максимум на три раза.

Так, надо будет после душа заглянуть в шкафчик, куда Наталья складывала моющие и чистящие прибамбасы: мыло, шампунь, гель, зубную пасту, крем для бритья (именно крем, Кирилл не любил пену из баллончика, предпочитая взбивать крем помазком в фарфоровой пиалушке), стиральный порошок, средства для уборки и прочую бытовую химию.

Обычно Кирилл все это закупал оптом, раз в два‑три месяца, делая набеги на ближайший гипермаркет. Когда запасы подползали к концу, домработница сообщала об этом заранее, и Кирилл в ближайшие выходные отправлялся за очередной партией.

Но теперь напомнить было некому, а самому предусмотрительно заглядывать в шкафчик — некогда. И вот вам результат — придется ехать в магазин, не дожидаясь выходных. Ведь сегодня только вторник, а душ Кирилл привык принимать ежедневно, причем утром и вечером.

Ладно, придется попросить секретаря, Иветта Николаевна с удовольствием поможет.

Кирилл искренне не понимал руководителей, сажавших в приемных длинноногих красоток, умевших разве что шустро клацать накладными ногтями по клавиатуре и, эротично наклоняясь, подавать чай и кофе. И называть им подобных лицом фирмы было бы глупо, они, в лучшем случае, груди фирмы. Или задницы.

Причем кое‑как домученные курсы секретарей‑референтов этим Барби помогали мало, не хватало мозгов и жизненного опыта. Сексуального — да, сколько угодно.

Младший из братьев Витке был абсолютно убежден, что надежным тылом и настоящими помощницами могли стать только умные, профессиональные, желательно с высшим образованием женщины после сорока. Которых почему‑то редко принимали на работу в России. А ведь они — то, что надо. Дети у них, как правило, уже выросли, бесконечных больничных не будет, а вот желания делать карьеру и состояться в профессии — более чем достаточно.

Мнение своего шефа полностью подтверждала Иветта Николаевна, миловидная, чуть полноватая женщина слегка за сорок. Аккуратная стрижка, строгие деловые костюмы, со вкусом подобранная бижутерия, ухоженные руки с ногтями оптимальной длины, стильные очки, но главное — надежность, сообразительность, прекрасные организационные способности и в качестве бонуса высшее экономическое образование.

Вот это — лицо фирмы.

Иветта Николаевна работала у Кирилла референтом уже три года и ни разу не дала повода пожалеть о своем выборе. Между ними установились теплые доверительные отношения, Кирилл всегда поздравлял секретаря с праздниками, не забывал привозить из командировок небольшие презенты, помог с устройством сына Иветты Николаевны в престижный английский колледж. А она, в свою очередь, баловала шефа домашней выпечкой и являлась самым надежным сейфом для его тайн и секретов.

Правда, своими мелкими бытовыми проблемами до сих пор Кирилл референта не нагружал, но что же теперь делать!

Иветта Николаевна знала, что шеф уволил домработницу, это трудно было не заметить по его взъерошенному поначалу виду. И потому совершенно не удивилась его просьбе, лишь уточнила, какая именно марка предпочтительнее.

И через полчаса у Кирилла на столе хрустел бумажными боками пакет со всем заказанным. Само собой, весь ассортимент был собран по одному экземпляру, оптовая закупка планировалась в ближайшие выходные.

Старых запасов, как и предполагалось, хватило всего лишь на сутки. И на следующий день вечером вскрытию подверглись и шампунь, и гель. А наутро — крем для бритья.

Взбивая помазком крем для бритья, Кирилл неприязненно вглядывался в зеркало. Совсем ты, парень, заработался, выглядишь преотвратно. Физиономия какая‑то одутловатая, по всему телу высыпали шелушащиеся, невыносимо зудящие пятна, кожа бледная, похожая на брюхо скончавшейся от старости лягушки — красава!

Может, аллергия? Так вроде ничего нового вчера не ел. Из нового были только гель с шампунем. Надо будет у Иветты спросить, где купила. Хотя нет, она же чек к сдаче приложила — все приобретено в ближайшем к офису супермаркете. Может, подделка, схимиченная трудолюбивыми вьетнамцами в каком‑нибудь подвале в ближнем Подмосковье?

Нет, это вряд ли. Подобное возможно на рынке, крупные магазины дорожат репутацией. Но проверить все же надо.

Бриться пришлось очень медленно и аккуратно, ощущения были не из приятных. Казалось, бритва скребет по сплошной ссадине.

Пришлось заскочить по пути в офис в ближайшую аптеку и купить лекарство от аллергии.

Кирилл принял рекомендованную во вкладыше дозу, но легче не становилось, зуд и жжение нарастали. Мельком взглянув на себя в зеркало заднего вида, он ужаснулся. Лицо теперь было не просто одутловатым, оно взбугрилось жуткими нарывами. Что за…?!

Нет, в офис в таком виде нельзя, да в любом случае и работник из него сейчас аховый. И оховый. И датвоюжешьматьовый.

До дома бы добраться без происшествий.

Добрался, но почти на автопилоте, исключительно с помощью собранной по всем сусекам и отсекам силы воли. Дабы не привлекать к себе внимание консьержа и соседей, пришлось поднять воротник плаща и нацепить завалявшиеся в бардачке очки.

Ввалившись в квартиру, Кирилл прямо в прихожей со стоном сбросил с себя одежду, заглянул в зеркало и задохнулся от шока.

Практически вся кожа на теле превратилась в омерзительного вида чешую. Но самое кошмарное творилось с лицом.

Из зеркала на мужчину смотрела морда какого‑то чудовища: деформированная, покрытая буграми и нарывами, кое‑где превратившимися в мокнущие язвы.

На аллергию это мало похоже, нужен врач.

Личного доктора у Кирилла не было, поскольку до сих пор и проблем особых со здоровьем не было. Он раз в году проходил полную диспансеризацию в солидном медицинском центре, получал заключение «совершенно здоров» и спокойно жил до следующего обследования.

А случавшиеся иногда простуды лечил самостоятельно.

Господи, больно‑то как! Состояние ухудшалось стремительно, Кириллу казалось, что в лицо ему выплеснули кислоту или сунули его голову в огонь. «Скорую» вызвать, что ли?

Нет, пока машина доедет, он сдохнет за это время.

Шатаясь, Кирилл вернулся к валявшимся на полу вещам, вытащил из кармана пиджака мобильный телефон и дрожащими пальцами набрал номер брата.

Тот ответил почти сразу:

— Кирюха, ты с ума сошел? У нас через десять минут встреча с французами, забыл, что ли?

— Я дома, — прохрипел Кирилл, медленно опрокидываясь на пол. — Помоги!

— Что? Что случилось?! Кирилл, не молчи!!! — Крик брата испуганно метался в динамике телефона, постепенно угасая вместе с сознанием.

«Я запер входную дверь или нет?» — мелькнуло в наползающей темноте перед полной отключкой.

Назвать включение приятным было нельзя. Боль, правда, стала гораздо меньше, она словно затаилась на периферии ощущений, ожидая своего часа. Рядом с болью копошились и зуд с жжением.

Кирилл попробовал открыть глаза, но почему‑то ничего не получилось. Еще раз, и еще… Веки гудели от напряжения, словно зависшие роллеты, но подниматься отказывались. Что называется, приплыли.

Он хотел уже подать голос, позвать врача или медсестру (судя по вонзившейся в вену игле и мерному попискиванию над головой, его привезли‑таки в больницу), но послышавшиеся вдруг голоса заставили замереть. И даже затаить дыхание, хотя, судя по приглушенному звуку, говорили за дверью.

— Ты что же наделала, дрянь такая! — сдавленный, звенящий от злости голос Аристарха. Интересно, с кем это он? Неужели с Иветтой Николаевной? — Кирилл чуть не умер! Да и я, когда нашел его там, в квартире, едва инфаркт не получил! Ты же обещала, что у него всего лишь испортится кожа и будет невыносимый зуд, который без лекарств не остановить. А это что?! Что, я тебя спрашиваю?! Он же на человека не похож! А эти жуткие язвы — это ведь дико больно! Ваш доктор сказал, что он едва не умер от болевого шока! Мы так не договаривались!

— Кто же знал, что у твоего братца окажется такая реакция, — спокойно, даже лениво ответил до тошноты знакомый голос. Маня? С Аристархом?! — И нечего биться в истерике, дорогой, долго уговаривать тебя скинуть братца с трона не пришлось. Вспомни, как ты обрадовался возможности встать во главе фирмы, заперев больного брата дома? Его деловая интуиция, его бизнес‑хватка, его талант станут твоей безраздельной собственностью, как, впрочем, и деньги, успех, слава. Чего теперь из себя белого и пушистого строишь?

— Заткнись, дура! Из‑за твоей ненависти и жажды мести мы едва не потеряли Кирилла! Я ведь без него не смогу управляться с «Монбланом», стервятники растащат фирму на куски! Да и вообще, ты представляешь себе последствия его гибели? Служба безопасности швейцарского банка, в котором хранятся наши общие с ним деньги, мгновенно начнет расследование обстоятельств его смерти, и мне хана.

— Ой, да ладно тебе! Нет тела — нет дела. Уничтожили бы труп, а всем сказали, что твой братец свалил.

— Да ты… Ты… Что ты мелешь?! Это не тело, не труп, это мой брат! К тому же без его подписи… Ладно, это тебя не касается. Но учти, — голос Аристарха сделался ледяным, — если в этом твоем хваленом закрытом стационаре не смогут вытянуть Кирилла, никакой свадьбы не будет, поняла? Да, не отрицаю, я хотел занять место брата, стать полновластным хозяином «Монблана», но не такой ценой! Я и так плачу непомерно много, делая тебя своей женой, а твоего братца — деловым партнером, что, учитывая абсолютный криминал в его бизнесе, может нанести непоправимый вред репутации моей фирмы. До сих пор участие финансовой группы «Монблан» в каком‑либо проекте являлось гарантом законности и прозрачности сделки.

— Ну, ты и свинья! — психанула Манюня. — Я, видите ли, его не устраиваю, насильно, бедняжка, на корове женится, плебейку в жены берет, аристократ…! Да, бизнес Виктора криминальный, но именно благодаря ему удалось провернуть наше маленькое дельце и убрать брата с твоей дороги. И нечего мне угрожать, не женится он, видите ли! Женишься, как миленький! Ты теперь по уши в дерьме, если что — не отмоешься!

— Повторяю для особо тупых, — процедил Аристарх. — Если Кирилл умрет, я прекращаю наше сотрудничество. И не надо мне угрожать, связей у меня, поверь, достаточно, чтобы противостоять вашим с братцем козням. Я просто продам «Монблан» и свалю куда‑нибудь к морю. Средиземному. Так что не надувай щеки, а лучше порекомендуй вашему хваленому доктору сделать все возможное и невозможное, чтобы вытащить моего брата. И желательно вернуть ему более‑менее приемлемый облик.

— Вот этого не обещаю! — Ох ты, сколько же злорадства в голосе! — Твой Кирюша, если выживет, навсегда останется уродом, уж я постаралась.

— Ах, ты…

— Заткнись, Каплан идет.

Глава 6

Товарищи по партии подонков притихли, дожидаясь неведомого Каплана, а Кирилл…

Говорят, у человека перед смертью с невозможной скоростью в голове прокручивается вся его жизнь. Прошлая.

У Кирилла со свистом только что тоже пролетела вся жизнь. Вот только не прошлая, а будущая, успешная и счастливая.

А еще — оборвалась, с хрустом и кровью, прошлая жизнь, в которой у него была семья, был брат. Который, собственно, и являлся семьей Кирилла, больше у них никого не было. Отец умер несколько лет назад, а мама…

В детстве мальчики постоянно спрашивали о ней у отца. И получали исчерпывающий ответ: «Матери у вас нет и не было никогда». А еще в доме не было ничего меморабильного — ни фотографий, ни писем, ни открыток. Словно семья Витке появилась вдруг, внезапно в одной точке пространства, выпав из ниоткуда.

Арик и Кирюша по‑разному отреагировали на отсутствие в их жизни матери. Старший замкнулся и прекратил всяческие расспросы, раз и навсегда вычеркнув родившую его женщину из своей жизни. А ко всем особам противоположного пола стал относиться расчетливо и потребительски.

Недополучив тепла и ласки в детстве, он и сам не умел дарить тепло. А еще, как только что выяснилось, вообще не умел любить. И семья для Аристарха не значила ровным счетом ничего, товарно‑денежные отношения — вот лучший вид отношений.

Что касается условия, только что выдвинутого им своей подельнице, — это агонизировала, умирая, совесть.

Кирилл же с ситуацией в семье так и не смирился. В детстве он тайком от отца, брата и домработницы не единожды обшаривал все шкафы, кладовки, антресоли и прочие закоулки их просторной квартиры, надеясь найти хоть какие‑то следы из прошлого.

У всех его друзей дома хранились либо толстенные альбомы с аккуратно вклеенными фотографиями, либо набитые старыми карточками коробки и пакеты. С черно‑белых фотографий смотрели лица давно ушедших и ныне живущих, а друзья там были такие смешные толстые карапузы с удивленными глазенками.

А еще — с мамами, папами, дедушками, бабушками, дядями и тетями. А у Кирилла имелись только папа и старший брат. И домработница, Ольга Михайловна. Но она появилась в семье Витке уже после их приезда в Москву и ничего о прошлом работодателя, разумеется, не знала.

Наверное, что‑то могла рассказать няня мальчиков, баба Нина, единственный человек из детства, даривший им ласку, любовь и нежность. Баба Нина пекла вкуснющие пироги, булочки и кулебяки, дула на разбитую коленку, смазывая ее зеленкой, рассказывала перед сном сказки, а еще к ней всегда можно было прибежать и, уткнувшись в мягкое теплое плечо, от души поплакать. Не рискуя услышать брезгливо‑отчужденного: «Чего разнюнился, как девчонка? Мужчины никогда не плачут, запомни это раз и навсегда».

Но баба Нина исчезла из жизни мальчиков, когда Аристарху было семь лет, а Кириллу — пять. Что произошло, почему вместо няни появилась Ольга Михайловна, он не помнил. А вот свое первое безутешное горе из‑за этого запомнил навсегда. Образцово‑показательная домработница быстро выветрила из квартиры запах выпечки, жареной курочки и прочих холестериновых безобразий, заменив его безвкусной, но зато очень полезной и здоровой пищей. Жизнь в доме Витке теперь строилось строго по распорядку, никаких перекусов между приемами пищи и обязательный кефир перед сном.

Потом была лучшая в Москве гимназия, экономический факультет МГУ, стажировка в Лондоне, наследование успешного бизнеса.

После смерти отца Кирилл предпринял собственное расследование, пытаясь узнать хоть что‑то о своем происхождении. Потому что до сих пор ему изредка снился один и тот же сон: широко распахнутое окно, за которым виден поросший зеленой кудрявой шерсткой склон горы. В окно неудержимым потоком вливается ликующе‑радостный солнечный свет, обрамляя радужным ореолом силуэт стоящей у окна женщины. Он, совсем крохотный, едва научившийся стоять, всем своим существом тянется к этой теплой радуге, ведь это же самая родная, самая лучшая в мире его МАМА!

И в детстве, и сейчас Кирилл просыпался с ощущением невыразимого счастья. А потом, сообразив, что это был всего лишь сон…

Мальчиком — горько плакал, спрятавшись под одеялом, чтобы никто не слышал. Став взрослым — выходил с сигаретой на террасу или на кухню, в зависимости от погоды.

И искал, искал хоть какие‑то сведения о своей семье. Ведь отец постоянно напоминал сыновьям, что они — наследники старинного дворянского рода и должны вести себя соответствующе.

В архивах нашлось немало сведений о роде Витке. Во времена Екатерины II обедневший барон Вильгельм фон Витке приехал в Россию, по слухам, императрица благоволила своим землякам. Храбростью и преданностью Вильгельм сумел обратить на себя внимание венценосной особы, и был жалован дворянским титулом. А удачная женитьба на девице Апраксиной еще больше упрочила положение господина Витке. После смерти матери Вильгельм перетащил из Германии брата и двух сестер, и все было замечательно. Но…

К моменту Октябрьского переворота из всей многочисленной семьи остался только Николай Витке, служивший под началом барона Врангеля и успевший вывезти семью из полыхавшей огнем красного террора России. Он поддерживал переписку со своим другом, Викентием Корневицким, поверившим большевикам и оставшимся поднимать из руин горячо любимую Отчизну. Блестящий офицер, умный, честный и преданный, Корневицкий немало сделал для становления молодой Советской Армии.

Чтобы быть расстрелянным «благодарными» товарищами вместе с сотнями других таких же наивных и преданных… Преданных во всех смыслах.

И только благодаря бережному отношению потомков Корневицкого к его бумагам и архивам Кириллу удалось узнать, что его прадед Николай вместе с женой Марией и сыном Петром жили в Лозанне. Почему он предпочел Швейцарию родине предков — Германии? Наверное, потому, что не хотел больше воевать, а в Германии все выше поднимал уродливую голову фашизм.

Потом по Европе огненным смерчем пронеслась Вторая мировая война, и следы Николая Витке затерялись.

А в конце восьмидесятых, с приходом горбачевской перестройки, в Москве объявился Константин Петрович Витке с двумя сыновьями и их няней. Он не испугался беспредельно‑кастетного становления рыночных отношений в России и довольно успешно занял свою нишу в бизнесе. Деньги у Константина были, и, судя по всему, немалые. А еще — умение разумно распоряжаться ими.

Поэтому сыновьям в наследство достался не только налаженный бизнес и связи, но и сумма с шестью нулями в швейцарском банке, распоряжаться которой братья могли только вместе. И смерть одного из них автоматически вела к следствию, проводимому службой безопасности банка, а там ребята работали не за выслугу лет, а за большие зарплаты, которые отрабатывали с невиданным для наших правоохранительных органов энтузиазмом.

В общем, то, что происходило после их приезда в Москву, Кирилл уже знал, ведь это была и его жизнь. А вот установить, откуда они приехали в свое время, так и не удалось. Был ли тому виной вселенский бардак начала девяностых или меры, по непонятным причинам предпринятые в свое время Константином Витке ради сохранения тайны, — кто знает?

И Кирилл решил оставить бесплодные поиски прошлого. Жизнь складывалась более чем удачно, впереди было только хорошее, что же касается сна…

Просто надо найти свою женщину‑радугу, которая подарит ему ощущение всепоглощающего счастья.

И Кирилл искал, но увы — не нашел.

А теперь уже и не найдет. Никогда. Потому что вместо женщины‑радуги встретил женщину‑гиену, превратившую его, Кирилла, жизнь в кусок гниющей падали. Отобравшую у него брата…

Все это рвущим душу ураганом пронеслось внутри, оставляя после себя лишь пыльные руины. Гнев, ярость, презрение, ненависть, отчаяние — все это, вспыхнув, осталось тлеть там, под обломками. Для того чтобы их извлечь, требовались силы, а их у Кирилла не было. Зато пыли равнодушия — сколько угодно.

Может, это и к лучшему, пыль — она и есть пыль, из нее ничего не построить: ни глупостей, ни необдуманных поступков — всего того, что можно натворить сгоряча. А потом сидеть над сотворенным и думать: «Е‑мое, что ж я сделал‑то?»

Спросите у Бога, он знает.

И даже хорошо, что веки стали каменными и не желают подниматься. Значит, и подрагивать, сообщая всем, что хозяин пришел в сознание и там, в сознании, затаился, не будут.

Меньше всего сейчас хотелось общаться с братцем и его суженой.

— Давно ждете? — поинтересовался дребезжащий голос вновь прибывшего. — Извините, пришлось задержаться, у одной из пациенток был нервный срыв.

— В зеркало заглянула? — гыгыкнула Маня.

— Мария, вы считаете происходящее в этой клинике смешным?

— А что, нет? Эти дурынды сами во всем виноваты. Ладно, давайте уже, отпирайте дверь, заколебалась тут торчать. И вообще, я — сестра Виктора Борисовича Скипина и должна иметь право доступа во все помещения и палаты этого заведения!

— Вы и ходите, куда пожелаете.

— Да, но только в сопровождении вас или охранника, а я хочу иметь свой личный магнитный ключ!

— Вот к своему брату с этим вопросом и обращайтесь, — голоса зазвучали громче. — Даст «добро» — милости прошу к нашему шалашу. Хотя, если честно, не понимаю, как на это можно смотреть по доброй воле. Я‑то вынужден по долгу службы, так сказать, но вам‑то оно зачем?

— Вам действительно не понять, Вениамин Израилевич. — Голос Манюни приблизился, Кирилл почти физически ощущал исходящую от девицы тяжелую волну отрицательной энергетики. — Сколько удовольствия я получаю, когда вижу это месиво вместо смазливой рожи.

— Заткнись! — прошипел Аристарх, находившийся, судя по звуку, дальше всех от кровати. — Доктор, мне необходимо знать — мой брат будет жить?

— Будет жить‑поживать да добра наживать, — задумчиво мурлыкал Каплан, возясь с аппаратурой: что‑то щелкало, стрекотало, пищало, шуршало.

Кардиограмму снимает, что ли? А впрочем, какая разница? Пыль в душе Кирилла вяло шевельнулась, укладываясь поудобнее, и снова замерла.

— Ну что же, — спустя какое‑то время (для Кирилла оно спустилось в унитаз) удовлетворенно сообщил доктор, — судя по показаниям приборов, организм вашего брата справился, процесс полного распада кожи удалось остановить. Так что теперь я с уверенностью могу сказать — жить он будет.

— Другой вопрос — как, — глумливо хихикнула Маня.

Глава 7

— Да, качество жизни будет совершенно иным. С внешними повреждениями, думаю, справиться удастся, у нас подобная методика наработана, так что не волнуйтесь, господин Витке, ваш брат снова будет похож на себя…

— Слава богу! — обрадовался было господин Витке, но потом в голос снова вползла озабоченность. — И… Он сможет вернуться к обычной жизни, на работу?

— Голубчик, чем вы меня слушаете? — Игла в локтевом сгибе лениво пошевелилась, видимо, доктор возился с капельницей. — Кому я только что говорил о качестве жизни брата? Честное слово, прямо как нерадивый ученик: не слушает, перебивает.

— Извините, я просто волнуюсь, — сухо проговорил Аристарх, давно отвыкший от того, чтобы его отчитывали, как мальчишку.

— Скажите, пожалуйста, волнуется он! — Маня, ну кто же еще. — Сначала сам согласился скинуть братца с финансового трона, сделав его инвалидом, а теперь институтку изображает!

— А тебе и изображать не надо, вот только не институтку, а проститутку.

— Ах, ты…

— Стоп! — раздраженно повысил голос Каплан. — Я не желаю слушать ваши дрязги! Ругайтесь где‑нибудь в другом месте, а не в палате реанимации. Этот человек только что выкарабкался из могилы и балансирует пока на ее краю. И если он услышит все это, то вполне может свалиться обратно.

— А он что, уже очнулся? — перешел вдруг на шепот Аристарх.

— Понятия не имею. Будь у него нормальное лицо, я смог бы хоть как‑то определить, а так…

— И что, вполне возможно, что Кирилл нас слышал?

— Скорее всего, нет. Судя по показаниям датчиков, пульс у него ровный, спокойный, давление, правда, слегка повышено, но это‑то как раз вполне объяснимо. А вот пульс — вряд ли он был бы таким ровным, услышь этот человек ваши взаимные обвинения.

— Да, конечно, вы правы, — о, снова у Арика голос прорезался и в зобу дыхание отперло. Интересно, а штаны сухие? Впрочем, нет, не интересно. Все равно. — Так что там по поводу состояния Кирилла и его будущего?

— Как я уже говорил, внешне с ним все будет в порядке, а вот общее состояние организма — увы. Я проведу еще несколько анализов и обследований, но по результатам первичных, сделанных за дни нахождения его в моей клинике… — Дни? Он сказал — дни?! — я могу сообщить вам неприятную или, наоборот, приятную — в зависимости от вашей конечной цели — новость: Кирилл Витке на всю жизнь останется инвалидом. Любое движение ему будет даваться с огромным трудом. По какой‑то не совсем понятной мне причине пострадал не только кожный покров, но и костно‑мышечная система. Для более точного диагноза и назначения соответствующего курса лечения мне необходимы углубленные исследования. Но, скорее всего, для поддержания более‑менее стабильного состояния этому человеку необходим будет постоянный прием лекарств.

— Каких именно? — просипел Аристарх, затем откашлялся и продолжил: — Я имею в виду, уколы или таблетки? Сиделка ему нужна будет?

— Лучше всего — свечи, — сверкнула остроумием Маня. — Желательно с перцем.

— Да заткнешься ты сегодня?

— Конечно, милый. Уже.

— Так, думаю, что посещения больного любящими родственниками следует отменить. — Голос Каплана похолодел до нуля градусов. — Ваша неспособность вести себя прилично может помешать лечению, и если вы, господин Витке, жаждете увидеть брата живым и относительно здоровым, то должны подчиниться этому требованию. А также настоятельно порекомендовать мадмуазель Скипиной не вмешиваться в процесс лечения.

— А с чего вы взяли, что я собираюсь вмешиваться? Вот еще!

— Знаете, милочка, я достаточно долго живу на свете и немножечко научился разбираться в людях. Да и не нужно быть ясновидящим, дабы заметить вашу, м‑м‑м, неприязнь к пациенту. И если вашим будущим супругом руководит трезвый расчет, что я могу понять и отношусь к этому спокойно, то вами, мадмуазель, управляет дурное желание нанести больному максимальный вред. Вас совершенно не заботит тот факт, что из‑за этого может пострадать план господина Витке, которому вряд ли нужен мертвый или умственно неполноценный брат.

— Что?! — всполошился Арик. — Вы сказали «умственно неполноценный»? Но… Как… Каким образом воздействие на кожу может привести к нарушению мозговой деятельности?

— Я же говорю — тут много непонятного, надо поработать. Мое предположение — вашего брата пользовали химическим коктейлем не только снаружи, но и изнутри.

— Та‑а‑ак, — тяжело ступая, Аристарх приблизился к кровати, а в следующее мгновение звонко хлопнула пощечина. По звуку это вполне мог быть и игривый шлепок по голому заду, но вряд ли можно было предположить, что мадмуазель Скипина разгуливает по клинике с обнаженной филейной частью. — Сука! Ты что сделала, а?! Немедленно признавайся! Иначе, пока доктор будет тратить драгоценное время на исследования, Кирилл превратится в овощ! И что тогда? Ты что, совсем рехнулась… подзаборная!

Очередная пощечина, после которой раздался странный шипящий звук, словно из пробитой покрышки, и сдавленный вскрик Аристарха:

— Тварь! Отрастила когти! Ну все, дождалась! Что за…

— Вы что, офонарели? — Ишь, спелись, почти дуэт. — Чего обливаетесь?

— Успокоились? — невозмутимо осведомился доктор. — Это всего лишь вода, пришлось израсходовать питьевую, дабы остудить ваш пыл. А теперь — вон из палаты, оба! И чтобы я вас здесь больше не видел!

— Но‑но, не забывайтесь, я все‑таки сестра Скипина!

— А я, милочка, единственный врач в этом заведении, способный возвращать клиенток одной косметической фирмочки к нормальной жизни. И мои требования обычно выполняются незамедлительно. Что же касается данной конкретной ситуации, то господин Витке прав. Время, потраченное мной на установление причины нынешнего состояния больного, может сыграть для него роковую роль.

— Если это случится, — снова завел шарманку Арик, но нежная козочка прервала его:

— Ладно, скажу, только от…сь! Да, этому подонку досталось не только снаружи. Его бывшая домработница, которую я взяла к себе, тогда не только подменила гели с шампунями, но и подсыпала в сахарницу беленький такой, сладковатый, если верить разработчику, порошочек…

— Что?! — вот теперь и Вениамин Израилевич занервничать изволили. — Вы… вы посмели влезть в мою лабораторию?! Да как вы… Кто дал вам право?!

— Брат, кто же еще. — А вот Маня как раз успокоилась. — Он тоже не любит тех, кто обижает его маленькую сестренку, поэтому и разрешил мне позаимствовать вашу отраву. Правда, я обещала, что возьму лишь капельку, но что означает в моем понимании «капелька», не уточнила.

— Это многое проясняет, — удрученно проговорил доктор. — Боюсь, господин Витке, я поторопился с выводами и зря вас обнадежил. Если ваш брат достаточно долго получал разработанный мной препарат…

— То вы в темпе разработаете другой, нейтрализующий действие вашей отравы, — процедил Аристарх и, судя по удаляющимся шагам, направился к выходу. — Не советую доводить меня до крайности, господа. Может, я и не так силен в бизнесе, как мой брат, но я очень, очень хороший организатор. Всего, в том числе и глобальных неприятностей. А ты, Машута, распрощайся с мыслью стать мадам Витке.

— Нет уж, сволочь поганая, с крючка тебе не соскочить! — завопила Маня и с топотом понеслась следом за женихом.

— М‑да, — проворчал Каплан, — сколько здесь работаю, казалось бы, ко всему привыкнуть должен, но семейка Скипиных скучать не дает. Новая проблема на мою лысеющую голову — рассвирепевший скорпион, только что обнаруживший, что ужалил сам себя! А Вениамин Израилевич, как и положено еврею, всегда крайний! Сначала господин Скипин просит разработать нейтральный по вкусу препаратик, с помощью которого можно медленно, но гарантированно отправить на тот свет неугодного человечка, спровоцировав у того плохо поддающуюся лечению онкологию, скажем, саркому. Вениамину Израилевичу это, конечно, не очень нравится, он же доктор, а не наоборот, но ему предложили такую сумму зелененьких дензнаков, что доктор дрогнул, уступив место наоборот. И вот я соглашаюсь, трачу свое драгоценное время, экспериментирую, извел столько подопытных крыс, что коты сдохли бы от зависти, получаю наконец что‑то похожее и, как последний поц, имею неосторожность похвастаться разработкой перед господином Скипиным в присутствии этой ведьмы, его сестрички! И ведь говорил же, что на людях препарат еще не испытывался, что впереди месяцы доводки, так нет же! Эта злобная баба крадет у меня порошок и… знает сколько сыплет его в сахарницу мужика, неосмотрительно выгнавшего настырную девку из постели! И, между нами, мальчиками, я его понимаю. Но кто теперь поймет меня?

Бухтеж доктора давно затих за захлопнувшейся дверью, можно было расслабиться и дать волю эмоциям, но им, эмоциям, воля была не нужна. Там, в душе, по‑прежнему ровным слоем лежала пыль. Даже информация о возможной скорой смерти от рака не заставила ее взвихриться и улететь. Зачем? Так даже лучше.

Тотальное безразличие к собственной судьбе погрузило Кирилла в своеобразный анабиоз. Где‑то на периферии сознания он замечал суету вокруг него Каплана, медсестер и санитарок.

А замечать начал на следующий день после визита «любящих родственников», когда веки решили наконец открыться.

Доктор Каплан оказался довольно щуплым лысоватым субъектом с идеально круглой проплешиной в стоге черных кудряшек и с вечно озабоченной физиономией. Скорее всего, это постоянство было связано с состоянием пациента, но другим Кирилл своего врача не видел.

Анабиоз, в котором плавало первые дни сознание, стал для Кирилла настоящим спасением, но это он понял гораздо позже. А тогда просто не замечал чудовищной боли, разъедающей тело изнутри. Он бессловесным кабачком лежал на кровати, тупо таращась в потолок. На вопросы, обращенные к нему, не реагировал, никого ни о чем не просил. Кормили его насильно, через трубку, физиологические потребности удовлетворялись добровольно‑принудительно.

А еще его кололи, натирали, пичкали лекарствами, воздействовали токами, облучали, массажировали — лечили, в общем, до изнеможения.

Сколько это продолжалось, Кирилл не знал. Просто не фиксировал. Но, похоже, Вениамин Израилевич действительно был великолепным профессионалом, потому что вскоре его пациенту надоело быть овощем.

Глава 8

Пускать слюни безмятежности, не обращая особого внимания на внешние раздражители, было, конечно, очень удобно. Ведь кабачок — он и есть кабачок, какие к нему претензии? Если бы не одно «но». Существенное такое «но».

Вытягивая из земли вкусняшку, кабачок просто толстеет, разрастаясь в длину и ширину. Но никаких лужиц и кучек при этом вокруг себя не оставляет. И это различие все больше и больше напрягало Кирилла.

У отважных и решительных литературных и киногероев были иные, более благородные стимулы бороться с болезнью и немощью: желание наказать негодяев, к примеру, или спасти слабых и униженных, или все это вместе, сделавшись суровым героем‑мстителем. В общем, светлых целей‑маяков, указывающих путь среди мрака отчаяния, писатели и сценаристы придумали немало.

У Кирилла же никаких таких целей пока не было — ни наказывать, ни мстить, ни защищать он не собирался. Но и выносить ежедневные унизительные процедуры вдруг расхотел.

Росток чувства собственного достоинства оказался самым сильным, он первым пробил кожуру кабачка и вырвался наружу, став единственной опорой разрушенной души.

Что бы ни случилось, какие бы пакости ни подбрасывала судьба, надо в любой ситуации оставаться человеком, не опускаясь до соблазнительно упрощающего жизнь уровня животного. Или растения.

И пусть окружающие видят тебя именно таким, плевать. Главное — твое внутреннее ощущение.

Когда Кирилл впервые попробовал встать, тело с ним не согласилось и осталось лежать на кровати рыхлым комком теста. В результате следующей попытки комок теста свалился на пол. И подняться самостоятельно не смог, потому что вдруг обнаружилось, что в руках и ногах поселились термиты, с хрустом пожирающие кости и мышцы изнутри. Когда их хозяин неподвижно лежал на кровати, мерзкие твари, наверное, спали.

Но попытка принять вертикальное положение закончилась плачевно. Но в то же время — результативно. Потому что дикая боль, выгнавшая на глаза слезы, одновременно окончательно взорвала анабиоз.

— Так, что тут у нас происходит? — словно сквозь вату донесся голос Каплана. — Ну, что ж вы так, молодой человек! Вам нельзя делать резких движений… Минуточку! А с чего вдруг вы решили делать эти движения? Вы… вы меня слышите? — оживился доктор, вместе с шкафоподобным охранником поднимая пациента с пола. — Понимаете?

— Да, — прохрипел Кирилл сквозь судорожно стиснутые зубы.

— Великолепно! — аж подпрыгнул на месте эскулап. — Сейчас сделаем укольчик, во‑о‑от так. Ну, с возвращением вас, Кирилл Константинович!

— Откуда? — возвращаться полностью, так сказать, Кирилл не собирался, поскольку тесное общение с родственниками нынешними и будущими в его ближайшие жизненные планы не входило. Доктор ведь упоминал о возможной умственной неполноценности? Вот и отлично. — Я куда‑то ездил?

— Вы… — Каплан склонился над пациентом, пристально вглядываясь ему в глаза. — Вы что‑либо помните?

— Да, конечно.

Злобные маленькие твари под действием инъекции постепенно начали укладываться в спячку, уволакивая в норы боль. Теперь можно было сосредоточиться на разговоре.

— Что именно вы помните?

— Да все. Вот только не понимаю, где я и как сюда попал.

— Та‑а‑ак, — доктор вцепился в кончик своего внушительного носа и принялся измываться над беднягой, заставляя мучительно краснеть. — Давайте по порядку. Как вас зовут?

— Кирилл. Кирилл Витке.

— Замечательно. Где вы работаете?

— Нигде.

— То есть?

— Я еще учусь. В школе. А где папа? И почему мне так больно? Я что, под машину попал, да?

— Мгм, — сделав нос похожим на воспаленный хобот муравьеда, Вениамин Израилевич оставил беднягу в покое и, присев на край кровати, успокаивающе похлопал Кирилла по руке: — А сколько вам лет, юноша?

— Двенадцать. Что вы все спрашиваете и спрашиваете? Почему сами не отвечаете? И… и почему у меня такой странный голос? Где папа? Я хочу домой!

Главное, не переиграть. Рыдать будем? Нет, не будем. В этом возрасте он считал себя взрослым парнем, жестким и суровым. А орать — орать можно сколько угодно.

— Все‑все, успокойся, — перешел на «ты» Каплан, — скоро придет твой брат, он все и объяснит. А пока я попрошу тебя лежать тихо и не пробовать вставать. Тебе пока нельзя.

— Но что случилось?

— Ты заболел, очень серьезно заболел. И для того, чтобы выздороветь, должен меня слушаться. Я — твой лечащий врач, меня зовут Вениамин Израилевич.

— Очень приятно, — буркнул Кирилл и отвернулся. — Я в туалет хочу.

— Сейчас придет санитарка и даст тебе утку.

— На фиг мне утка? Я есть не хочу, я писать хочу!

— Кирилл, — доктор наклонился и вытащил из‑под кровати раздавленный асфальтовым катком чайник без крышки, — уткой в больницах называют вот эту штуку, она лежачим больным вместо туалета.

— Чего‑о‑о? Не буду я в эту штуку, да еще в присутствии посторонней тетки! Помогите мне дойти до туалета!

— Тебе снова будет больно, к тому же ты еще слишком слаб, чтобы справиться самостоятельно.

— Отведите. Иначе обдую кровать.

Первый раунд Кирилл выиграл по очкам. Все тот же шкаф на коротких кривых ножках вкатил в палату инвалидное кресло, пересадил туда упрямого пациента и довез до санузла. Дальше Кирилл управлялся сам. И пусть заняло это гораздо больше времени, чем раньше, пусть потревоженные термиты снова грызли его (правда, меньше, чем в первый раз, лекарство еще действовало), но он сделал свой первый шаг к возвращению.

И с каждым днем таких шагов становилось все больше. Каплан разработал новую методику лечения, включающую в себя и физическую реабилитацию, и Кирилл упорно, используя практически все свободное время, тренировался.

Через неделю он мог уже обходиться без инвалидного кресла и передвигаться по палате самостоятельно. Стараясь не показывать, каких усилий ему это стоит. Ведь вряд ли двенадцатилетний мальчик способен выдерживать постоянную боль, пусть и не такую мучительную, как раньше, но изматывающую до донышка.

А потом доктор, подгоняемый Аристархом, придумал‑таки лекарство, нейтрализующее действие отравы, и развивающийся в костях и мышцах процесс удалось остановить. Но, видимо, не до конца, потому что боль осталась. И стоило хоть раз пропустить прием лекарства, как она с радостным повизгиванием вылетала из норы и оттягивалась вовсю.

Но если прием не прерывать, существование было вполне сносным.

Именно существование, назвать происходящее жизнью Кирилл не мог. Пока не мог. Хорошо хоть, его оставили в покое «родственники».

После неожиданного «возвращения» брата Аристарх примчался в клинику на следующее утро, надеясь, что доктор ошибся, и с младшим на самом деле все не так плохо.

Но Кирилл старательно, словно наглый невоспитанный свин в детской песочнице, растоптал куличики надежды. Он никакой не бизнесмен, стажировавшийся в Лондоне, а ученик гимназии, вот!

И с удовольствием наблюдал из чердачного окошка сознания, как Аристарх, покрываясь нервной экземой, пытается объяснить брату реальность: он, Кирилл, уже давно вырос, выучился, руководит бизнесом — «Монблан», наша фирма, ну неужели ты и на самом деле ничего не помнишь? — но с ним случилась беда. Этим летом Кирилл поехал в отпуск на Гоа и подхватил там какую‑то неизвестную заразу, свалившую его на больничную койку и лишившую памяти.

Кирилл немного поистерил, узнав о смерти отца, но в целом мужественно принял ситуацию такой, какая она есть. Вот только окончательно замкнулся, не желая общаться.

Аристарху оставалось только надеяться, что память к брату рано или поздно, но все же вернется. Хотелось бы, конечно, чтобы вернулась только бизнес‑память, а все остальное осталось там, где оно сейчас.

Хорошо хоть, почерк и подпись у Кирилла остались прежними, и возможность пользоваться общим счетом у Аристарха сохранилась.

В общем, своей основной цели старший из братьев Витке добился — в связи с внезапной болезнью президента фирмы он занял его место. Вот только с акциями брата и еще какими‑то важными бумагами Арику обломилось. Насколько Кирилл понял, преданная Иветта Николаевна, заподозрив неладное в слишком уж неожиданной болезни и исчезновении босса, куда‑то скрылась вместе со всеми бумагами, к которым имела доступ. Официального расследования бегства секретарши Аристарх проводить не стал, не желая привлекать внимания соответствующих органов к ситуации внутри фирмы, но землю носом рыл, пытаясь найти «эту сучку». Разумеется, рыли чужие рыла, свое личное рыло свежеиспеченный (правда, с одного бока пригорел, но этого не видно, если правильно сесть) президент «Монблана» берег.

А пока к Кириллу не вернулась память, советником Аристарха Витке стал его шурин (или деверь — вечно путаю эту родственную топонимику), брат жены, короче. Виктор Борисович Скипин.

Да, мадмуазель Скипина все же стала мадам Витке. Как уж они там договорились, Кирилл не знал. Ему, если честно, это было совершенно безразлично.

Теперь он хотел лишь одного — как можно быстрее вернуть себе силы, снова стать здоровым. И хотя Каплан, беседуя с Аристархом, постоянно твердил о пожизненном приеме лекарств, Кирилл в это не верил.

Ну с какого такого перепугу он, живущий в начале двадцать первого века, должен сидеть на полуподпольном препарате? И это сейчас, когда медицина развивается даже не семи, а десятимильными шагами!

Поэтому главное теперь — окрепнуть настолько, чтобы продержаться без лекарств хоть какое‑то время. Разыскать Иветту Николаевну (а Кирилл догадывался, где скрывается его помощница), вернуть себе права и власть и заняться серьезной реабилитацией в какой‑нибудь солидной европейской или американской клинике. Попутно отправив родственничков в северные широты, валить лес и шить телогрейки, раздав всем сестрам по серьгам, вернее, по браслетам.

А пока следовало продолжать игру, оставаясь для окружающих умственно неполноценным, но тихим и покладистым Кириллом, безропотно подписывающим любые бумаги. Правда, на некоторые в силу своей физической немощи опрокидывает еду или рвет случайно. А то, что именно испорченные бумаги сделали бы младшего из братьев абсолютно бесправным и нищим — просто совпадение.

Во всяком случае, пока никто ничего не заподозрил.

За два месяца нахождения Кирилла в закрытом медицинском центре и персонал, и охранники, и пациентки (там ведь лечились в основном женщины) привыкли к тихому, молчаливому и замкнутому мужчине, пугливо вздрагивавшему и вжимавшему голову в плечи, когда к нему кто‑либо обращался. Медленно, с трудом передвигая ноги, он гулял по территории клиники, стараясь держаться в отдалении от других. И дамы, особенно выздоравливающие, огорченно вздыхали — ну надо же, в кои‑то веки бесхозный красавчик попался, но увы — вялый безучастный биоробот, а не мужик!

Да, следует отдать господину Каплану должное (и вовсе не триста рублей, позаимствованных до зарплаты), врачом он оказался превосходным. Вениамин Израилевич не только почти справился с последствиями Манюниной мести, но и вернул Кириллу утраченный, казалось навсегда, человеческий облик. Остались, правда, кое‑где оспины и шрамы, но с этим легко справятся в хорошей косметологической клинике.

В общем, перспективы, по цвету, консистенции и запаху напоминавшие сначала содержимое привокзального сортира, теперь выглядели и пахли вполне сносно.

До тех пор, пока в гости не заглянула Маня.

Глава 9

Не появлявшаяся здесь ни разу после того посещения. Выполняла, наверное, требования будущего мужа, стараясь уладить конфликт с минимальными для себя потерями.

Да и зачем, собственно, ей было появляться? Она ведь и так едва не загнала обидчика в могилу, заставила его страдать, изуродовала до неузнаваемости — отомстила, в общем, по полной программе. А потом была занята подготовкой к свадьбе.

Кирилл не сомневался, что количество пафоса в вожделенном для Мани торжестве превысило предельно допустимую концентрацию как минимум в десять раз.

И он не ошибся. Когда Аристарх принес брату свадебные фотографии, Кирилл едва не потерял маску лишенного эмоций биоробота с минимальным объемом памяти, с трудом удержавшись от хохота, временами переходящего в ржание.

Очень уж нелепо выглядела молодуха.

Никакие деньги не помогут при тотальном отсутствии вкуса и гипертрофированном самомнении. Маня явно отказалась от услуг профессиональных стилистов и занялась своим обликом сама. И вовсе не из желания сэкономить, просто эти кретины осмелились спорить с НЕЙ, нагло критикуя пожелания невесты!

А в результате все недостатки внешности и фигуры, которые можно было скрыть умело подобранными платьем и макияжем, были не просто выставлены на всеобщее обозрение, но и старательно сакцентированы.

В общем, рядом с элегантным Аристархом Витке на фотографиях громоздился тролль в облаке рюшечек, оборочек и кружавчиков. Само собой, тролль (или троллиха — как правильно назвать самок этих существ?) был увешан гроздьями бриллиантов, которые именно из‑за их несуразно большого количества выглядели простыми стекляшками.

Свадьбу отмечали в одном из самых дорогих ресторанов Москвы, народу собралось немало, но действо, судя по фотографиям, больше всего напоминало купеческую свадьбу с морем водки, жрачки и непременным мордобитием. А выражение лица Аристарха все больше напоминало физиономию обладателя гигантской, болезненной, мешающей сидеть геморроидальной шишки.

Коим он, собственно, и стал.

И вот эта геморроидальная шишка решила вместе с мужем навестить своего нового родственника.

К этому времени Кирилла давно уже перевели из тщательно охраняемого реанимационного блока в один из коттеджей, расположенных на территории клиники.

Сама же клиника, вернее, медико‑реабилитационный центр, находился где‑то в Подмосковье, спрятавшись в густом лесу. Где точно, Кирилл не знал, но вряд ли далеко от столицы.

Довольно обширная территория была обнесена высоким и неприступным для любопытствующих забором. Количество охраны не оставляло излишне любопытствующим ни единого шанса. Кириллу казалось, что соотношение пациент‑охранник было здесь как минимум один к двум.

В противоположной от ворот стороне участка расположился двухэтажный П‑образный медицинский корпус, в котором выхаживали особо тяжелых и долечивали выздоравливающих.

А сами выздоравливающие жили в небольших уютных коттеджах, рассредоточенных на территории в шахматном порядке. В каждом доме было по две спальни, гостиная и кухня.

Кирилл жил в коттедже один, поскольку, кроме него, пациентов мужского пола больше не было. Хотя многие пациентки хотели бы стать его соседками.

Дамы, конечно, предпринимали партизанские вылазки к дому красавчика, но увы — никому попасть внутрь не удалось. Дверь им не открывали.

«Импотент!» — дружно решили дамы и оставили Кирилла в покое.

К немалому его облегчению. Какой, к черту, секс, когда любое движение причиняет боль!

В общем, существование стало относительно приемлемым.

Пока одним совсем не добрым утром не раздался стук в дверь, а потом нарочито оживленный голос Аристарха сообщил «радостную» весть:

— Кирюха, это мы! Решили навестить тебя всем семейством!

— В заднице слона твоему семейству самое место, — проворчал Кирилл, только что вышедший из душа.

Он набросил на мокрое тело халат, на лицо — маску робота, зачесал пальцами назад отросшие волосы и пошел открывать.

Неизвестно, кого именно ожидала увидеть Манюня, скорее всего, изможденную бледную немочь с покрытой рубцами и шрамами кожей и поредевшими волосенками.

Но никак не прежнего Кирилла в облепившем влажное тело махровом халате и с шикарной гривой черных волос, от которых отделилась непокорная прядь и соблазнительным завитком повисла над бровью.

А небольшие оспины и шрамы эту смазливую сволочь совсем не портили!

Конечно, исказившую Манину мордень гримасу можно было назвать приветливой улыбкой, но с о‑о‑очень большим натягом! Таким большим, что и лопнуть мог.

Кирилл в очередной раз мысленно пообещал себе наградной пирожок за выдержку. Хорошо, что он тренировал не только силу тела, но и силу воли, без которой физическая составляющая совершенно бесполезна.

Может, переквалифицироваться потом из бизнесменов в актеры? Двинуть прямиком в Голливуд и потеснить там своего соотечественника, новую восходящую звезду и секс‑символа Яромира Красича? Надо подумать.

А пока Кирилл взглядом, позаимствованным им у сельди пряного посола, осмотрел посетителей и, посторонившись, кивнул:

— Привет, Арик. Проходи.

— А со мной почему не здороваешься, родственничек? — прошипела Маня, даже не пытаясь добавить в голос глазную пипетку радости.

— Извините, но я вас не знаю, — равнодушно ответил Кирилл, запирая за гостями дверь. — Арик, кто это?

— Ну как же, Кирюха, — криво улыбнулся тот, усаживаясь на диван рядом с бледной от злости супругой, — я ведь тебе недавно показывал свадебные фотографии. Это Мария, Маша, моя жена.

— Да? Не узнал, на снимках она выглядела по‑другому. Извините, Маша, очень рад знакомству, — монотонно проговорил Кирилл, сел в кресло напротив и, не удержавшись от провокации, заложил ногу за ногу, отчего халат почти перестал скрывать то, что должен был.

Маня трудно сглотнула, словно в горле застряло сваренное вкрутую яйцо, а Аристарх нахмурился и недовольно заметил:

— Кирилл, ты не мог бы пойти и одеться? Здесь все‑таки дама, неприлично сидеть почти голым.

— А я разве голый? — недоуменно приподнял брови тот. — Я же халат надел.

— Пожалуйста, иди и оденься. А Маша нам пока кофе сварит. — Почему‑то вид резиновой улыбки Арика, обнажающей стиснутые зубы, вытащил из закоулков памяти фразу «пальцем деланная».

С чего вдруг? Ведь если и был тут кто, созданный подобным образом, то разве что Маня.

— Хорошо, — послушно кивнул Кирилл и неторопливо направился в спальню переодеваться, спиной ощущая нарастающее напряжение.

Которое, стоило временному хозяину дома скрыться за дверью, мгновенно взорвалось раздраженным шепотом:

— Слюни подбери, дрянь похотливая! Даже не пытаешься ничего скрыть, не будь меня — потащила бы беднягу в койку!

— Беднягу? Ни… себе бедняга! Да этот бедняга здоров как бык! Каплан, похоже, перестарался с лечением, старый козел! Еще месяц‑другой — и твой братец вернется к работе, вышвырнув тебя вон!

— Ты что, забыла? Он же не помнит ничего. Хотя я был бы не против, вернись Кирилл к работе. Без него тяжеловато приходится.

— Уси‑пуси, тяжеловато! А мой брат на что? По‑моему, Виктор неплохо справляется.

— Неплохо для себя. Все больше втягивает «Монблан» в сомнительные сделки. Что же касается Кирилла — он и на самом деле бедняга. Внешне — да, Вениамин Израилевич просто молодец, вернул парню человеческий облик, но внутри Кирюха совсем гнилой! Ты видела, как он ходит?

— Нормально ходит, не спеша, как и положено президенту солидной фирмы.

— Дура ты! Да он просто еле ноги таскает! Из‑за твоей выходки он теперь постоянно под угрозой возврата онкологии находится. И спасибо Каплану, что помогает Кирюхе жить.

— Ты еще слезу урони! Да если бы не кретинская ситуация со счетом, нужен бы тебе был братец, аж два раза! Давно б уже схоронили «заразившегося на Гоа смертельной инфекцией», а так — возись с ним!

— Заткнись!

— Сам заткнись! Я вообще не понимаю, что ты возишься? Давно бы уже перекачал все деньги с общего счета на свой личный, придурок ведь все подпишет.

— Нельзя.

— Но почему? Ты постоянно твердишь это идиотское «нельзя», но ни разу толком ничего не объяснил.

— А сейчас, по‑твоему, самое подходящее время и место для объяснения, да? Кирилл в любой момент вернется. Иди лучше на кухню, кофе приготовь. И прекрати, наконец, пялиться на моего брата! Он вряд ли сможет удовлетворить твои потребности, дорогуша. Инвалид, увы, причем во всех отношениях.

Кирилл горько усмехнулся, расслышав нотки — да не нотки, симфонию! — злорадства в голосе брата. Он, конечно, не питал теперь особых иллюзий в отношении Аристарха, но крохотную надежду все же подпитывал. Оказалось, совершенно напрасно.

Ладно, хватит торчать под дверью, надо пойти и в темпе переодеться.

Именно в темпе, потому что на самом деле благодаря упорным тренировкам двигался Кирилл уже совсем неплохо.

Боль? А что боль — человек ко всему привыкает, в том числе и к боли.

Глава 10

Кофе, приготовленный Маняшей, Кирилл пить не стал, сославшись на головную боль. Будь напиток налит в общий кофейник, он бы, возможно, из любопытства прикоснулся к кулинарному мастерству родственницы. Но, поскольку мадам Витке принесла порционные чашечки, вероятность того, что она плюнула в кофе Кирилла, с энтузиазмом строителя коммунизма стремилась к ста процентам.

Поскольку желание общаться с братом и его молодухой по‑прежнему сидело в самом дальнем углу, рисуя на слое пыли похабные картинки с вышеперечисленной родней в главных ролях, изображать лишенного эмоций чурбана было очень просто.

Односложные ответы, безразличное выражение лица, удачно опрокинутая «невзначай» чашечка кофе, превратившая эксклюзивный сарафанчик Мани в тряпку. Впрочем, дабы не погрешить против истины, следует отметить, что сарафан стал похож на грязную тряпку, поскольку просто тряпкой он смотрелся изначально.

В общем, посетители убрались довольно быстро, обошлось без трогательного прощания. Если у мадам Витке и было желание потрогать Кирилла, то после шалости с кофе оно, желание, пулей вылетело в кладовку, дверь которой заперли с помощью незатейливого мата.

Но, учитывая тягу Машеньки к неуловимому красавчику, долго сидеть в кладовке желанию не пришлось. Его выволокли оттуда через три дня, когда Аристарх уехал по делам бизнеса в Данию.

О чем младшему брату сообщила сама Маня, шарахнув его своим визитом под дых.

А почему бы и нет? Мужик, словно в сказке о живой и мертвой воде, из комка уродливой плоти снова превратился в сексапильного самца, да к тому ничего не помнящего самца: ни своего трудно объяснимого отвращения к вполне симпатичной девушке, ни того, какую роль сыграла эта девушка в его жизни. Почему же не заполучить наконец страстно желаемую игрушку? А что до намека муженька насчет импотенции его младшего брата, в это Маня не верила. Наоборот, насколько ей было известно, умственно отсталые особи обладают гиперсексуальностью. А что им еще делать? Только жрать, спать и размножаться.

Окрыленная этой вдохновляющей мыслью, Маня перекормленной уткой влетела в коттедж, ставший временным пристанищем добычи.

И пристала к единственному обитателю.

Все повторилось, как в дурном кошмаре, вызванном вечерним обжорством: снова озабоченная самка, проникшая в его дом без спроса. И если в прошлый раз дверь Мане открыла домработница, то теперь мадам Витке справилась сама. Ведь сестре Виктора Борисовича Скипина в данном медицинском центре разрешалось появляться везде, где ей захочется. И, судя по всему, мадам добилась права шляться без сопровождения.

В общем, когда Кирилл вышел из ванной комнаты после вечернего душа, имея на теле лишь весьма условную набедренную повязку из полотенца, в спальне его уже ждали. Вернее, ждала.

В этот раз Маня учла прошлые ошибки и постаралась обустроить любовное гнездышко поромантичнее. Верхний свет был выключен, а робкие огоньки нескольких свечей не справлялись с правдивым освещением реальности, превратив томно откинувшуюся на подушки Маняшу в почти соблазнительную женщину. Да и то «почти» зафиксировалось лишь в сознании Кирилла, а вот подсознательное мужское начало, обездоленное долгим воздержанием, попыталось поставить на разуме конец.

Слышь, мужик, ну хватит тебе занудничать! Посмотри, ведь очень даже ничего телка, аппетитная такая, в кружевном красивом белье, ноги побрила гладенько, пахнет хорошо — чего тебе еще надо?! Сколько можно издеваться над родным организмом, который сейчас лопнет от напряжения!

Плохо закрепленное на бедрах полотенце напряжения организма не вынесло и, прощально взмахнув крылом, плавно опустилось на пол.

Маня при виде совсем неприкрытого интереса к собственным прелестям тяжело задышала и хрипло проворковала:

— Ну иди ко мне, мой сладкий! Я же вижу, как ты меня хочешь! Ты еще красивее, чем я думала!

— Где Арик? — просипел Кирилл, пытаясь загнать сползающий вниз за кровотоком разум обратно в голову.

— Не волнуйся, котик, его здесь нет, — Маня, до сих пор сидевшая в тщательно отрепетированной перед зеркалом позе, забыв обо всем на свете, кроме своей почти сбывшейся мечты, неуклюже сползла с кровати и, безобразно вихляясь, направилась к застывшему Кириллу.

Наверное, она взяла пару уроков стрип‑данса, а может, просто видела, как это делают профессионалки в клубе, и теперь решила сделать контрольный выстрел в мужика, закрепляя, так сказать, результат. Устроила ему, в общем, сеанс стриптиза.

И очень помогла этим Кириллу вернуть контроль над телом. Особенно когда, кряхтя от натуги, расстегнула и сбросила с себя формирующий грудь бюстгальтер с внушительными поролоновыми вставками внутри.

Явив миру и мужчине нечто, больше напоминавшее соски кормящей суки, но никак не женскую грудь.

Пульсировавшее напряжение, испуганно ойкнув, мгновенно исчезло, кровоснабжение снова равномерно распределилось по телу, дышать и соображать стало гораздо легче.

— Уходите, — Кирилл схватил валявшийся в кресле халат и завернулся в него, словно в броню. — Вы плохо себя ведете, так нельзя!

— Ну, чего ты испугался, глупыш? — Маня, похоже, не поняла истинной причины столь резкой смены настроения своей добычи. — Аристарх уехал на неделю в Данию, он нам не помешает. Так что больше не волнуйся так. Иди ко мне, я сейчас все исправлю.

— Нет! — брезгливо отшатнулся Кирилл от упавшей на колени девицы. — Не надо! Так нельзя! Вы — жена брата, я не могу!

— Сможешь! Вот увидишь, тебе понравится. И не бойся, брат ничего не узнает.

И в следующее мгновение Маня, только что сидевшая на полу, вдруг взметнулась вверх и всем своим немаленьким весом влипла в Кирилла, опрокидывая его на кровать.

Никогда еще ему не приходилось чувствовать себя жертвой изнасилования и, слегка обалдев от напора, Кирилл на какое‑то время выпал из действительности.

Но, подгоняемый озабоченным сознанием, быстренько туда вернулся.

И, надо сказать, вовремя. Еще немного — и для того, чтобы оторвать от себя присосавшуюся пиявку, ее пришлось бы прижечь огнем зажженных для придания интима свечей.

Обошлось без свечей, но не без рукоприкладства.

Для того, чтобы справиться с похотливой самкой, хватило одного болевого приема. Правда, барабанные перепонки едва не лопнули от оглушительного воя, но это был ожидаемый побочный эффект.

Кирилл поднялся с кровати и, обогнув свернувшуюся гигантской гусеницей Маню, направился к шкафу, собираясь переодеться. Вечер давно уже перестал быть томным, и разгуливать в полуразорванном халате на голое тело не хотелось.

Но добраться до шкафа без приключений не получилось. Вой вдруг перешел в визг бензопилы, и в следующее мгновение на голову Кирилла упал дом.

А когда тебе на голову падает дом, следует, как и положено законопослушному гражданину, потерять сознание. Но инстинкт самосохранения, справедливо опасаясь вслед за потерей сознания потерять и довольно существенную, можно сказать, основополагающую и голосообразующую часть тела, с рычанием вцепился хозяину в ногу, не пуская в опасное небытие, и развернул лицом к мадам Витке, сжимавшей в руке остаток того, что совсем недавно было полупустой бутылкой вина (первая часть содержимого тряслась от ужаса в двух бокалах, остальное, перемешавшись с кровью, стекало по плечам и спине Кирилла).

А то, что осталось в руке у Манюшки, было довольно грозным оружием, именуемым в народе «розочкой». Острыми клыками бутылочных осколков можно было не только серьезно ранить, но и убить.

Что, судя по визгливому вокализу «сдохни, сволочь!», барышня и собиралась претворить в жизнь. Вернее, в смерть.

Дико болела голова, в ушах нарастал звон, ловко уворачиваться от размахивавшей «розочкой» бабищи не было ни сил, ни желания, и Кирилл от всей измученной души врезал Мане пяткой в челюсть.

Мадам Витке утробно вякнула, выронила стекло и на мгновение стала легким перышком, устремившимся ввысь.

Но только на мгновение, законы физики еще никто не отменял. Масса трепетной девы, умноженная на силу гнева Кирилла, выдала ожидаемый результат, от которого задрожал не только пол, но и стекла, а в кухне заистерила посуда.

Морщась от тошнотворной боли, Кирилл подошел к отключившейся Мане, полюбовался на наливающийся багровым фуфел на левой половине физиономии, затем по полу отволок неподъемную тушу поближе к дивану в гостиной, набросал сверху одежду прелестницы и забаррикадировался в спальне, собираясь хорошенечко отдохнуть.

Ему отчего‑то казалось, что завтрашний день будет тяжелым.

А вот насколько тяжелым, Кирилл тогда и представить не мог.

Глава 11

Хотя утро выдалось на удивление тихим. Ожидаемых (не сказать, чтобы с нетерпением) воплей, ругани и высаживания двери могучим девичьим плечом не случилось.

Наоборот, по дому бродила в мягких пушистых тапочках тишина, очень уютная и спокойная. Да и светлее как‑то стало, и вовсе не из‑за того, что Кирилл проснулся позже обычного, переспав ленивое зимнее солнце. Он всегда с удовольствием уступал пальму первенства светилу, будучи стопроцентной «совой».

Но странный, мерцающий свет, вальсировавший вместе с тишиной по дому, был иным, не таким, как всегда.

Вчерашний удар по голове сказывается? Да нет, все гораздо проще и симпатичнее — кажется, выпал первый снег.

Кирилл медленно вытащил себя из постели и аккуратно донес голову вместе с затаившейся там болью до окна. Тело послушно брело следом.

А за окном… там было здорово. Сто лет, кажется, не встречал первый снег за городом. В Москве он мгновенно превращается в грязно‑серую хлюпающую кашу, мстительно расползающуюся по сверкающим крыльям и стеклам автомобилей. Здесь же снег выступал в роли элитного декоратора, способного любое убожество превратить в сказку.

И хотя территорию клиники убогой назвать было нельзя, но грязь и сырость позднего ноября желания прогуливаться и дышать свежим воздухом не вызывали.

А вот сегодня — с превеликим бы удовольствием, если бы не одно «но». Вернее, цепочка косолапых «но», ведущая от крыльца его дома в сторону главного корпуса.

Гиена кляузничать побежала. Ну и фиг с ней, все равно обидчика можно максимум избить, да и то вряд ли доктор Каплан позволит. А если и позволит — переживем. С меня, с дебила, чего требовать? И убивать дебила нельзя, он ведь нужен счета подписывать.

Правда, бесконечно ситуация с банковским счетом длиться не будет, Аристарх, несмотря на угрожающе‑защитные вопли и топанье ногами, вряд ли захочет пожизненно зависеть от покладистости калеки. Пока он все еще надеется, что к младшему вернутся его способности к управлению финансовым «Монбланом». Но как только Арик поймет, что брат бесполезен, его родственные чувства начнут угасать, как огарок старой свечи.

И он вместе с новым «братом», Витюшей Скипиным, найдет возможность распоряжаться деньгами без автографа Кирилла Витке. Скажем, та же смерть от неизвестной заразы, подхваченной на Гоа.

А что? Внешне Кирилл уже вполне нормальный, подозрений его труп не вызовет, все будет чики‑пуки!

Ни фига ж себе ассоциативная цепочка выстроилась: от Манюниных следов до собственного трупа!

Нет, надо срочно выбираться отсюда! А то если не изнасилуют, то прибьют рано или поздно.

Надо будет, когда Аристарх вернется, придумать повод выехать из клиники. В гости хочу, к старшему брату или к себе в квартиру. А что? Давно пора. Может, вспомню что‑нибудь, оказавшись дома?

Ладно, пора выйти из убежища и попытаться привести себя в порядок перед разборками.

А в том, что разборки будут, Кирилл не сомневался. Зная злопамятность опоганившей фамилию Витке мадам, ожидать, что она, устыдившись своего конфузного поведения накануне, умчится в закрытом экипаже замаливать грехи в монастырь, не стоило. Удивительно, что Маняша отсюда убралась тихо и незаметно. От нее вполне можно ожидать кучи под дверью.

Но, то ли у Мани кишечник еще не проснулся, то ли мадам постеснялась местных уборщиков (хотя первый вариант вероятнее), но под дверью Кирилловой комнаты было чисто. Как, впрочем, и в гостиной, где провела ночь валькирия‑неудачница. Все на своих местах, ничего не растоптано и не сломано.

А вот это как раз и плохо. Выплесни Маня злобу сразу, можно было ожидать относительно мирного разрешения конфликта. Но когда эта гадюка начинает копить яд, укус может оказаться смертельным.

Как уже почти стал однажды.

Ничего, сейчас все равно не укусит, Кирилл им нужен, а потом он просто не даст им шанса.

Кирилл собрался принять утренний душ, но голова болела все сильнее, до рвоты. Похоже, сотрясение мозга Маня ему все же устроила, надо вызвать доктора.

В каждом коттедже имелся телефон, обеспечивающий внутреннюю связь на территории клиники. Кирилл редко пользовался трубкой, в основном звонили ему, вызывая на осмотр либо на процедуры. Все необходимые номера были на листочке бумаги, лежавшем возле аппарата.

В том числе и номер доктора Каплана.

Кирилл еле добрался до столика, на котором лежала трубка, штормило все сильнее. Один гудок, второй, третий… Лишь бы доктор был на месте, что по утрам случается довольно редко: обходы, осмотры, процедуры.

Но, к счастью, случилось. Правда, после десятого гудка.

— Слушаю, доктор Каплан, — запыхавшись сообщила трубка.

— Вениамин Израилевич, это Кирилл. Вы не могли бы прийти ко мне? — Каждое слово молотом било изнутри в череп, вызывая мучительный резонанс.

— Что‑то случилось? — удивительная прозорливость, учитывая, что пациент едва шепчет.

— Да. Быстрее.

И, не дожидаясь расспросов, Кирилл нажал кнопку отбоя. В том числе и в сознании.

Боль выключила его, но она же и включила. Только это была совсем другая, поверхностная боль, не разрывающая голову изнутри.

Судя по ощущениям, доктор занимался художественной штопкой головы.

Кирилл застонал и открыл глаза.

— Тише, голубчик, тише, — доктора видно не было, его дребезжащий голос звучал где‑то над головой. — Потерпи, у тебя глубокая рана, да еще и с осколками стекла внутри. Кто это тебя так?

— Маша, жена брата, — жалобно сообщил голубчик. — Бутылкой. Больно очень и тошнит.

— Немудрено, у тебя сотрясение мозга. За что же жена брата тебя чуть не убила? Не дергайся, осталось всего два шва.

— Я постараюсь, — нам, умственно отсталым, можно не изображать из себя партизана на допросе в гестапо и колоться с энтузиазмом перезрелого кокоса. — Маша вчера вечером пришла в мой дом без разрешения, разделась и захотела, чтобы я ее трахнул. А я отказался, это неправильно, ведь она жена Арика! Но Маша все равно лезла, тогда я ее оттолкнул, сильно. Она упала, больно ударилась, начала нехорошо ругаться, а потом ударила меня бутылкой с вином, которую принесла с собой. Я потерял сознание, утром пришел в себя и позвонил вам.

— А Мария?

— А ее утром уже не было. Ушла, а когда — не знаю. Вениамин Израилевич, зачем она это сделала? Я не хочу больше ее видеть.

— Не волнуйся, не увидишь. Я прослежу.

— А где я сейчас, это не мой дом. Это больше похоже на палату, где я лежал раньше.

— Это не палата, а перевязочная, тебя сюда перенесли из коттеджа. Но в палату на несколько дней вернуться придется, надо подлечить твою голову.

— А потом?

— А потом — снова в коттедж.

— Я не хочу туда, я боюсь. Туда может зайти кто захочет. Я домой поеду.

— Куда домой — к себе или к брату?

— Ой, только не к Арику, там его жена! Я к себе хочу.

— Об этом пока рано говорить, надо подлечиться. Но даю тебе слово — Маша больше приставать к тебе не будет.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Тогда ладно, лечите.

— Да, кстати. Ты не пугайся, когда свое отражение в зеркале увидишь. Пришлось тебя обрить, чтобы обработать и зашить рану.

— Мне все равно.

Пугаться своего отражения Кирилл не стал, а вот от смеха удержаться не смог. Хотя смеяться было больно, несмотря на вколотые анальгетики.

Очень уж кретински выглядел тот, кто пялился на него из зеркала. Особенно впечатлял набалдашник из бинтов.

Была ли палата, куда его перевели, той самой или просто точно такой же, Кирилл не знал. Да и, собственно, какая разница? Главное, что она находится в тщательно охраняемом реанимационном блоке, который здесь называли карантинным, и попасть сюда можно было, только миновав два поста охраны.

И вряд ли сюда забредет томящаяся от одиночества Маня. Придется ей покопить яд и желчь еще несколько дней, а там и муж вернется. Напомнит женушке, что тут к чему. И к кому.

А в том, что Каплан обязательно расскажет о происшествии Аристарху, Кирилл не сомневался. Да и сам он молчать не собирался.

Главное, дотерпеть до того дня, когда его вывезут из этой западни, старательно усыпляя бдительность окружающих.

И — арривидерчи, Манюня!

Вот только Маня прощаться и прощать обидчика не собиралась.

В числе процедур, назначенных Вениамином Израилевичем, была одна, отдаленно смахивавшая на электрофорез: Кирилл ложился на кушетку, молчаливая медсестра накрывала его лицо тканевой маской, пропитанной каким‑то лекарством, а потом сверху надвигалась металлическая штукенция, похожая на модифицированный дуршлаг. И по лицу начинали носиться толпы мурашей, щекоча и пощипывая.

Именно эта процедура оказалась наиболее действенной в восстановлении внешности пациента. Так, во всяком случае, говорил доктор Каплан, с гордостью демонстрируя результат лечения Аристарху.

И продолжал назначать ее Кириллу, хотя большой необходимости вроде уже и не было. Но — доктору виднее.

Не отменил Каплан эту процедуру и после ранения пациента, только совместил ее с капельницей.

Что именно назначил в этот раз неугомонный экспериментатор, Кирилл не знал, но чувствовал себя после «электрофореза» и капельницы препогано. Причем с каждым днем все хуже и хуже.

Пока однажды утром снова не смог открыть глаза.

Глава 12

Он попробовал еще раз — результат тот же. Вернее, полное его отсутствие, результат трусливо сбежал.

Лесным пожаром взметнулась паника, руки затряслись и притворились кусками желе, надеясь отлежаться. Вот не будут они работать — и нечем станет лицо ощупывать, и знать ничего не знаем, что там и как.

Голова тоже захотела поучаствовать в инсталляции под названием «Меня нет!», вспомнив, как обдуманно и по‑геройски это делает страус. Но, вспомнив о ране с еще не снятыми швами и наличии на полу плитки вместо мягонького песочка, от идеи отказалась.

А владелец всей это паникующей груды запчастей угрюмо отсиживался в ступоре, прекрасно понимая, что это временное убежище, куда можно убежать совсем ненадолго.

Впрочем, почему же ненадолго? Кто сказал? Здесь, в принципе, очень даже неплохо, похоже на палату для буйных: прекрасная звукоизоляция, обитые войлоком стены, армированные окна и надежные запоры — все это создано для обеспечения полного покоя психа. Чувствам и эмоциям сюда не попасть. Хорошо так, тихо, безразлично. По‑настоящему безразлично, никакой игры, ни грамма притворства.

И Кирилл остался, запершись изнутри. Пламя паники вызвало синдром эмоционального выгорания, и снаружи теперь было сплошное пепелище, выходить на которое не хотелось. Сгорело все гаром? Ну и фиг с ним!

Можно равнодушно наблюдать из окон своего убежища за происходящим. А происходило много чего.

Сначала в палату зашла медсестра, каждое утро приносившая красавчику лекарства. Увидев «красавчика», женщина пронзительно завизжала, выронила стаканчик с таблетками и, не переставая изображать сирену «Скорой помощи», унеслась.

Это все Кирилл мог только слышать, поскольку ставни на его окнах были поначалу закрыты.

Потом примчался Вениамин Израилевич и, судя по затейливой матерной тираде, в восторг от состояния пациента не пришел. Он попытался о чем‑то расспрашивать Кирилла, но в первые дни своего добровольного отшельничества тот общаться не хотел. Совсем. Он только слушал, потом — смотрел и слушал, и констатировал факты.

А законстатированные факты флегматично складывал в единую картинку.

Картинка получалась препаскуднейшая, способная спровоцировать и гнев, и ненависть, и отчаяние, но — это же не эмоции, чувства, а их обгорелые останки остались там, за обитыми войлоком стенами.

Кириллу все было фиолетово, параллельно, по фигу — безразлично, в общем.

И чего скандалит Каплан? Зачем багровый от злости Аристарх орет на Маньку? Вон, даже по физиономии врезал, прямо по пожелтевшему уже синяку. Вмешался жабообразный господин Скипин, оттащил зятя от верещащей и плюющейся сестры и что‑то успокаивающе забубнил.

А через три месяца, в начале марта, Кирилл перебрался из клиники в загородный дом своего нового родственника, Виктора Борисовича Скипина. В качестве секретаря‑компаньона, то есть, по сути, прислуги. Он следил за порядком, отдавал распоряжения садовнику, повару, охранникам, домработнице, выполнял личные распоряжения босса, в общем, существовал потихоньку, не выбираясь из своего спасительного ступора.

Почему он переехал в загородный дом Скипина, а не в свою квартиру?

Потому что появляться среди обычных, неподготовленных граждан Кириллу Витке не стоило, во избежание сердечных приступов и ночного недержания мочи у особо впечатлительных натур.

А вот монстров и чудовищ господин Витке‑младший мог бы теперь играть без грима, и его шальная мысль насчет покорения Голливуда стала бы вполне реальной, пожелай он этого.

Ну где еще взять высокого, стройного мужчину, обладающего роскошной гривой отросших после бритья волос? Много где? Верно. Но представьте — экранизация, скажем, «Призрака оперы». Слышен бархатный чувственный голос, потом появляется стройный мужской силуэт, прекрасной формы руки, разметавшиеся по плечам волосы. А затем свет наезжает на лицо мужчины, и вот тут возможны сердечные приступы, а также стрессовое расслабление сфинктеров.

Потому что вместо лица у мужчины бугристый, бесформенный, тошнотворный кусок плоти, на котором особенно гадко смотрятся и смотрят большие шоколадно‑карие глаза, обрамленные пушистыми длинными ресницами. Вместо носа и рта — две дырочки и узкая щель.

И комок этот вовсе не воспаленный, это уже вполне монолитная, застывшая, так сказать, плоть, которую не изменить. И не исправить.

В общем, Маня добилась своего. И пусть это обошлось гиене в кругленькую, да нет — круглющую сумму американских дензнаков, но оно того стоило. Судя во физиономии мадам Витке, каждый раз теперь при виде бывшего красавчика она испытывала оргазм.

Судьба же соблазнившейся огромной суммой медсестры «электрофореза» Маню совершенно не волновала. Ну, исчезла она куда‑то, и что? Баба знала, на что идет, когда вместо лекарства, предписанного Капланом, смачивала маску переданной Маней адской смесью. Собственно, ничего особо адского там не было, всего лишь коктейль из продукции «Свежей орхидеи» и других брендов. А еще по ее требованию медсестра добавляла в капельницу Кирилла все тот же провоцирующий онкологию препарат. Правда, совсем по чуть‑чуть, но все это вместе отправило результаты предыдущего лечения доктора Каплана в… на… к… На свалку истории, в общем.

Хотя, если быть объективным, на этот раз пострадало только лицо, на которое накладывали маску с коктейлем и облучали. Кожа рук, ног и всего тела осталась гладкой и ровной.

Что же касается мышц и костей… До онкологии дело пока не дошло, но передвигаться Кирилл теперь мог только медленно, шаркающей походкой древнего старца. Любое резкое движение причиняло боль.

Но даже для того, чтобы хоть как‑то ходить, Кириллу необходим был ежедневный прием созданного Капланом противоядия. И не только его. Вениамину Израилевичу пришлось в срочном порядке разработать еще один препарат, не позволявший плоти на лице Кирилла гнить заживо. Только постоянный прием этого лекарства избавлял мужчину от жуткой участи.

И это тоже было одной из причин, по которой Кирилл поселился в доме Скипина. Виктор Борисович обеспечивал его бесперебойной поставкой необходимых для жизни лекарств. А Кирилл, не строя больше иллюзий по поводу своего будущего, равнодушно выполнял функции секретаря‑компаньона.

И — подписывал все бумаги, больше не читая их. Какая разница, что происходит там, за стенами этого дома? Ему все равно больше не выйти отсюда.

Но и сообщать Аристарху о возможном местонахождении Иветты Николаевны с пакетом столь необходимых брату документов Кирилл не стал.

Почему? А никто и не спрашивал. Арик старался поменьше видеться с младшим, сузив общение до телефонного. Он меньше всего мог ожидать, что окончательно замкнувшийся и почти не разговаривающий калека что‑то знает. Особенно после сволочной подставы мадам Витке, выкинувшей Кирилла из жизни окончательно и бесповоротно.

Маня приезжала в гости к брату гораздо чаще, особенно поначалу, не уставая праздновать победу. Но ведь, когда унижаешь кого‑то, хочется видеть реакцию унижаемого, а глумиться над абсолютно не реагирующим на это уродом постепенно надоедает. Расспрашивать урода о бизнесе?! Вы что, рехнулись? Он и слово‑то такое забыл.

Существование Кирилла в доме Скипина постепенно наладилось, он привык, к нему привыкли. Домработница прекратила шарахаться, мужики — дразнить и подначивать. С обязанностями домашнего секретаря Кирилл справлялся неплохо, но особенно ему удавалась роль пугала.

Виктор Борисович, прекрасно осознавая, что его жирное дряблое тело и жабья физиономия не могут вызывать у прелестных представительниц слабого пола эротических фантазий, тем не менее обожал этих представительниц. Само собой, схожие с ним по внешним данным особи господина Скипина не интересовали в принципе. Равно как и хорошенькие, но туповатые девицы, готовые за брюлики и шубки раздвигать ножки перед кем угодно.

Нет, жирдяй предпочитал холеных недоступных красавиц, у которых имелись собственные деньги, а порой — и мужья. Этих дам брюликами и шубками не заманишь, а если и заманишь, то получишь секс с резиновой куклой, чего сластолюбец совсем не хотел.

Он хотел, чтобы светские львицы отдавались ему по доброй воле, стремясь доставить любовнику максимум удовольствия. Как делают это обычно с красивыми породистыми самцами, постанывая и извиваясь от страсти.

А заставить постанывать и извиваться в объятиях омерзительной груды жира мог только страх. Страх потерять свою холеную красоту, оставшись на всю жизнь уродиной.

Господин Скипин был неплохим психологом, и всегда выбирал именно тех женщин, которые ради сохранения своей ослепительной внешности пойдут на все.

И сам шел на откровенный криминал, банально похищая дамочек. Это, как правило, делали орлы из его охраны. Они привозили очередную женщину в загородный дом Скипина, запирали ее в специально предназначенной для пленниц комнате на самом верхнем, третьем этаже, и уезжали.

Испуганная женщина рыдала и истерила, а Виктор Борисович к ней пока не совался, выжидал.

Через какое‑то время пленница успокаивалась и начинала осматриваться. Обнаружив себя в великолепно (по мнению Скипина) обставленном будуаре, заинтригованная дамочка между делом начинала знакомиться с содержимым симпатичных флакончиков и баночек, расставленных на туалетном столике и на полочках в ванной. Женское любопытство, что сделаешь! В баночках, само собой, находилась продукция под названием «Свежая орхидея».

А вечером появлялся Виктор Борисович в сопровождении жуткого монстра по имени Кирилл и показывал онемевшей от ужаса красотке, во что она в скором времени превратится, если не будет послушной девочкой и не полюбит Витю со всем доступным ей пылом. И страстью, куда ж без этого.

Ломались все. Сразу. Даже не делая попытки сбежать. И становились послушными игрушками мерзкого типа до тех пор, пока ему не надоедало.

А когда надоедало, добрый и бесконечно порядочный Виктор Борисович не оставлял любовниц без помощи, делая из них постоянных клиенток «Свежей орхидеи».

Кирилл уже больше года жил в доме Скипина, четыре раза равнодушно выступив в роли пугала.

Пока не появилась пятая жертва.

Часть II

Глава 13

Последние полгода Виктор Борисович все чаще и чаще упоминал имя дочери главы крупного строительного концерна Мирослава Красича, своего конкурента в этой области. Кирилл с господином Красичем лично знаком не был, но слышал о нем как о бизнесмене с безупречной репутацией. Упоминалось в деловых кругах и имя его дочери, Миланы, причем в словах о ней не было ни грамма пренебрежения или ерничанья, как бывало, когда речь заходила о другой известной дочери, активно спекулировавшей фамильным брендом. Нет, о Милане всегда отзывались с уважением, а порой — и восхищением. Сочетание ума, красоты и порядочности было достаточно раритетным в кругах московского бомонда. К тому же эта девушка, являясь родной сестрой восходящей голливудской звезды Яромира Красича, вовсе не окунулась с радостным визгом в болото шика и гламура, а, получив высшее экономическое образование, стала верной помощницей отца в бизнесе.

Как‑то так случилось, что Кирилл, слегка заинтригованный разговорами о Милане Красич, ни разу так и не пересекся с ней на светских тусовках. Впрочем, ничего удивительного в этом не было — и он, и Милана вовсе не были завсегдатаями этих сборищ, появляясь там от случая к случаю. Просто их случаи ни разу не совпали.

И вот теперь жирная жаба, вопреки законам природы научившаяся передвигаться на задних лапах и запихивать себя в человеческую одежду, решила добавить к коллекции своих любовниц эту девушку!

Хотя нет, даже Виктор Борисович отмечал уникальность дочери своего конкурента, а еще он хотел наложить лапу на бизнес этого конкурента, поэтому господин Скипин задумал — ни много ни мало — осчастливить Милану Красич законным браком.

И, обращая на Кирилла внимания не больше, чем на предмет мебели, активно обсуждал свои планы с верной подельницей — сеструхой Маней во время ее визитов.

Собственно, план был один‑единственный, испытанный и проверенный — похищение и запугивание. Но в этот раз господин Скипин долго не решался осуществить его, боясь связываться с Мирославом, но еще больше — с Матвеем Кравцовым, начальником службы безопасности строительного концерна Красича. Бывший сотрудник спецслужб, Матвей создал одну из самых профессиональных охранных структур Москвы, к тому же был безоговорочно предан Мирославу, вытащившему когда‑то Кравцова из практически безнадежной ситуации.

В общем, пакостить господину Красичу решались немногие. И пожалело впоследствии о своем решении большинство из этих немногих.

А тут — похищение любимой дочери! За такое можно было лишиться некоторых свисающих частей тела, причем на защиту органов правопорядка рассчитывать не стоило.

Но — чем запретней и недоступней плод, тем больше хочется его сожрать. И обладание Миланой Красич превратилось для Виктора Борисовича в навязчивую идею.

Совершенно не стесняясь в выражениях, он описывал молчаливому секретарю, что и как он будет проделывать с этой гордячкой‑недотрогой. И как гордячка‑недотрога станет ублажать его, Витюшу, причем с невиданным энтузиазмом.

— Ничего, Кирюха, никуда милая Ланочка от меня не денется. Не она первая, не она последняя. Шуганем ее твоей уродливой харей, девочка ножки‑то и раздвинет. Кто ж захочет стать похожей на тебя, да, красавчик? А начнет кочевряжиться, придется личико ей обработать, пусть поплывет кожица‑то, запузырится, заболит, и Ланочка быстренько станет послушной и пойдет на все ради выздоровления. Вот только одна засада — ее отец. Если дочь не объявится в течение суток, Красич спустит с цепи Матвейку, а это очень опасно, очень. Но эта девка, в отличие от предыдущих, за сутки может и не сломаться, характер не тот. Что думаешь по этому поводу, Кирюха?

А Кирюха ничего не думал. Ему было все равно. Да, где‑то там, за стенами обжитой за год комнатухи ступора, среди возродившихся после пожара эмоций и чувств, бросалось камнями в окна возмущение, отчаявшись достучаться в дверь. Там же толпились гнев, ненависть, оттачивало себя чувство справедливости. И все они с надеждой оглядывались на спящую летаргическим сном силу воли.

Но сила спала, разбудить ее было некому.

В общем, около полугода Виктор Борисович олицетворял собой поговорку: «Видит око, да зуб неймет». Что, впрочем, не помешало ему приобрести в коллекцию любовниц четвертую красотку, усмиренную с помощью пугала Кирилла.

И эта дама продолжала ублажать господина Скипина на момент, когда события, тянувшиеся размеренным шагом верблюжьего каравана, вдруг понеслись со скоростью ахалтекинского скакуна.

В середине августа, поздним воскресным вечером, который для рано отправившегося спать Кирилла был уже ночью, в загородном доме Скипина разорался телефон. Отвечать на звонки вменялось в обязанности секретаря, поэтому телефонная база стояла в комнате Кирилла. А трубку он днем носил с собой, чтобы не бегать по дому, когда позвонят. С бегом у него по‑прежнему не складывалось, боль не отпускала.

— Резиденция Виктора Борисовича Скипина, — заученно пробормотал Кирилл в трубку.

— Подготовь часикам к девяти комнату наверху, — судя по тону, владелец резиденции был чем‑то встревожен.

— Там и так чисто, Лида каждую неделю убирается.

— Да при чем тут чисто, идиот! Заряди ванную и туалетный столик нашей продукцией, понял?

— А, вы об этом. Хорошо. Но ведь еще вчера вы приезжали сюда с Анжелой, разве…

— Это не твое дело, болван! Чтобы к появлению гостьи все было готово!

И трубка в очередной раз обматерила Кирилла пиканьем.

Странное поведение Скипина если и озадачило его секретаря, то лишь слегка. Что с того, что появление очередной кандидатки в коллекцию обычно происходило недели через две‑три, а то и через месяц после отправки на волю предыдущей пассии. Да и готовился к этому событию Виктор Борисович весьма тщательно, никогда не действуя в условиях форс‑мажора. Но — все когда‑то бывает впервые.

Рано утром, еще до завтрака, Кирилл выполнил требование Скипина, завалив будуар баночками, бутылочками и пузырьками с отравой внутри. Если поначалу жалости к этим женщинам и удавалось достучаться к нему в оконце, то потом, увидев, как легко ломаются надменные красотки, боясь за свою шкуру (причем в прямом смысле), Кирилл опустил перед жалостью непроницаемые роллеты.

Ни одна — ни одна! — из женщин даже не пробовала сопротивляться, пытаться хоть как‑то избежать малоприятной перспективы. Все поступали по принципу: «От меня не убудет».

Закончив с комнатой и позавтракав, Кирилл отправился к себе и включил телевизор. День, когда в доме появлялась очередная дамочка, он обычно проводил в своей комнате. Ведь его внешность являлась главным козырем в игре Скипина, который выкладывался в последний момент.

А момент этот наступал, как правило, ближе к вечеру.

Но сегодня все было исключением из правил. Сначала, как всегда, за дверью послышались шум, возня и топот вверх по лестнице — пойманную дичь тащили в загон.

Где она и должна была оставаться, заливаясь соплями и слезами и одновременно созревая до нужной кондиции, поэтому Кирилл никак не ожидал, что к нему ввалится, как обычно без стука, взъерошенный и провонявшийся по́том родственничек:

— Кирюха, давай, по‑быстрому сообрази что‑нибудь свое, фирменное, — просипел толстяк и, отдуваясь, плюхнулся в кресло.

— А что, ваш повар заболел? — меньше всего сейчас хотелось вставать и, скрипя суставами, плестись на кухню.

Черт его дернул в свое время поэкспериментировать с кулинарией да еще и угостить результатами эксперимента чревоугодника Витеньку. Жиртрест теперь клянчит время от времени, чтобы Кирюша приготовил что‑нибудь вкусненькое.

— Повар на месте, но я хочу сразу расположить к себе гостью, удивить ее. Хорошая еда помогает расслабиться.

— Что‑то раньше вы этим не озадачивались, — усмехнулся Кирилл.

— Раньше все фигня, там другие бабы были, не Лана.

— Так вы… — Сердце совершенно неожиданно вдруг замерло. — Вы все‑таки рискнули? А как же ее отец и Матвей Кравцов?

— Ой, не напоминай, — Скипин вытащил из кармана скомканный носовой платок, больше похожий на солдатскую портянку, и вытер им лоснящийся от пота и жира блин. Лицо, в смысле. — Пришлось импровизировать, а это всегда влечет за собой неприятности. Только тщательно продуманный план гарантирует удачное завершение дела, а тут! — Он удрученно взмахнул поленом с закрепленными на нем сардельками (эта неожиданная композиция заменяла Витеньке руку). — Эта ушлая девица подобралась слишком близко к моему основному бизнесу. Как она узнала об этом — ума не приложу! А сегодня, представляешь, собиралась с Матвейкой советоваться по этому поводу.

— А вы откуда знаете?

— Да, здорово Манька тебе мозги подпортила, — раздраженно проворчал Скипин. — Дурища чертова! Нет бы ограничиться мордой. Ну да ладно, чего теперь об этом. Элементарная прослушка, мой мальчик, ну, и слежка, разумеется. В общем, пришлось моим бойцам выдергивать мадмуазель Красич прямо по пути на работу. И, само собой, в империи ее папаши сейчас грандиозный шухер. Так что если Ланочка не позвонит туда сегодня, крайний срок — завтра, моей заднице придется горячо. Поэтому начнем обработку сразу, как только моя козочка очнется.

— Очнется?

— Ну да, пришлось ее усыпить. Ладно, хватит болтать. Иди лучше, приготовь что‑нибудь эдакое. А потом сам и отнесешь.

— Но…

— Никаких но! Продемонстрируем тебя сразу, цейтнот у нас, не забыл?

— Не у нас, а у вас, — безразлично уточнил Кирилл, поднимаясь. — Мне ваша Лана не нужна.

— Куда тебе! — глумливо ухмыльнулся Скипин. — Твоя подружка отныне — Дарья Кулакова. Или и она тебе больше не нужна? Манькины эксперименты сказались?

Кирилл давно уже привык к хамству и откровенным издевательствам, это его совершенно не трогало. Он хотел только одного — чтобы его оставили в покое. И отсутствие реакции на выходки семейки Скипиных — лучшее средство для достижения цели.

Потом он готовил обед для пленницы и сгружал тарелки на сервировочный столик, и медленно, стараясь не провоцировать боль, катил столик к лифту (когда в доме три этажа, а хозяин — гора жира, без подъемного механизма не обойтись), и отпирал дверь будуара.

А там…

Глава 14

Там в потоке бьющего в окно солнца стояла женщина‑радуга. Нельзя было разобрать лица, подробностей фигуры, лишь силуэт, обрамленный разноцветным контуром.

И эта волна переливающегося света вдруг накрыла Кирилла, захлестнула, словно цунами, а когда схлынула, оказалось, что от обжитой и основательно загаженной комнатки ступора не осталось и следа. Ее сломало, разрушило, унесло, куда — неважно. Главное, что обрюзглая, заросшая, почти атрофированная душа вдруг осталась наедине с толпой озверевших от долгого ожидания чувств и эмоций. И поначалу ей пришлось несладко.

Поэтому Кирилл слегка тормозил, не поспевая за неугомонной пленницей, предпринимавшей одну попытку бегства за другой.

А еще Лана Красич совсем не испугалась, увидев Кирилла. Да, была шокирована, но ни ужаса, ни отвращения в большущих зеленых глазах он не заметил.

И как же болела теперь его ожившая душа! Эта мука оказалась гораздо сильнее физической боли. Осознание того, что женщина‑радуга, которую он ждал так долго, появилась слишком поздно, что судьба не оставила ему ни единого шанса на счастье, разрывало измученную душу на части.

Единственное, что Кирилл мог сделать — помочь своей несостоявшейся половинке, уберечь девушку от гнусной участи.

Мог, старался, рискнул всем, но — не сложилось. Его жертва оказалась напрасной, вытащить Лану он не смог.

Но был момент, ради которого стоило дожить, а после — можно и сдохнуть. Тем более что существовать рядом с мерзкой жабой, испохабившей не только его жизнь, но и жизнь его половинки, видеть каждый день, как эта мразь… Нет, смерть была гораздо предпочтительнее.

В чем рассвирепевший Скипин был солидарен с «предателем», совершенно забыв о возможных последствиях. Какие, к черту, последствия, когда сволочная красотка, воротившая свой точеный носик от него, не самого противного в мире мужчины (по версии журнала «Рептилии мира»), не обращая ни на кого внимания, страстно целуется с тошнотворным монстром!

Девку — под замок, монстра — избить до полусмерти, вывезти подальше в лес и, связав по рукам и ногам, бросить подыхать. Без ежедневного приема своих лекарств урод начнет заживо разлагаться, и через неделю от него останется лишь груда гниющей плоти.

Только мысль о том, что более мучительную смерть трудно придумать, грела булькающее черной ненавистью смердящее нутро Виктора Борисовича Скипина. О чем он не забыл сообщить истекающему кровью Кириллу перед тем, как того швырнули в багажник джипа.

А потом сознание захлопнулось вместе с крышкой багажника. И вернулось, судя по темноте за окном, совсем не скоро.

Чему Кирилл совсем не обрадовался. Нет, не тому, что за подслеповатым оконцем какой‑то полуразвалившейся избушки шумела лесной листвой ночь. В возвращении из спасительного небытия не было ничего хорошего.

Одна лишь бесконечная боль, не прекращавшаяся ни на мгновение.

Кирилл толком не соображал, день сейчас или ночь. И сколько времени прошло с той минуты, когда он очнулся. Даже осмотреться, понять, где находится, не было ни сил, не желания.

Желание было только одно — быстрей бы это все закончилось.

Господа Скипины могли гордиться — ТАК действительно еще никто не умирал. Кирилл перестал быть человеком, превратившись в пульсирующий сгусток боли, исказивший мукой пространство вокруг себя.

И искажение пространства оказалось настолько сильным, что его почувствовал живший довольно далеко от эпицентра боли отшельник, старец Никодим.

Кем на самом деле являлся этот сухонький старичок с какой‑то слишком киношной длинной седой бородой, Кирилл не знал до сих пор. Как и того, где живет Никодим, откуда приходит и куда уходит. Мощнейшая энергетика, исходившая от невзрачного старичка, вытаскивала из памяти сказочные термины «волшебник», «колдун», «чародей». Вот как‑то так, как бы глупо это ни звучало.

Поскольку то, что удалось этому малообщительному старику, иначе как чудом назвать было нельзя.

Но все это Кирилл понял, когда смог снова хоть что‑то соображать и понимать.

А тогда на грани сознания, там, на периферии боли, вдруг что‑то изменилось. Сначала в развалюху, где лежал Кирилл, вбежал здоровенный зверь. Какой именно, умирающий не разобрал, но большой, рычащий — уже хорошо. Наконец‑то все закончится. Один рывок мощными клыками — и наступит блаженный покой.

Но зверь, принюхавшись, вдруг жалобно заскулил и, развернувшись, исчез. Чтобы через пару мгновений вернуться в сопровождении двух мужчин. Вернее, стариков, но впечатления немощи и дряхлости они не производили. Один, кряжистый и широкоплечий, направился было к лежавшему на полу человеку, но, присмотревшись, отшатнулся и перекрестился. Потом повернулся к своему щуплому сухонькому спутнику:

— Что это, Никодим?

— Не что, а кто. Человек это, злом изувеченный, за то, что ему, злу, перечить осмелился.

— Да откуда человек‑то! Ты на лицо его глянь! А запах! Кем бы ни был этот бедолага, он уже умер. Живой так не пахнет.

— Убейте меня! — прохрипел Кирилл.

— Живой! — кряжистый, отбросив в сторону вещмешок, присел перед Кириллом на корточки и срезал веревки. — Кто тебя так, паря?

— Твари из преисподней, облик человеческий принявшие. — Его спутник тоже приблизился и, сделав странный, волнообразный жест руками, прошептал что‑то непонятное.

И вдруг — стало чуточку легче, боль, недовольно ворча, немного ослабила хватку.

— Пожалуйста, кто бы вы ни были, — Кирилл попытался поднять руку, но не получилось. Ее, руки, словно не было. — Помогите мне умереть. Я больше не могу!

— Как звать‑то тебя? — Никодим словно не слышал надсадного хрипа.

— Кирилл.

— Так вот, Кирилл. Мы с Тихоном вовсе не для того отправились в такую даль, чтобы позволить тебе умереть. Ты должен жить.

— Вы что, издеваетесь?! — О, вот и злость преодолела барьер боли. Даже голос перестал дрожать. — Какая, к черту, жизнь!

— А вот рогатого поминать не надо, — поморщился Никодим, внимательно осматривая тело Кирилла. — Или тебе понравилось общение с его слугами?

— Кто вы? Как сюда попали?

— Это Никодим тебя услышал, — Тихон склонился над своей котомкой и вытащил обернутую холщовой тряпицей баночку.

— Что значит — услышал? Неужели я так громко кричал?

— Он по‑другому слышит. Я тоже могу, но слабже. Никодимушка муку твою услышал, боль адову, давно, говорит, такого не было. Видать, ты, паря, тоже из наших будешь, раз можешь за столько верст на помощь позвать.

— Из кого, из ваших?

— Ты, сынок, помолчи, не трать сил понапрасну, — тихо проговорил Никодим, осторожно смазывая измученную кожу Кирилла мазью из баночки Тихона. — Эк тебя изнахратило‑то, места живого нет. Первый раз вижу, чтобы человек заживо гнил, да еще так быстро. Ты сколько здесь лежишь?

— Не знаю, — простонал Кирилл, не в силах больше сопротивляться озверевшей вновь боли. — Зачем вы меня мучаете?

— Потерпи, парень, — участливо прогудел Тихон. — Так моя мазь действует — сначала становится хуже, а потом полегчает.

— Но как вы не понимаете?! — Он ослабел настолько, что не смог удержать закипевшие в уголках глаз слезы. — Я не хочу жить! Зачем мне жить, когда я… Когда от меня даже звери шарахаются! Зачем?!

— То одному Богу ведомо, — Никодим накрыл сложенными ковшиком ладонями лицо Кирилла, и словно живая вода заструилась от рук старика, обволакивая изуродованную больную плоть, затягивая язвы, успокаивая боль. — Рано тебе еще уходить, ты здесь нужен.

— Нужен?! — Странный, клокочущий полусмех‑полувсхлип. — Ярмарочным уродцем людей развлекать?!

— На, — старик поднес ко рту Кирилла маленький пузырек, наполненный темной тягучей жидкостью, — выпей это.

Расспрашивать, уточнять, сопротивляться сил больше не было. Вдруг в пузырьке то, чего он сейчас хочет больше всего, — забвение смерти, вечный покой? А старики ему просто зубы заговаривают, отвлекают, чтобы не боялся. Смешные, добрые, славные, да он же сам об этом просил!

И Кирилл залпом выпил вяжуще‑горькую, довольно противную на вкус жидкость. А потом умиротворенно закрыл глаза, ожидая прибытия поезда, везущего в небытие. И он пришел, и увез в ночь, оставив на перроне боль.

Но оказалось, что это был пригородный поезд, отвезший Кирилла в спасительный, столь необходимый измордованному болью организму сон. В котором пассажир пробыл почти сутки.

А старики тем временем осторожно погрузили найденыша на телегу, сели туда сами, и послушная лошадка деда Тихона повезла их все дальше в лес. Зверь, оказавшийся среднеазиатской овчаркой, бежал следом.

Ехали довольно долго, поскольку дороги прямой в нужное место не было, и вскоре Тихону пришлось спешиться и идти впереди, выбирая путь.

Но в итоге добрались до заброшенной избушки, спрятавшейся в глухом лесу. Там Кирилл и остался. Скорее всего навсегда.

Глава 15

Старики поначалу не отходили от найденыша, дежуря возле него по очереди до тех пор, пока тот не стал на ноги по‑настоящему. То есть встречным ветром его не опрокидывало.

И хотя и Никодим, и Тихон вовсе не отличались излишней разговорчивостью, предпочитая молча делать свое дело, кое‑что Кириллу узнать о них удалось.

Дед Тихон был, похоже, местным знахарем, лечившим людей с помощью трав и молитвы. Жил он бобылем на лесном хуторе, хозяйство имел крепкое, живность разную держал, без кошек и собак, само собой, не обходилось. Но если раньше собаки у Тихона были в основном охотничьи, типа лайки, то после каких‑то серьезных, кровавых событий, рассказывать о которых Тихон не хотел, в доме знахаря появился щенок среднеазиатской овчарки по кличке Хан. Косолапого бутуза подарили старику его друзья, Аннушка и Леша. Фамилию их Тихон не называл, да и какая, собственно, разница. Кирилл знал, что у них есть славная малышка Ника и ирландский волкодав Май. И что дед Тихон считает их своей семьей, поскольку родных детей у него нет.

Смешной увалень Ханыжка (по версии старика) очень быстро превратился в мощного гиганта, умного и преданного защитника. Даже сам Тихон все реже называл пса детской кличкой, именуя уважительно Ханычем.

Дед Тихон готовил мази и травяные отвары, довольно неприятные на вкус. Но Кирилл постепенно привык к своему ежедневному чаю, и пил его даже с удовольствием.

Потому что и травы, и мази были прочно вплетены в канат, которым старики вытягивали найденыша из‑за грани бытия.

Но вряд ли обычные, пусть и чудодейственные средства смогли бы справиться с отравой, разъевшей тело Кирилла и снаружи, и внутри. Слишком глубоко проникла химия, изменив, скорее всего, саму структуру клеток. Другого объяснения почти ураганному распаду плоти без медикаментозной подпитки Кирилл найти не мог.

Сколько пролежал он тогда в заброшенном охотничьем домике, Кирилл не знал. Ему казалось — вечность, но вряд ли больше двух дней, иначе процесс разложения тканей стал бы критическим. Появись его старики днем позже — и помочь Кириллу не сумел бы даже Никодим.

Почему даже?

Потому что этот старик, никак не вписывающийся в современную реальность, владел какими‑то совершенно невозможными сегодня знаниями и силой. Мази и отвары Тихона, безусловно, помогали, но они лечили тело снаружи, справиться же с измененным организмом найденыша не могли.

И первые три дня от Кирилла не отходил Никодим. Мрак, притаившийся внутри, не желал сдаваться без боя и отпускать уже почти проглоченную жертву не собирался. Наоборот, он поглубже запустил в тело Кирилла когти, заставляя его корчиться и выть, забыв обо всем на свете.

Находясь в полубессознательном, полубредовом состоянии, Кирилл постоянно видел рядом с собой Никодима. И то, что происходило, можно было объяснить именно бредом.

Ну а как иначе? Где взять научное объяснение ослепительному свету, полыхающему вокруг старика? Раньше подобное Кирилл видел только в кино.

Вот Никодим сидит за столом, быстрым речитативом произнося что‑то малопонятное, вроде бы на старославянском языке. Вот он медленно встает, поднимает руки, в комнате начинает разгораться странное сияние, источником которого является старик. Сначала слабый, едва мерцающий свет становится все ярче, кажется, что в избушку непонятно как вкатилось солнце.

Но все это Кирилл видит словно сквозь пелену черного вонючего дыма, сочащегося из его собственного тела. Дым клубится, выпускает щупальца, пытается ужалить свет, но тут же отступает, концентрируясь вокруг жертвы плотным коконом.

Боль такая, что нет сил не то что выть — дышать. Кирилл хрипит и корчится от удушья, и в этот момент старик резким движением словно бы бросает что‑то в его сторону. Это что‑то — сконцентрировавшийся в острые лучи свет, вонзающийся в кокон и разрывающий его в клочья.

Взрывается и боль, выбивая из Кирилла сознание. Когда он возвращается, то снова видит Никодима, только теперь старик склонился над ним и, нараспев читая свои заговоры, водит руками над изуродованным телом.

И так продолжалось почти три дня. Отдыхал ли старик хоть немного, спали хоть часок — Кирилл так и не узнал. Как не понял до сих пор и причин, заставивших этого необычного человека с таким упорством бороться за жизнь неизвестного найденыша, исчерпав силы до донышка.

Когда Тихон пришел его сменить, Никодим почти упал на руки старика.

— Господь с тобой, Никодим! — участливо пробасил тот. — Неужто так тяжко было?

— Трудненько, да, — Никодим слабо улыбнулся и, сев на табурет, прислонился спиной к стене. — Но ничего, теперь парень пойдет на поправку. Хотя поначалу я сомневался, что смогу его вытянуть.

— Да как же это? Ведь с каким злом ты раньше справлялся, помнишь колдуна того черного?[2]

— То зло, хоть и сильное да чужое, но все же духовное было, а здесь нелюди отравой неизвестной бедолагу насквозь пропитали, все внутри поперепутали. Еле‑еле удалось по местам распределить да работать заставить правильно, как природой‑матушкой задумано. Теперь твои мази да травки на первое место выходят.

— Прям мертвая и живая вода получаются, — усмехнулся в усы Тихон. — Ты сначала тело, на куски разрубленное, сложил правильно да срастил, а я ему жить помогу. Ладно, Никодимушка, ложись‑ка ты на топчанчик, отдохни, а я тут по хозяйству управлюсь, еды какой сгоношу. Вы с парнем, вижу, только воду и пили, вон хлеб нетронутый лежит, каша испортилась, даже Ханыч есть не будет.

— Нам с Кириллом ничего, кроме воды, и нельзя было потреблять, — устало проговорил Никодим, не сдвинувшись с места.

— Ну‑ка, — Тихон помог ему подняться, — давай пособлю. У меня с собой отвар целебный есть, для Кирилла готовил, но, думаю, вам обоим он сейчас не помешает.

Никодим проспал почти сутки. Впрочем, об этом Кирилл узнал от Тихона, поскольку сам спал еще дольше. А когда проснулся, старика уже не было, он ушел.

И появился где‑то через неделю, когда Кирилл начал потихоньку подниматься, удерживать вертикальное положение и даже доносить себя в таком положении до ветра.

До уже довольно прохладного ветра первых дней сентября.

Еще около двух недель старики выхаживали найденыша, помогали ему заново учиться управлять своим телом, сделать его послушным и сильным. А еще учили рубить дрова, топить печь, готовить в русской печи.

Жить, в общем, отшельником в лесной глуши. Поскольку возвращаться в цивилизованный мир, к людям, Кирилл не хотел.

Почему? Ведь старики общими усилиями вернули ему здоровье, очистив организм от яда и запустив его заново. Боль, глухо огрызаясь, ушла навсегда. Постоянный прием лекарств, почувствовав себя ненужным, покончил жизнь самоубийством. Кости снова были здоровыми и крепкими, а мышцы постепенно наливались силой.

Но — лицо, вернее, его отсутствие, осталось прежним. Здесь ни изменить, ни поправить ничего было нельзя, потому что плоть искорежилась и застыла бесформенным куском уже очень давно, до кризиса.

Вряд ли кто‑то опознал бы там, в цивилизованном мире, Кирилла Витке в этом тошнотворном уроде, кроме, конечно, тех, кто сделал его таким. И воображать себя могущественным мстителем, эдаким современным графом Монте‑Кристо, не стоило. Поскольку всегда, везде, в любой ситуации, при любом раскладе, обладай он даже несметными сокровищами (или хотя бы своим пакетом акций), на него отныне будут смотреть с плохо скрываемым отвращением. Или, в лучшем случае, с жалостью.

А единственный человек, смотревший на него по‑другому, сейчас, скорее всего, носит ненавистную фамилию Скипина. Он ведь так и не сумел помочь Лане, и Виктор Борисович насильно превратил свою добычу в потребительницу ядовитой продукции «Свежей орхидеи», привязав к себе навечно.

И если бы Кирилл сейчас, пылая жаждой мести, повел партизанскую войну против родственников (в число которых вошла теперь и Лана), он нанес бы непоправимый вред своей несостоявшейся половинке. А так — она будет жить, пусть хоть так, но жить, оставаясь молодой и красивой.

Поэтому Кирилл и решил навсегда поселиться здесь, в лесу, в самой дальней чащобе, куда не забредают любители тихой и громкой охоты.

И где кто‑то когда‑то построил эту избушку, о существовании которой никто не знал, дед Тихон набрел на нее совершенно случайно, во время похода за грибами, когда бестолковый тогда Ханыжка убежал слишком далеко от хозяина и заблудился.

И куда привезли на телеге своего найденыша старики. Почему не к себе? Потому что старец Никодим вообще никого и никогда не впускал в свое жилище, даже Тихон не бывал внутри, когда навещал отшельника. А к самому Тихону иногда приходили за знахарской помощью люди, что могло помешать выхаживанию Кирилла.

Как только он окреп настолько, что мог обходиться без помощи, старики вернулись к своей привычной жизни. Никодима Кирилл не видел больше ни разу, а вот Тихон раз в неделю наведывался, снабжая продуктами.

В первую осень Кирилл не без помощи деда Тихона утеплил свой дом, перекрыл крышу, заготовил дров. И более‑менее благополучно перезимовал.

Долгими зимними вечерами было поначалу довольно тоскливо, но потом у него появился Тимка, Тимофей. По ветпаспорту — Тамерлан Хан, сын старикова алабая.

Раньше Тихон алиментных щенков не брал, но, предвидя одиночество и тоску Кирилла, выбрал самого крепкого и сильного.

Так в избушке затопотал неуклюжий медвежонок с обрезанными ушками и хвостиком.

Который к лету вымахал почти с папашку. С мозгами, конечно, у него пока не всегда складывалось, но это — вопрос времени.

Глава 16

Весной Кирилл впервые в жизни занялся огородничеством, и теперь у него были свои овощи и зелень. Дед Тихон подарил ему ружье и научил охотиться, вокруг было много грибов и ягод, километрах в трех обнаружилось лесное озеро, переполненное рыбой.

В общем, жизнь постепенно наладилась. Кирилл посвежел, окреп, постоянные тренировки вернули рельефность мышцам, простая здоровая пища окончательно очистила организм, о чае, кофе и сигаретах он уже не тосковал, приохотившись к травяным настоям.

Бурлящая энергия переполняла тело, требовала выхода, действий, азарта. Частично удавалось выпустить звенящий поток через небольшие дверцы с надписью «охота» и «рыбалка», но этого было мало.

А еще… Почти каждую ночь ему снилась Лана, сны становились все откровеннее, все реалистичнее. Там, во сне, женщина‑радуга смеялась, пела, любила. Его, Кирилла, любила нежно и страстно. Такого влечения Кирилл не испытывал никогда. Там, в прошлой жизни, все было гораздо техничнее. Сексуального опыта у него было более чем достаточно, Кирилл умел доставить удовольствие партнерше, не забывая о себе.

Но сейчас, во сне… Меньше всего он думал о технике секса и точке G, он растворялся, улетал и — просыпался с рвущимся наружу сердцем, мокрый от пота.

А потом вспоминал, что сейчас, в этот момент, его половинку, его радугу Лану, возможно, пользует мерзкий липкий жиртрест…

Тимка, привыкший к выходкам хозяина, уже даже не выбирался из своей будки, продолжая спать, когда тот посреди ночи вылетал во двор и начинал остервенело избивать обмотанный тряпьем столб.

Успокоительные сборы деда Тихона помогали мало. С каждым днем жизнь отшельника напрягала Кирилла все сильнее. А осознание собственной никчемности становилось все мучительнее.

Что там говорил старец Никодим? Что он, Кирилл, должен жить, потому что нужен здесь? Кому он нужен в этой глухомани? Зачем?

Чтобы хоть как‑то израсходовать переполнявшую его энергию, Кирилл вместе с Тимкой отправлялся в двух‑трехдневные походы, исследуя окрестности. Разузнав у деда Тихона, где находятся обжитые людьми места, он уходил в противоположную сторону, забираясь все дальше в чащу. Чего‑чего, а леса в этой местности хватало.

С собой он брал только спички, соль и хлеб. Ну и охотничье ружье, разумеется. И нож. И моток лески. И фонарик.

Этого было достаточно. Ни он, ни Тимка голодными в таких вылазках не оставались. Алабай, шалопаистый дома, в лесу становился надежнейшим охранником и помощником. Он не ломился с шумом сквозь заросли, распугивая дичь в радиусе трех километров, нет, гигант двигался абсолютно бесшумно, внимательно присматриваясь и принюхиваясь. И на рыбалке не плюхался в воду, а либо спал в тенечке неподалеку, либо исследовал окрестности, никогда не отходя от хозяина слишком далеко.

Так было и на этот раз. Погода в конце июля стояла великолепная. Она, погода, не только стояла, но и кружилась, летала, играла с солнечными зайчиками, пляшущими на макушках лениво отбрыкивающихся от легкого ветерка волн.

Путешественники впервые ушли так далеко от дома. А чего сидеть на одном месте, когда нет дождя, когда солнце не жарит, а ласково греет, когда лес буквально переполнен жизнью!

Заблудиться Кирилл не боялся, он прекрасно ориентировался в лесу. К тому же здесь, вдали от людей, вдруг обнаружились и развились способности, которые, видимо, и имел в виду дед Тихон, говоря, что Кирилл «из наших». В народе этих «наших» называли ведунами, знахарями и гадалками (иногда и ведьмами, правда), а в научном мире — экстрасенсами.

Нет, чужие мысли Кирилл не читал и предметы взглядом не двигал. А вот чувствовать эмоции других людей и передавать свои он, как оказалось, умел. Боль, страх, ненависть, покой, радость, восторг — весь спектр эмоций и чувств, до мельчайшего оттенка, мог теперь ощущать Кирилл. Для этого ему вовсе не надо было находиться рядом, он «слышал» человека на расстоянии. И поэтому свободно разгуливал теперь по лесу, не опасаясь напугать какого‑нибудь бедолагу своим внезапным появлением. Любое разумное существо засекалось издалека, и Кирилл сворачивал в сторону.

От нечего делать он тренировал свои способности, стараясь увеличить радиус, так сказать, действия и улучшить восприятие. А еще — общаться с Тимкой на уровне тех же самых эмоций и чувств. Успокаивать пса не только голосом, но и делясь с ним своей уверенностью, передавая ему любовь и ласку.

И хотя ситуаций, в которых это умение может понадобиться, не было и не предвиделось, делать‑то все равно нечего.

Кирилл начал заниматься с Тимкой практически с момента появления карапуза в его избушке, и в итоге душа пса стала частью души хозяина.

Вот только на охоту он ходил теперь исключительно ради пищи, а не ради развлечения. И старался сразу убить дичь, не доставляя ей лишних страданий.

И сейчас часть души куда‑то тихо слиняла, оставив хозяина наслаждаться рыбалкой.

А наслаждаться было чем. Отправившись три дня назад в очередную исследовательскую экспедицию, Кирилл с Тимкой не стали возвращаться после первой, максимум — второй ночевки, а продвигались все дальше. Очень уж красивые места вдруг обнаружились: высоченные мачтовые сосны, никакого бурелома и цеплючих кустарников, лишь изумрудно‑зеленая трава да изредка — кудрявый подлесок. А еще — притаившиеся россыпи грибов и ягод, следы непуганого зверья — зачем возвращаться, еще успеем!

И они шли все дальше, пока на третий день не пришли к симпатичному лесному озерцу, потерянным зеркальцем великана поблескивавшему среди сосен. Чистейшая вода, небольшой природный пляжик с пологим спуском, да к тому же так удачно сросшиеся две сосны, образующие небольшую пещерку — лучшего места для привала не найти.

Кирилл проснулся еще до рассвета, быстро смастерил удочку, нашел подходящее дерево, из‑под коры которого были выковыряны несколько возмущенных гусениц, и, когда солнце только сдувало утренний туман с поверхности озера, надергал уже несколько рыбешек.

Разбалованный Тимка сырую рыбу есть не стал и отправился на разведку. Вдруг неведомые злыдни на его драгоценного хозяина покуситься решат? Надо покусать их первым.

Алабая не было довольно долго. Кирилл успел не только нарыбачиться, но и запечь рыбу в костре, когда пес появился на грани восприятия.

Тимка был еще довольно далеко, но Кирилл сразу почувствовал его странное возбуждение. Пес был чем‑то очень взволнован и чуть‑чуть — озадачен. Но взволнован все же больше.

Да так, что мчался к хозяину со всех лап, не разбирая дороги и с шумом проламываясь сквозь кусты.

Кирилл выложил оставшуюся после его завтрака рыбу на большущий лист лопуха и решил немного позагорать, дожидаясь возвращения бродяги.

Минут через десять ментальный шум сменился реальным, даже земля слегка подрагивала. Вернее, поначалу слегка, но, чем ближе приближался пес, тем сильнее сотрясалась земля. Интересно, сколько баллов по шкале Рихтера спровоцировал финальный выпрыг Тимки?

Во всяком случае, Кирилла этот прыжок буквально подбросил.

— Эй, эй, потише, слонопотам бесхвостый, — проворчал он, нехотя поднимаясь. — Посмотри, что ты со своим завтраком сделал! Хозяин, значит, старается, рыбу ловит, потом чистит, потом готовит, на лопушок старательно складывает, чтобы у песика песок на зубах не скрипел, и что? Одна свинская лохматая глыба вламывается в Эдем и затаптывает своими лапищами свою еду! И кто, получается, хозяин?

Тимка, для которого пожрать было самым главным жизненным приоритетом, впервые не обратил внимания на вкусно пахнувшую рыбу. Он нетерпеливо перебирал лапами, жалобно поскуливал и, оглядываясь на хозяина, порывался бежать обратно.

— Ты что, зовешь меня куда‑то? — Кирилл присел перед алабаем на корточки и, обхватив ладонями морду пса, заглянул ему в глаза. — Для начала сядь и постарайся успокоиться. Вот так.

И — глаза в глаза — направил Тимке умиротворенность:

— Сейчас ты угомонишься и просто посидишь, а я тебя послушаю. Да, я уже понял, надо идти, и мы обязательно пойдем, но я должен кое‑что уточнить.

Так, что тут у нас, по очереди проявления. Удовольствие, спокойная радость, любопытство, настороженность, удивление, жалость, гнев, снова жалость. Ничего себе коктейльчик! Это что ж такое обнаружил Тимка в глухой глуши?

А почему ты уверен, дружище, что забрался в такую уж глухомань? Это все же Центральная Россия, на минуточку, а не Сибирь или Дальний Восток, где действительно есть нетоптанные представителями европеоидной расы места. И ты вполне мог приблизиться к обжитым местам в противоположной части лесного, так сказать, массива.

Стоп, не отвлекаться, пес снова начинает нервничать.

— Ладно, многоуважаемый Тимофей, — Кирилл отпустил морду алабая и пружинисто поднялся. — Веди, посмотрим, что ты там вынюхал. Только учти, ломиться лосем я за тобой не буду, пойдем тихо, — пес недовольно фыркнул, — но быстро, не бухти. Мы же не хотим никого пугать, правильно?

Судя по беззвучно оскалившейся морде, зверь хотел. И даже очень.

— Мне уже и самому любопытно, что ты там нашел. Вернее, кого, правильно?

Гулкое «буф!» можно было считать подтверждением.

— Ты все‑таки поешь, а я пока соберусь.

Кирилл залил водой остатки костра, закинул за плечо ружье, рассовал по карманам любимой рыболовно‑охотничьей жилетки патроны, спички, складной нож, фонарик, леску, затем, подумав, вытащил из рюкзака черную балаклаву — шапочку с прорезями для глаз, полностью закрывающую лицо.

Запасся он этой штукой на случай непредвиденной встречи с людьми, избежать которой не удастся.

Так, шапку — в свободный карман, теперь можно и идти.

— Давай, Сусанин, — кивнул Кирилл псу, — веди.

Глава 17

Бесшумное передвижение по лесу, как ни старайся ускорить шаг, отнимает все же больше времени, чем сквозной бег, поэтому идти пришлось довольно долго. К тому же лес здесь был не такой идеальный, как раньше, так, обычный, смешанный, густо заросший различными кустарниками.

— Ну ты забрался, дружище, — вполголоса проворчал Кирилл, продираясь сквозь заросли орешника. С тишиной складывалось все хуже, преодолеть беззвучно эту полосу препятствий могла только мышь. — И чего тебя сюда понесло?

Наверное, Тимка, если бы умел, в ответ пожал плечами — так получилось. Брел, брел и забрел. Но алабай, давно уже миновавший заросли, замер, сосредоточенно глядя вперед. И когда хозяин выбрался наконец из зарослей, пес не побежал уверенно дальше, ведя за собой, как это было на протяжении всего пути, нет. Тимка заскользил медленно и осторожно, гигант словно плыл над землей. Ни одна предательская веточка не хрустнула под его мощными лапами.

— Пришли, похоже, — прошептал Кирилл, направляясь следом. — Ну‑ка, посмотрим, что тут у нас.

А тут у нас оказалось странное полуразрушенное бетонное сооружение, в котором, покопавшись в памяти, с трудом можно было опознать немецкий дот времен Великой Отечественной войны. Он уродливым грибом‑дождевиком торчал из земли, даже не пытаясь укрыться подлеском. Вокруг него росли только крапива да лопухи.

Оказалось, что густой лес заканчивается, и там, за дотом, торчат лишь одинокие кривые деревья, непонятные холмики и мешанина буро‑зеленых пятен.

Впрочем, непонятным это казалось только на первый взгляд. Второй, более внимательный, подкрепленный контрольным третьим, распознал в куче непоняток самое обыкновенное болото, камуфляжем раскинувшееся в обозримом пространстве.

Любопытное местечко: лесная чаща, резко переходящая в довольно опасное, судя по вполне безобидному виду, болото. Более‑менее проходимым, вернее, проезжаемым, оставался узкий участок относительно ровной земли, вьющийся вдоль болота. Тут и пройти‑то страшновато, а уж на машине проехать — посторонний вряд ли рискнет.

Надежное местечко, в общем, если хочешь спрятаться. Или спрятать что‑то. Или кого‑то.

Потому что вряд ли владелец черного «Фольксвагена‑Туарега» приехал в этот звенящий комарьем и переполненный болотными миазмами «рай» на пикник с шашлычками.

Ни в машине, ни вокруг дота никого видно не было. Но если учесть, что стекла в джипе были тонированы, понятие «видно» было весьма относительным.

Алабай вытянулся в… нет, стрункой назвать эту гору мышц было нельзя, скорее — вибрирующий от напряжения высоковольтный кабель. Взгляд пса словно приклеился к входу в дот, клыки обнажились, в горле глухо перекатывался угрожающий рык.

Кирилл присел на корточки, прячась за кустами, и успокаивающе погладил вздыбленную на загривке шерсть пса:

— Тихо, малыш, тихо, — прошептал он, пытаясь хоть что‑то рассмотреть сквозь тонированные стекла. — Ну чего ты? Да, я понял, там, скорее всего, не очень хорошие люди приехали, очень уж удобное место для схрона. Но нам с тобой до этого дела нет, понял? Количество криминала в мире людей просто зашкаливает, ты просто вырос в здоровом месте и не встречал всяких‑разных ублюдков. Зато я общения с ними не забуду никогда. — Пальцы непроизвольно сжались, прищемив вместе с шерстью и кожу пса, но Тимка не обратил на это никакого внимания, продолжая гипнотизировать взглядом вход. — Слушай, парень, может, хватит, а? Я понял — ты наткнулся на чужих людей, почувствовал исходящую от них агрессию и решил сбегать за мной, чтобы вместе разобраться. Поверь, нам с тобой туда лучше не соваться, я слышу просто мешанину гадости. Там и упоение властью, и жадность, и глумливая наглость, и… Стоп, а это что?

Кирилл закрыл глаза и сосредоточился, закрывшись от звуков леса. Происходящее в бетонной норе нравилось ему все меньше.

Судя по мешанине эмоций, там находилось несколько человек. Сколько точно, Кирилл определить не мог. И предположение, что эти люди вовсе не являются гордостью цивилизованного мира, было абсолютно правильным. Ничего хорошего, светлого, доброго в их душах не было. Совсем.

Упыри явно провернули какое‑то удачное дельце и отмечали теперь это событие, злобное торжество главенствовало в смердящей куче их эмоций.

А сквозь эту кучу тоненьким пульсирующим лучиком пробивался страх. Не животный ужас загнанной жертвы, а жалобный какой‑то, густо замешанный на обиде страх. Детский.

— Да твою‑жешь мать! — простонал Кирилл, саданув кулаком в мягкий бок земли. — Тимка, сволочь, ты во что меня втравил, а? Ну вот как теперь быть? Я же не смогу теперь уйти, паразит ты бесхвостый!

Пес, оторвавшись наконец от созерцания входа, недоуменно покосился на хозяина: «Уходить? Зачем уходить? Спасать надо!»

— Ага, спасать. Ты думаешь, те плохие парни вооружены пластмассовыми совочками и ведерками? Да там у каждого по нескольку стволов. А может, и автоматы имеются, братва без оружия на дело не ходит. А у нас? Охотничье ружье, складной нож и твои клыки. А, чуть не забыл, еще моя рожа в качестве фактора «бу!». Но вряд ли парни настолько впечатлительны, что при виде меня завизжат и, подхватив подолы, ломанутся в болото. Хотя… надо подумать. И подождать! — последняя фраза была командой для приготовившегося бежать к доту пса.

Алабай недоверчиво склонил голову набок, словно переспрашивая: «Я правильно понял?»

— Правильно. Надо ждать. Мы ведь даже не знаем, сколько их, зачем они притащили сюда ребенка. Хотя это как раз понятно — украли и спрятали. Остается выяснить, ради чего украли — ради выкупа или… — Кирилл на мгновение запнулся. — Надеюсь, все же не «или». Вряд ли органы извлекают в таких условиях. Если только это не перевалочный пункт. Так, давай‑ка выберем место поудобнее и желательно поближе.

Внимательно осмотревшись, он обнаружил, что позади дота, там, где лес сливался с болотом (без экстаза и даже без энтузиазма, между прочим) росла не только высоченная крапива в обнимку с лопухами. Старая, кривая, похожая на толстую горбунью береза уныло скукожилась метрах в двух от дота. Густая, почти непроницаемая листва, крепкие широкие ветви, из‑за общей скрюченности удобно расположившиеся недалеко от земли — лучшего наблюдательного пункта и придумать нельзя.

Оставался один «пустячок» — незаметно пробраться туда. И проблема утыкалась тупым носом все в те же тонированные окна — есть кто в джипе или нет?

Проверить можно было только одним способом — алабайским. Появление собаки гораздо меньше насторожит братву, лишь бы палить сразу не начали.

— Тимус, — Кирилл левой рукой приобнял пса, указывая правой на березу, — видишь вон то дерево? Нам с тобой надо туда, затаимся там. Ты иди первым, только очень осторожно, а я следом. Если вдруг почуешь людей в машине, беги. Понял?

Алабай проследил взглядом за направлением руки хозяина и нетерпеливо переступил лапами, стремясь побыстрее выполнить задачу.

— Добежишь до дерева и спрячься там. Ой, да не лижись ты, нашел время! Да, да, ты все понял, я вижу. Еще раз тебя прошу, дружище, будь внимательнее, не заставляй меня делать глупости, о’кей?

И снова по лицу прошелся теплый мокрый лоскут. А потом алабай внушительной тенью заскользил в указанном направлении.

Вот он вышел из спасительной тени леса, вот приблизился к джипу, спокойно миновал его, прошел мимо дота и скрылся в зарослях крапивы. Раскачивающиеся макушки высоченного сорняка указывали направление движения пса.

Вокруг было по‑прежнему тихо. Правда, послышался странный нарастающий звон.

Фу ты, это же в ушах звенит от недостатка кислорода! Оказалось, что все это время Кирилл не дышал, следя за передвижениями алабая.

Ну все, три размеренных, глубоких вдоха‑выдоха и — вперед.

Он медленно поднялся, подпрыгнул, проверяя, не звенит ли что, натянул на голову балаклаву и двинулся следом за своим мохнатым гидом.

В кровь энерджайзером выплеснулся адреналин, заставляя каждую жилочку звенеть от возбуждения. В другой ситуации Кирилл только порадовался бы неожиданному приключению, но когда в опасности жизнь ребенка, тут уж не до развлечений.

Сердце бухало в груди, заглушая звуки леса и болота. И мешая слушать тех, кто находился внутри дота. Фиговый из тебя экстрасенс, парень! Первое серьезное испытание, и собственные эмоции перехлестывают чужие. Истеричка! Когда вернешься, попроси деда Тихона купить тебе веер.

На то, чтобы миновать самый опасный участок перед входом в дот, требовалось максимум три минуты, но время вдруг стало тягучим, как густой сироп, и Кириллу казалось, что он застывает в нем, словно муха в янтаре. Вот выйдет сейчас кто‑нибудь из дота, а тут он плывет медленно и величаво.

Но никто, к счастью, не вышел, и даже голосов слышно не было. Надежно тут фрицы когда‑то устроились, понять бы только — зачем? Учитывая довольно специфическое местоположение, вряд ли дот защищал какие‑то стратегические рубежи. Болото, что ли? Или лесную чащу?

А может, это вовсе не дот, а какой‑нибудь сверхсекретный бункер, ведущий в подземный лабиринт?

Ага, и дряхлые одичалые эсэсовцы там прячутся. Не все ли равно, что это было во время войны, главное — что происходит здесь сейчас, в данный конкретный момент.

Миновав внушительное даже в заброшенном виде сооружение, Кирилл притормозил перед зарослями крапивы, преграждающими путь к заветной березе. Проще всего было бы буйволом проломиться сквозь них, опрокидывая врага навзничь, но тогда останется проломленный след. Хорошо заметный след.

Заросли зашевелились, и оттуда выбрался недоумевающий Тимка: «Чего встал, хозяин? Спалимся ведь!»

Так, если пес впечатляющих размеров сумел пробраться к березе, не оставляя следов, значит, сможет и он, Кирилл.

Правда, для этого придется встать на четвереньки, ну и что с того? Надо — встанем. Вернее, опустимся. Вот только ружье, оживленно ухнув, свалилось с плеча и шлепнулось на землю. Хорошо хоть не выстрелило. Что значит — и не должно было? Раз в году и палка стреляет, а тут — ружье.

Пришлось взять зловредную железяку в руку и ползти на трех с половиной конечностях, имея в качестве путеводной звезды задницу алабая.

Да еще и крапива, зараза, вволю развлеклась, застрекотав нарушителя спокойствия. Больше всего досталось рукам, лицо спасала балаклава. Впрочем, и без нее ощутимого ущерба не было бы, поскольку кожа на лице, вернее, то, что от нее осталось, давно потеряла чувствительность.

Все когда‑нибудь кончается, закончился и ударный пролаз сквозь крапиву.

Вот она, березонька, вот она, голубушка.

Глава 18

— Мы с тобой, Тимон, молодцы, — прошептал Кирилл, почесывая обрубки ушей алабая. — Вижу, ты себе лежанку уже протоптал, теперь я себе гнездо обустрою. Нет, вместе с тобой сидеть не буду, не приставай. Да потому что не видно отсюда ничего! Я полез наверх, а ты жди команды здесь. Можешь подремать. Все‑все, извини. Судя по твоему рыку, ты грозный воин, стоящий на страже. Только знаешь, приятель, принимая во внимание твой вес, долго стоять на ней не сто́ит, она все‑таки женского рода. Кто она? Стража, конечно. Ладно, не пялься на меня так озадаченно, у твоего хозяина словесная диарея от волнения. Все, мы с ружьем — на дерево, ты с клыками — под деревом. Вот такая вот диспозиция. Без команды ничего не предпринимать! Я пошел. Вернее, полез.

Одна из ветвей березы словно заранее знала о грядущей почетной миссии — участии в спасательной операции, — поэтому предусмотрительно выросла широкой и раскоряченной, образовав небольшую удобную пещерку из дочерних веток и листвы. Да к тому же не очень высоко от земли.

Во всяком случае, забрался туда Кирилл быстро и бесшумно. Ни кряхтенья, ни приглушенного мата, ни глухих ударов о землю — раз, и готово. Он уже на месте.

А место оказалось преотличнейшим. Мало того, что расположиться можно со всем удобством, опершись спиной о ствол дерева и повесив ружье на ближайшую ветку, так ведь и зона обзора была великолепной. Виден был не только весь дот, но и площадка перед ним, и ведущая к доту дорога.

На которой появился автомобиль. Тоже, разумеется, внедорожник, здесь другие не пройдут, но покруче — «Мерседес». О цвете даже упоминать не стоит. Нет, не розовый.

— Вовремя мы управились, — тихо прошептал Кирилл, послав псу пару ложек успокоительного.

Действительно, вовремя. «Мерседес» остановился возле «Фольксвагена», мягко урчавший мотор уснул, и из внедорожника выбрался высокий тощий мужчина, похожий на ящера. И вовсе не из‑за лысой, слегка приплюснутой головы и отсутствия бровей с ресницами. И не из‑за гибкого тощего тела, засунутого в дико смотревшийся среди болота дорогой итальянский костюм (разбираться в мужской одежде Кирилл пока не разучился).

Выражение глаз. И лица. Холодные неподвижные глаза рептилии и безразличная жестокость узкогубого лица — выскочи на мгновение изо рта кончик раздвоенного языка, Кирилл не удивился бы. Ну вот ни капельки.

В кармане у типа затренькал мобильный. Он вытащил навороченный смартфон:

— Ну, что там? Что? Телефон отключен? Видимо, из лагеря еще не сообщили, сами ищут. Звоните жене. Да, я приказал связаться с Тарасовым лично, но я имел в виду — никаких секретарей, помощников и прочей дребедени. А жена — это личное. Все, на связи.

Монотонный, какой‑то неживой голос мужчины впечатлял гораздо больше, чем свирепый ор, более соответствующий теме разговора.

На шум из дота выбрались трое, на ходу вытирая лоснящиеся жиром губы. Один из них держал в руках банку с пивом.

— Здрасьте, Олег Васильевич! — подобострастно прогнулся старший из них, пухлый и сдобный на вид мужчина лет сорока с узкими хитрыми глазками на широком плоском лице.

Остальные двое, судя по очень похожим мясистым физиономиям — братья, — держались немного позади, не проявляя, впрочем, особого почтения к вновь прибывшему.

Аборигены, в отличие от приехавшего франта, практически сливались с окружающим пейзажем, обрядившись в камуфляжные штаны и черные майки. Судя по украшающим откормленные торсы татуировкам, Гарвард гопота не заканчивала, ими были пройдены другие университеты.

— Привет, Шайтаныч, — сухо кивнул ящер. — Рассказывай и показывай. Я по телефону не стал подробности выяснять, люди рядом были. Надеюсь, все чисто прошло?

— Обижаете, Олег Василич, — развел пухлыми ладошками узкоглазый. — Я ж на вас не первый год работаю. Если Шайтаныч берется за дело, дело отдается Шайтанычу со стоном наслаждения!

— Избавь меня от своих похабных шуточек, — дернул щекой тощий. — До приезда англичан осталось три дня, и если Тарасов не откажется от контракта, я буду очень расстроен. Очень.

— Теперь откажется, куда денется! — пренебрежительно отмахнулся один из мордоворотов. — Пацан его у нас, папашка теперь шелковым станет. Верно, Витек? — толкнул он локтем брата.

— Сто пудов, Колян, — кивнул тот и снова присосался к банке с пивом. Оторвавшись, победоносно рыгнул. — Все будет чики‑пуки, не боись.

— Шайтаныч, — процедил ящер, глядя поверх голов мордастых, — скажи своим кретинам, чтобы заткнулись и не открывали пасть до тех пор, пока их не спросят. И что я настоятельно рекомендую мне не тыкать, это чревато.

— Че? — ошалело переспросил вроде бы Витек.

Вместо разъяснений сдобный пухлячок лениво приблизился к нему и коротким тычком расквасил нос. Та же процедура повторилась с Коляном.

— Вопросы? — мягко улыбнулся он залившимся кровавыми соплями мордоворотам.

Те отрицательно помотали головами, пытаясь остановить кровь.

— Тогда марш к воде, приведите себя в порядок да смотрите, не завязните в болоте. А мы пока парня проведаем с Олегом Васильевичем.

Сказано — сделано. Одни двинулись в сторону болота, другие — в дот.

Чтобы через несколько минут снова встретиться на прежнем месте. Только теперь от ящера веяло арктическим холодом.

— Почему мальчик избит? — в монотонном раньше голосе появился металл. Обжигающе холодный, к которому обычно примерзают любознательные исследователи, лизнувшие качельку. И от которого вся троица мгновенно заиндевела. — Шайтаныч, ты же сказал мне, что все в порядке?

— Так все и в порядке. Из лагеря мы его выдернули чистенько, он сам вышел, охрана ничего не заподозрила. А потом нас никто не видел и вычислить не сможет. А уж связать вас с его пропажей — тем более. Наших лиц пацан не знает, мы ему сразу шапку на глаза натянули, он и сейчас в ней, вы же видели.

— Видел, — рептилия в итальянском костюме сузила глаза. — Но и синяки на руках и ногах я видел.

— Так это, — просипела сосулька по имени Витек, — пацан брыкаться начал, орать, визжать, кусался, гаденыш, вот и пришлось его угомонить. Зато теперь лежит тихонько, скулит и не рыпается.

— Угомонить?!

— Да мы легонько, — робко звякнула сосулька Колян. — Пуганули только. Не волнуйтесь, ничего ему не сломали, а синяки заживут.

— А вы хоть немного представляете себе масштаб последствий, если с мальчишкой что‑нибудь случится? — продолжал бряцать металлом ящер. — И уровень связей и возможностей алюминиевого олигарха Тарасова? Если он откажется от сделки с англичанами, а мы не вернем ему сына, я‑то смогу уехать из страны, а вот вас найдут и закопают заживо.

— Олег Василич, — заторопился Шайтаныч, — с ним ничего не случится. Парни немного погорячились сначала, но этого не повторится, я отвечаю.

— Я думаю, тебе стоит остаться с ними для гарантии.

— Да зачем? — залебезил толстячок. — У меня дела в городе, неотложные. По моему плану действий я там должен быть. А обломы справятся, отвечаю, — он повернулся к братьям и совсем другим тоном рявкнул: — Все поняли, дебилы? Пацана не обижать, кормить, поить, в туалет водить. И смотрите, чтобы не сбежал, вокруг болото, попадет в трясину — и кранты нам всем.

— Да ты че, Шайтаныч! — искренне возмутился Колян. — Чтоб мы семилетнего пацана не устерегли? Обижаешь!

— Я вас обижу, если напортачите, — круглая, только что почти добродушная физиономия вдруг словно усохла, превратившись в звериный оскал. И происхождение клички толстячка сразу стало понятным. — Больно обижу. Очень больно. И спрятаться от меня не получится, поняли меня?

Те лишь молча кивнули, не рискуя больше вступать в полемику. Так и в кое‑что другое вступить можно, и хорошо, если в коровью лепешку, а не в наполненную скорпионами яму.

Костюмированная рептилия направилась к «Мерседесу», Шайтаныч посеменил следом. На застывших истуканами парней ни один, ни другой не обернулись.

Боссы разного калибра залезли во внедорожник, через мгновение тот проснулся, разбуженный тычком в замок зажигания, и недовольно заурчал. А потом, мигнув, на прощание «стопами», уехал.

Братья по крови и по разуму отмерли только тогда, когда черная лакированная задница автомобиля, стратегически прикрытая от возможного пенделя запаской, скрылась за поворотом.

— Ох ты, блин! — Витек озадаченно потер ладонью толстый загривок. — Когда мне говорили, что Зотова подчиненные боятся до усрачки, я не верил.

— Пока сам с ним не столкнулся, — согласно кивнул Колян. — По мне, так лучше с Шайтанычем дела иметь. Ну его на…, этого Зотова! Не знал я его раньше, и дальше знать не хочу.

— Эт точно. — Братец закончил чесаться и принялся расстегивать ширинку. — Ты иди к пацану, а мне отлить надо.

— Так и мне после встречи с этим упырем надо, — гоготнул Колян. — Только не здесь, пошли за угол, а то перед входом вонять будет. А потом пойдем к этому маленькому засранцу. Помнишь, как он на нас орал, папой грозился! Эх, моя бы воля, я бы этого щенка подрессировал! Ненавижу богатеньких у…шей, которым все в жизни готовеньким достается, да еще и на золотом подносике!

— Так подрессируем, пока тут сидим, кто нам помешает, — хмыкнул Витек, пристроившись с «болотной» стороны дома.

— Его ж бить нельзя, Зотов небось все синяки пересчитал, за каждый лишний с нас кожу снимать будут по частям.

— А мы по‑другому дрессировать будем, вот этим, — гоготнул мордоворот, стряхивая причиндал.

— Точно, — расплылся в глумливой улыбке его братец. — И следов не останется. А пацан вряд ли кому расскажет, большой уже, понимает, что к чему. Стыдно будет. Ну ты голова, братан!

— А то!

Глава 19

Ублюдки, громко и отнюдь не литературно комментируя предстоящее развлечение, нырнули в глубь бетонной норы.

И в то же мгновение снизу, из убежища алабая, послышался глухой, едва сдерживаемый рык. Похоже, пес с трудом дождался момента, когда можно будет хоть немного выплеснуть переполнявшие его эмоции. Кирилл давно ощущал клокочущий в Тимке гнев на грани ярости и удушливую злобу и, испытывая почти те же чувства, вытаскивал спрятавшиеся в укромных уголках души терпение и выдержку и щедро делился ими с молодым порывистым псом. Больше всего он боялся, что Тимка ослушается приказа и рванет к месту, где концентрация двуногих тварей достигла критического значения.

Но алабай (не без помощи хозяина, разумеется) устоял. Вернее, улежал. И даже не издал ни звука, хотя Кирилл почти физически ощущал, что давление в котле (фабричная маркировка «Тамерлан Хан») вот‑вот сорвет крышку. Или крышу?

Обошлось.

Кирилл осторожно спустился с дерева и обнял пульсировавшего напряжением пса:

— Умница, Тимус. Я бы тоже с удовольствием утопил все это дерьмо в болоте, но, во‑первых, дерьмо не тонет, а во‑вторых, у меня ружье, а не автомат, и уложить гадов кучно все равно не получилось бы. Кто‑нибудь, да уцелел, забился в дот и вызвал по мобиле подмогу. И единственный наш с тобой козырь — фактор неожиданности — бесславно отправился бы на помойку. Так что хвалю, дружище.

Кирилл говорил еще и еще, стараясь, чтобы в голосе преобладали ласковые интонации, но успокоить пса не получалось.

Наверное, потому, что покоя не было в его собственной душе. Планы скотов в отношении несчастного мальчишки не оставляли времени на раздумье. Придется идти напролом.

Нет, не в буквальном смысле ломиться сквозь стену, оставляя зияющий силуэт, как это любят изображать киношники. Хотя было бы неплохо, конечно, обладать такой бронебойной башкой — от нее пули рикошетят.

Так что в данной ситуации напролом означало продвижение вперед без какого‑либо плана. И без разведки. Он ведь даже не знал, как обустроен дот внутри — сразу от входа попадешь в основное помещение или есть хоть какой‑то коридор?

Долгое, вдумчивое прослушивание происходящего внутри могло бы помочь хоть немного разобраться, что к чему. Но предстоящие забавы упырей времени на это не оставили.

Они ни на что не оставили времени, поскольку в следующее мгновение по оголенным нервам Кирилла наотмашь ударила плеть, свитая из ужаса, отвращения и стыда.

— Т‑т‑твари, — процедил он, судорожно сжав приклад ружья. — Тимофей, стоять! Стоять! Не смей входить внутрь без меня!

Алабай, хрипло рычащей тенью метнувшийся к доту, у самого входа все же смог остановиться, но грозно клокотать не перестал.

Наоборот, звук нарастал, пес начал рыть землю лапами, в глазах зажглись кроваво‑красные угольки.

У провала, ведущего в дот, стоял сейчас не дружелюбный мохнач Тимка, там кипел сгустком едва контролируемой ярости зверь, излучающий нешуточную угрозу.

Которую, похоже, почувствовали и находящиеся внутри бетонного убежища поганцы. Но скорее всего, они услышали рык.

Во всяком случае, Кирилл ощутил резкую смену настроения в этой клоаке. Похотливое возбуждение и нетерпение лопнули, как перекачанные воздушные шарики, проколотые иголкой недоумения. А потом приползло опасение с налипшей на него трусостью.

Ментальный «бум!», прозвучавший в момент лопания шариков, спровоцировал усиление агрессии алабая. Любой пес прекрасно чувствует человеческий страх. А если учесть, что это был не любой пес, а пес, которого с щенячьего возраста учили улавливать эмоции хозяина, то и реакция его на трусливую гниль мордоворотов была не совсем адекватна. Кириллу, успевшему добежать до своего питомца, с трудом удавалось сдерживать гору тугих мышц.

— Тихо, Тимка, тихо, — еле слышно прошептал он на ухо псу. — Не стоит туда соваться. У этих скотов оружие, и поверь, оно сейчас направлено в сторону входа. Это и ежу понятно, а уж тебе, гиганту не только тела, но и мысли, должно быть понятно вдвойне. Давай, порычи еще немного, да погромче, посвирепей, а потом, когда дам команду, замолчишь. И мы подождем реакции двух трусливых тварей. Надеюсь, они высунутся, чтобы проверить, что это было. Но в любом случае им пока не до развлечений, и они оставят мальчишку в покое. Рычи, дружище, рычи.

И алабай рычал. Он словно ругался, высказывая все, что думает о двуногих самцах рода человеческого, способных не только обидеть детеныша, но и глумиться над беззащитным малышом! Да ни один зверь не позволит такого! Рвать уродов, р‑р‑рвать, р‑р‑рвать!

— Все, хватит, — Кирилл обнял пса за шею и успокаивающе погладил по голове. — Теперь — полная тишина. Мы с тобой спрячемся вон за тот выступ и подождем, как и собирались.

Алабай еще пару раз глухо клокотнул, а потом отправился вместе с хозяином в засаду, сжатой до упора пружиной замерев у его ног.

И тягучей, липкой струей столярного клея потянулось время. Секунды вязкими каплями падали на землю, образуя лужицы минут. Натянутые до предела нити ожидания грозились вот‑вот лопнуть, и тогда Кирилл не только не смог бы удержать пса, но и сам бы с ревом ломанулся следом.

Прекрасно осознавая, что бежит на пули.

Но, к счастью, у братишек, затаившихся внутри дота, с выдержкой дела обстояли гораздо хуже, чем, к примеру, с выпивкой. Распространяя миазмы страха, они просидели в норе не больше пяти минут. А потом неизвестность начала разъедать и без того пожеванную циррозом печень упырей, и они решили выяснить все же, что там, снаружи.

И — хвала их трусливости — использовать в качестве отвлекающего фактора своего пленника.

Видимо, какой‑то коридор в доте все же был, потому что послышавшиеся вдруг голоса звучали немного приглушенно:

— Витек, а может, не надо пацана впутывать? Вдруг зверюга еще там и загрызет парнишку? А потом Зотов загрызет нас.

— Ты че…, хочешь, чтобы глотку тебе или мне вырвали? Ты слышал, как зверюга рычит? У меня до сих пор мурашки по коже, чуть не обделался!

— Че‑то ты постоянно ссышься сегодня? — нервно гоготнул братец. — Простату застудил?

— Заткнись…! А то щас сам вместо пацана на разведку пойдешь, раз его тебе так жалко.

— Ни… мне его не жалко, я просто не хочу перед Зотовым отвечать потом.

— Слушай, нам Зотов че велел? Пацана не бить. Так мы ж его и не бьем. А если зверь загрызет — мы тут ни при чем. Я лично соваться первым не собираюсь. Забыл, какая слава про местный лес ходит? Мы ж сюда потому и приехали, что сюда ни охотники, ни грибники не забредают.

— Ага, я помню, как отец нам про местную нежить рассказывал. Думаешь, — голос мордоворота задрожал, — это как раз нежить и рычала? Я никогда такого звука не слышал!

— Щас узнаем. Если оно там, то кинется на мальчишку, и мы поглядим, что там кто. Пшел вперед, говнюк!

— Не надо! — испуганно вскрикнул наплаканный мальчишеский голос. — Дяденьки, не надо! Ну пожалуйста!

Алабай вздрогнул и дернулся было вперед, но Кирилл удержал пса:

— Рано.

Из провала, ведущего в дот, буквально вылетел, получив ускорение от мощного толчка в спину, худенький парнишка в перепачканных джинсах и маечке. Шапки, закрывающей глаза, о которой упоминал Шайтаныч, на голове у пленника не было, а вот руки «отважные» стражи мальчонке не развязали.

Ну да, шапка мешала их развлечениям. Как могли помешать и свободные руки — отбивался бы, гаденыш, царапался, нанес ощутимый вред мужскому достоинству извращенцев.

Не удержавшись на ногах, мальчик упал в грязь у края болота и замер там, тоненько поскуливая от ужаса.

И снова пришлось сдерживать рвущегося в бой пса.

Двадцать секунд, тридцать, минута, две. Тишина, нарушаемая лишь тихим плачем маленького пленника.

— Кажись, никого, — повеселел один из братьев, кто именно — Кирилл не разобрал. Для него голоса этих скотов звучали так же одинаково, как и их чувства. Одна сплошная гниль. — Ушел, наверное.

— Че наверное — ушел, в натуре. Был бы здесь, уж б пацана порвал. Мясо молодое, нежное, не то, что мы с тобой.

— А может, нас чует, вот и затаился.

— На… мы ему сдались? Ты, брателло, ужастиков пересмотрел, да еще и про нежить вспомнил. Скорее всего, волк какой забрел, а теперь убежал по своим делам.

— Ну так и иди первым, че базаришь?

— И пойду, только теперь я первым пацана…, понял? Ты не успел, теперь моя очередь.

Пара мерзких комментариев, гнусный хохоток — и первый из «храбрецов» выбрался из норы, держа пистолет наготове.

Хотя нет, при чем тут какая‑то «готова»? Пистолет мордастый, названный родителями «победителем» (Виктором, в смысле), держал в руке, а вовсе не на непонятной «готове».

Сделав пару шагов, Витек оглянулся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного (не зря же подозрительные прятались), махнул рукой брату.

Появилась сначала пушка Коляна на вытянутых руках, а потом и его тушка:

— Ну че, все чики‑пуки?

— Да нормалек, прячь ствол, пока с перепугу не отстрелил че нужное. Хорошо, если себе, а вдруг мне?

— Хватит вы…, тут зрителей нет.

Облегченно переругиваясь, братишки спрятали пистолеты и направились к сжавшемуся в комочек мальчишке:

— Па‑а‑адъем! Пора сделать дяденькам приятное. И учти, говнюк, пустишь в ход зубы — останешься без них.

— А как насчет моих зубов?

Мордовороты вздрогнули от неожиданности и обернулись.

И, будь у них подолы, непременно подхватили бы их и ломанулись в болото. Но за неимением подолов ограничились истерическим визгом.

И вовсе не оскалившийся гигантский пес вызвал столь неадекватную реакцию двух здоровенных типов, мерявшихся крутизной.

Просто Кирилл снял с лица балаклаву.

Глава 20

Он даже ружье с плеча снимать не стал, дабы не нарушать целостности образа. Какого образа? Местной нежити, разумеется.

Заливая верещавших недорезанной свиньей братцев волной накопившегося гнева, Кирилл медленно приблизился почти вплотную к трусливым гнусам и процедил:

— Напрасно вы рискнули нарушить мое уединение, человекообразные. Надо было старших слушать, они ведь вас предупреждали. Теперь все, допрыгались.

Колян икнул, закатил глаза и завалился на бок, едва не придавив совершенно ошалевшего парнишку, побелевшими от ужаса глазами смотревшего на Кирилла.

Второй, оборвав визгливое соло на самой высокой ноте, упал на колени и поковылял к «нежити»:

— П‑п‑прости нас! Мы не думали…

— А надо было думать, вкусняшки, надо, — промурлыкал Кирилл, облизнувшись. — Давненько я людишек не пробовал, забыл уже сладкий вкус вашего мяса. Да и зверь косточки погрызть не прочь.

Теперь самое главное — не заржать. Злоба и ярость, раздраженно матерясь по поводу невозможности работать в таких условиях, покинули место действия. Ведь эти болваны даже не попытались достать оружие — один в обморок эмигрировал, а другой…

Алабай брезгливо чихнул и рыкнул погромче, заставляя приближающегося Витька замереть в луже собственной мочи.

Клацая зубами так, что сохранность языка оставалась загадкой, скот загнусил:

— Н‑н‑но зачем же есть нас, к‑к‑когда есть молодое нежное мяско? П‑п‑посмотрите, какой славный пацанчик! П‑п‑примите его в качестве жертвы, г‑г‑господин, и клянусь, что буду привозить вам новые к‑к‑каждый месяц! Т‑т‑только не убивайте! А хотите — берите пацана и вот эту — т‑т‑тушу, — он угодливо указал на валявшееся в отключке тело брата. — Я даже п‑п‑помогу отнести, куда скажете. Или тут к‑к‑кушать будете?

Вот скотина, а? Готов жизнью брата выкупить свою никчемную шкурку. Высокие отношения!

Кирилл не удержался и от всей души врезал ногой в трясущийся подбородок.

Мерзкий хрустящий звук, фонтан кровищи из пасти, нудный, раздражающий барабанные перепонки вой, осколки зубов, выплевываемые вместе с кровью — хор‑р‑роший получился удар!

Впервые за последние два года Кирилл получил дивиденды от своей изуродованной внешности. Может, именно это имел в виду старец Никодим, утверждая, что Кирилл нужен здесь?

Спасение неизвестного мальчонки? Хотя не такого уж неизвестного, имя алюминиевого короля Владимира Павловича Тарасова было хорошо известно не только в финансовых кругах. Так что спасает он сейчас алюминиевого принца.

Нет, спасает он несчастного запуганного пацаненка, совсем сомлевшего от ужаса. Ничего, парень, самое страшное уже позади, просто ты пока об этом не знаешь. Потерпи немного, малыш.

Кирилл наклонился к псу и шепнул:

— Успокой ребенка, а я пока займусь сладкой парочкой.

Алабай направился к мальчику, лег рядом и ласково лизнул заплаканную мордашку. Парнишка, вконец измотанный непрекращающимся ужасом сегодняшнего дня, недоверчиво посмотрел на гиганта и, получив очередной облиз носа, гусеничкой (по‑другому со связанными руками сложно) подполз к собаке вплотную и зарылся лицом в густую шерсть, спрятавшись там от зла.

Ну, вот и отлично, пора заняться опарышами.

Кирилл без всякого сожаления осмотрел быстро наливавшуюся фиолетовым, жутко деформированную нижнюю часть лица Витька. Похоже, сломана челюсть. Или обе? А, без разницы.

— Ну что? — усмехнулся он, легонько пнув бандюгана в бок. — Ты готов? Мой пес занялся мальчиком, а я займусь вашими телами.

Но Витек вовсе не хотел становиться телом, о чем он и попытался сообщить «нежити». Вот только сломанная челюсть хорошей дикции не способствует. Никак.

Трясущееся желе, с трудом сохраняя форму человека, попыталось подползти к «господину» и облобызать его походный ботинок. Но ботинок, предпочитавший жесткое садо‑мазо в отношениях с подобными типами, увернулся и пнул желе в другой бок, для симметрии.

А потом Кирилл достал из кармана складной нож и медленно открыл его. Гугнеж Витька опять перешел в вой, это начинало действовать на нервы. Да и мальчишка вон трясется все сильнее. В общем, хватит развлекаться, пора действовать.

Удар ребром ладони в сонную артерию — и стало тихо. Звон комарья не в счет.

— Тимыч, как там мальчик? — Кирилл пока не приближаться к малышу, бедняга и так натерпелся.

Алабай ласково заворчал и ткнул прильнувшего к нему парнишку носом. Но тот вжался еще сильнее.

— Слушай, а как тебя зовут?

Молчание, прерываемое судорожными всхлипами.

— Ладно, ты пока с Тимкой побудь, а я этими поганцами займусь. Больше они тебя не тронут.

Вот и леска пригодилась. Прочная, рассчитанная на крупную щуку (а вдруг?), фиг порвешь. Особенно если связать определенным образом.

Каким? Не очень приятным в исполнении, зато весьма эффективным при вразумлении таких вот ублюдочных извращенцев, как эти двое.

Кирилл оттащил грузные туши «тургеневских барышень» к доту и прислонил их к стене. Затем сходил к джипу, покопавшись в багажнике, отыскал там тканевые перчатки для грязной работы (куда уж грязнее!), надел их и, вернувшись к братишкам, приступил к реализации задуманного.

Приспустив с обоих штанцы, брезгливо морщась, вытащил причиндалы «героев» и с помощью лески петлей соединил связанные впереди руки с самым дорогим.

Теперь любая попытка освободить руки туго перетягивала самое дорогое у основания. А учитывая, что это именно леска, а не веревка, слишком настойчивое стремление к свободе могло привести к добровольной кастрации. «Срубил он нашу елочку под самый корешок».

Ноги поганцам Кирилл связывать не стал. А зачем? Все мысли и желания братишек в ближайшем будущем будут сосредоточены вокруг их отростков.

Вот и ладушки. Теперь — забрать мобильники, проколоть покрышки джипа, слить бензин. Ничего не забыл? А, вот еще что.

Кирилл снова вытащил нож и нацарапал на капоте «Фольксвагена»: «Забудьте сюда дорогу. В следующий раз утоплю в болоте».

Нежить он или где?

Натянув на голову балаклаву, Кирилл подошел наконец к мальчику:

— Малыш, нам пора. Сюда в любой момент могут вернуться дружки этих уродов, а мне тебя еще маме с папой вернуть надо.

— К маме? — Парнишка вздрогнул и чуть приподнял лицо.

И увидел перед собой вовсе не чудище, как ему показалось вначале, а обычного дядю в черной шапке‑маске с прорезями для глаз. Ну, как у ниндзя в кино. А сквозь прорезь на него смотрели сочувствующие и очень добрые глаза. Ребенок ощущал доброту, исходящую от этого дяди, все сильнее и сильнее. Она словно заворачивала его измученную душу в уютное теплое одеяло, закрывая от страшного, стыдного, плохого.

И мальчик снова расплакался, но теперь это были светлые слезы, вымывающие ужас, боль и обиду.

Кирилл разрезал веревку на руках маленького пленника, поднял худенькое, почти невесомое тельце и, кивнув Тимке, направился к лесу.

Очнувшийся первым Колян увидел лишь скрывающийся за стволами силуэт, утаскивающий горько плачущего пацаненка.

Уф, пронесло!

Облегченно вздохнув, мордоворот попытался встать…

Кирилл услышал за спиной дурной рев и удовлетворенно усмехнулся. Начиналась вторая часть Марлезонского балета.

К моменту возвращения на место недавнего привала мальчик почти успокоился. Лишь редкие судорожные всхлипы сотрясали иногда его тело.

— Пришли пока, — Кирилл аккуратно опустил парнишку на землю возле шалаша. — Передохнем немного, а потом пойдем к месту, откуда тебя заберет папа.

— А почему не позвать его сюда? — сипловатым после слез голосом спросил малыш, доверчиво распахнув большие голубые глаза, обрамленные длинными светлыми, слипшимися в мокрые жгутики ресницами.

— Потому что мы пока слишком близко от того места, откуда я тебя забрал. Я, конечно, постарался максимально запугать тех двух придурков, но если приедут их главари, особенно Зотов…

— Дядя Олег? — недоверчиво переспросил мальчик. — А при чем тут дядя Олег? Это же папин друг.

— К сожалению, твой папа ошибался. В мире бизнеса такое случается. Удар в спину могут нанести не только друзья, но и самые близкие люди.

— Но это нечестно! Так нельзя! Он к нам в гости приходил! На мой день рождения костюм Аватара подарил, синий… — поначалу звеневший от возмущения голос мальчика к концу фразы ослабел до тихого шепота.

А потом лицо ребенка как‑то сразу осунулось. Да, малыш, в мире больших денег взрослеют рано.

— Ты есть хочешь? — решил сменить тему Кирилл.

— Нет, — малыш засопел носом и отвернулся.

— Да ладно, не переживай. В жизни всякое бывает. Вот тут у меня есть рыба, запеченная в костре, утром ловил. Правда, вон тот лохматый свинтус хотел все растоптать, но парочку удалось спасти.

Свинтус, сидевший рядом с ребенком, укоризненно повел бровями.

— Он не свинтус, — улыбнулся парнишка и погладил здоровенную башку с обрубками ушей. — Он хороший. Это ведь алабай, да?

— А ты откуда знаешь?

— У моего друга, Антошки, такой же. Нет, не такой, ваш лучше. Как его зовут?

— Тимка.

— Это я слышал, а по‑настоящему? По родословной?

— Тамерлан Хан.

— Класс. А меня — Игорем. По паспорту — Игорь Владимирович Тарасов.

— Очень приятно, я — Кирилл.

— А фамилия?

— Нет у меня больше фамилии. Ты давай‑ка, Игорь Владимирович, подкрепляйся, а я попробую с твоим отцом связаться. Продиктуй мне его номер. — Кирилл вытащил один из конфискованных телефонов. — Нет, не получится. Связи нет. Ну что же, будем идти, пока не появится.

Глава 21

— Вкуснотища! — парнишка расправился с двумя не очень большими рыбами очень быстро, обнаружив вдруг, что уж‑ж‑жасно проголодался. — А еще нет?

— Извини, — развел руками Кирилл. — Я же не знал, что ты ко мне заглянешь, вот и не наловил больше. Я никогда не беру больше, чем нам с Тимкой надо.

— А попить что‑нибудь есть?

— Только травяной чай. Но боюсь, он тебе не понравится, да и холодный уже, — Кирилл вытащил из шалаша берестяной котелок со светло‑коричневым напитком. — К тому же несладкий. Дома я иногда добавляю мед и варенье, но не брать же в поход банки!

— В поход? — оживился Игорь. — В нашем манга‑лагере мы учились, как ходить в манга‑походы.

— Манга‑лагере?

— Ну да. Это лагерь для фанатов манги.

— Фрукта, что ли?

— Не‑е‑ет! — смех мальчика хрустальными бусинками рассыпался среди деревьев. — Вы что, ничего не знаете про аниме?

— М‑м‑м, это какие‑то мультики?

— Ха, мультики! Аниме — это суперские японские мульты. Хотя нет, не совсем мульты… Ой, я не знаю, как объяснить, но это классно! Я обож‑ж‑жаю аниме и мангу! А, я не объяснил. Манга — это комиксы по аниме…

— Стоп! — Кирилл потряс головой, расправляя скрутившийся в улитку мозг. — Подробностей не надо, я понял. Не так давно ребятня фанатела от Гарри Поттера.

— Отстой! — отмахнулся Игорь, осторожно пробуя травяной чай. — А что, пить можно! Нас в лагере угощали травяным чаем, так там полная фигня была, а ваш — ничего. Или это я так пить хочу?

— Наверное, — улыбнулся Кирилл. — Так я правильно понял — ты поехал в лагерь любителей манги?

— Ага.

— Я помню, дочка моего партнера по биз… моего знакомого ездила в лагерь Гарри Поттера, чтобы подучить английский. У них там все было обустроено как в книгах, а общались они исключительно на английском языке. Причем мой знакомый предлагал Ксане поехать на каникулах в языковую школу в Англии, но она — ни в какую! Проторчала больше месяца в Подмосковье, а восторгу было, словно в каком‑нибудь Куршавеле побывала.

— Куршавель — отстой, — деловито сообщил парнишка. — Папка нас туда возил, мне не понравилось. С нами дядя Миша ездил, так возле него постоянно пластиковые тетки крутились, надоедали.

— Пластиковые? — усмехнулся Кирилл.

— Ну да. Они очень похожи друг на друга, как клоны. Куклы Барби клоны, у моей сестры куча этих Барби, так тетки точь‑в‑точь такие же. Волосы до попы, ковыль‑ковыль на шпильках, а на лыжи становились, только чтобы костюм показать. И лица такие же неподвижные, как у Барби, пластиковые. Папка смеялся, что это они из‑за боты… болта…

— Ботокса.

— О, точно. Что они из‑за этого ботокса рот открыть не могут, а чтобы поесть, губы руками открывают. Но как только появлялся дядя Миша, тетки и без рук справлялись, улыбались изо всех сил, все зубы показывали. Мне они на акул похожими казались, а дядя Миша с ними тусовался. Не, Куршавель — отстой. Мне больше нравится ездить в наше шале в Швейцарии. Но это зимой, летом мы с мамой обычно проводим на вилле в Ницце. Мама и сейчас там с Алинкой, сестрой моей, а я едва упросил папу отправить меня в манга‑лагерь. Там суперски, только охраны очень много.

— Папиной?

— Нет, там не разрешают брать своих телохранителей, сказали, что обеспечат самую лучшую охрану. А если каждый из нас притащит свою, которая будет за нами по пятам таскаться, то никакого погружения в аниме не получится. Папка, конечно, тыщу раз перепроверил их систему охраны и остался доволен. Да и другие отцы тоже, лагерь ведь закрытый, не для всех, путевки туда ого‑го сколько стоят.

— Ну и куда смотрела эта хваленая охрана сегодня?

— Они не виноваты, это я сам, — парнишка покраснел и отвернулся. — Она обещала показать мне озеро, где живет Сето‑сан.

— Кто?!

— Это русалка из аниме.

— А кто такая она?

— Девочка. — Красный цвет перешел в пунцовый. — Дочка нашей поварихи, из местных. Она приходила к маме и подружилась со мной.

— Сама подружилась?

— Ага, — огорченно шмыгнул носом Игорь. — Я на нее сразу внимание обратил, да и все наши пацаны тоже. Она такая красивая! И старше меня на целых три года! Я бы никогда в жизни к ней сам не подошел. А Марина вдруг взяла и меня выбрала, пацаны обзавидовались. Мы больше недели вместе тусовались, а потом Маринка мне рассказала, что видела в их озере русалку. И по описаниям очень похожа на Сето‑сан! Если бы мне удалось ее сфотографировать, все бы крейзанулись! Но охрана никого с территории не выпускала, а все машины обыскивала. Ограда там метра три, еще и сенсорами движения оснащена, фиг проскочишь!

— Ну и как же ты проскочил, герой?

— Маринка придумала, как мне выйти. Последние три дня она приходила вместе с мальчиком, очень похожим на меня, это пацан из их поселка, сын уборщицы из обслуги нашего лагеря. Охранники все, конечно, перепроверили, прежде чем пустить их в первый раз, да и не хотели пускать вообще, детям персонала запрещено подолгу находиться на территории лагеря.

— А как же твою Маринку пускали?

— Я ж говорю, красивая очень, и мама у нее тоже очень красивая, дружит с охраной, — Кирилл понимающе усмехнулся, радуясь, что под шапкой не видно его гримас, — вот они и сделали исключение. И для пацанчика того тоже. Он ходил не каждый день, а так, пару раз заглянул, чтобы привыкли. А сегодня утром, как только они пришли, мы с Гришкой поменялись одеждой, я натянул вот эти джинсы и майку, на голову — бейсболку, и нас вообще отличить нельзя было.

— Принц и нищий, блин, — досадливо поморщился Кирилл. — Дуралей ты все‑таки.

— Сам знаю теперь, — в глазах мальчика заплескались слезы. — Но я же думал, что она… Что я ей нравлюсь! А она привела меня не к озеру, а к джипу этих козлов! И… И смеялась надо мной! А потом сказала, что ненавидит таких, как я. Но за что? — Соленые ручейки пролились‑таки из глаз. — Что я ей сделал? Я что, виноват, что мой папка богатый? Я плохой поэтому?

— Нет, не плохой, — Кирилл прижал к себе мальчика и ласково погладил по спутанным волосам. — Просто большие деньги очень часто портят одних и вызывают жгучую зависть у других. Понимаешь, люди видят лишь внешнюю сторону проявления богатства, читают о пьяных выходках золотой молодежи, об их наглом поведении, о вседозволенности, подсчитывают длину яхты и ее стоимость у одного олигарха, обсуждают покупку футбольного клуба другим и знать ничего не хотят о тех, кто спасает жизнь постороннего ребенка, оплачивая дорогостоящую операцию, и не одну. Кто выкупает за рубежом для наших музеев утерянные во время войны ценности. Кто берется восстановить заброшенный спорт, инвестируя туда свои личные деньги. Кто, наконец, просто честно платит налоги, составляющие, между прочим, нехилую сумму, равную годовому бюджету какого‑нибудь африканского государства. Ты постарайся вырасти именно таким, и тогда к тебе, несмотря ни на что, большинство людей будет относиться с уважением. А вот если ты начнешь проматывать папины деньги, рассекая по Москве на «Ламборджини» в окружении пластиковых теток, тогда — да, тогда у тебя вряд ли появятся настоящие друзья и настоящая любовь. И отцу будет очень стыдно за тебя. Ну ладно, что‑то мы с тобой разболтались, пора идти. Там твои родители с ума сходят, а мы тут разговоры разговариваем. Тебя понести или сам пойдешь?

— Дядя Кирилл! — возмутился мальчик. — Я же не младенец какой! Просто тогда я устал, а теперь отдохнул. Идемте.

— Ну идемте. Тимыч, ищи людей, — Кирилл присел перед псом на корточки и всмотрелся в желтовато‑коричневые глаза. — Ищи место, где пахнет так же, как та большая черная бандура там, на болоте. Или деревню, где живут люди.

— А вы что, не знаете этих мест?

— Нет, мы с Тимоном впервые сюда забрели.

— Так идемте туда, где вы живете.

— Туда три дня пути.

— Сколько?!

— Столько. Все, — Кирилл закончил уничтожать следы привала, раскидав шалаш и закопав остатки еды, — в путь. Веди, Тимус.

Алабай повертелся на месте, принюхался, затем побежал было в сторону, откуда они пришли.

— Нет, не туда, ищи других людей.

Пес бухнулся на попу и озадаченно склонил голову набок.

— Понял. Ну что ж, будем идти просто вперед, приблизительно в том направлении, куда, как я помню, вела дорога с болота. И вела она, между прочим, на восток.

— Откуда вы знаете?

— По солнцу. Так что «идем на восток», — пропел он слова песни из «Турецкого гамбита».

Оказалось, что на восток идти труднее всего. Идиллическая пастораль в виде высоченных сосен и ровной земли осталась там, позади. А здесь лес был мрачный, сырой, заваленный рухнувшими от старости деревьями.

Игорь, и без того вымотанный событиями этого долгого дня, выдохся буквально через полчаса движения по сверхпересеченной местности. Он падал все чаще, а поднимался все медленнее, руки и лицо мальчика были расцарапаны в кровь, но он не хныкал и не жаловался, а упорно шагал рядом.

Когда он упал в очередной раз, Кирилл молча подхватил ребенка на руки.

— Нет, не надо, я сам! — вяло затрепыхался мальчик.

— Знаешь, Игорь Владимирович, так мы с тобой далеко не уйдем, — Кирилл усадил его на плечи. — К тому же так ты сможешь мне помочь.

— Как это?

— Я не могу одновременно смотреть вперед, выбирая дорогу, и на дисплей телефона.

— А зачем смотреть на телефон?

— А чтобы не пропустить момент, когда появится связь и можно будет позвонить твоему отцу.

— Так давайте я буду следить!

— Теперь — давайте, теперь ты сможешь.

Движение ускорилось, и довольно значительно, хотя идти с мальчиком на плечах через густой лес было достаточно сложно. А надо было еще и «слушать» пространство в поисках людей.

Но прежде чем появились хоть какие‑то признаки жизни, сверху раздалось ликующее:

— Ур‑р‑ра! Есть!

Глава 22

Кирилл аккуратно ссадил мальчика на землю:

— Ну‑ка, приятель, набери номер отца.

— А вы будете разговаривать или я?

— Давай‑ка лучше я, неизвестно, где и с кем сейчас твой папа, а мне хотелось бы сохранить пока твое освобождение в тайне от всех. Кроме родителей, разумеется.

— Но почему?

— Насколько я понял из слов твоего дяди Олега…

— Он не мой! — топнул ногой парнишка.

— Ладно, ладно, не кипятись. В общем, господин Зотов замутил какую‑то бизнес‑интригу, в которой в качестве главного козыря решил использовать тебя. И твоему отцу очень может пригодиться перехват козыря, чтобы окончательно вывести Зотова из игры.

— Дядя Кирилл, а откуда вы все это знаете?

— Когда‑то я сам был в игре.

— А почему…

— Все расспросы потом. Набирай номер.

Мальчик напикал набор цифр и протянул телефон Кириллу.

Можно было бы сказать, что потянулись длинные гудки, но даже один гудок вытянуться толком не успел, прервавшись низким усталым голосом:

— Да, слушаю.

— Владимир Семенович, я по поводу вашего сына…

— Я же сказал — все сделаю. Бумаги уже подготовлены…

— Стоп, вы не поняли. Отбой всем условиям похитителей, мальчика у них нет. Я забрал Игоря.

— Вы… — слышно было, как человек с той стороны связи словно задохнулся. Но, следует отдать должное его выдержке и мгновенной реакции, сориентировался он с ходу. — Так, я понял. Прошу прощения, я сейчас немного занят, поговорим об этом завтра.

Кирилл нажал кнопку отбоя и подмигнул мальчику:

— Молодец твой папка! Сообразил, что к чему. Там с ним рядом, похоже, лишние люди, так что правильно мы с тобой поступили, эти лишние люди могли услышать твой звонкий голосок.

— Но почему он не дослушал?

— Именно поэтому. Думаю, совсем скоро он сам перезвонит.

Совсем скоро оказалось совсем‑пресовсем. Буквально через три минуты телефон попытался исполнить «Владимирский централ» (странно было бы ожидать от Витька или Коляна, что они выберут для мелодии звонка «Песенку мамонтенка»), но ему не дали.

— Быстро вы, Владимир Семенович, — улыбнулся Кирилл. — Теперь можете говорить спокойно?

— Кто вы и что с моим сыном? — Голос Тарасова казался спокойным, но даже на таком расстоянии Кирилл чувствовал, что тонкая корка спокойствия вот‑вот сломается под напором бушующей внутри мужчины лавы.

— Не волнуйтесь, он в порядке и ждет вас.

— Я хочу слышать его.

— Пожалуйста, — Кирилл передал трубку мальчику. — На, держи.

— Папка! — радостно завопил тот, аж подпрыгнув. — Ага! Нет, теперь все классно! Дядя Кирилл меня спас! А те дядьки, они… они хотели. — Голос Игоря задрожал, пережитое вновь накатило на ребенка. — Нет, я не плачу. Били, да, и не только, но потом пришел дядя Кирилл, а с ним Тимка, это его алабай, он суперский! Мы шли‑шли по лесу, пока не появилась связь. Ага, понял. Дядя Кирилл, папа сказал отдать телефон вам.

— Да, Владимир Семенович, слушаю.

— Я не знаю, кто вы, я не знаю пока подробностей случившегося, но это потом, — страшное напряжение, державшее Тарасова, отпустило, но гнев, обжигающе‑холодный и очень опасный, остался. — Самое главное — где вы находитесь? Игорь упоминал лес.

— Да, мы в лесу, и точного местонахождения я не знаю.

— То есть?

— Это долгая история, а времени у нас мало. Велика вероятность того, что люди Зотова ищут нас.

— Простите, кого?! — реакция Тарасова очень напомнила реакцию его сына. А еще — собственные ощущения Кирилла, когда его предал брат.

— Похищение вашего сына организовал Олег Васильевич Зотов ради какого‑то контракта с англичанами.

— Вы уверены?

— Я видел его там, на болоте, где они держали вашего сына. Он приезжал к подельникам. Высокий, худой, лысый, похож на рептилию, ездит на черном «Мерседесе»‑внедорожнике. Он?

— Да, — коротенькое слово упало глухо и тяжело, словно валун на могилу. Могилу Олега Васильевича Зотова. — Ну что ж, это становится интересным. Очень интересным. Но прежде я должен забрать сына. Так вы говорите, его держали на болоте?

— Да, в старом немецком доте. Повторюсь — точных координат я не знаю, но вряд ли мы находимся очень далеко от лагеря, в котором был Игорь. Посмотрите, где в районе лагеря находится большое болото, и направляйте людей туда. И запеленгуйте этот телефон. Думаю, найти нас не составит большого труда.

— Выезжаю немедленно.

— Ждем вас.

— Берегите Игоря. И, — голос Тарасова дрогнул, — спасибо вам, Кирилл. Я в долгу не останусь.

— Это сейчас меня волнует меньше всего, — усмехнулся Кирилл. — Главное — передать вам ребенка. Поторопитесь.

Он нажал кнопку отбоя и повернулся к мальчику:

— Ну вот… М‑да, приплыли.

Игорь спал. Видимо, разговор с отцом окончательно ослабил пружинку, заставлявшую парнишку держаться. Слишком много всего свалилось сегодня на его вихрастую голову. Слишком.

— Ну, Тимыч, — Кирилл спрятал телефон в один из закрывающихся на «молнию» карманов жилетки, чтобы, не дай бог, не потерялся, и осторожно поднял ребенка, — путь усложняется. Руки теперь у меня заняты, так что придется тебе, дружище, выбирать максимально свободный от завалов маршрут. Не хватало еще грохнуться вместе с ребенком. Все, двинулись.

Стараясь придерживаться изначально выбранного направления — на восток, — Кирилл с трудом пробирался сквозь лес. По‑хорошему, надо было бы выбрать подходящее местечко и устроить привал, дожидаясь появления Тарасова. Но Кирилла не оставляло ощущение злобного, ненавидящего, следящего взгляда, буквально толкавшего его в спину. И хотя никого в «прослушиваемом» пространстве не наблюдалось, ни хороших, ни плохих, тупо сидеть на месте, дожидаясь, преследователей он не мог.

Ну вот откуда преследователи, откуда? Если даже незадачливых охранников уже обнаружили, братишки дружно будут петь про нежить лесную, страшное болотное чудище, утащившее мальчишку в свое логово. Понятно, что Зотов или Шайтаныч им не поверят, но и предпринять ничего не смогут. Организовать тотальное прочесывание леса не так‑то просто, потребуется много времени и людей.

Но ощущение надвигающейся опасности не засыпало, убаюканное голосом разума. Наоборот, в голове все громче и громче звучал сигнал тревоги, переходя в оглушающий вой сирены, пока…

Пока Кирилл не почувствовал наконец присутствие людей. Далеко, не менее, чем в часе ходьбы. И эти люди приближались. Причем приближались целенаправленно, к ним, он это чувствовал.

Как чувствовал и то, что это не Тарасов. Вряд ли он и его команда излучали бы столько злорадного торжества, густо перемешанного с охотничьим азартом.

Значит, ощущения не врали, их действительно засекли, причем уже довольно давно. Как? Да так же, как должен был засечь Тарасов — по работающему мобильному телефону одного из братьев. А может, и по двум, они ведь знают оба номера.

Отключить и выбросить телефоны? Но тогда не смогут подоспеть люди Тарасова, их единственная надежда на спасение, которые изначально находились дальше от места событий, тогда как преследователи шли следом, от дота.

Ну что ж, придется уйти в партизаны, вот только мальчонку надо куда‑то спрятать.

Впереди немного посветлело, лес начал редеть. Но по‑прежнему никаких признаков ни жилья, ни дороги. Просто закончился лес, откушенный заброшенным песчаным карьером.

Такие места очень любят киношники: осыпающиеся обрывы, нависшие над огромными ямами, ни единого дерева, в лучшем случае — чахлые кустики, из последних сил цепляющиеся за жизнь корнями. Идти трудно, спрятаться негде.

А преследователи между тем приближались. И больше не ощущалось никого, Тарасов не успевал…

Мы принимаем бой.

Кирилл осторожно положил мальчика на землю и, внимательно осмотревшись, нашел то, что искал: метрах в трехстах корни сосны нависали над обрывом, скрывая небольшую пещерку.

Он легонько потряс Игоря за плечо и, когда тот распахнул сонные глазищи, закрыл ему рот ладонью и тихо проговорил:

— Сюда идут. Другие, не твой отец. Идут за нами, выследили нас через телефон. — В голубых озерах обезумевшей рыбой заплескался ужас. — Не бойся, я спрячу тебя во‑о‑он в той пещерке, видишь? — судорожный кивок. Кирилл убрал ладонь с лица мальчика и успокаивающе погладил по голове. — Все будет хорошо, слышишь? Ты, главное, сиди и не высовывайся, что бы ни случилось. Я отвлеку их на себя, а ты жди. Скоро сюда придет папа, он звонил, пока ты спал, он уже совсем близко.

Зачем малышу знать правду? Главное, пусть верит и ждет, а он, Кирилл, постарается потянуть время, сколько сможет.

— Честно? — выдохнул Игорь.

— Честно. Поэтому мы с тобой должны продержаться. А для того, чтобы мы с Тимкой могли действовать свободно, не волнуясь за тебя, ты должен сидеть там очень‑очень тихо. Скорее всего, будет, стрельба, не пугайся. Главное — не выдай себя. Обещаешь?

Мальчик молча кивнул.

— Тогда идем.

Кирилл отвел ребенка к сосне, помог ему забраться в пещерку и тщательно замаскировал дыру корнями и ветками. Затем уничтожил все следы, указывающие на их присутствие, и собрался уже уходить, как вдруг услышал тихий плач.

— Ты что, малыш?

— Дядя Кирилл, не умирай, пожалуйста!

— Я постараюсь, — улыбнулся Кирилл. — Только и ты меня не подведи.

— Я буду ждать тебя. И папу.

Глава 23

Судя по ощущениям, до подхода основных сил противника оставалось не более двадцати минут. Следовало срочно найти подходящую снайперскую точку, причем подальше от убежища мальчика.

Так, и что тут у нас имеется подходящее? А ничего. Переполненный буреломом лес, так мешавший продвижению накануне, сейчас просвечивался насквозь, словно застиранные ситцевые семейники. Спрятаться было негде.

— Тимка, за мной, только тихо!

Алабай, и без того издававший шума не больше, чем мышь‑полевка, укоризненно посмотрел на хозяина и заскользил рядом.

По пути сюда Кирилл потратил немало времени и сил, обходя баррикаду, устроенную рухнувшим дубом‑великаном. Его мощный, не меньше полутора метров в диаметре, ствол во время падения увлек за собой наименее стойких соседей.

И теперь посреди леса образовался завал впечатляющих размеров. Впрочем, посреди леса — не совсем верное определение, скорее на краю леса, метрах в пятистах от карьера.

Там Кирилл и решил залечь. Пусть уроды думают, что это жилище лесного отшельника. Ну, или нежити, хотя эти, наверное, соображают получше братцев и вряд ли поверят в существование мифического монстра. Рожу им свою показать, что ли?

Ага, и немедленно получить пулю в лоб. Эффект неожиданности уже не сработает, это средство одноразовое, как презерватив.

Ладно, сориентируемся в процессе. Сейчас главное — добежать до укрытия и затихариться там. А еще надо задействовать пса. Там, в засаде, большой пользы от него нет. Вернее, вообще никакой.

Добравшись до завала, Кирилл прислушался. Минут через десять камарилья будет здесь. Точное количество преследующих особей определить не удавалось, но их было не менее трех. Интересно, каким образом удалось так быстро собрать команду? Или они сейчас не так уж далеко от цивилизации, как казалось Кириллу?

Тогда где же, черт возьми, Тарасов?!

Все, забыли. Будем действовать без расчета на него.

Кирилл присел перед псом и зашептал в обрубок уха:

— Тимус, я остаюсь здесь, а ты обойди чужих с тыла. А потом — действуй по обстоятельствам.

Он снова и снова повторял приказ, жестами указывая направление и возможные действия алабая. Он общался не только словами, но и чувствами, эмоциями, стараясь донести до пса смысл приказа.

И, когда преследователей можно было уже слышать не только ментально, но и реально, Кирилл обнял пса и на мгновение прижался щекой к морде алабая:

— Береги себя, Тимыч!

И полез в завал, зажав ружье в руках. А пес, принюхавшись, бесшумно скользнул куда‑то влево. И исчез среди деревьев.

Ну что же, понеслось!

Пеленгаторы четко указывали на место нахождения телефонов, поэтому преследователи не торопились. И не перли кучей напролом. Они разделились и сейчас медленно окружали завал, запирая загнанную дичь в кольцо.

Теперь можно было точно определить, сколько бойцов собрали на поиски украденной добычи.

Восемь. А патронов сколько осталось? Шесть. Хреново. Если бы он мог бить прицельно, тогда все сложилось бы удачно. Шесть — ему, а с оставшимися двумя справится Тимка.

Но вряд ли преследователи будут выскакивать из‑за деревьев плоскими мишенями, как в тире.

Это точно, вряд ли. В данный момент они замкнули кольцо, и с той стороны, откуда они пришли, заорал их главный. (Почему главный? Во‑первых, он остался на месте, тогда как остальные отправились выполнять распоряжение. А во‑вторых, это был Шайтаныч.)

— Эй, чучело, ты зачем влез в чужую игру?

Отвечать Кирилл не спешил, успеется. Его цель — максимально затянуть время.

Но и Шайтаныч дураком не был:

— Папашку его ждешь, да? Так не надо, не жди, он все равно не успеет, ему ж из Москвы добираться. А мы туточки, рядом. Давай так. Ты нам пацанчика отдай, и мы уйдем. Даже не будем тебя наказывать за испохабленную машину, хотя не мешало бы. Но — времени нет, ты ж понимаешь. Хотя тут с нами Колян, так он очень на тебя злится. Правда, Колян?

Но тот молчал. Видимо, все же побаивался того, за кем они шли. И никакие насмешки парней и разъяренные вопли шефа не смогли убедить его, что преследуемый — человек. Они же не видели его, а он, Колян, видел. Но — Шайтаныч приказал, потому что людей удалось собрать совсем мало, вот и пришлось присоединиться. Витьку хорошо, его оставили в покое, какой из него боец со сломанной челюстью, а ему, Коляну, пришлось тащиться. И теперь Шайтаныч еще и стрелки на него переводит! Ничего он не злится, он, если честно, боится.

Все это Кирилл «услышал» очень четко и постарался направить к трусливому слабому звену пса, пока Шайтаныч убеждал его отдать мальчишку:

— …Ну я же знаю, что вы там, не держите нас за дураков!

— Во‑первых, избавьте меня, любезный, от своих эротических фантазий, — лениво и очень спокойно заговорил наконец Кирилл. — Ни за что держать я вас не собираюсь. А во‑вторых, забавно вы свои пенисы именуете. В минуту особой близости небось «дурашкой» зовете? Ласково так, с придыханием.

— Ты гляди, какое чучело попалось грамотное да веселое! — притворно восхитился Шайтаныч, но Кирилл почувствовал дернувшуюся внутри пухлячка злобу. — Так что, отдаешь нам пацанчика?

— А у меня его нет.

— Не…! С тобой он.

— Был, не спорю. Но я ж не для того его у вас забрал, чтобы по лесу таскать. Съел я его. Не целиком, конечно, только самое нежное мясо срезал и поджарил. Остальное мой зверь доел. Сколько там было того пацана‑то.

Произнося все это тем же ленивым, равнодушным голосом, Кирилл ощутил, как вокруг него полыхнул огонь животного страха, распространителем которого стал Колян. Он буквально захлебнулся ужасом, заражая остальных.

— Ты что, совсем…? — рассвирепел Шайтаныч, почувствовав, видимо, коллективный мандраж. — Пацана он съел! Прикалываешься…? Зачем же ты Тарасову звонил?

— А это не я, это мальчик звонил. Я хотел, чтобы он успокоился, перестал бояться. Тогда мясо вкуснее, слаще. Вы ж небось знаете, что раньше в деревнях скотину старались резать спокойную, довольную, не измученную смертельным страхом, как на современных мясокомбинатах. Понимаете, ужас жертвы очень портит потребительские качества продукта…

— Заткнись…! — заорал Шайтаныч. — Все, парни, он меня достал! Мочи его!

— Так это, — неуверенно произнес голос откуда‑то слева, — Олег Василич ведь велел пацана живым вернуть. Или… думаешь, он его и вправду сожрал?

— Ну дебилы! — застонал главарь. — Он же вас разводит, как лохов последних, долбо…! Стреляйте, я кому сказал!

Привычка подчиняться приказам босса почти вытеснила недавний страх, но в этот момент с той стороны, где находился Колян, послышался жуткий, клокочущий среди деревьев, рык.

А в следующее мгновение — уже знакомый Кириллу истерический визг, и из укрытия вылетел совершенно обезумевший Колян.

Он буйволом ломился сквозь лес, не разбирая дороги, пока не нарвался на пулю. Визг перешел в вой, бандюганчик рухнул на землю, вцепившись в раздробленную коленную чашечку, и окончательно потерял интерес к происходящему. Это раз.

Молодец, Тимыч, первый патрон мы с тобой израсходовали удачно. Теперь выбирай следующего труса, большинство, судя по всему, окончательно поверило россказням Коляна и его братца о страшном чудище со зверем.

Это два. Еще один спугнутой перепелкой выпорхнул из кустов, удирая от рычанья и клацанья челюстей за спиной.

Но на этом удача решила, что достаточно погостила здесь, пора и сменить обстановку, и куда‑то свалила. Спасибо хоть, не к Шайтанычу и оставшимся на ногах пятерым бойцам.

Которые решили наконец выполнить приказ босса и влупили из четырех автоматов и двух пистолетов по завалу, прошивая его практически насквозь.

Кирилл едва успел втиснуться под могучий ствол дуба, в котором пули, жужжа разозленными осами, все же застревали. Пробить полтора метра древесины они не могли. Пока не могли.

Так что Кирилл был в относительной безопасности. Но, забившись гусеницей под дерево, довольно проблематично вести ответный огонь, а между тем кольцо бандитов сжималось. Не переставая палить, они подходили к завалу все ближе и ближе.

Пока не приблизились вплотную.

— Все, парни, хорош! — скомандовал Шайтаныч. — Этот удод, если и жив еще, вряд ли сможет отстреливаться. Теперь пора пацана поискать.

Вот, кажется, и все. Совсем скоро они обнаружат, что мальчика здесь действительно нет. И начнут искать.

А может, не начнут? Увидят то, что у трупа вместо лица, вспомнят его слова и поверят, что чудище и на самом деле сожрало пацана?

Странно, но он совершенно спокойно думал сейчас о себе как о трупе, беспокоясь лишь за ребенка.

Неужели все было напрасным?

— Слушай, Шайтаныч, а давай подожжем эту кучу, а? Стремно туда соваться, если честно, — предложил кто‑то из бандитов. — Если пацан живой, он наружу сам полезет или хотя бы голос подаст. Да и та хрень, что вокруг бродит и рычит, к огню не сунется.

— А что, это идея! — оживился главарь. — Молодец, Сивый, соображаешь. У кого зажигалка есть?

— У меня.

— Давай.

Но воспользоваться зажигалкой помешала та самая хрень из леса.

Кирилл услышал хриплое злобное рычанье, затем — странный хлюпающий звук и рев Шайтаныча:

— Стреляйте в него…, чего встали!..…, дайте что‑нибудь руку перевязать! Эта тварь мне все вены на… вырвала, я сейчас кровью истеку!

Воспользовавшись суматохой вокруг главаря, забывшего обо всем на свете, кроме собственной изгрызенной руки, Кирилл начал медленно и осторожно выбираться из‑под дерева в противоположную от столпившихся вокруг босса бандитов сторону.

Он уже почти выбрался, когда Шайтаныч заметил все же движение в завале и заорал:

— Уходит, уходит, стреляйте!

И в этот момент сверху послышался шум вертолетных лопастей.

Прибыл Тарасов.

Глава 24

— Шайтаныч, шухер! — завопил кто‑то из работников ножа и кастета. — Папаша у пацана борзый, я слышал, его люди сначала валят, потом разбираются, кто тут свой, кто чужой.

— …!..! — следовало отметить, матерился пухлик однообразно, никакой фантазии и изящных словесных конструкций. — Ладно, пока вертолет сядет, мы успеем устроить барбекю. У кого водяра с собой — лейте все, что осталось, причем на разные места завала. Я сказал — на разные, какого… столпились? Замкните кольцо, чтобы ни крыса, ни крысеныш не выскочили!

— Ага, а нас потом Тарасов за сына из‑под земли достанет и кишки выпустит! — проворчал кто‑то из бандитов.

— А я сейчас кишки выпущу.

— Да пошел ты…! — похоже, соратники не желали разделять с главарем выбранную им точку зрения, очень уж опасная точка. Смертельно опасная. — Ты все равно сдохнешь скоро, вон…, кровища как хлещет! И зверюга эта хозяина охраняет покруче тарасовских. Видишь, пока мы его не трогаем, зверюга нас не трогает. Короче, ты, Шайтаныч, как хочешь, а мы пошли. Ах, ты…! — послышался звук удара, сопровождаемый дружным обоюдным матом. — Стрелять он по мне собрался, козззел! Сдохни тут, гнида! Пацаны, заберите его пушку и сваливаем по‑быстрому, пока нас не покоцали!

Через мгновение голоса исчезли. И не только потому, что рев вертолетных двигателей заглушал все менее мускулистые звуки — доблестные воины Шайтаныча мудро слиняли.

Возможно, их босс и последовал бы за ними, но он не смог.

Убедившись, что бандиты действительно сбежали, оставив гнилой сгусток бессильной злобы и усиливающегося ужаса, Кирилл выбрался из завала.

И увидел, что ужас Шайтаныча был вызван не столько приближением разъяренного Тарасова, сколько нависшими над головой оскаленными клыками гигантского зверя. Переполненный гневом, алабай глухо клокотал.

Следовало поторопиться. Вертолет нашел наконец подходящее место для посадки на дне гигантской карьерной воронки, и из него, не дожидаясь, пока остановятся лопасти, посыпались люди в черном камуфляже, вооруженные, прямо скажем, получше Кирилла. Они грамотно рассредоточились вокруг невысокого крепкого мужчины средних лет, выбравшегося из вертолета последним.

А в следующую секунду из‑под корней сосны вылетела маленькая худенькая фигурка и бросилась навстречу мужчине. Но склон карьера был слишком крутым, мальчик не удержался на ногах и покатился вниз.

К счастью, по маршруту следования оказался сплошной песок, без каких‑либо вкраплений камня и корней, поэтому никаких дополнительных повреждений, судя по всему, парнишка не получил. Только перепачкался еще больше, превратившись в запанированную песком котлетку.

Которая благополучно вкатилась прямо на руки к подоспевшему отцу.

Слава богу! Кирилл облегченно выдохнул и склонился над вжавшимся в кучу веток Шайтанычем:

— Ну, что? Закончим твое никчемное существование?

— Только не говори, что съешь меня, — криво улыбнулся тот, изображая героя‑партизана на допросе. Вот только его страх вонял все сильнее. — Откуда ты вообще взялся, сволочь? Чего тебе надо?

— А как ты сам думаешь? — Кирилл приблизил лицо вплотную к перепачканной кровью физиономии бандита и резким движением сорвал балаклаву.

И нервы Шайтаныча не выдержали. Они, нервишки, и так уже звенели от боли, злобы, отчаяния и ужаса, но там хоть причины эмоций были понятны. Но ЭТО?!

В черных узких глазах лениво пошевелилось, просыпаясь, безумие. А когда Кирилл, ущипнув толстую щеку, восхитился упитанностью добычи, к воплям и стонам раненых присоединился тонкий, бьющий по нервам, вой.

Палата номер шесть была почти укомплектована.

Теперь пора. Встречаться с Тарасовым и его людьми Кирилл не собирался. Мальчик… А что мальчик? Он скоро забудет странного человека в черной шапке‑маске, детская память избирательна и очень быстро избавляется от болезненных, травмирующих воспоминаний.

Главное — малыш теперь вне опасности.

Кирилл свистнул алабаю и почти бегом направился в глубь леса, стремясь побыстрее скрыться за деревьями.

Вовремя. Буквально через пять минут возле завала появились люди Тарасова. Они бегло осмотрели поле боя и остановились, озадаченно разглядывая троих раненых бандитов, один из которых, судя по поведению, где‑то потерял адекватность.

— Ну, что тут у нас? — подошел Тарасов, бережно прижимая к себе сына.

— Да вот, Владимир Семенович, сами полюбуйтесь, — широкоплечий верзила, убрав за спину автомат, легонько пнул съежившегося в комок узкоглазого пухлого мужика, сосредоточенно слизывавшего кровь, обильно струившуюся из жуткой рваной раны на предплечье. — Этот — явный псих, те двое вроде соображают слегонца, но несут какую‑то чушь про лесного монстра и его зверя.

— Дядя Кирилл? — встрепенулся сомлевший на плече отца мальчик. — Он здесь? Он живой? А я думал… Тут стреляли, потом кто‑то страшно кричал, потом опять стреляли…

— Тише, сынок, тише, — Тарасов ласково погладил парнишку по голове. — Посмотри на них — тут есть твой дядя Кирилл?

— Нет, его нету. Только этот, — ребенок побледнел, снова вспомнив пережитое, — толстый, грязный, а еще вон тот, с ногой простреленной — они меня украли. Там еще один был, и они хотели… А потом пришел дядя Кирилл… И Тимка… Дядя Кирилл! Тимка!

Долго еще звенел в ушах жалобный зов мальчика. Даже когда звук, запутавшись в листве и хвое, увяз в лесу, не дотягиваясь больше до удалявшихся в быстром темпе человека и собаки, Кирилл продолжал слышать его внутри, ощущая переполнявшую ребенка горечь потери.

— Ничего, Тимыч, — криво улыбнулся он поскуливавшему псу, — все будет хорошо, малыш скоро успокоится. Да пойми же ты! — недоумевающе‑растерянный взгляд алабая резонировал с собственными ощущениями Кирилла, вызывая душевную боль. — Нельзя нам туда! Мне нельзя! Ты представляешь, что будет с пацаненком, когда он разглядит мою физиономию? На болоте он с перепугу ничего толком не видел. Пусть лучше так. В конце концов, ты, если хочешь, можешь вернуться, я же вижу, как ты привязался к малышу. Иди, еще не поздно.

Вот теперь алабай обиделся всерьез.

И до самого возвращения домой, растянувшегося почти на два дня, с хозяином «не разговаривал». Он держался неподалеку, обычно в радиусе метров трех‑четырех, в развеселые разведки не отлучался, во время ночевки теплым боком не прижимался, улегшись неподалеку. Игнорировал, в общем. И на все попытки пообщаться не откликался.

Особо переживать по этому поводу Кирилл не стал, сосредоточившись на дороге. Ведь мало того, что они никогда еще не уходили так далеко от дома, так ведь и побегать пришлось по незнакомым местам.

Но умение ориентироваться в лесу, а также фотографическая память не подвели их обладателя и на этот раз. И благодаря тому, что обратно они шагали без задержек на рыбалку и охоту, к своей избушке путешественники вышли поздним вечером следующего дня.

Измотанные до предела, голодные, дующиеся друг на друга, но в то же время — довольные и даже счастливые.

Впервые за долгие два года Кирилл смог ощутить, что его существование вовсе не бессмысленно, что он живет не зря. И что старец Никодим оказался прав.

В избушке на столе лежали пакеты с хлебом и крупой, под чистыми холщовыми тряпицами прятались в керамических мисках давно остывшие картошка в мундире и каша. Огород был полит, сорняки выполоты.

Все ясно, дед Тихон навещал и, увидев чахнущие посадки, понял, что обитатели избушки снова ушли в поход. Еды вон наготовил, славный старикан.

Чему и Кирилл, и особенно Тимка были несказанно рады. Готовить сил не было, а вот есть хотелось жутко. Казалось, что желудок, разозлившись на нечуткого владельца, мстительно присох к позвоночнику.

Поэтому, прежде чем рухнуть на кровать и отключиться, Кирилл разделил еду на две равные части, накормил себя и пса. И только потом позволил себе рухнуть.

А утром они с Тимкой помирились, и жизнь снова размеренно пошагала дальше по привычному маршруту.

Навестившему их в следующий раз деду Тихону Кирилл ничего о происшедшем рассказывать не стал. А зачем? Хвастаться, что ли? Было и было. И ушло. Навсегда.

Первые дни сентября выдались на редкость противными: серыми, сырыми, слякотными. Сутками моросил мелкий холодный дождик, небо безнадежно затянулось сплошным, без прорех, облачным одеялом. И хотя было еще не так уж и холодно, но влага, казалось, пропитала не только стены, но и мебель, одежду и воздух, не добавляя бытию комфортности.

— Тимус! — Вернувшийся после утренней пробежки Кирилл потрепал жмущегося к печке пса по холке. — С такой погодой нам с тобой скоро придется жабры отращивать, правда?

Алабай уныло фыркнул и многозначительно посмотрел на холодную печь.

— Да понял, понял уже, дай только одеться. Сейчас затоплю, действительно пора, пусть просохнет все. Только учти, сухих дров маловато, как бы не пришлось нам с тобой к поленнице идти, на двор.

Энтузиазма по поводу прогулки в сырость пес почему‑то не проявил.

— Ладно, не куксись, те все равно отсырели, дымить будут. Думаю, обойдемся стратегическим запасом. Да и к приходу деда Тихона подготовиться надо, чайку заварить, кашу в печь посадить. Помнишь, как он нам помог тогда с хозяйством? Сегодня наша очередь старика побаловать. Откуда знаю, что он придет? Не смеши меня, Тимыч, я же всегда это чувствую…

Не прекращая болтать с псом, Кирилл растопил печь, быстренько прибрался в комнате, поставил томиться пшенную кашу с ягодами, заварил травяной чай и, окинув критическим взглядом свое жилище, направился к выходу встречать гостей: деда Тихона и Хана, Тимкиного папашку.

В затылок с докладом отрикошетил вернувшийся после осмотра жилища критический взгляд — все в норме, босс! В хате чисто, тепло, сухо, вкусно пахнет.

Учуяв приближение человека, всегда приносившего вкусные гостинцы (кольцо кровяной колбаски, внушительный кусок ливера, аппетитный зельц), алабай, по‑щенячьи встявкнув, выбежал из дома. Желание полакомиться в неравной борьбе победило отвращение перед слякотью.

Глава 25

Кирилл не последовал примеру пса, оставшись дожидаться деда Тихона в дверях. Он при всем желании не смог бы последовать этому примеру, поскольку весело приветствовать прибывших ему было просто нечем — хвоста‑то нет. Никакого. Даже купированного, как у Тимуса.

Собственно дождя уже не было, но в воздухе висела мелкая морось. Именно висела, капельки были настолько мелкими, что казалось, им не хватает веса, чтобы долететь до земли. И они болтались сырой взвесью, оседая на всем, до чего добалтывались.

В том числе и до штормовки деда Тихона, и до густой шерсти Хана, и до черного блестящего Тимкиного носа.

— Доброе утро, дед! — Кирилл посторонился, пропуская гостя в дом. — Если честно, не ожидал, думал, ты дождь пережидаешь. Но от этого еще приятней, почти сюрприз.

— Как же, — добродушно проворчал старик, вешая отсыревшую штормовку на гвоздь возле печки, — устроишь тебе сюрприз. Ты же за три версты гостей чуешь. Что касается дождя — так я и сам надеялся, что развиднеется, но это еще не скоро. А у меня гостинчик для Тимки мог испортиться, я ж в поселковый магазин редко хожу.

— Вряд ли Хан позволил бы гостинцу испортиться, — улыбнулся Кирилл, наблюдая в окно за носившимися по двору гигантами. Стекло ощутимо подрагивало от их топота. — Ну ладно, давай завтракать, пока каша не остыла. У меня и чай есть, твой любимый, с душицей.

— А я тебе еще медку принес… Ты что, сынок? — дед Тихон удивленно посмотрел на замершего вдруг Кирилла.

— Сюда идут.

— Сюда? Ты уверен? Может, просто заблудился кто.

— Нет. Идут целенаправленно и именно сюда, я чувствую. Причем приближаются слишком быстро, словно едут.

— Едут? — старик недоверчиво покачал головой. — Ты, Кирилка, что‑то напутал, здесь нет дороги. Мы и на подводе‑то еле пробрались сюда в тот раз.

— Дед, ты пока свистни собак, а я патроны достану.

— Что ж сразу патроны? — нахмурился Тихон. — Может, с добром люди идут?

— Откуда? Кто меня может с добром искать? Единственные люди, кому я могу быть нужен, хотели бы видеть меня в могиле. Да и слишком уж довольны те, что идут сюда. Словно выследили наконец дичь. Дед, а может, вы с Ханом уйдете, а?

— Обидеть старика хочешь? — нахмурился Тихон, направляясь к двери. — Ханыч, Тимка, марш в избу!

Но псы уже почуяли приближение чужих, шерсть на загривках встала дыбом, в груди заклокотал басовитый рык, грозивший взорваться оглушительным лаем.

— Я кому сказал — в избу! — повысил голос старик.

— А знаешь, я передумал, их лучше в лес отпустить. — Кирилл вышел следом. — Поверь, они оттуда смогут гораздо эффективнее действовать. Мы с Тимкой недавно это опробовали.

— Что еще вы опробовали? Почему не знаю?

— Это долгая история, сейчас не до того. Гости скоро будут здесь. Тимус! — Пес, не прекращая глухо рычать, подбежал к хозяину. — Идите с Ханом в лес и затаитесь. А потом — как в прошлый раз, помнишь, как ты сработал?

В этот раз алабай сообразил гораздо быстрее и, рыкнув еще раз, бесшумно метнулся в лес. Хан удивленно посмотрел вслед прыткому «мелкому», затем перевел взгляд на хозяина.

— Иди за ним, Ханыч, — кивнул Тихон и повернулся к Кириллу: — Что теперь?

— Теперь — в дом, подождем непрошеных гостей там.

Долго ждать не пришлось. Минут через десять с той стороны, откуда пришел и дед Тихон, появились люди. Пять человек, совершенно не прячась, медленно приближались к дому. Пешком, так что либо Кирилл ошибся изначально, либо машину пришлось все‑таки бросить, когда дорога стала совсем непроходимой.

— Что‑то я оружия ни у кого не вижу, — присмотрелся к визитерам старик. — Обычные мужики, на туристов похожие. Ошибся ты, Кирилка, не к тебе они, просто заплутали, видать, и дорогу ищут.

А мужчины между тем добрались до забора и остановились. Тот, что шел в центре, улыбнулся и громко прокричал:

— Эй, хозяин! Пустите погреться, а то мы вымокли, пока до вас добирались! И пожалуйста, не натравливайте на нас пса, мы пришли с миром!

— Ч‑ч‑черт! — Кирилл заметался по комнате, переворачивая вещи. — Да где же она?

— Что происходит? — Старик с недоумением наблюдал за перемещениями найденыша, напоминавшими бег курицы с отрубленной головой. — Похоже, ты знаком с этим человеком? Как и он с тобой, причем нынешним тобой, раз о собаке знает. Кто это?

— Владимир Семенович Тарасов собственной дорогостоящей персоной, — проворчал Кирилл, отыскав наконец балаклаву. Он натянул шапку на лицо и направился к двери. — Владелец заводов, дворцов, пароходов.

— Кирилка, ты куда вляпался?

Вопрос дымом повис в воздухе, поскольку тот, кому он предназначался, в этот момент открыл дверь и вышел:

— Здравствуйте, Владимир Семенович.

— Добрый день, — Тарасов с интересом разглядывал приближавшегося. — Кирилл, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Чем обязан?

— Мы так и будем через забор беседовать? — усмехнулся визитер. — Я, знаете ли, весьма некомфортно чувствую себя, когда в спину смотрит зверь. Даже с очаровательным именем Тимка.

— Тимка, Ханыч, ко мне! — громко скомандовал Кирилл.

— Тимка Ханыч? — рассмеялся Тарасов. — По имени‑отчеству зовете?

Правда, смех быстро иссяк, когда слева и справа из леса выметнулись два лохматых гиганта и, зажав непрошеных гостей в своеобразные тиски, застыли грозными монументами.

— Понял, — кивнул Владимир Семенович. — Ошибочка вышла, это два имени. Очень приятно, мальчики, познакомиться. А кто из вас Тимка?

Монумент справа удивленно фыркнул и покосился на хозяина: «Откуда этот тип меня знает?»

— Привет, дружище! — искренне обрадовался тип и совершенно неожиданно для грозного и жутко опасного монумента присел перед ним на корточки и ласково потрепал обрубки ушей. — Игоряха был прав, ты действительно красавец! Помнишь моего парня?

Совершенно обалдевший пес бухнулся на попу и озадаченно наклонил голову.

А Тарасов, покопавшись в кармане легкой куртки, вытащил собачье лакомство в виде косточки и протянул алабаю:

— На, держи, это тебе Игорь передал. Если бы ты знал, как он рвался поехать со мной! Но пришлось его оставить дома, потому что у дяди Кирилла должна быть веская причина прятаться от людей. Да, господин Витке?

Вот тут уже обалдел Кирилл. Ему вдруг тоже захотелось бухнуться на попу и озадаченно наклонить голову. Но он лишь отступил на шаг. Возможно, еще отвисла челюсть, но под балаклавой все равно не видно.

— Ну что, — добродушно усмехнулся Тарасов, поднимаясь, — пригласите меня в дом?

— Да, конечно. — Вот зараза, шок сказался и на голосовых связках, вместо нормального голоса на выходе какой‑то сдавленный клекот. — Проходите. Тимка, можешь взять, пока слюной не захлебнулся.

Алабай благодарно уркнул и, устроившись поудобнее, принялся за угощение. Хан, косясь на удачливого пацана, повернулся к хозяину: «А мне что делать?»

Дед Тихон улыбнулся и успокаивающе кивнул:

— Вольно, свои.

— А вы, насколько я знаю, Тихон Савельевич?

— И все‑то вы знаете, уважаемый, — прищурился старик. — Откуда такой всезнайка взялся, интересно? И что ему от нас надо?

— Сейчас объясню, — Тарасов кивнул своим людям: — Вы остаетесь здесь, смотрите в оба, мало ли что. Если понадобитесь, позову. А что будем с псами делать?

— Псы, — улыбнулся Кирилл, — вы в дом пойдете?

Ага, два раза. Когда у одного вкусная косточка, а другой надеется ее стыбзить.

Войдя в дом, Владимир Семенович осмотрел убогое жилище и тяжело вздохнул:

— Редкая все же гнида ваш братец, уважаемый господин Витке. Так вот, значит, куда сбежал с деньгами фирмы бывший глава «Монблана»!

— Подождите! — Кирилл устало опустился на кровать. — Я понятия не имею, откуда вы все знаете, и меня это напрягает. Для того чтобы наша беседа была максимально конструктивной, объяснитесь, пожалуйста.

— Справедливо, — Тарасов сел на табуретку, приглашая последовать его примеру старика: — Устраивайтесь, Тихон Савельич, рассказ будет долгим. Итак, с чего же начать?

— С начала, — проворчал Кирилл.

— О’кей. Там, на карьере, когда я нашел сына живым и почти здоровым, я поначалу не очень хорошо соображал, что к чему. Я ведь до конца не верил, что ваш звонок, Кирилл, не является очередной сволочной подставой. Слишком уж это было похоже на чудо — сначала мне звонят какие‑то ублюдки и сообщают, что мой сын у них. Само собой, я был готов пойти на все их условия, почти не рассчитывая увидеть сына живым. Страшнее часов не было в моей жизни. — Тарасов пару секунд молчал, гоняя желваки. — А потом вдруг — ваш звонок, и эти слова про Зотова. Гнида! Он свое получил. В общем, в карьере я сплоховал, не стал вас искать. Живы — и ладно. Но покоя с той минуты мне не было, меня теребили и снаружи, и изнутри. Снаружи — сын, изнутри — совесть. Человек совершенно бескорыстно рисковал собственной жизнью, спасая чужого ребенка, а я даже пальцем не пошевелил, чтобы отыскать и отблагодарить его. Да и в целом вы оказались весьма интригующим персонажем. Отморозки Зотова твердили о каком‑то монстре, несли чушь про лесную нежить, сын взахлеб рассказывал про сильного и смелого дядю Кирилла, почему‑то не снимавшего маску как у ниндзя. Порванная рука одного бандита, раздробленные колени двух других, сломанные челюсти типа на болоте — может, и на самом деле ниндзя? Короче, разобравшись с Зотовым и его людишками, я все силы направил на поиски загадочного спасителя. Что я знал о нем? Имя его и его собаки — вот, собственно, и все. Но главное — настоящую кличку собаки, ту, что указана в документах — Тамерлан Хан. Игорь запомнил ее.

— Понял, — кивнул Кирилл. — Породу ваш сын тоже узнал, а дальше все просто. Достаточно сделать запрос по алабаям, сведения о владельцах регистрируются.

— Вот именно. Так что уже две недели назад мои люди разыскали уважаемого Тихона Савельевича, к которому и ушел алиментный щенок по кличке Тамерлан Хан. Убедившись, что это не тот человек, которого я разыскиваю, мои люди установили наблюдение за Тихоном Савельичем, и сегодня он наконец пришел к вам.

— И как же вы за мной следили, что Ханыч вас не почуял? — сумрачно поинтересовался старик.

— Ну, не торчали возле хутора, разумеется. Пришлось навестить ваш дом, когда вы ушли, и снабдить вещи маячками, вот и все.

— Как нашли — понятно, — Кирилл в упор посмотрел на Тарасова. — Но откуда вы знаете, кто я?

— Это оказалось гораздо сложнее, но на меня работают лучшие профессионалы. Сын рассказывал, что вы упоминали о том, что были в бизнесе, а еще — о предательстве близких людей. Игорь вообще бредит вами и псом, вы — его супергерои.

— Славный он у вас парнишка, только доверчивый очень.

— Есть такое. В общем, разыскав Тихона Савельича, я поручил своим людям собрать информацию обо всем мало‑мальски заметном, что происходило за последнее время в этой местности и рядом. Много разной чепухи пришлось просмотреть, пока на стол не легло дело «Свежей орхидеи», криминальной структуры, во главе которой стоял некто Виктор Борисович Скипин. Закрытая частная клиника, в которой лечили изуродованных ядовитой косметикой людей, находилась приблизительно в пятидесяти километрах отсюда. Сестра Скипина, Мария, два года назад вышла замуж за некоего Аристарха Витке, нынешнего главы финансовой группы «Монблан», обладавшей когда‑то безупречной репутацией. Именно обладавшей, потому что сейчас «Монблан» вовсе не котируется как надежный партнер. И вот странная штука — начало заката «Монблана» удивительным образом совпало с женитьбой Аристарха на мадмуазель Скипиной и таинственным исчезновением бывшего главы фирмы, Кирилла Витке. Который якобы сбежал с контрольным пакетом акций и опустошил общий счет братьев. Сопоставить исчезновение человека по имени Кирилл, страшно уродующую ядовитую косметику бренда «Свежая орхидея», родство главы рухнувшей фирмы Скипина и жены Аристарха Витке было несложно…

— Подождите! — Кирилл вскочил с кровати и подбежал к столу. — Структура Скипина рухнула? Их разогнали?

— Да, уже год назад.

— Скажите, а в деле «Свежей орхидеи» фигурировало имя Ланы Красич?

— А как же! Именно благодаря смелости Миланы Мирославовны и удалось арестовать этих нелюдей. Ее отец лично проследил за тем, чтобы господин Скипин не вывернулся и получил максимально возможный срок.

— Так она… — ноги вдруг ослабели, и Кирилл, опустившись на пол, запрокинул голову и захохотал.

Поначалу тихий смех постепенно нарастал, превращаясь в истерику. Тело выгибалось дугой, воздуха не хватало, перед глазами все поплыло.

— Воды, скорее! — Тарасов бросился к корчившемуся Кириллу и сорвал с него балаклаву…

Вода понадобилась обоим.

Часть III

Глава 26

«Земная ось, ошибшись в направлении, проткнула горло…» Все, хватит! Бред какой‑то!

Лана раздраженно отшвырнула яркую книжечку в угол дивана. Вот и отдохнула, вот и отвлеклась. Зараза! Или все‑таки блин? Как должна выражать свои эмоции умная и достаточно жесткая бизнес‑леди, словарный запас которой порядка на три‑четыре превосходит лексикон Эллочки‑людоедки?

А нечего с таким объемным багажом знаний детективчики почитывать, вам, барышня, Кафку цитировать полагается и произведениями Харуки Мураками наслаждаться. Зюскинда перед сном почитывать. Иногда можно и с Пауло Коэльо расслабиться. Фу ты, да не с самим старичком, с его прозой, конечно!

А детективы — фи, моветон!

Но Милана Мирославовна Красич, очень красивая и очень умная (бывает и такое!) девушка двадцати семи лет от роду, закончившая финансово‑юридическую академию с красным дипломом и успешно существовавшая в мире большого бизнеса, любила детективы и не скрывала этого.

Да, она читала и Кафку, и Толстого, и Маркеса, и того же Мураками. Но когда проблемы накатывали волной цунами, когда жизнь показывала не самую лучшую свою сторону (зато гладкую и без морщин), когда к концу рабочего дня выгораешь так, что домой рулишь на автопилоте, хочется отвлечься легкой, не загружающей вещицей, способной увлечь на пару часов, позволить себе забыть обо всем.

И для Ланы такой отдушиной стала женская остросюжетная проза. Именно женская, где не льются реки крови, и через страницу не смакуются подробности грубого секса, чем обычно грешат авторы‑мужчины.

Впрочем, были и дамы, чья проза ничем не отличалась от мужской, а также мужчины, умудрявшиеся обходиться без детального описания поз и первичных половых признаков.

Лана с удовольствием читала Устинову, Маринину, Дашкову, Михалкову, Мельникову, иногда, под настроение — Донцову. И никогда не стеснялась признаваться в этом, изредка общаясь с гламурным бомондом, в сверкающем стразами и накладными ногтями кругу которого читать книги вышеперечисленных дам считалось немодным.

Но Лане

а) было абсолютно безразлично мнение членов этого кружка;

б) она терпеть не могла ханжества.

Ведь куда‑то расходятся миллионные тиражи книг этих писательниц, но кого не спроси — «Донцова? Фу, никогда!»

Фарисеи.

В этот раз Лана решила познакомиться с творчеством довольно модной и раскрученной современной писательницы, заинтригованная ее растущей популярностью. К тому же все новинки любимых авторов она уже прочла.

А ситуация в бизнесе и личной жизни не просто демонстрировала свою тыльную часть, но и упорно пыталась загнать туда, причем поглубже, дабы перепачкать поосновательней. Необходим был тотальный релакс.

Поэтому по дороге домой Лана заехала в книжный магазин и купила первый попавшийся томик интересующей ее авторши.

И вместо того чтобы расслабиться и погрузиться в релакс, распсиховалась еще больше. Нет, сюжет был закручен довольно лихо, но увлечься действием мешал кондовый язык дамы. Стиль, а не орган.

Когда частный детектив первый раз «впал в задумчивость», Лана просто хихикнула, но когда посыпались перлы типа «женская нервная система стойче мужской» и «труп, на котором краснелись пятна», она начала закипать. Но продолжала продираться сквозь лексические сорняки, следя за сюжетом.

Не продралась. «Ошибшаяся» земная ось проткнула не только горло персонажа, она добралась до вскипевшего мозга Ланы и застряла в самой середине.

Вместо релакса получился свинакс. Свинство, причем полное. А завтра, между прочим, сложные переговоры, которые отец поручил провести ей.

За пять лет, прошедших (иногда — проползших) после окончания академии, она накопила достаточно бизнес‑опыта, чтобы стать надежным партнером Мирослава Красича. И если поначалу зеленоглазую красотку, обладавшую сексапильной фигурой и роскошной гривой вьющихся каштановых волос, бизнес‑акулы всерьез не воспринимали, считая ее глупой куклой, сегодня, после того как кукла чувствительно грызанула слишком расслабившихся за самое больное место — кошелек, Милану Мирославовну уважали. И даже очень. А некоторые побаивались.

И строительный холдинг Мирослава Красича, несмотря на кризисы и прочие потрясения, продолжал занимать достойное место в бизнесе, выигрывая самые заманчивые тендеры и получая весьма выгодные объекты строительства в престижных районах Москвы.

Все складывалось более чем удачно, и даже жуткие события прошлого стали постепенно забываться. Хотя нет, не забываться, просто боль перестала рвать душу на части, перейдя из острой стадии в хроническую.

Ведь тогда, влетев с размаху в самый эпицентр криминала, колыхавшегося вокруг косметической фирмы «Свежая орхидея», уродовавшей и убивавшей людей,[3] Лана потеряла дружбу и любовь. Как бы пафосно это ни звучало.

И именно это было самым мучительным, хотя физически она пострадала гораздо серьезнее, едва не отправившись на тот свет. На память о «веселухе» на руках остались белые полоски шрамов, идущие вдоль вен.

А вот раны в душе зашить профессионально было некому, и Лана пыталась штопать их сама. Получалось плохо, если честно, совсем не получалось.

Потому что прошлое в лице Ирины Иванцовой, Иришки, самой близкой когда‑то подруги, ради которой Лана и ввязалась в опасную для жизни игру, снова и снова напоминало о себе. Ирина настойчиво добивалась встречи, надеясь вернуть былую дружбу.

Но простить предательство Лана не могла. Может, и следовало бы, как советовала мама Лена. Ведь Иришка — всего лишь слабая женщина, а не пламенная революционерка, и вычеркнуть без малого десять лет дружбы очень больно, но — нет.

Потому что, по сути, из‑за нее, из‑за Иванцовой, погиб Кирилл.

Странный, чудовищно изуродованный мужчина, с которым Лана была знакома всего лишь два дня. Она не помнила жуткий бесформенный комок плоти вместо лица, только огромные шоколадно‑карие глаза, переполненные болью и страстью, а еще — властные, нежные, чуткие губы.

И ощущение невосполнимой потери, пульсирующая мукой пустота, образовавшаяся в душе после смерти Кирилла. Страшной, мучительной смерти, о которой не хотелось даже думать.

Не хотелось, но — думалось. Хотя прошло уже больше года после этих событий, главная тварь, отправившая Кирилла гнить заживо, получила десять лет строгого режима. Вернее, получил, ведь Виктор Борисович Скипин считал себя особью мужского пола, что и пытался доказать тогда Лане. К счастью (для него в первую очередь), неудачно. И пусть радуется, что вообще дотянул до суда, и то только благодаря тому, что выжила Лана. И что его не было там, в принадлежащей ему клинике, где начальник службы безопасности холдинга Матвей Кравцов нашел истекающую кровью девушку.

Но Мирослав Красич рассвирепел всерьез. Мало того что давний конкурент постоянно вредил его бизнесу, так этот поганец посмел похитить Лану! Горячая кровь отца‑серба требовала адекватных поступку Скипина действий, и они последовали бы, случись с дочкой непоправимое.

Впрочем, действия все равно были, но гораздо более цивилизованные и законопослушные, чем предполагалось вначале. Мирослав Здравкович просто лично проследил, чтобы ни одна крыса не смогла избежать наказания, и все, так или иначе связанные с чудовищными экспериментами криминально‑косметической структуры, получили максимально возможные сроки. Связей на самом верху у господина Красича хватало.

Следом за криминальным обрушился и легальный бизнес Виктора Борисовича. Строительная корпорация «Скиф» приказала долго жить через полгода после ареста ее главы. Мирослав Красич легко и непринужденно, с элегантностью танка, раздавил бизнес Скипина.

Чему активно пыталась помешать Мария Борисовна Витке, в девичестве (три ха‑ха!) Скипина, унаследовавшая «Скиф».

Но к войне отца присоединилась Лана, запомнившая откровения жирного скота, хваставшегося мстительностью и злопамятностью своей сестренки Манюшки.

Ведь именно эта мерзавка изуродовала Кирилла, посмевшего не пустить ее в свою постель и жизнь! И благодаря ей и ее братцу жизнь Кирилла закончилась так страшно…

Поэтому строительную корпорацию «Скиф» отец и дочь Красичи разваливали вместе, перекрывая кислород везде, где только возможно. Маня, ничего не смыслившая ни в строительстве, ни в бизнесе в целом, вместо того чтобы нанять высокооплачиваемого профессионала, решила рулить сама. Вернее, она рассчитывала на помощь мужа, Аристарха Витке, брата Кирилла, сменившего (вернее, сместившего) брата на посту главы финансовой группы «Монблан».

Жадность и самоуверенность Мани очень помогли Красичам. Бизнес‑леди из мадам Витке была, как из экскрементов пуля, а Аристарх, с трудом удерживавшийся в собственном кресле, ничем помочь женушке не смог.

И через полгода корпорация «Скиф» обанкротилась.

Но это единственное, чем Лана могла отплатить Мане. Доказательств причастности мадам Витке к исчезновению брата ее мужа не было. Никаких.

Как и доказательств смерти Кирилла, ведь тела его так и не нашли. Сначала, пока Лана была на грани жизни и смерти, никто и не искал. Но едва девушка смогла говорить, она потребовала разыскать Кирилла, надеясь успеть…

Не успела, прошло слишком много времени, почти десять дней. В развалюхе, куда увезли и бросили избитого до полусмерти Кирилла, нашли только засохшую кровь.

Скорее всего, начатое Скипиным завершило зверье. К сожалению, проследить, куда утащили тело, не получилось, августовский ливень смыл все следы.

А нет тела — нет дела. Против слов Ланы были слова Аристарха, утверждавшего, что брат жив и здоров, он просто сбежал, обокрав бедного Арика и опустошив общий счет.

Версию мужа подтверждала и Маня, и некоторые из сотрудников «Монблана». Личная секретарша Кирилла тоже исчезла, поэтому подтвердить либо опровергнуть чью‑либо версию было некому.

И смерть Кирилла осталась безнаказанной.

Глава 27

Может, поэтому он приходил к Лане каждую ночь?

Причем началось это около года назад, прошлой весной. Первые месяцы после выписки из больницы были сплошной болью и тоской, а по ночам душили кошмары, в которых снова и снова умирал Кирилл. Так прошли осень и зима.

Но весной все изменилось. То ли пробуждающаяся природа, когда «и даже пень в апрельский день березкой снова стать мечтает», то ли небольшое облегчение, которое принес крах «Скифа», но кошмары сменились… Сменились…

Мужчины у Ланы были. Целых два. И обоих она любила. Но, получается, ей это только казалось, хотя разрыв переживала очень тяжело, выплакав три ведра слез. Одному из бойфрендов, сериальному актеру, поведшему себя слишком уж по‑свински, ее брат, Яромир, нынешняя звезда Голливуда, расквасил в свое время физиономию.

И Лана думала, что чувственная любовь и секс — это одно и то же. Классно, конечно, улетаешь, и все такое. Но, если честно, непонятно, почему об этом столько говорят.

Но то, что происходило с ней во сне… Этого не могло быть, ведь это сон, всего лишь сон, но это было. И просыпаясь, Лана плакала. Потому что понимала — подобного в ее жизни не случится. Никогда. Ни один живущий на Земле мужчина ей больше не нужен. А нужен тот, кого нет.

И с этим предстояло жить дальше. И отец, и мама Лена, видя настроение дочери, пытались познакомить ее с достойными, как им казалось, кандидатурами. Кандидатуры в итоге отправлялись курить бамбук. Ярик, когда бывал в Москве, везде и всюду таскал сестру с собой, погружая в шумный водоворот тусовок. Лана с удовольствием развлекалась, рядом с братом ей было комфортно и спокойно, но потом он уезжал, и девушка с еще большим остервенением окуналась в работу, выматывая себя до предела. Чтобы вечером почитать что‑нибудь отвлекающее, и — туда, к нему, к Кириллу.

Теперь Лана знала, как выглядел Кирилл Витке до встречи с Маняшей Скипиной. По ее просьбе Матвей Кравцов собрал всю имеющуюся информацию о финансовой группе «Монблан» и в первую очередь о ее хозяевах.

С фотографий смотрел потрясающе красивый мужчина. Пожалуй, он вполне мог составить достойную конкуренцию в Голливуде Яромиру Красичу, стань он актером. Потому что красота Кирилла не была сладко‑конфетной, ну, губки там, глазки, реснички. Нет, внешность мужчины была переполнена животным магнетизмом роскошного самца: мускулистое стройное тело, ухоженная грива густых черных волос, рельефные скулы, твердый ироничный рот, смугловатая чистая кожа, завораживающе красивые глаза оттенка горького шоколада, ресницы почти до бровей…

Какая же ты сука, Мария Борисовна Скипина!

И теперь именно этот мужчина приходил каждую ночь, наполняя сны чувственной энергетикой, даря неизведанные ранее эмоции. И исчезая в самый неподходящий момент.

Поэтому Лана даже рада была усложнившейся ситуации в холдинге. Собственно, ничего особо страшного не происходило, просто война за право строить престижный бизнес‑центр почти в центре Москвы развернулась нешуточная. Прибыль этот объект сулил более чем внушительную, речь шла о сумме с шестью нулями. Валютными нулями.

В этот раз к привычным конкурентам присоединилась новая, никому раньше не известная строительная компания. Новичка никто не воспринял бы всерьез, будь это какая‑нибудь провинциальная российская фирма, попытавшаяся пробиться на столичный строительный рынок. Но «JTI» имела внушительный список построенных объектов по всему миру, основным пакетом акций владели турки. Репутацией компания обладала более чем солидной, конкурентом была серьезным и, разумеется, ее в Москве никто не ждал.

Да и сами учредители не совались сюда раньше, опасаясь разгула криминала лихих девяностых. Потом присматривались, где‑то лет семь‑восемь. И вот наконец решили отхватить свой кусок пирога, ведь цены на жилье в Москве — одни из самых высоких в мире.

Для чего создали дочернюю фирму, с тридцатью процентами российского капитала. Кому достались эти тридцать процентов акций, узнать не удалось, не помогла даже конкурентная разведка. Кто бы ни был российский соучредитель, затихарился он глубоко. Директором «JTI‑Москва» стал, похоже, зитц‑председатель Фунт. Ну, не тот дедулька из «Золотого теленка», конечно, но типаж с того же склада. Особенно впечатляло имя директора — Петр Иванович Смирнов. Супер! Круче был бы только Иванов. Или Сидоров.

Невзрачный человечек, из которого даже костюм от Армани не смог выбить дух совка, «на людях» появлялся очень редко, почти безвылазно находясь в роскошном офисе в районе Лубянки. Нет, не там. Не на площади. Там невзрачность профессиональная, а здесь — природная.

Но специалисты за тощей спинкой господина Смирнова стояли классные. Внедрение на строительный рынок Москвы проходило настораживающими темпами, и вот теперь «JTI‑Москва» обнаглела настолько, что посмела принять участие в тендере на возведение бизнес‑центра!

И, как оказалось, российские соучредители, в отличие от турецких, вести борьбу цивилизованно не собирались изначально. У всех их конкурентов начались проблемы разного плана, но больше всего — у холдинга Мирослава Красича. На все стройплощадки, а также на заводы и склады зачастили проверки разного плана, от пожарников до ФМС. И хотя каждый шаг Мирослав десять раз согласовывал с юристами, стараясь ни в коем случае не выходить за рамки законодательства, а на работу нанимал только имеющих регистрацию специалистов, но бесконечные проверки напрягали.

На это утро была запланирована планерка с участием начальника строительства жилого дома, которое курировала Лана. Элитная высотка в экологически чистом районе Москвы вымотала немало нервов, но это девушке даже нравилось. Все мысли были заняты стройкой, и некогда было изводить себя воспоминаниями о Кирилле.

Она моталась туда раз‑два в неделю и планерки проводила не в офисе, а на стройплощадке. Нанятые таджики работали хорошо, ведь регистрацию им оформил холдинг, он же расселил рабочих в собственном общежитии, проблем с милицией у людей не было — отчего же не работать! К тому же зарплата выдавалась регулярно, и именно та, которую обещали.

Красичи никогда не пытались сэкономить на рабочей силе, справедливо полагая, что качественную работу можно требовать только с сытых, спокойных, уверенных в завтрашнем дне людей. И построенные холдингом объекты выгодно отличались от халабуд жадных конкурентов. Да, прибыль была чуть меньше, зато репутация — превосходная. И именно она, репутация, позволяла фирме Мирослава Красича выигрывать тендер за тендером.

Что должно было произойти и сейчас, поскольку мелкие пакости конкурентов ощутимого ущерба не принесли. Нервировали — да, напрягали — да, но не более. Если представителям контролирующих органов охота месить февральскую слякоть — милости просим! Вот бумаги, вот документы, вот рабочие, вот объект — проверяйте. Все равно ничего криминального не найдете, все в рамках закона.

Отец сегодня с утра собирался встретиться с Матвеем, по своим каналам пытавшимся собрать информацию о вконец обнаглевших совладельцах «JTI‑Москва», а Лана сразу порулила на стройку.

Конец февраля выдался на редкость снежным, как, собственно, и вся эта зима. Дорожные службы по‑прежнему пребывали в состоянии шокового коллапса — ни фига ж себе, зимой снег идет! И пробки на дорогах утром и вечером достигали совсем уже неприличных размеров.

Но Лана, в такую погоду пересаживавшаяся из «Лексуса» в юркий джип, научилась объезжать самые узкие места, тщательно изучив карту автомобильных дорог Москвы. Зачем тупо переть через центр, когда есть множество боковых улочек и развязок? И пока металлическое стадо блеяло и взмемекивало, заполонив Садовое кольцо, ярко‑красный джипик проскальзывал сквозь проходные дворы и переулки.

В общем, очередной неожиданный февральский снег не смог помешать Лане добраться до стройплощадки почти вовремя.

Каждый раз, приезжая сюда, девушка с удовольствием отмечала, как быстро растет кирпичная башня. Именно кирпичная, полюбившийся современными строителям каркасно‑монолитный метод в холдинге Красича применялся только при возведении бизнес‑центров. А в жилых домах все‑таки лучше кирпич. И с точки зрения экологии, и с точки зрения потребительских качеств. И с многих других точек, в общем — сплошное многоточие. Нет, не матерное многоточие, хорошее.

Этот дом был первым объектом, который отец полностью доверил вести Лане. От согласования всех разрешений до сдачи в эксплуатацию. Котлован начали рыть в июне прошлого года, а сейчас, в конце февраля, заканчивали возведение последнего этажа. На очереди была крыша.

Это и являлось основной темой сегодняшней планерки.

С начальником стройки, Георгием Михайловичем Пилишвили, у Ланы сложились ровные рабочие отношения. Поначалу девушка опасалась, что ей придется в очередной раз ломать стереотипы, доказывая, что ухоженная красотка вполне может являться крепким профессионалом. Но, к счастью, не пришлось. Георгий Михайлович тоже сломал очередной стереотип, согласно которому грузин обязательно должен быть знойным мачо, вожделеющим любую мало‑мальски симпатичную особь женского пола. А уж когда симпатичность намного превышает мало‑мальскую — тут вообще дым из ноздрей!

С первой минуты знакомства и по сей день Пилишвили обращался к Лане только по имени‑отчеству и на «вы», держался ровно и сомнения в деловых качествах начальницы не выразил ни разу. Рабочий процесс был организован четко, простоев не случалось, стройматериалы подвозились вовремя, документация велась правильно — порой Лане казалось, что все идет слишком уж хорошо. Да, запарки и форс‑мажоры случались, поначалу жители близлежащих домов активно пытались помешать строительству дома на месте пустыря, на котором они обустроили огородики, грунтовые воды заливали котлован, рвались старые коммуникации — но это все было решабельно.

И дом рос, словно крепенький гриб‑боровичок после летнего дождика, вызывая у Ланы смешанные чувства — иногда гордости, иногда злости, иногда — радости. Но положительных эмоций все же больше. Впервые в жизни она делала что‑то реальное, что можно увидеть не только на бумаге. И что останется надолго.

Лана осторожно проехала по раздолбанной грузовиками дороге стройплощадки, добираясь до вагончика начальника стройки. Ходить пешком по чавкающей слякоти совсем не хотелось, несмотря на предусмотрительно надетые высокие ботинки, похожие на солдатские.

Странно. Возле вагончика Пилишвили стояла не только его машина, но и два черных «Опеля» с затемненными стеклами. После пережитых событий странностей Лана не любила и предпочитала прослыть параноиком с манией преследования, чем снова вляпаться в криминал.

Поэтому, выбравшись из джипа, вытащила мобильный телефон и набрала номер Кравцова:

— Алло, Матвей? Доброе утро.

— Здравствуйте, Милана Мирославовна.

— Матвей, я сейчас на своем объекте, и меня смущает присутствие здесь двух совершенно не запланированных «Опелей» с тонированными стеклами. Пробей, пожалуйста, их номера по базе и перезвони мне, если что‑то подозрительное обнаружишь.

— Диктуйте номера.

Глава 28

Обычно Георгий Михайлович, заметив машину Ланы, выходил встречать хозяйку, но сегодня почему‑то медлил. Впрочем, вполне возможно, что он просто не заметил ее приезда, не сидеть же все время, таращась в окно. К тому же она пусть немного, но все же опоздала.

Прежде чем войти в вагончик, девушка осмотрелась. Нет, классный все же дом получается, солидный такой, краснощекий, планировка квартир превосходная, вместо лоджий — просторные террасы, на последнем этаже — пентхауз. Кстати, может, прикупить его для себя? Ага, в гольф играть. Зачем тебе одной триста квадратных метров? У тебя даже собаки нет.

Так, а это что такое? Почему посторонние на стройплощадке?

Разумеется, запомнить всех рабочих в лицо Лана не могла, но строители холдинга обязаны были носить фирменные спецовки, а сейчас возле склада со стройматериалами крутились какие‑то странные типы в джинсах и черных куртках.

— Эй! — Девушка решительно направилась к незнакомцам. — Кто вас сюда пустил? Кто вы?

Но типы оказались совсем необщительными, к тому же дурно воспитанными. Вместо того чтобы вежливо поздороваться и как‑то объяснить свое присутствие, они молча развернулись и быстрым шагом направились в сторону дома.

Гоняться за ними Лана не собиралась, в конце концов, она платит неплохую зарплату охране объекта, вот пусть и разбираются.

Почти бегом девушка направилась к вагончику начальника стройки, распахнула дверь и возмущенно поинтересовалась:

— Георгий Михайлович, почему не видно охраны? Они что, спят? Я только что видела каких‑то чужих типов возле склада, сбежавших, как только я их окликнула.

— Во‑первых, здравствуйте, Милана Мирославовна, — невозмутимо проговорил Пилишвили, прихлебывая кофе из большой кружки. — А во‑вторых, это не посторонние. Вернее, не совсем посторонние.

— Это мои люди, — обернулся стоявший у окна серый мужчина. Другого определения Лана найти не смогла, тип был словно присыпан пеплом: седые волосы, серый костюм, бледное лицо, блеклый оттенок застиранных серых глаз. — Они осматривают вашу стройплощадку.

— По какому праву? — Лана расстегнула куртку и, обогнув стол, села на свое место в торце.

— По государственному, госпожа Красич, по государственному, — серый отлип от подоконника и приблизился к Лане. — Позвольте представиться — подполковник Старовойтов Виталий Александрович, Госнаркоконтроль.

— Удостоверение?

— Да, конечно.

Разглядывая украшенную печатями и физиономией господина Старовойтова корочку, Лана лихорадочно пыталась перезагрузить зависшие мысли. Слишком уж неожиданным было появление этих персонажей. Пожарники — понятно, налоговая — само собой, ФМС — тоже вполне объяснимо, на стройках Москвы работают в основном гастарбайтеры. Но при чем тут Госнаркоконтроль?

Повторив этот вопрос вслух, Лана перевела взгляд с серого на Пилишвили, собираясь разделить с ним свое недоумение. Но, наткнувшись на странно‑отчужденный взгляд начальника стройки, совсем растерялась.

Что происходит? Почему Георгий Михайлович ведет себя так, словно пришел с серым, а не работает на Красичей? Сквозь мерный гул высоковольтного нервного напряжения она едва расслышала ответ подполковника:

— У нас появилась информация, что ваша стройплощадка, госпожа Красич, является перевалочным пунктом наркотрафика.

— Что, простите? — Сейчас Лана вовсе не «включала блондинку», как это бывало в некоторых ситуациях, она по‑прежнему не могла собраться с мыслями в одну кучу.

— Перестаньте, — поморщился Старовойтов. — Актриса из вас, в отличие от брата, никакая. Ай‑яй‑яй, Милана Мирославовна, как же вы так неосторожно, а? Ну мало вам показалось денежек, которые вы получали в фирме папочки, ну решили срубить побольше бабла, причем ощутимо побольше, но зачем же отца‑то так подставлять? Мирослав Здравкович годы потратил на то, чтобы заслужить сегодняшнюю деловую репутацию. Его имя является гарантом безупречности сделки. Вернее, являлось, поскольку теперь, после того как станет известно, что его прелестная дочурка вместе с домом построила и тщательно продуманную схему доставки наркотиков в Москву…

— Прекратите нести чушь! — Первым вышло из анабиоза хладнокровие, следом постепенно подтягивались способности мыслить и действовать адекватно. — Надорветесь ненароком. Пока, кроме оскорбительных инсинуаций вы не предъявили мне ничего существенного.

— Предъявлю, не спешите, — усмехнулся серый, расстегивая молнию. Нет, не на штанах — ситуация не та — на черной кожаной папке. — Вот, пожалуйста. Распечатка звонков с вашего мобильного за последние три месяца. Видите этот отмеченный маркером номер? По нему вы звонили не реже двух раз в месяц.

— И что? — пожала плечами Лана. Это телефон директора цементного завода, входящего в наш холдинг. Я созванивалась с ним по поводу бесперебойных поставок цемента. Пономаренко — человек, конечно, обязательный, но стройплощадок у холдинга несколько, не проконтролируешь — и кукуй без раствора.

— Ну да, ну да, — покивал подполковник. — А в мешках на складе, разумеется, цемент?

— Не только, там еще мел, гипс, шпатлевка — много чего.

— Мел, говорите? Героин бодяжить?

— Даже не смешно, — фыркнула Лана. — Это все, что у вас есть?

— Ну, допустим, это только начало.

— Если и остальные доказательства подобны улике с телефоном господина Пономаренко, то я весьма разочарована в наших доблестных органах.

— Не язвите, Милана Мирославовна, не стоит, — Старовойтов поудобнее устроился на стуле напротив и разложил перед собой бумаги из папки. — Упомянутый вами Пономаренко, полагаю, директор вашего цементного завода?

— Правильно полагаете.

— Замечательно. Не сомневаюсь, что господин Пономаренко действительно существует, вот только звонили вы вовсе не ему.

— Ну да, конечно, — усмехнулась Лана. — На самом деле я звонила колумбийскому наркобарону Хосе Игнасио Гамадрильо.

— Почти, — невозмутимо кивнул подполковник. — Номер, который, как вы утверждаете, принадлежит директору цементного завода Пономаренко, на самом деле зарегистрирован на некоего Амира Халилова, известного в криминальном мире под кличкой — вот совпадение — Барон. Оговорочка по Фрейду, да, госпожа Красич? Мы давно за ним следим, прекрасно знаем, что через Барона в Москву идет огромное количество наркотиков, но доказать пока ничего не можем. И вдруг, как подарок судьбы, сигнал неравнодушного гражданина, обеспокоенного творящимися на вверенной ему стройплощадке безобразиями.

— Гражданина? — фу ты, ерунда какая‑то! — На вверенной ему стройплощадке? Георгий Михайлович, это вы, что ли, тот неравнодушный гражданин? Вы с ума сошли?

— Это вы, Милана Мирославовна, больше похожи на сумасшедшую, — брезгливо поморщился Пилишвили. — Неужели вы предполагали, что я ничего не замечу? Или рассчитывали на мою лояльность, поскольку платите мне большую зарплату? Но в мою семью наркотики принесли страшное горе, племянник умер от передозировки, и закрывать глаза на происходящее я не намерен. Вы ведь обнаглели настолько, что почти перестали скрываться, ваши типы в кожанках появлялись не только ночью, но и средь бела дня! Рабочих заставляли помогать им, угрожали, даже избили некоторых. Тоже мне, нарколеди! Я‑то, дурак, восхищался вами сначала, как же — такая молодая, такая красивая и такая светлая головка! А в этой светлой головке, оказывается, создавались отвратительные черные замыслы! Вам что, денег мало?

Что за хрень?

Никакого более литературного названия происходящему в голове не находилось. Все цивилизованные и более‑менее приличные слова судорожно попрятались по углам, ощущая приближение взрыва.

Взрыва с трудом контролируемой ярости, нараставшей по мере накопления бредовой информации. Такое с Ланой уже случалось пару раз. И в последний она натворила немало глупостей, едва не отправившись на тот свет.

Оставалась, правда, призрачная, еле заметная надежда, что все происходящее — кретинский розыгрыш, и сейчас в дверь ввалится толпа людей с букетами и завопит: «Это была программа «Розыгрыш!» Вот только одно маленькое «но» — подобная ситуация была бы вполне возможна, если на месте Ланы был ее брат, Яромир Красич, новая звезда Голливуда. А так — кому из телезрителей интересна программа с участием никому не известной бизнес‑дамы?

В дверь действительно ввалились, но не сияющие люди с цветами, а те трое, которых Лана видела возле склада:

— Виталий Александрович, там собаку привезли!

— Вы нигде ничего не трогали? Без свидетелей не лазили?

— Нет, конечно.

— Ну что же, Милана Мирославовна, прошу, — подполковник поднялся со стула и сделал приглашающий знак рукой. — Давайте прогуляемся на вашу стройплощадку.

— Так, что здесь происходит? — за спиной людей Старовойтова появился Матвей Кравцов в сопровождении адвоката семьи Красичей, Генриха Бенедиктовича Подвойского.

— Обыск сейчас будет происходить, — ничуть не смутился серый. — А вы, собственно, кто?

— Адвокат Миланы Мирославовны, Подвойский. Вот мои документы.

— Мда, интересненько, — покачал головой подполковник, рассматривая удостоверение адвоката, — как вовремя вы приехали! Госпожа Красич, вы что, телепат?

— Шутки в данный момент не очень уместны, — холодно заметил Подвойский. — Я пока не услышал ответа на вопрос господина Кравцова.

— Ага, и начальник службы безопасности холдинга здесь. Замечательно, не придется повторять дважды. Так вот, Милана Мирославовна Красич подозревается в организации наркотического трафика и использовании стройплощадки в качестве прикрытия перевалочной базы. Вот постановление на обыск, ознакомьтесь.

— Что за… — начал было Кравцов, но адвокат предупреждающе поднял руку:

— Спокойно, Матвей, позволь мне посмотреть бумаги. Ну что же, документы в порядке. Милана Мирославовна, придется позволить им осмотреть стройплощадку.

— Но эти трое лазили по ней без свидетелей, пока их начальник заговаривал мне зубы. Они могли что угодно подкинуть!

— Ну что вы, госпожа Красич! — притворно возмутился серый. — Да за кого вы нас держите! Господин Пилишвили выделил для сопровождения моих сотрудников двух охранников из персонала холдинга. Своим сотрудникам вы, надеюсь, доверяете?

— Не было с ними никаких сотрудников, — с трудом сдерживаясь, процедила Лана. — Эти типы были одни.

— Ну что вы как маленькая, право слово! — Старовойтов словно наслаждался происходящим. — У нас есть куча свидетелей, а у вас что? Ваши слова?

— Ничего подобного, на стройке полно работающих, кто‑нибудь, да обратил внимание на происходящее! — Взрыв был уже совсем близко, и лишь уверенность в своих рабочих, очень уважавших хозяйку и ценивших ее человеческое отношение к ним, позволяла Лане держать себя в рамках.

— Вот и славненько! — до чего же добрая, душевная улыбка, прямо Санта‑Клаус, а не подполковник Госнаркоконтроля.

Глава 29

Работа на стройке остановилась, вся сегодняшняя смена собралась во дворе, шумно обсуждая происходящее. Глядя на лица рабочих, Лана немного успокоилась — они недоумевают, так же, как и она. Некоторые, вон, возмущены даже, что‑то громко обсуждают на своем языке, руками размахивают.

А вот и охранники. Сердце вдруг странно дернулось и на мгновение замерло, словно в детстве, когда на качелях летишь вниз.

Лица людей в униформе охраны холдинга были ей незнакомы. Совсем. За месяцы работы здесь она познакомилась со всеми сменами, дежурившими на объекте. Причем знала их по именам. Рабочих, разумеется, Лана всех не помнила, но большинство из собравшихся здесь видела.

А вот охранников — нет.

— Георгий Михайлович, почему вы обновили состав охраны без моего ведома?

— Ну начинается, — поморщился начальник стройки. — Стрелочника второпях ищете, Милана Мирославовна? Ничего я не обновлял, это ведь вы лично приказали уволить прежних и взять этих. У меня и приказ есть, вами подписанный.

— Какой еще приказ? О чем вы?

— В сейфе лежит, понадобится — покажу.

Кравцов и Подвойский переглянулись, а потом Матвей пристально посмотрел на Пилишвили. Но грузин абсолютно спокойно выдержал его взгляд.

И началось нудное и пренеприятнейшее действо: люди Старовойтова, ведомые вновь прибывшим персонажем, вернее, его вертким спаниелем, обшарили территорию стройки, хотя видно было, что они знают, куда идти, а все обыскивают для адвоката. Поэтому и осмотр проводился поверхностно, для галочки. Вернее, как уже упоминалось, для Геночки. Генриха Бенедиктовича.

Наконец перешли к небольшим запасам стройматериалов, хранившимся на этажах. Чтобы не таскать мешки с цементом и мелом по одному, их с помощью подъемного крана доставляли на нужный этаж партиями.

Первые два этажа спаниель проскочил довольно быстро, поскольку мешков здесь почти не было. А вот на третьем, где запасы стройматериалов образовали небольшой штабель, пес оживился, замахал хвостом и с энтузиазмом залаял.

— Похоже, Лордик что‑то учуял, — удовлетворенно улыбнулся Старовойтов. — Милана Мирославовна, вы по‑прежнему стоите на своем?

— Я стою на полу, вернее, на бетонной стяжке. — Спокойно, псина ошиблась, здесь нет ничего. А если и есть, кто‑нибудь должен был видеть, как это подбрасывали. Должен! — И понятия не имею, что мог учуять ваш Лордик. Вы его кормили хоть? Может, рабочие кусок колбасы оставили.

— Ну, как угодно, — пожал плечами подполковник и обратился к рабочим: — Внимание, нам нужны понятые! Кто из вас умеет читать и писать по‑русски?

Таких нашлось целых пять человек, но Старовойтов ограничился двумя. Их, кстати, Лана знала, эти приветливые ребята постоянно здоровались с хозяйкой, когда она приезжала на стройку.

И сейчас, похоже, они решили, что могут чем‑то помочь уважаемой женщине, благодаря которой они посылают своим семьям в Таджикистан хорошие деньги и спят в тепле и относительном комфорте. Радостно улыбаясь и кивая Лане, они вышли вперед и с любопытством следили за действиями собаки.

А спаниель между тем, пробравшись между мешками, заскреб лапами тот, что лежал в середине.

— Молодец, Лордик, ты никогда нас не подводишь, — подполковник наклонился и погладил пса по голове. — Понятые, вы видели, на какой именно мешок указала собака?

— Да, начальник, видела, — дружно закивали таджики. — Очень умный собака, да.

Старовойтов подал знак своим людям, и те вытащили мешок из штабеля.

— Пожалуйста, осмотрите мешок и проверьте, есть ли на нем какие‑либо повреждения или зашитые дырки, — продолжил серый увлекательную игру с гастарбайтерами.

Те с удовольствием выполнили просьбу и подтвердили неприкосновенность мешков — следов постороннего вмешательства в территориальную целостность мешка не обнаружилось.

— Итак, все видели — мешок находился в середине ровно сложенного штабеля, никаких намеков на то, что его положили недавно, нет. Ребята, вскрывайте его.

Подполковник отошел в сторону, дабы не испачкать свой костюм. Хотя, если учесть, что в мешке был цемент, общая тональность облика вряд ли изменилась бы, попади на него пыль.

Его подчиненные аккуратно уложили мешок горизонтально и осторожно разрезали его вдоль. На Остапа Бендера и Кису Воробьянинова они похожи не были, но Лане на секунду показалось, что сейчас вспороли стул в поисках бриллиантов. А там — ничего.

Увы, с «ничего» обломилось. Из цементных внутренностей один за одним достали три тщательно обмотанных скотчем пакета размером с кирпич.

— Понятые, подойдите ближе, — Старовойтов просто сиял, если серость в принципе может светиться. — Вы все видели?

— Да, начальник.

Один из наркополицейских вытащил из кармана складной нож и, проткнув целлофан, окунул мизинец в содержимое пакета. Затем лизнул белый порошок и удовлетворенно кивнул:

— Героин.

— Ну, госпожа Красич, что вы на это скажете? — повернулся подполковник к Лане.

— Ничего, — она почему‑то совсем не испугалась.

Здесь Кравцов и Подвойский, они не позволят абсурдности происходящего стать реальностью. Она — и наркотики?!

— Мне по‑прежнему непонятно, почему вы обвиняете Милану Мирославовну в причастности к этому героину? — холодно блеснул очками без оправы Генрих Бенедиктович. — На стройке она бывает редко, раз‑два в неделю максимум, и проследить за всем, что здесь происходит, не в состоянии. В отличие от, скажем, начальника стройки.

— А я что говорил, — развел руками Пилишвили. — Стрелочник!

— Не волнуйтесь, Георгий Михайлович, вы же знаете, что помимо ваших показаний у нас есть и другие факты.

— Показаний?! — недобро прищурился Матвей. — Ах ты, гнида! Решил свои грешки на хозяйку переложить, когда жареным запахло?

— Зря вы так, господин Кравцов, — вмешался подполковник. — Поверьте, у нас достаточно доказательств того, что именно госпожа Красич организовала этот перевалочный пункт. И лично следит за прибытием и убытием, так сказать, товара.

— Какие еще доказательства! — Да, она очень выдержанная и спокойная дама, но там, в нормальной реальности, а не в этом театре абсурда. — Мне все это осточертело! Я еду в офис, а вы, господин Подвойский, разберитесь, пожалуйста, с этим кретинизмом! Думаю, большого труда это не составит!

— Не торопитесь, Милана Мирославовна, — вкрадчиво улыбнулся Старовойтов. — Боюсь, что в офис вы сегодня не попадете. Как, впрочем, и домой. У меня ведь есть не только постановление на обыск, но и на ваше задержание.

— Что?! Какое еще задержание?! Ребята! — Лана повернулась к притихшим рабочим. — Ну что же вы молчите? Вы ведь находитесь здесь и днем, и ночью, скажите этим типам, разве я когда‑нибудь приезжала сюда с посторонними, копошилась с этими дурацкими мешками? Было это?

— Нет. Мы не видели, нет, — загудели строители.

Девушка облегченно вздохнула, и вдруг:

— А я видел!

— И я!

— Я тоже!

Вперед вышли трое рабочих в подозрительно новых, чистеньких спецовках. Этих людей Лана на стройке никогда не видела, о чем и поспешила сообщить всем присутствующим, не забыв пнуть ботинком одного из «свидетелей» в коленную чашечку. И это было только начало.

Взрыв все‑таки произошел. Что она тогда творила, девушка толком не помнила. А вот свирепую радость от того, что на ней удобные джинсы и ботинки, а не юбка со шпильками — запомнила. А еще — расцарапанную в кровь физиономию Пилишвили и какие‑то бумажные обрывки на бетонном полу.

Как потом ей сказали, обалдевшие от нестандартного поведения красотки наркополицейские не сразу смогли сориентироваться, и Лана воспользовалась их замешательством на все сто процентов. В обрывки превратились все бумаги из черной папки подполковника, а сама папка оказалась на голове Виталия Александровича в качестве мегапилотки. Начальник стройки едва не лишился глаз, а оставшиеся два «свидетеля» (первый ни о чем, кроме ушибленной коленки, думать не мог) — тестикул. Что‑что, а запинывать лелеемый всеми самцами пах Лана научилась мастерски.

Применить в ответ силу к ней не позволили Кравцов и адвокат, удерживая рассвирепевших наркополицейских от противоправных действий. Но надолго их не хватило, Старовойтов вызвал подкрепление, и Лану все‑таки увезли.

В машине подполковника, где она и потеряла сознание, подкинув серому новые проблемы. Еще бы — это ведь не привокзальная проститутка в обморок хлопнулась, а дочь самого Красича, которая пока только подозреваемая.

Очнулась Лана в маленькой комнатушке с зарешеченными окнами. Камера, что ли? Непохоже, слишком уж чистенько, и лежит она на кровати, а не на нарах. Хотя представление о том, как выглядят настоящие нары, девушка имела исключительно по фильмам.

Буквально через десять минут после ее возвращения в себя загрюкал замок входной двери. Хотелось бы, конечно, увидеть кого‑то из своих, лучше всего — Подвойского с бумагами «на выход» и веселым рассказом о том, как он поставил серого в неудобную позу. Но увы, судя по мстительно‑победной физиономии осчастливившего своим визитом подполковника, неудобная поза грозила Лане.

— Как себя чувствуете, Милана Мирославовна?

— Гнусно. Тошнит очень.

— Странно, вас ведь никто даже пальцем не тронул, сотрясения мозга быть не должно.

— Ну да, конечно, пальцем не тронули. А в машину меня гнали, дуя в спину, словно воздушный шарик, да? Особенно трудно пришлось, видимо, у входной дверцы, мы, шарики, в коробки влетать не любим, мы свободу любим, простор. А тошнит меня от созерцания вашей, месье Старовойтов, физиономии. Вы бы хоть румянами пользовались, что ли, дабы унылость облика слегка подретушировать. Или у вас специальный сотрудник дежурит, с ведром и тряпкой, чтобы быстренько пол замывать, когда ваш очередной собеседник не сможет удержать обратную перистальтику после общения с вами?

— Вижу, вы пока не готовы к конструктивному сотрудничеству. — Желваки, подкожными гусеницами проползшие по скулам подполковника, уведомили о том, что настроение Виталия Александровича резко ухудшилось. Поведение наглой девки было непривычно вызывающим, очень хотелось применить к ней спецмеры, но увы, увы. Пока нельзя. Ничего, дорогуша, скоро станешь шелковой и без спецмер. — Ну что ж, посидите в камере СИЗО, подумаете, и, уверен, следующая наша беседа будет совсем иной. Во всяком случае, сомнительное чувство юмора вы оставите в камере.

Серый знал, что говорил. Потому что камера, куда Лану перевели из медицинского изолятора, оказалась общей.

Глава 30

Поводов для радости не было никаких. Совсем. Глядя на двадцать сокамерниц, с интересом уставившихся на холеную красотку, энтузиазм от общения со столь изысканным обществом испытывать сложно. Но оптимизм, всегда побеждавший в армрестлинге пессимизм, уложил соперника даже в этой, заведомо выигрышной для пессимизма, ситуации.

Заставив Лану снова порадоваться тому, что она одета в джинсы, свитер и ботинки. Пусть даже без шнурков. Деловой костюм с полупрозрачной блузкой и длинной узкой юбкой здесь был бы еще более некстати, чем на стройке.

— Ну‑ка, ну‑ка, посмотрим, что за птичку к нам занесло, — лениво процедила мужеподобная тетка, развалившаяся в позе «султан отдыхает» на нижних нарах. Хотелось бы сказать, что для завершения целостности образа не хватало кальяна, но легче представить бородавочника, наслаждающегося вкусным дымом, чем это квадратное уродливое существо. — Гляньте, какая гладенькая и вкусненькая! Кожа небось ароматная, тонкая, волосики душистые, ротик нежный. Ой, девки, не могу, сейчас от одних мыслей кончу! У меня таких телок еще не было!

— Странно, что они у тебя вообще были, дорогуша, — хмуро проворчала Лана, осматриваясь в поисках свободных нар, — на свиноферме телок в принципе нет, это разные области животноводства.

— Она еще и борзая! — угодливо загыгыкала толстая девица, сидевшая на соседних с «султаншей» нарах. — Как ты любишь, Шана.

— А какой, на… толк от трусливых…, готовых вылизывать все и всех, только прикрикни, — оскалилась Шана, медленно поднимаясь. — Гораздо слаще, когда какая‑нибудь гордячка от тебя носик воротит, а потом делает все, что прикажут. Хотя таких к нам еще не приводили, девки в крутом прикиде обычно в одиночках сидят, чтобы мы, быдло…, их нечаянно не обидели.

— Да ну, что там особенного, — с верхнего яруса свесилась очередная обитательница гадюшника, если бывают, конечно, гадюки с сальными, давно не мытыми волосами, — обычный прикид, хотя ботинки ничего, мне нравятся. Только…, размерчик не мой, детский какой‑то.

— Что б ты понимала, Грымза! — пренебрежительно фыркнула квадратная, щедро изукрашенная гнойными прыщами тетка по кличке Шана, приблизившись к Лане почти вплотную. Да она еще и воняет жутко! — И ботиночки, и джинсики, и свитерок этой… крали стоят чертову кучу баксов, это тебе не вьетнамский рынок. Чем же ты обидела граждан начальничков, киса, что они тебя в общую камеру загнали, а?

— Ты не могла бы отодвинуться от меня метра на два‑три, а? — страдальчески поморщилась Лана. — Мало того, что от тебя воняет, как из привокзального туалета, так еще и пара прыщей вот‑вот лопнет, и мне совсем не хочется, чтобы меня гноем забрызгало.

Она прекрасно понимала, что злить эту тварь не стоит, что защитников у нее здесь нет и быть не может, но и подчиняться, лебезить перед маргинальной лесбиянкой не собиралась. Умереть ей не дадут, подполковнику это не нужно. Главное, не позволить себя обездвижить, не подпускать всех сразу, чтобы не завалили телами.

После того похищения Матвей Кравцов по Ланиной просьбе научил ее нескольким приемам из арсенала спецподразделений. Поскольку вес и, соответственно, сила удара у девушки были чуть побольше, чем у котенка, упор был сделан на знание болевых точек и успешное применение этих знаний. Там особой силы не требовалось, а уровень болезненности почти равнялся удару по…, гм, ну, то, что Лана и раньше умела. Еще Матвей обучил девушку простым в выполнении и очень эффективным приемам самообороны, поэтому шансов продержаться до появления охраны у нее было более‑менее достаточно.

Если, правда, охране не дан приказ не вмешиваться. Ее ведь, как Лана поняла из реплик Старовойтова, должны сломать в этой камере.

Шана побледнела, отчего прыщи выделились еще гаже, глазки, и без того крохотные, сузились до малозаметных щелочек, все остальные сокамерницы притихли. Правда, из дальнего угла, от окна, послышалось что‑то похожее на одобрительное хмыканье. А может, просто горло прочистили.

— Ну все…, ты меня достала, сука! Вот! — старательно хрюкнув, бабища харкнула на грязный затоптанный пол. — Слизывай…!

— Извини, дорогуша, но это блюдо не входит в список моих кулинарных предпочтений, — отмахнулась Лана, деловито направляясь обратно к двери. — Ты уж сама как‑нибудь, а я пойду, позову портье, пусть мне дадут другой номер. Здесь слишком много нечистот.

— Умничаешь, стерва…?! — рассвирепела лесбиянка. — Грымза, Булка, держите ее!

Тоже мне, нашла надзирательниц! Одна пухлая и неповоротливая, а другая, хоть и жилистая, но с координацией движений — беда. Чифирьку надо меньше пить, или что они тут употребляют в качестве допинга.

Ринувшуюся к ней толстуху Лана остановила небрежным тычком в болевую (очень болевую, поверьте!) точку, после чего Булка порадовала утонченный слух сокамерниц истошным визгом, изредка перемежавшимся подвываниями. И выбыла из игры.

Грымза оказалась поопытнее в искусстве ближнего боя, но не намного. Ее ведь бывший спецназовец не учил. И вскоре грязнуля присоединилась к катавшейся по полу толстухе, только она не выла, а нудно, без фантазии материлась.

— Вот зараза, ноготь сломала, — раздраженно констатировала Лана, разглядывая руки. — И чего людям не хватает…

Договорить не удалось, трудно беседовать с собой, любимой, когда на тебя несется вонючий прыщавый квадрат с невесть откуда взявшимся ножом.

Вот это уже гораздо хуже. Но, спасибо Кравцову, тренер из него получился неплохой, от первого удара Лана ушла легко и ловко. И от второго тоже. И даже успела пнуть в коленную чашечку ногой, но это стоило ей ботинка. Без шнурков обувь в драке не держится, увы.

Боль в ноге вовсе не утихомирила Шану, поток матерщины усилился, грозя утопить наглую девку в словесном дерьме. С яростью и упорством истыканного бандерильями быка на корриде бабища снова и снова бросалась в атаку, размахивая ножом, но ни разу пока не сумела даже задеть верткую красотку.

— Какого… сидите, б…?! — завопила наконец она, окончательно вымотавшись. — А ну, навалитесь все разом, иначе я вас потом так…, мало не покажется.

С нар начали спускаться остальные обитательницы камеры. Правда, не все, набралось человек восемь, а всего здесь сидели, как успела заметить Лана, не меньше двадцати женщин.

Остальные предпочли нейтралитет.

Но и восьми свежих, не вымотанных беготней теток, среди которых были особи довольно внушительных габаритов, было достаточно на одну, пусть и обученную, но — по‑прежнему худую и подуставшую девушку.

Стучать в дверь с криком «Хулиганы зрения лишают!» было бесполезно. Драка и так происходила возле самой двери, к которой Лана предусмотрительно стояла спиной, шум и вопли не услышал бы только глухой, но никаких движений с той стороны не ощущалось.

Оставалось одно — держаться до конца, ни в коем случае не позволяя скрутить себя.

И Лана держалась, отбиваясь изо всех сил. Еще три тетки присоединились к Булке и Грымзе, но остальным удалось‑таки завалить девушку своими тушами. Завалить на пол. И даже ноги прижать, хотя без утерянных в бою ботинок узкие ступни тридцать пятого размера ощутимого урона нанести никак не могли.

Шана медленно, наслаждаясь каждым мгновением грядущей расправы над наглой девкой, приблизилась к распятой на полу девушке и присела перед ней на корточки:

— Ну что, допрыгалась…? Интересно, кто тебя научил так лапками махать? Или это сейчас в ваших фитнес‑шмитнес‑клубах преподают? А…? Че молчишь? Че губки сжала? Ты это, давай, открывай ротик пошире, покажи, какой у тебя язычок, такой же ловкий, как и хозяйка?

Сопевшие над Ланой тетки возбужденно захихикали. Одна из них, худая девица лет тридцати с болезненно желтым лицом и гнилыми зубами, облизнулась, глядя на Лану:

— Слышь, Шана, а ты нам позволишь с ней позабавиться? Мы ж тебе помогли. Посмотри, какие у нее сисечки тугие да крепкие, сразу видно — свои!

— Цыц, Репа, слюни‑то подбери! — нахмурилась прыщавая.

— А че, как помогать — так давайте, а как поделиться, так нет! Сама тогда ее и держи!

— Заткнись…! Перо в бок ночью захотела? Не нуди, получишь девку, но только после того, как она меня ублажит по полной программе.

— Грустно, наверное, с такой рожей иметь романтичную душу, жаждущую любви и ласки, — криво усмехнулась Лана, не оставляя попыток вырваться. — Поэтому и эротические фантазии слишком уж буйные. Пусть тебя твоя псарня ублажает, как там клички у этих сучек — Булка, Грымза, Репа? Мило, не скрою. Но как‑то без выдумки, без огонька. А тебя предупреждаю, тварь убогая, посмеешь ко мне прикоснуться — убью.

— Ой, испугала! — ощерила кривые зубы Шана, медленно задирая на девушке свитер. — Интересно, каким же… ты меня убивать будешь? Ноготками, да? Так их уже нет, пообламывались. Зубками? Выбьем.

— На теле у человека есть одна точка, при нажатии на которую останавливается сердце. Я знаю эту точку. А ты когда‑нибудь, да заснешь.

Лесбиянка на мгновение застыла, потом хмыкнула:

— Спасибо, что предупредила, придется тебя на ночь связывать. Ох ты…! Гляньте, девки, какое бельишко на ней!

— Не рви, Шана, я себе лифчик возьму!

— Куда он тебе, у тебя ж минус ноль, а тут полноценная тугая троечка. Мням…

Дрожь омерзения волной прокатилась по телу, когда Лана ощутила прикосновение слюнявого рта к своей груди. Она задергалась еще сильнее, чем спровоцировала лишь возбужденный гогот самок‑извращенок.

— Я убью тебя, слышишь!

— Ага, конечно, — болезненный укус за сосок, и мерзкая лапа поползла к застежке джинсов.

— А ну, убрались все, — раздался вдруг ленивый какой‑то, равнодушный голос. Разглядеть, чей он, Лана не могла, задранный на лицо свитер мешал. — Я кому сказала!

Руки державших дрогнули, но хватка пока не ослабела. Рука, расстегнувшая уже джинсы, тоже не остановилась. Судя по громкому сопению, остановить лесбиянку мог только кирпич:

— Слышишь, Кобра, не лезь, а? Мы вас не трогаем, вы в наши дела не вмешиваетесь. Договаривались ведь, верно? Вот и от…!

И кирпич все же прилетел. Либо что‑то похожее, судя по громкому хрусту кости.

Потом еще пару хлестких ударов — и руки, доводившие Лану до исступления, исчезли. Все. И те, что держали, и те, что лапали.

Девушка одернула свитер и вскочила, немедленно приняв боевую стойку.

— Ну все‑все, хватит воевать, — усмехнулась высокая худощавая женщина лет сорока, чье тренированное гибкое тело действительно напоминало змеиное. — Никто тебя больше здесь не тронет. Обещаю.

Глава 31

— Кобра…, ты че…, в натуре? — прохрипела скорчившаяся на полу Шана, выплевывая на пол сгусток крови вместе с зубом. — Ты войны в камере захотела…? Так будет тебе война, за тобой только трое сук…

— Начнем с того, — процедила нежданная спасительница, брезгливо вытирая окровавленную кроссовку об одежду продолжавшей пребывать в своем болезненном мире Булки, — что суки здесь кучкуются только вокруг тебя. А что касается моего вмешательства — то тебе не кажется, ковырялка, что ты зарвалась? Я ведь тебя предупреждала — похабенью своей заниматься тихо, по ночам, когда я сплю. А ты что устроила…?

— Не твое дело… узкоглазая! — Бабища, отковырнув себя с пола, направилась к умывальнику, помечая путь кровью. Словно кто‑то мог заблудиться! — Ты еще не знаешь, с кем связалась!.. тебе теперь! Но если не будешь больше мешать и прощения попросишь, так и быть, живи спокойно.

— Странно, — пожала плечами Кобра. — Вроде по морде получила, а х… несет, словно я ей по мозгам врезала. Ладно, проехали. Так, слушать всем! — она повернулась лицом к настороженно притихшим сокамерницам. — Девчонка под моей защитой, поняли? Если кто еще посмеет тянуть к ней свои потные лапы, получит сложный перелом этих самых лап. Усекли?

— Да ладно, Кобра, мы‑то тут при чем? — примирительно улыбнулась женщина лет сорока, больше похожая на бухгалтершу какого‑нибудь НИИ, чем на уголовницу. Впрочем, она вполне могла ею, бухгалтершей, быть. Старослужащих, так сказать, имеющих по нескольку ходок, в СИЗО совсем не большинство. — Ты же знаешь, мы не по этим делам. У меня муж дома, дети, у многих — тоже, нам Шанины развлечения также не нравятся. Не собираемся мы девочку обижать, и не собирались вовсе.

— Спасибо вам, — только сейчас Лана почувствовала, как дрожат ноги.

И ладно бы только это, под джинсами не видно, но ведь предательски затряслись и руки. И задрожал голос. И накатившая внезапно волна дурнотной слабости едва не обрушила Лану на пол.

— Ну‑ка, — Кобра подхватила пошатнувшуюся девушку за плечи и повела в дальний угол, к окну, где, видимо, и располагались ее нары. — Идем, присядешь. Реакция пошла, вижу. Тебе бы седативного чего‑нибудь дать сейчас или хотя бы коньячку, но где тут коньячок взять! Оксана, уступи ей свою койку, а сама пока наверх переберись. Видишь, девчонка сомлела совсем.

— Ну еще бы! — восхищенно сверкнула ореховыми глазами совсем молоденькая рыжая девушка, ловко, словно белочка, запрыгивая на верхний ярус. — Здорово она Шаниных прилипал расшвыривала! Р‑р‑раз, р‑р‑раз, хрямс! А вроде такая слабенькая, нежненькая.

— Что ж ты сидела в углу, на помощь не бросилась, — насмешливо усмехнулась спасительница, укладывая Лану на нары. — Да и все остальные сидели и молчали, пока эта стая над девчонкой измывалась.

— Так я же… — рыжуля густо покраснела. — Ну как я… Вы же с Шаной тут главные, а ты не вмешивалась. А я хотела, но ведь там…

— Ладно, не парься, — Кобра села напротив и пристально всмотрелась в измученное лицо Ланы. — Я все понимаю. Порядок есть порядок, и нарушать его не стоит. И прописки никто из новеньких не избегал. Но надо и край видеть! — повысила голос она, не глядя в сторону охавших и стонавших соратниц бабищи, разбредшихся по своим местам. — Девчонка не дрогнула, не сломалась с ходу, так надо было ее в покое оставить, а не устраивать тут оргию извращенок!

— Завязывай, Кобра, — угрюмо проворчала Грымза, с трудом вскарабкавшись на свои нары. — Никакие мы не извращенки, на зоне и не к тому привыкнешь, без мужиков‑то годами! Ты ж тоже не новичок, забыла небось, как медсестрой работала, не один срок отмотала. Неужели никогда с бабой не пробовала?

— Никогда, — сухо процедила та. — Потому что я не самка, а человек. Тебя как зовут, храбрая мышка? — улыбнулась она спасенной.

— Лана.

— Красивое имя. Это полное?

— Нет, полное — Милана.

— Еще красивее. Но здесь Мышкой будешь. Тебя за что сюда?

— Ни за что, — говорить было по‑прежнему трудно. Вернее, стыдно, комок в горле не исчезал, неудержимо хотелось плакать. Слишком уж много всего свалилось за несколько часов, причем ничего хорошего и светлого в этом многом не было.

— Ну‑у‑у, удивила! — рассмеялась Кобра. — Тут каждая ни за что сидит. И в лагерях тоже девяносто процентов ни за что. В чем обвиняют?

— В организации наркотрафика.

— Что‑о‑о‑о? — И без того раскосые монголоидные глаза женщины превратились в совсем уж узкие щелочки. — Наркотики? Зря я тебя отбила, ненавижу тварей, наркотики толкающих молодняку.

— Во‑первых, вас никто и не просил мне помогать! — злости, сколько ни искала, наскрести удалось лишь крохотную жменьку, которая не смогла даже вибрацию из голоса убрать. Меньше всего хотелось сейчас объясняться и что‑то доказывать, хотелось только одного — отвернуться лицом к стене, чтобы никто не видел, накрыться с головой одеялом и выплакать накопившиеся страх и отчаяние. — И убеждать, что меня банально подставили, я не буду. Откуда вам знать, что Красичи никогда не были связаны ни с криминалом вообще, ни с наркотиками в частности. У нас честный бизнес, мы дома строим, и репутация фирмы и моему отцу, и мне очень дорога. И со своей дурацкой честностью мы очень мешаем, вот и решили нас подставить накануне тендера. Вернее, меня, с отцом связываться не рискнули. Да что я говорю‑то, вы все равно ничего не поймете!

Лана прикусила губу и отвернулась.

— Красич? — Лицо сидящей напротив женщины разгладилось. — Так ты — Милана Красич? Ну точно, а я‑то думаю — лицо вроде знакомое! Тогда верю — не врешь.

— А ты что, знаешь ее? — заерзала наверху рыжуля. — Откуда? Артистка, что ли? Фамилию вроде слышала где‑то.

— Конечно знакомая, — улыбнулась Кобра. — Ты что фильмов с участием Яромира Красича не смотрела?

— Ой, Яромирчик! — просияла Оксана. — Смотрела, конечно! Он такой классный, такой красивый, у меня прям сердце заходится, и внизу все ноет, когда его вижу! Так может, однофамилец?

— Нет, я вспомнила, что и Мышку видела на фотках, когда Яромир в Москву приезжал на кинофестиваль. Там еще подпись стояла, что это сестра звезды, Милана. И, кстати, что‑то такое про строительную фирму их отца тоже было.

— И что мешает этой… наркоту толкать, не понимаю, — злобно прошипела Шана, осторожно промокая все еще кровоточащую губу. — Ну, брат звездун, ну, у папашки фирма, и че?

— А то. Сиди там и не возникай, — отмахнулась Кобра. — Еще раз тебя увижу возле Мышки — придушу. Ты меня знаешь.

— И ты меня тоже, — криво улыбнулась прыщавая квадратура. — Я обид не прощаю.

— Слушай, не заставляй меня задуматься о том, почему после утреннего похода к следаку ты такая борзая да довольная вернулась, а? И откуда у тебя сигареты дорогие взялись? Что, заказ ментовский приняла…? Девку попрессовать велели?

— Не…! — огрызнулась Шана. — Ничего не было!

— И не будет, запомни.

Монструоза заткнуться не пожелала и бурчала теперь что‑то вполголоса, щедро украшая речь матерными тирадами. Собственно, литературными в данном спиче были только предлоги и междометия. Возле нее собрались все соратницы (которые были в состоянии собрать себя в кучу), и свора о чем‑то зашепталась, изредка швыряя в сторону Кобры ошметки мстительно‑злобных взглядов.

— Так что случилось‑то? — защитница пересела на нары Ланы. — Ты расскажи, глядишь, посоветую что.

— А можно чуть позже? — прошептала девушка, едва сдерживаясь.

Теперь, когда все вроде успокоилось и напряжение окончательно отпустило, реветь хотелось неудержимо. И чтобы не выпустить слезный поток, ей надо было просто помолчать, подумать, подремать, если получится.

Набраться сил, в общем.

— Давай позже, — кивнула Кобра. — Поспи пока, принесут пайку, я тебя разбужу.

— Не надо, возьми себе, я не хочу есть.

— Конечно, — крякнула Булка, угодливо поглядывая на Шану в поисках одобрения, — на… ей тюремная баланда, эта цыпа икру жрать привыкла и этих, как их, вустриц, во!

— Точно! — подхватила Грымза. — Филе на вертеле и авокадо на пару!

— Авокадо на пару не готовят, — хихикнула Оксана. — Его в свежем виде едят, в салатах чаще всего.

— А ты откуда знаешь, сикуха? Что‑то не похоже, что из одной корзинки с цыпой!

— Во‑первых, не с цыпой, а с Мышкой, — ехидно уточнила рыжуха. — А во‑вторых, я на повара учусь.

— Училась, — злорадно хмыкнула Шана. — Пока по пьяни в баре мобилку не сперла у соседки по столику.

— Ну и что! Я раскаялась, мне много не дадут, адвокат обещала! — запальчиво выкрикнула Оксана. — Зато я старух не грабила и стариков не избивала, под видом соцработниц к ним вваливаясь! Мобилка, она явно не последняя у той девчонки, а вот гробовые забирать и над бабушками беспомощными глумиться — это только такая тварь, как ты, может!

— Глохни…! — окрысилась бабища. — Можно подумать, Кобра лучше. Я хоть не убила никого, а она человека порешила, причем голыми руками, ниндзя…!

— Не человека вовсе, — холодно уточнила Кобра, разминая суставы. — А гниль болотную. Этот упырь над падчерицей измывался, насиловал девчонку с семи лет.

— А тебе что до того? Мать родная не беспокоилась, а ты ей кто? Или решила деньгами с подельником не делиться, вот и кончила его, а?

— Если бы я знала, что он творит дома, я бы с этим гнусом вообще связываться не стала, желающих работать со мной хватало. И вообще, не твое сучье дело, кто, что и как, поняла? Или опять ментам стучать побежишь?

— Да ты! — праведный гнев у Шаны получился неубедительным. Совсем. — Да ты сама…! Да я…

— Заглохни, сказала, дай девчонке отдохнуть.

— С… я на эту девчонку, я еще до нее доберусь…

Что ответила Кобра, Лана уже не слышала, реальность осточертела ей окончательно и бесповоротно, и девушка с облегчением отправилась в сон.

Глава 32

Проспала она, похоже, довольно долго. Во всяком случае, слабенький февральский свет, с трудом просачивавшийся в небольшое зарешеченное окно, к моменту пробуждения Ланы посинел. То ли от холода, то ли от тоски по заходящему солнцу.

Девушке тоже очень захотелось посинеть от тоски. Потому что, выныривая из сладкого сна, она меньше всего ожидала снова оказаться в душной вонючей камере. Лана надеялась, что все происшедшее окажется всего лишь сном, кошмаром, навеянным общей нервной обстановкой последних дней накануне тендера. И маетой по Кириллу…

Ну как может оказаться правдой то, что вежливый, всегда корректный Георгий Михайлович Пилишвили, ее квалифицированный и надежный сотрудник, прекрасный специалист, от которого Милана Красич меньше всего могла ожидать удара в спину, невозмутимо нанесет этот удар, организовав безупречную инсценировку! Мешок с наркотиками, смена охраны, новые люди на стройке, «сигнал неравнодушного гражданина» — все это звенья одной цепи. Вернее, части паутины, которую плел невидимый паук на нее, на Лану. Впрочем, почему на Лану, кому она нужна сама по себе! Удар нанесен по холдингу отца, после такого скандала, даже если удастся доказать непричастность дочери к дурацким наркотикам, об участии в тендере можно забыть. И отмываться придется очень долго — «то ли он украл, то ли у него украли, но история вышла неприятная».

Что касается невидимого паука — Лана была на девяносто процентов убеждена, что за всем этим стоит «JTI‑Москва». И если в отношении других участников тендера новички ничего серьезного не предпринимали, ограничиваясь мелкими укусами, то против основного конкурента, строительного холдинга Мирослава Красича, была подготовлена тщательно продуманная провокация.

И если адвокату не удалось вытащить Лану сразу же, не допуская ее помещения в СИЗО, значит, доказательства у серого подполковника более чем серьезные.

Вот только не совсем вписывается в схему ситуация с помещением в общую камеру. Зачем конкурентам физическое и моральное унижение Ланы? Им ведь надо одно — убрать серьезную фигуру с шахматной доски строительного бизнеса, свалить или хотя бы пошатнуть ферзя — холдинг отца. Зачем, почему, ради чего?

Ответа не было, потому что они, ответы, разбрелись по каким‑то закоулкам, и чтобы их отыскать, требовалось приложить немало усилий. А прикладывать было нечего, ни физических, ни моральных сил за время сна не прибавилось.

Не ври самой себе! Не такая уж ты хрупкая фифа! Да, очень хочется спрятать голову под одеяло и не вылезать оттуда, пока ситуация сама собой не рассосется. Как синяк на коленке. Но это с некоторым натягом (одеяла на голову) можно было бы реализовать в одиночной камере, а здесь расслабляться рано.

Мерзкая тварь, при одном воспоминании о которой у Ланы судорожно сжимались кулаки, все еще была рядом. И заступничество Кобры, которую лесбиянка и ее прихлебательницы явно побаивались, ситуацию облегчало не намного.

Но спасибо, что она вообще оказалась здесь, эта странная женщина, мрачное прошлое которой почему‑то не вызывало у Ланы отторжения. Кем бы она ни была, за что бы ни заслужила свою кличку, чувствовалось в ней что‑то правильное, настоящее. Как бы дико это ни звучало по отношению к убийце.

А вот мошенницу Шану, безобразную не столько внешне, сколько внутренне, измывавшуюся над доверчивыми беззащитными стариками, хотелось раздавить. Лично. И неважно, что основным стимулятором гадливости было воспоминание о руках, шарящих по телу — прыщавая баба в целом являлась сгустком самого мерзкого, что есть в человеке. Что бы ни вопили сторонники политкорректности — Содом и Гоморру смели с лица Земли не зря.

— Хватит притворяться, — послышался рядом насмешливый голос Кобры. — Ты давно уже не спишь, у тебя дыхание изменилось. Есть будешь? Я твою пайку оставила.

Лана повернулась и села, автоматически протирая глаза. И только обнаружив на руке следы туши, вспомнила о накрашенных сто лет назад глазах.

Потому что утро сегодняшнего дня началось сто лет назад, никак не позже.

— Что‑то ты совсем мало красишься, Мышка, — улыбнулась рыжуля, свесившись с верхнего яруса, — только чуть‑чуть размазалось. Если бы я накрашенные глаза потерла, та‑а‑акие бы фингалы получились, мама не горюй! Хотя зачем тебе вообще краситься, вон какие ресницы длиннющие и темные. Слушай, а вы с братом почти и не похожи совсем, но оба жутко красивые! Небось мужиков за тобой толпа бегает, да?

Своей непосредственностью и искренностью (а также цветом волос) Оксана очень напоминала Иришку Иванцову. Прежнюю Иришку, студенческих времен. Нынешнюю, как оказалось, Лана совсем не знала. И знать больше не хотела.

— Белка, не трынди, — отмахнулась Кобра, протягивая чистое полотенце. — На, Мышка, возьми, умойся. Много ли, мало, но все равно на клоуна похожа. И иди поешь все‑таки.

— Спасибо, не хочется, — Лана поднялась, взяла полотенце и направилась к ржавому умывальнику.

— Это ты брось, не хочется! Есть надо, силы тебе понадобятся.

— Да уже скоро ужин, наверное, вон, темно за окном. Тогда и поем.

Только сейчас девушка заметила, что в камере не видно ее главной поклонницы. К врачу попросилась, что ли? Так вроде здесь не санаторий, с такой ерундой, как выбитые зубы, никто и возиться не будет.

Заметив ее взгляд, Кобра усмехнулась:

— Что, потеряла кого‑то?

— Надеюсь, что эта тварь вообще не вернется, — сухо ответила девушка.

— Ишь, размечталась, — скривилась Грымза. — Не надейся, Шана скоро придет. Она в больничку попросилась, твоя подружка ей челюсть повредила, похоже.

— А я только что подумала, что здесь не курорт, и по таким пустякам вряд ли станут врача беспокоить. Ошиблась, вижу. Вот уж не ожидала столь гуманного отношения к заключенным! — Лана с сомнением принюхалась к содержимому глубокой металлической миски. — Хотя, если судить по качеству пищи, все совсем наоборот.

— Я же говорю, — Кобра недобро посмотрела на притихших участниц нападения на новенькую, — Шана у нас на особом счету с некоторых пор. Интересно, как к этому отнесутся в других камерах, когда узнают?

Пререкаться, пытаясь оправдать главную самку, никто из своры не стал. Без Шаны они, судя по всему, мгновенно теряли смелость. Или сдавали ее в камеру хранения, ключи от которой были только у нее.

Но стоило прыщавой образине вернуться, камеру хранения открыли, и со стороны своры стали доноситься угрозы и оскорбления в адрес Ланы. Сама же Шана пока помалкивала, возможно, из‑за повязки, скрывавшей нижнюю часть лица.

А может, по какой другой причине. Она о чем‑то шушукалась со своими главными прихвостнями, Булкой и Грымзой, совершенно не обращая внимания ни на Лану, ни на Кобру.

Но расслабляться явно не стоило, это Лана прекрасно понимала сама, и без напоминаний рыжика. Кобра все же выспросила новенькую о подробностях ее ареста и теперь задумчиво покусывала ноготь большого пальца, глядя в совершенно темное окно.

— Круто ты попала, Мышка, — трещала между тем неугомонная Оксана, к которой удивительно подходило ее прозвище — Белка и есть. — Наркоту нашли, свидетелей куча, немудрено, что адвокат твой тебя не отмазал.

— Ничего, могут под залог до суда отпустить, — подала наконец голос Кобра. — С деньгами, как понимаю, у вас проблем нет? Любую сумму потянете?

— Ну, насчет любой не знаю, это ведь только кажется, что денег куча, но они все в деле, крутятся, свободных не так уж много, — пожала плечами Лана. — Но я знаю, что папа сделает все возможное, чтобы вытащить меня отсюда. И, Кобра… Слушай, а как тебя на самом деле зовут? Не люблю я людей собачьими кличками называть, ты уж извини.

— Ничего, зови, — помрачнела собеседница. — Не хочу имя свое трепать лишний раз.

— Ладно. В общем, если тебе когда‑нибудь что‑нибудь понадобится, ты дай мне знать, — Лана смущенно улыбнулась. — Я помогу тебе. Ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным.

— Ты сначала выберись отсюда, — послышалось тявканье со стороны своры, но кто именно злобствовал — Лана не разобрала.

Да и какая разница, все они там друг друга стоят. А все вместе — пять копеек за весь пучок, да и то в базарный день.

На ужин опять принесли что‑то малосъедобное, и Лана ограничилась только хлебом и жидким чаем. Да и это удалось проглотить с трудом, просто потому что надо. От всего пережитого и так пошатывало, а надо было как минимум ночь продержаться.

Хотя до последнего девушка надеялась услышать грохот замка и крик конвоира:

— Красич, на выход с вещами!

Увы, не случилось.

— Мышка, — вполголоса проговорила Кобра, когда свет в камере погас. — Ты постарайся не спать. Я тоже попробую.

— Почему?

— Мне кажется, Шана что‑то задумала. Очень уж у нее морда довольная была, когда вернулась с перевязки. Как бы опять не начала ножиком размахивать.

— Да я и не собиралась, — криво улыбнулась Лана. — Понятно, что в покое меня не оставят. Днем я хорошо выспалась, так что выдержу. А ты спи, зачем двоим мыкаться? Ты и так мне помогла, спасибо тебе за все.

— Хватит уже спасибкать, — отмахнулась Кобра, укладываясь. — Утром поговорим. Если что — буди.

— Хорошо.

Но разбудить Лана никого не смогла. Не успела. Потому что к утру, в самое трудное предрассветное время, все же отключилась.

И ей приснилось, что она попала под лавину. Тонны снега обрушились на нее, сдавили руки, ноги, грудь. Трудно было не то, что пошевелиться — просто вздохнуть. А еще снег почему‑то не просто шуршал, он шептал, причем вполне связно:

— Ну что, сучонка гладкая, попалась? Я, значит, уродливая, а ты у нас красотуля? Ничего, теперь я по сравнению с тобой королевой казаться буду.

Снег забился прямо в ухо, и шептал он там, внутри. Вот только почему‑то еще и смердел отвратительной гнилью прямо в лицо.

Лана с трудом разлепила склеенные тяжелым сном веки и с ужасом увидела, что снова не может двигаться. Рот ей зажимала потная ладонь Булки, на ногах сидела Грымза, а прямо возле лица гнусно ухмылялась Шана, держа в руках узкую лабораторную колбу с какой‑то мутной жидкостью:

— Не вздумай вякнуть, у меня тут кислота, вылью прямо в глаза. А будешь послушной — пострадает только мордочка, глаза не трону. Мне ведь надо, чтобы ты видела, во что превратится твоя смазливая физиономия. Так что лежи тихо и ни звука. А я пока закончу то, с чего начала днем.

Глава 33

— Шана, ты че? — еле слышно зашипела Грымза. — Мы так не договаривались! Одно дело — подержать три минуты, пока ты ей на морду кислоту плеснешь, а другое — висеть здесь, пока ты набалуешься. В любой момент проснется кто из Кобриных девок, шум поднимет. Тогда и тебе, и нам мало не покажется. Кончай давай!

— Так я и хочу кончить побыстрее, — дыхание поганки участилось, уровень вони превысил предельно допустимое значение на два порядка, Лану затошнило, и она издала характерный звук, после которого обычно начинается рвота.

И нервы Булки, зажимавшей жертве рот, не выдержали. Она рефлекторно отняла руку и отшатнулась.

А дальше счет пошел даже не на секунды — на доли секунды. Мат Шаны и истошный вопль Ланы слились в страстном дуэте, требующем акустики оперного зала, но никак не вонючей камеры СИЗО, переполненной спящими женщинами.

Рассвирепев от очередного облома с развлечением, злобная тварь выдернула плотно пригнанную пробку и выплеснула содержимое в ненавистно‑красивое лицо. Вернее, в то место, где только что было лицо, поскольку действиями Ланы сейчас руководил звериный инстинкт самосохранения, мощным рыком загнавший цивилизованность в… Далеко, в общем, чтобы не путалась под ногами.

И доли секунды растянулись для девушки в полноценные минуты, за которые она успела вывернуться так, что навалившаяся ей на грудь Булка оказалась не на груди, а выше.

На лице. И вся кислота вылилась на затылок незадачливой толстухи.

Лана повидала уже всякое, в том числе и то, как люди разлагаются заживо. Но тогда процесс шел медленно и начался довольно давно, а сейчас…

Сейчас было страшно. Очень страшно. И быстро. Такого жуткого крика Лана не слышала никогда. И никакое кино, никакой ужастик не мог точно воспроизвести, что происходит, когда на человеческую кожу попадает кислота.

Кожа плавилась, расползалась в клочья, обнажая кости черепа, волосы падали на пол вместе с остатками кожи…

Цивилизованность попыталась выбраться из убежища, чтобы помочь несчастной женщине, с воем катавшейся по полу, но звериный инстинкт церемониться со слабачкой не стал и довольно болезненно грызанул высунувшуюся. Не до церемоний, когда тебя с диким ревом пытаются ткнуть ножом.

Ревела Шана. Увидев, что вместо заказанной девки пострадала ее помощница, бабища пошла вразнос. Она не боялась больше никого и ничего, не думала о возможных последствиях, о наказании, она хотела только одного — зарезать сволочную красотку, раз за разом умудрявшуюся подгадить ей, Шане!

Сверкнуло лезвие ножа, и Лана едва успела выставить вперед руку, защищая горло. Мгновенная резкая боль — и из располосованной руки фонтаном брызнула кровь. Похоже, осатаневшая тетка задела артерию.

Вид и запах свежей крови спровоцировал еще большую агрессию, и Лану спасало пока только то, что с ног давно уже скатилась Грымза, перепуганная происшедшим с подругой. О том, чтобы добраться до болевой точки и обездвижить свихнувшегося бородавочника, и речи не шло — слишком тесно, слишком темно. Забившись в угол, Лана из последних сил отбивалась ногами, перестав считать количество ножевых ран. Плотная джинсовая ткань немного ослабляла силу ударов, нож соскальзывал, но не исчезал.

Оттащить озверевшую Шану не удавалось никому, даже Кобре. Случись все это где‑нибудь посреди комнаты, на открытой местности, прыщавого монстра давно бы уже вырубили, но в темноте, в узком пространстве между нарами, врезать хорошенько по чугунной голове бабищи не удавалось. Ухватить за руки и ноги тоже не получалось, потому что с ножом бородавочник управлялся на удивление ловко.

Лане казалось, что кошмар длится не меньше часа, но на самом деле прошло всего несколько минут. Дикие крики и шум, несущиеся из камеры, не могли не привлечь внимание охраны, сколько бы охране не заплатили заказчики покушения на Лану. К тому же если дежурившая смена была в курсе возможных событий, то они вполне могли предположить, что шум вызван запланированным происшествием.

В камере вспыхнул свет, затем загрохотал дверной замок, и в камеру ввалились доблестные стражи порядка. Неизвестно, что именно ожидали увидеть эти славные люди, но с такой тонкой душевной организацией некоторым не стоит идти в охрану СИЗО.

Ну подумаешь, кровищи вокруг столько, словно здесь поработал маньяк‑расчленитель, а на полу корчится и воет женщина, у которой вместо волос какое‑то кровавое месиво, сквозь которое кое‑где просматриваются кости черепа. Всякое бывает! Зачем же знакомить присутствующих с перечнем съеденного накануне?

К счастью, не в меру впечатлительным оказался только один из охранников, остальные, мгновенно разобравшись, что к чему, ловко и профессионально выбили нож у Шаны. А то, что вместе с ножом оказались выбитыми еще и несколько зубов, профессионализма охраны не уменьшало. А чего она! Надо знать, кого можно ножичком тыкать, а кого нельзя.

Дальнейшее Лана фиксировала с трудом, слишком уж сильно шла кровь. Вот в камеру вбежал врач и, на мгновение застыв, шокированный увиденным, склонился над Булкой. Ему что‑то кричит Кобра, указывая на Лану, врач поначалу отмахивается, но потом все же решает осмотреть другую пострадавшую. И, затейливо выматерившись, начинает что‑то орать охране. Что именно, Лана уже не слышала.

…Море лениво колыхалось, изредка выплескивая волны, на боках которых прыгали и резвились солнечные зайцы. Лана безмятежно шла вдоль берега, шлепая босыми ногами по мелководью. Теплая прозрачная вода с притворным возмущением нападала на узкие ступни девушки, шипела и пузырилась, цепляясь за пятки. Солнце гладило загорелую кожу, бережно высушивая капельки, оставшиеся после купания. За спиной послышался топот, плеск и радостное фырканье.

— Эй, слоняра, поосторожнее! — улыбнулась Лана, не поворачиваясь. — С ног собьешь — потом не обижайся, останешься без обеда.

Топот прекратился, стало почти тихо. Но вода, предательски хихикая, выдавала планы находившегося за спиной, и когда раздался счастливый щенячий взлай и во все стороны полетели фонтаны брызг, Лана с хохотом отскочила в сторону. Не удержавшись на ногах, она упала на мягкий белый песок и была тут же зализана мокрым язычарой здоровенного пса. Гигант с обожанием смотрел на смеющуюся девушку, виляя куцым обрубком хвоста.

— Эй, Тимыч, что за дела? — Родной голос вызвал волну нежности, превратив происходящее в момент абсолютного счастья. — Ты куда вместо хозяина с поцелуями лезешь?

Силуэт подошедшего мужчины заслонил солнце, лица видно не было, лишь один темный контур. Господи, пусть так будет всегда! Солнце, море, Кирилл…

— Я тебя люблю, — прошептала Лана, глядя на своего мужчину. — Ты только не уходи больше, ладно? Я больше не смогу без тебя.

— Ну куда же я от тебя денусь, — он сел рядом на песок и, склонившись, нежно провел губами по щеке девушки. — Я слишком долго тебя искал, чтобы снова потерять. Это ты не исчезай.

— Нет, я…

Но солнце, море, улыбающийся пес, теплые губы любимого — весь этот счастливый радостный мир внезапно начал таять, становиться прозрачным.

— Нет, не надо, нет! — Господи, только не это, пожалуйста! Я не хочу возвращаться, не хочу!

Снова вонючая камера, снова мерзкие рожи извращенок, снова ощущение тотальной безысходности — ну пожалуйста, не надо!

— Тише, тише, что вы! — донесся откуда‑то издалека испуганный женский голос. — Николай Петрович, больная в себя приходит!

— Ну и замечательно, Зиночка, зачем же так шуметь?

— Но она плачет, руками размахивает, капельницу вырвала, вон, повязка закровила опять!

— Это плохо. — Мужской голос приблизился. — Милана Мирославовна, вы слышите меня? Вы в больнице, не в СИЗО, успокойтесь, пожалуйста! Все самое плохое уже позади, вам необходим покой. Раны ваши несерьезные, правда, была задета артерия, но я все зашил. Теперь главное — покой и хорошее питание. Ну что же вы, не плачьте. Там ваши родители в коридоре ждут, когда вы очнетесь. Хотите их видеть?

Лана открыла глаза — изображение двоилось. Резкость нарушали слезы, непослушными ручейками струившиеся из глаз.

Но рассмотреть палату, в которой она находилась, девушка смогла. Доктор, полный высокий мужчина с крупными ладонями, не соврал — на тюремный медицинский изолятор это помещение мало походило. Большая светлая комната, никаких решеток на окнах, сложное медицинское оборудование вокруг специальной кровати, цветы на подоконниках, роскошный букет на тумбочке — даже на муниципальную больницу не похоже. Наверное, это тот самый медицинский центр, в котором ее выхаживали в прошлом году после общения с господином Скипиным.

— Ну что? — доктор внимательно следил за тем, как медсестра возвращает на прежнее место капельницу и меняет повязку. — Успокоились?

Лана кивнула и шмыгнула носом.

— И почему так буянили? Впрочем, вопрос снимается как некорректный. После всего пережитого реакция вполне объяснимая. Но больше, надеюсь, подобного не повторится, да?

— Извините, — прошептала Лана.

— Ничего страшного, вы себе больше вреда принесли, а себя любить надо.

— Уже начинаю.

— Что начинаете?

— Любить себя. Упаковки одноразовых платочков не найдется? Или салфеток? Конфузно как‑то в мужском обществе находиться, будучи обильно залитой соплями и слезами.

— Вот это — наш человек, — улыбнулся доктор. — Если у больного есть чувство юмора, больной выздоравливает гораздо быстрее. Факт, между прочим, неоднократно подтвержденный моими наблюдениями. Зиночка, когда закончите, принесите, пожалуйста, барышне салфетки.

— Зачем же ходить, — медсестра наклонилась и вытащила из тумбочки упаковку бумажных платочков. — Тут все есть, ваши родные чего только не натащили!

— Кстати о родных, — Лана вопросительно посмотрела на доктора. — Вы говорили, они здесь, рядом? И их можно позвать?

— Разумеется, можно. Даже нужно!

— Тогда позовите, пожалуйста.

Глава 34

Дверь распахнулась, и в палату стремительно вбежала мама Лена. Увидев ее подурневшее, осунувшееся лицо, Лана попыталась нацепить самую безмятежную улыбку из наспех подобранного арсенала. Но то ли арсенал был подобран совсем уж наспех, то ли улыбка села криво, но мать ахнула, прижала ладони к щекам, лицо ее некрасиво сморщилось, а из глаз просочились первые слезы:

— Господи, девочка моя родная, что они с тобой сотворили! Слава, ну как же это! Все повторяется, это ведь было уже год назад! Олененок мой маленький…

Она упала перед кроватью на колени, прижавшись дрожащими губами к руке Ланы. Бледный до синевы отец подхватил жену и осторожно усадил ее на стул, обняв за плечи:

— Ты мне что обещала, Ленка? Кто говорил, что будет держать себя в руках, что не будет травмировать ребенка?

— Тоже мне, ребенка нашли, — хмыкнула Лана, с нежностью глядя на родителей. Сколько лет они уже вместе? Больше тридцати? И все между ними по‑прежнему — и любовь, и дружба, и страсть, и желание уберечь, и радость сопереживания. Родные мои, как же здорово, что вы у меня есть! — Мамсик, перестань нюнить, я в порядке. Ничего страшного не произошло, вы смогли меня вытащить из тюряги, не постеснявшись дочки‑зэчки. А мне даже кличку уже дали — Мышка. В натуре, зуб даю!

— Хохмит она, — проворчала мама Лена, вытирая глаза. — Мать с отцом чуть в соседнюю палату с инфарктом не легли, пока пытались дочурку из СИЗО вытащить, а она уже и там своей себя почувствовала!

— И в неприятности умудрилась влипнуть, — поддакнул отец.

Он ласково улыбался, но в глазах его затаилось напряжение. А еще — страшная усталость пополам с обреченностью. Все было не так, но Мирослав не хотел, чтобы это заметила жена. И шутил вместе с дочкой наперегонки, отвлекая маму Лену от проблем, стараясь убедить ее, что уже все прошло, что самое страшное они преодолели, дурацкое недоразумение разрешилось, и из клиники Лана выйдет домой. И на работу, разумеется.

Подробностей того, что снова привело дочь на больничную койку, все старательно избегали. Нет, родители попытались, конечно, узнать, что там произошло, но Лана отделалась версией своего случайного попадания во внутрикамерную разборку. Оказалась, в общем, не в том месте не в то время.

Отец, похоже, знал гораздо больше, чем хотел показать, но версию дочки подвергать обструкции не стал. Ну, хиленькая получилась история, ну, с правдоподобностью беда, но главное — не зацикливаться на этом, уводя разговор в сторону. В какую? О Ярике поговорить можно, например. Посоветоваться, сообщать ему о проблемах в семье или нет. С одной стороны — зачем его срывать с очередных съемок, это ведь дорогостоящий процесс, убытки колоссальные могут навесить, а брат ведь ничем все равно помочь не сможет. А с другой — попробуй не скажи, узнает после — обидится всерьез.

С разговора о Яромире плавно перешли на излюбленную тему мамы Лены — отношений с Ириной Иванцовой. О роли бывшей подруги в истории со Скипиным Лана никому не рассказала. Отец, возможно, что‑то и узнал от Матвея, поскольку темы не касался вообще, но мама Лена, искренне любившая студенческую подружку дочери, никак не могла понять, почему семья Иванцовых‑Никишиных больше не приходит в гости.

И если раньше Лана старательно избегала этой темы, то сейчас так же старательно прибежала к ней. Все, что угодно, лишь бы не говорить о сиюминутном.

В целом с задачей отец и дочь справились. Мама Лена почти успокоилась, даже рассмешить ее удалось пару раз, а уж когда Лана попросила принести в следующий раз любимые блинчики с клубничным вареньем, все вообще встало на свои места. Для мамы Лены.

И она засобиралась домой, чтобы проверить наличие в доме клубничного варенья. Февраль все‑таки за окном, да и дочка давненько в гости не забегала, поэтому вполне может случиться, что стратегический запас, сваренный прошлым летом, давно закончился, а она не в курсе.

К тому же доктор, несколько раз заглядывавший в палату, наконец не выдержал и вежливо попросил посетителей уйти, больной необходим отдых.

Он был прав — стоило родителям скрыться за дверью, веки вдруг стали совершенно неподъемными, превратившись в чугунные, и Лана уснула. Вполне возможно, что в капельнице, впившейся в руку, было что‑то седативное. Либо сказалась потеря крови.

Но в этот раз сон не вернул девушку в мир абсолютного счастья. Ей вообще показалось, что она только на минутку закрыла глаза, а потом снова их открыла, но в палате уже бродил по углам сумрак.

Значит, она все‑таки спала. Без солнца, без моря, без Кирилла, без этого симпатяги пса, который казался своим. Она даже имя его запомнила — Тимыч. Определить, что это за порода, Лана не смогла, потому что не очень разбиралась в собаках. И относилась к мохнатым и не очень друзьям человека совершенно спокойно, не роняя умильные слезы. Но этот пес… Он был такой настоящий, такой славный, такой живой! Девушка запомнила темное пятнышко вокруг глаза, обрубки ушей и хвоста, выразительные умные глаза, улыбку во всю пасть, огромный теплый язык на своем лице…

Она сходит с ума? Возможно, об этом подумала и медсестра, когда пациентка, едва очухавшись после серьезной потери крови, попросила принести справочник собачьих пород. Зина тут же сообщила об этом доктору, но тот ничего необычного в просьбе Миланы Мирославовны не увидел и велел раздобыть нужную книгу. Все, что пожелает пациент, что может поспособствовать душевному покою.

И перед ужином Лане принесли справочник. Тимыч оказался среднеазиатской овчаркой, алабаем. Никогда раньше девушка не встречала представителей этой породы, что называется, вживую. Ни у кого из ее друзей и знакомых такого пса не было, так откуда же он пришел в ее сон?!

Оттуда же, откуда приходит живой, здоровый, а теперь — и загорелый Кирилл. И куда так хочется порой уйти самой Лане. Но — нельзя. Рано. И вообще, пора уже прекратить бредить человеком, которого больше полутора лет нет в живых. Надо жить дальше.

Но как научиться управлять сновидениями?

Может, и получится. Потому что в эту ночь Кирилл снова не пришел. Снов не было вообще. Или это лекарство так действует? Надо будет узнать у доктора, что это за препарат, и купить себе.

Сил на постоянную душевную боль больше не было.

Воскресный сладкий сон

И утренняя нежность,

Возня с собакой

На заснеженном дворе.

И три цепочки следа

Дарят безмятежность,

Играя в прятки

В набегающей волне…

Что было бы,

Если бы случилось так?

Не случилось. И не случится. А лекарство поможет забыть.

Утром Лана чувствовала себя уже значительно лучше. Нет, раны еще болели, ходить было трудно, оказалось, что Шана превратила ее ноги в листочек в клеточку. Во всяком случае, порезы располагались почти так же. Некоторые оказались довольно глубокими, и хирургу пришлось наложить швы и на них. Но самой болезненной и самой опасной была рана на предплечье, нож уголовницы рассадил руку почти до самой кости.

Что же в этом всем подходило слову «лучше»? А выматывающая слабость почти исчезла. Лана уже могла самостоятельно добредать до санузла, хоть дорога и занимала пятнадцать минут вместо двух. Правда, медсестра заистерила утром, увидев бредущую уже обратно пациентку:

— Вы что, с ума сошли? Вам же нельзя еще вставать! Николай Петрович велел еще как минимум три дня соблюдать строгий постельный режим.

— Это с уткой в обнимку, что ли? — просопела Лана, дотянув себя наконец до кровати.

— Ну почему же в обнимку? — хихикнула медсестра, уже другая, Зина, видимо, сменилась. Эта была моложе и смешливей. — Верхом.

— А я не люблю верховую езду, поэтому скакать на ваших тазиках не собираюсь. Так и передайте Николаю Петровичу.

— Но вам же…

— Нам же надо отдохнуть.

— Так это я и имела в виду.

— Отдохнуть, а потом снова прогуляться. Понимаете… Как вас зовут?

— Люда.

— Так вот, Люда, лежать вонючим поленом я не собираюсь, а вот принять душ — хочу. Как это сделать, не задевая швы?

— Ой, что вы, Милана Мирославовна…

— Прекрати, мы с тобой почти ровесницы, зови меня Лана.

— Лана, я не могу вам запретить вставать, я даже готова помогать вам поначалу, пока вы не окрепнете, но что касается душа, — медсестричка упрямо сжала губы и поправила кокетливую шапочку. — Туда я вас не пущу! Швы мочить нельзя, а у вас их по всему телу нашито! Вернее, по ногам. Вы что, хотите, чтобы швы загноились, да?

— Не хочу, — примирительно улыбнулась Лана. — Хорошо, остановимся пока на прогулках, как бы парадоксально это ни звучало.

— А сейчас — ложитесь, вам надо укол сделать, а потом — под капельницу.

— Слушаю и повинуюсь.

Пока Лана лежала под капельницей, пришла и ушла мама Лена, накормив в промежутке любимую дочурку теплыми блинчиками из термоса. Передала от отца привет и обещание зайти позже.

Этого Лана как раз и ожидала. Говорить в присутствии жены Мирослав не хочет, а обсудить есть что.

И в первую очередь — как обстоят дела со всей этой провокацией. Раз она сейчас не в тюремной больнице, а в дорогой клинике, значит…

А ничего не значит толком. Хотелось бы, конечно, чтобы во всем уже разобрались, провокацию разоблачили, а виновных наказали. Но, судя по выражению глаз отца, положение по‑прежнему аховое. А ее выпустили, скорее всего, под залог.

И надо решать, что делать дальше.

Глава 35

Отец появился после дневного сна, ближе к вечеру. Лана успела в очередной раз посетить царство Морфея, получить несколько болючих уколов в… Внутримышечно, в общем, причем кололи в обе половинки, для симметрии. Лежать теперь было не очень комфортно.

Но в целом состояние улучшалось почти стремительно. Почти — потому что Лана вовсе не относилась к суперниндзя, способным излечивать себя усилием мысли и чистить ауру от ментальной грязи с помощью созерцания пупка.

А Лана, сколько ни смотрела на симпатичную ямочку в центре гладкого живота, никакой лазейки в астрал там не нашла.

Поэтому и выздоравливала лишь благодаря заботам медицины и стремлению молодого организма к исходному состоянию. Состоянию стояния на ногах, причем уверенного стояния, а не соревнования в скорости с улиткой.

Организм старался, медицина — тоже, и к моменту визита Мирослава Здравковича на лице его дочери появился даже легкий оттенок розового, слегка потеснив мучнистую бледность.

— Привет, солнышко! — искренне обрадовался отец, целуя впалую щеку. — Ты сегодня гораздо больше похожа на Лану Красич, чем вчерашняя куколка моли.

— Добрый ты у меня, папуля, а еще — чуткий, — улыбнулась Лана. — Всегда найдешь нужные слова, дабы поддержать болящего, вселить в него оптимизм.

— Ну вот еще! — Мирослав выложил в холодильник фрукты, в тумбочку — сок, затем удобно устроился на стуле, придвинув его вплотную к кровати. — Не собираюсь я в тебя ничего вселять. Или ты тоже решила тайского похудального глиста проглотить? Так вроде лишнего веса у тебя никогда не наблюдалось, а сейчас — особенно. Тебе мамины блины с оладушками надо тоннами поглощать, а не вселять в себя черт знает что.

— Ладно, пап, давай по сути, — Лана вцепилась в теплую ладонь отца, словно в детстве — в любимого плюшевого бельчонка Тинтюшку. — Я вчера нахохмилась, мамулю отвлекая, еле дождалась, когда смогу с тобой обсудить сложившуюся ситуацию. Давай, рассказывай о делах наших скорбных.

— Нет уж, родная, — папина ладонь нежно сжалась, — сначала ты поведай старику, что произошло в этом чертовом СИЗО? Почему тебе пришлось делать срочное переливание крови прямо там, в тюремной больнице? Хорошо, что в камере нашлась женщина с точно такой же группой крови, как у тебя…

— Кто?! — от предположения, что ей могли влить гнилую кровь Шаны или ее подружек сердце вдруг затрепыхалось с бешеной скоростью, вызвав истерический писк аппаратуры.

Отец растерянно посмотрела на беснующуюся кривулину на мониторе, затем вскочил и метнулся к двери. Но в палату уже вбежала медсестра, а за ней — доктор.

Не тратя времени на расспросы, Николай Петрович что‑то коротко приказал медсестре, та зашуршала упаковкой одноразового шприца, прощально звякнула вскрытая ампула, и в многострадальную вену девушки полилось очередное лекарство.

Только когда писк аппаратуры снова стал размеренным и спокойным, доктор повернулся к Красичу‑старшему и укоризненно покачал головой:

— Ай‑яй‑яй, Мирослав Здравкович, вы же обещали мне, что не будете волновать дочь!

— Да я, собственно, еще и не начинал, — виновато пожал плечами отец. — Упомянул всего лишь, что ей перелили кровь в тюремном изоляторе.

— Это правда? — Николай Петрович недоверчиво посмотрел на пациентку. — Столь бурная реакция вызвана…

— Папа! — да, перебивать невежливо, тем более старших по званию, но она должна знать — чья кровь течет теперь в ее венах. — Ты мне так и не ответил!

— Доча, да откуда же я знаю! — Отец никак не мог понять, что волнует его малышку. И от этого начинал злиться. — Мне, знаешь ли, немного не до того было, когда я узнал…

Он замолчал и отвернулся, пряча блеснувшие в глазах слезы.

— Папочка, я потом тебе все объясню, хорошо? Но поверь — это для меня очень важно. Очень.

— Хорошо, я попробую уточнить, — Мирослав вытащил мобильный телефон и вышел из палаты.

— Ну, как вы себя чувствуете? — доктор присел на стул и озабоченно всмотрелся в бледное лицо подопечной. — Аппаратура фиксирует сильное напряжение, у вас подскочило давление. Придется, видимо, посещения запретить.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась Лана. — Я от неизвестности совсем с ума сойду! Поймите, я не в той ситуации, чтобы лежать овощем и наслаждаться простыми радостями бытия, у меня проблемы, серьезные проблемы. И я в любом случае должна с ними разобраться, даже если для этого придется выписаться досрочно.

— Понятно, — Николай Петрович отвернулся и пару секунд смотрел в окно. — Ну что же…

Договорить он не успел, вернулся Красич:

— Я не знаю, говорит ли тебе что‑нибудь фамилия Ким, но кровь тебе дала она. Надежда Валерьевна Ким. Мне еще называли номер статьи УК, по которой она проходит, но в этом лучше разбирается Подвойский. Кстати, заодно узнал, есть ли еще пострадавшие в той, как ты говоришь, разборке. И вот какая странная история — в тюремном изоляторе лежит женщина, Сидорчук Мария Петровна, с тяжелым ожогом серной кислотой. У бедняги практически нет кожи на голове, и ее собираются переводить в ожоговый центр, оборудования тюремной больницы не достаточно. А в штрафном изоляторе находится Шаныгина Зинаида Семеновна, у нее тоже имеются телесные повреждения, но их сочли недостаточно тяжелыми для помещения в медпункт. Так, несколько выбитых зубов, многочисленные синяки, ссадина на голове, перелом челюсти — пустяки, в общем.

— Не слабые пустяки, — хмыкнул доктор, с любопытством глядя на Лану. — Прямо боевик какой‑то! Ничего себе разборочки в женской камере СИЗО! И откуда там взялась серная кислота, причем, если судить по травмам, — концентрированная?

Отвечать Лана пока не собиралась, расставляя по полочкам логические рассуждения и выводы. Шаныгина — это Шана, понятно. Сидорчук — Булка. И кто же тогда Ким? Вывод, самый предпочтительный для девушки, нетерпеливо подпрыгивал на своей полке и тянул руку: «Я! Я! Возьмите меня!» Монголоидный разрез глаз, смугловатая кожа, иссиня‑черные волосы — только Кобра может носить корейскую фамилию Ким. Только она. Больше никого похожего в камере не было. Это может быть фамилия мужа? Знать ничего не желаю.

Ладно, потом сама все уточню, а сейчас примем за аксиому — ей перелили кровь Кобры. И никакого внутреннего дискомфорта по этому поводу Лана не испытывала.

— Итак… — начал было отец, но в этот момент затренькал его мобильный.

Взглянув на номер, Мирослав помрачнел:

— Да, слушаю. А нельзя позже? Что за спешка? Хорошо, буду через полчаса. Солнышко, — он повернулся к дочери и виновато улыбнулся, — мне придется уйти.

— Я уже поняла. Это то, о чем я думаю?

— Наверное, — улыбка отца стала натянуто‑бодрой. — Если ты, конечно, не думаешь сейчас о каком‑нибудь молодом человеке.

— Папа!

— Все, извини, шутка была неудачной. Я пошел, загляну завтра утром. Или днем, как получится. Не скучай.

— Постараюсь. Подожди! — Мирослав, уже почти скрывшийся за дверью, остановился. — А где мой мобильный телефон? В СИЗО?

— Почему же в СИЗО, его вернули, только он разрядился, наверное, за это время. Мы с матерью, если честно, меньше всего думали о твоем мобильном. Хотя теперь, когда ты спросила, я понял, что зря. Тебе уже лучше, можно быть на связи. Если, конечно, доктор разрешит.

— Николай Петрович, можно? — умоляющие глазки у Ланы получались очень даже неплохо, хотя до Кота из «Шрека» было, конечно, далеко.

Но сработало. А может, доктор просто понял, что этой пациентке лучше разрешить делать то, о чем она просит. Милана Мирославовна Красич в любом случае поступит по‑своему.

— Можно, что с вами сделаешь, — тяжело вздохнул врач и, кивнув изображавшей держатель для шприца медсестре, направился к выходу. — Отдыхайте пока.

— Я попрошу Кравцова, он сегодня же привезет тебе телефон и зарядку к нему, — пообещал отец, закрывая дверь.

Вот и поговорили! Лане захотелось стукнуть себя по голове, но она сдержалась. Во‑первых, сил маловато, а во‑вторых, голова и без того слабо варит в последнее время, надо прежде подбросить ей топлива, а потом уже испытывать на прочность.

И все равно истеричка.

Начальник службы безопасности холдинга Матвей Кравцов прибыл ровно через один час восемь минут, притащив, помимо телефона и зарядного устройства, еще и кучу еды.

И почему все думают, что, стоит человеку попасть в больницу, как его следует откармливать, как гуся для фуа‑гра? Посадить его в корзинку, запихнуть в глотку трубопровод для подачи пищи и обеспечить непрерывную работу устройства. Иначе употребить столько соков, плюшек, фруктов и прочих вкусностей и полезностей невозможно.

Что Лана и постаралась объяснить Кравцову, надеясь убедить его забрать хотя бы часть передачки весом три килограмма.

Не удалось, все было невозмутимо засунуто в тумбочку и холодильник.

Попытка разузнать у Матвея подробности происходящего тоже отправилась на скамейку неудачников.

Ах, вот так, значит? Бровями многозначительно играем и таинственно молчим? Ну так получи:

— Матвей, — наблюдая за возней Кравцова с ее умершим от голода мобильником, начала Лана, — а этот медицинский центр хорошо охраняется?

— Как все, — пожал плечами тот, — это же не тюрьма. Ох, извините, я не подумал.

Он так забавно краснеет, этот немногословный чел!

— Да ладно тебе, — махнула рукой Лана. — Тоже мне, барышню‑курсистку нашел! В общем, так. Мне нужна персональная круглосуточная охрана.

— Нужна — будет, — Кравцов приблизился и, заложив руки за спину, остановился напротив сидевшей в постели девушки. — Только сначала я хочу знать, зачем? Вернее, не так. Расскажите мне, что на самом деле произошло в камере СИЗО, а выводы я сделаю сам.

— Только пообещайте, что отец ничего не узнает.

— Не буду обещать. Это зависит от того, что я услышу.

— Ну ладно, — тяжело вздохнула Лана. — В любом случае тебе рассказать об этом проще, чем папе. В общем, так…

По мере рассказа лицо Кравцова каменело все больше, а глаза наливались стальным холодом. А когда девушка замолчала, он со свистом выдохнул и процедил:

— С‑с‑суки! А мы‑то с Мирославом не могли понять, почему вас не хотят выпускать под залог, ведь Подвойский был абсолютно уверен, что вытащит вас в тот же день к вечеру. О том, что вас поместят в общую камеру, мы и подумать не могли! М‑да, любопытный карамболь получается. Похоже, дело не только в тендере. Не волнуйтесь, Лана. — Глаза начальника службы безопасности недобро прищурились. — Я немедленно выделю на охрану вашей палаты людей. Это надо было сделать сразу, вы сильно рисковали. Но теперь все будет хорошо.

Глава 36

Требуя себе охрану, Лана больше вредничала, чем всерьез опасалась каких‑либо эксцессов. Она ведь провела в этой клинике без малого два дня, и никто на драгоценное здоровье мадмуазель Красич, кроме ее самой, не покушался.

А еще она устала носить в себе ужас пережитого. Делиться этим с близкими? С мамой — ни за что, а с папой она собиралась, честно, только не сложилось.

Поэтому Лана и выплеснула наболевшее на закаленного морально и физически Кравцова. Ему ли, бывшему командиру спецподразделения, нервически нюхать нашатырь и падать в обморок от услышанного! Этот человек повидал такое, что Лане не могло присниться и в кошмарном сне, вызванном перееданием на ночь.

Впрочем, в собирании жутких событий девушка с некоторых пор вполне могла посоревноваться с начальником службы безопасности. Одна история «Свежей орхидеи» чего стоит!

Стоп, хватит, не надо!

Поздно. Опять вспомнился Кирилл, причем не тот, из снов, а изуродованный, окровавленный, избитый. Такой, каким Лана видела его в последний раз.

Ну вот, подушку слезами промочила. Лежит тут, нюни распускает, а их, нюни, следует не распускать, а в бумажный платочек запускать, тогда не придется на просоленной подушке лежать.

Лана уже почти засыпала, когда на тумбочке вдруг завозился, подпрыгивая от нетерпения, телефон. Интересно, кто это? Вряд ли мама Лена или отец, родители не станут беспокоить дочь в одиннадцать вечера. Тем более когда она находится в больнице.

Номер на дисплее не определился. Прежде чем нажать кнопку связи, Лана позвала дежурившего у двери парня из команды Кравцова:

— Никита! Можно тебя на минуточку?

— Что случилось, Милана Мирославовна? — заглянул в палату невысокий крепыш с гладко выбритой головой.

— Мне звонят на мобильный, номер не определяется. Можно как‑то отследить, кто это?

— Попробуем. Вы только постарайтесь подольше разговор растянуть, ладушки?

— Где были — у бабушки, — проворчала Лана вслед закрывшейся двери и нажала наконец нужную кнопку. — Алло.

— Привет, крыса, — прогундел странный бесполый голос, похоже, говорили через специальное устройство, изменяющее тембр. — Поражаюсь твоей живучести, сколько тебя ни убивай, а ты все воздух портишь.

— М‑м‑м, что‑то не припомню, что пила на брудершафт со столь классическим образчиком быдлус вульгарис, — холодно проговорила Лана. — Поэтому напрягите горошину, заменившую вам мозг, и постарайтесь общаться цивилизованно.

— Просто о…ть, какой Версаль развела! — хихикнуло оно. — Не хватало еще всяким… вошкам «выкать».

— Ага, все‑таки не горох, — задумчиво протянула девушка. — Тогда что же? Маковое зернышко, что ли? Тогда восхищена вашим словарным запасом, неведомое существо! С таким объемом мозга вы мычать должны нечленораздельно, а тут вполне связная речь! Браво! Вас, случайно, не профессор Преображенский оперировал? Тогда интересно, кто был прототипом, не собака, это пройденный этап. Видимо, кольчатый червь.

— Сама ты глиста в обмороке! — психанули на том конце связи. — Ничего, недолго тебе красоваться на воле осталось. Никаких папашкиных денег не хватит на то, чтобы уберечь твою мордочку. Ненавижу… смазливая! Заранее выброси зеркала, чтобы не расстраиваться потом лишний раз.

— А вы уверены, что туда попали, червячок? Мне кажется, ваши братья по разуму собираются в другом корпусе, в закрытой психиатрии.

— Ну‑ну, повыпендривайся напоследок, скоро не до понтов будет.

— Червячок, чтобы вам было спокойнее, считайте, что я уже клацаю зубами от страха. Слышите? Клац‑клац‑клац. Полегчало?

Звонивший(ая?), вкратце сообщив свое видение происхождения и ближайших перспектив собеседницы, бросил(а) трубку. Убогая фантазия, между прочим, ничего нового и оригинального Лана не услышала.

— Никита!

Крепыш появился через минуту, расстроенно почесывая лысину:

— Не успели, Милана Мирославовна, извините. Пока я Кравцову, пока он своим знакомым, пока те сориентировались. Если бы еще минуток пять буквально поговорили, тогда…

— Все с вами ясно, орлы. Толку от вас!

— Зачем вы так! — насупился парень. — Если бы сразу была поставлена задача отслеживать все звонки на ваш мобильный, я уже положил бы перед вами номер и имя звонившего. И краткую информацию о нем.

— Спокойной ночи, — фыркнула Лана, которую, по‑видимому, укусила сегодня муха вредности. — Надеюсь, спать на посту не будешь?

Охранник возмущенно засопел и скрылся.

Та же муха заставила девушку подняться с кровати и демонстративно подпереть ручку двери стулом. Никита, разумеется, слышал возню и сопение охраняемого объекта, но ограничился лишь предложением сбегать за барабаном и рогаткой.

Предложение было гордо проигнорировано.

А ночью Лана внезапно проснулась от удушливого ощущения приближающейся опасности. Вернее, проснулась‑то она от громкого собачьего лая, возмутившись спросонок — что делает собака в клинике?! А потом уже подушкой на лицо упал страх.

Потому что никакой собаки не наблюдалось, в больнице было тихо. Так тихо, что скрип и раскачивание подпиравшего дверь стула показались девушке грохотом землетрясения.

— Никита, это ты? — почему‑то шепотом спросила Лана.

Идиотский вопрос, верно, поскольку вряд ли охранник попытался бы проникнуть к подопечной таким вот образом. Но демонстрировать чудеса дедуктивного мышления спросонок достаточно проблематично в любом случае, а уж когда трусливое сердце эмигрировало в область пяток, ухудшив этим кровоснабжение мозга, — странно, что она имя своего охранника вспомнила!

Человек за дверью на мгновение замер, а затем, сообразив, что его засекли, со всей дури саданул в препятствие плечом. Дверь охнула и затряслась. То ли от ужаса, то ли от возмущения, разбираться в эмоциях пластикового изделия Лана не стала.

Она схватила с тумбочки мобильник и бросилась в ванную комнату, отстраненно удивляясь собственной прыткости. Еще вечером радовалась тому, что может уже не брести вдоль стеночки, а удерживать себя вертикально без опоры, а теперь скачет прыткой козочкой.

На этом отстраненные размышления закончились, начались трудовые будни. Дверь в палату, не выдержав скотского отношения, развалилась надвое, пропуская внутрь грубияна. Но на пути незваного гостя храбро встал стул.

Наблюдать за ходом их поединка Лана не собиралась, она была занята. Чем? Выплескиванием жидкого мыла из флакона перед входом в санузел.

Потом захлопнула дверь, щелкнула задвижкой и набрала номер Кравцова, похвалив себя за то, что внесла его в быстрый набор.

Несмотря на глубокую (или глухую?) ночь, ответил Матвей на удивление быстро:

— Лана, что случилось?

— Ко мне кто‑то вломился, я заперлась в ванной!

— Держись!

Короткие гудки отбоя совпали с гулким ударом в дверь. Именно с гулким, потому что, судя по сдавленному мату, визитер поскользнулся‑таки на мыле и врезался головой в дверь. Потому и зазвучал набат.

Окончательно переполошивший и без того разбуженное отделение. Крики и шум нарастали, приближаясь к палате Ланы. Незваному гостю пора было делать ноги, но ни ноги, ни руки его не слушались. Не везет, так уж не везет! Хорррошее жидкое мыло, видимо, покупал завхоз этой клиники, густое, скользкое, звуки падения и остервенелый мат не прекращались.

Когда голоса и их носители прибыли наконец в палату Ланы, девушка рискнула выглянуть из своего хлипкого убежища.

Двое мужчин в униформе охранников надежно фиксировали мрачного типа, джинсы которого подозрительно блестели. О том, что у типа плохое настроение, можно было понять по его эмоциональной речи, в которой он делился наболевшим.

В дверях столпились разбуженные пациенты, медсестры и дежурный врач, незнакомый Лане тощий высокий очкарик, рискнувший наконец подать голос:

— А что, собственно, тут происходит?

— Это я вас хочу спросить, — сжала кулачки Лана, медленно приближаясь к доктору, — что происходит? Почему в вашей дорогущей клинике свободно разгуливают посторонние? И где мой охранник?

— Вы о молодом человеке, спящем на стуле возле вашей двери? — фыркнул кто‑то из пациентов. — И где вы только такого нашли, девушка? Тут и мертвый бы проснулся, а он дрыхнет себе, как ни в чем не бывало!

— Доктор, — Лана, забыв о недавнем наезде на персонал, вцепилась в рукав белого халата, — проверьте, пожалуйста, что там с Никитой?

— Он действительно спит, — процедил появившийся в палате Кравцов, направляясь к задержанному, — вот только сон этот ненормальный. Ты что ему дал, урод?

— Ничего, — усмехнулся тот, исподлобья глядя на Матвея. — Я тут вообще случайно, этажи перепутал. Я к своей бабе пришел, потому и ломился, думал, она тут с любовником от меня прячется. Прошу пардону, мамзель, — осклабился он, подмигнув Лане. — А может, и зря ты от меня пряталась, я с бабами управляться умею, глядишь — и понравилось бы.

— Любопытные игрушки ты на свидание берешь, приятель, — присвистнул Кравцов, вытаскивая из карманов нож, скальпель и, какое‑то странное приспособление, похожее на перчатку с шипами. — И что ты со всем этим добром делать собирался?

— Хочешь, покажу? — визитер наглел все больше, что не могло не настораживать — так ведут себя те, кто абсолютно уверен в собственной безнаказанности.

— Обязательно, — ласково улыбнулся Матвей, вот только собеседник его от этой улыбки словно вылинял. — Идем, покажешь. Только не здесь, разумеется.

— Эй, так не пойдет! — тип повернулся к скрутившим его охранникам клиники. — Вызовите милицию!

— Зачем же? — Кравцов подхватил детину под руку и легко, словно субтильную барышню, увлек к выходу. — Ты ведь всего‑навсего дверью ошибся, милиция нам не нужна, пусть охраняет покой граждан, не отвлекаясь на пустяки. Доктор, — остановился он возле притихшего дежурного врача, — посмотрите, пожалуйста, что там с моим человеком. И переведите Милану Мирославовну в другую палату.

— А по какому, собственно, праву, вы здесь распоряжаетесь? — выпятил было худосочную грудку эскулап, но медсестра, та самая Зиночка, дежурившая в момент поступления Ланы в клинику, наклонилась к его заросшему волосами уху и что‑то зашептала. Тот смутился, стащил с носа мгновенно запотевшие очки и, протирая их полой халата, кивнул Кравцову: — Хорошо, сделаем.

— Вот и отлично.

Глава 37

Лану перевели, конечно, в другую палату, но уже утром в клинику явился разъяренный Мирослав Здравкович собственной персоной и, устроив руководству заведения землетрясение мощностью девять баллов по шкале Красича, забрал дочь из «этого… клоповника!». Пообещав напоследок подать в суд за ненадлежащую организацию охраны и возмутительную недальновидность при подборе персонала.

Потому что выяснилось, что ночью возле охранника крутилась молоденькая симпатичная медсестричка, строя глазками эротический шалашик. Представившись Лелей, девушка старательно соблазняла парня, предлагая ему уединиться в свободной палате на полчасика. А когда Никита вежливо, но вполне однозначно послал даму, та притащила ему чашку кофе, дабы мужественный герой смог донести вахту до победного конца. Вот тут герой и лопухнулся, с удовольствием выпив предложенный напиток. И «жалкий лепет оправданья» насчет утомительности дежурства в мирно спящей клинике не спас парня от впечатляющей начальственной клизмы.

То, что никакой Лели среди персонала клиники не оказалось, ситуацию не спасало. Где была в это время настоящая дежурная медсестра? Почему на этаже VIP‑пациентов свободно разгуливают посторонние?

В общем, претензий накопилось на внушительный иск медицинскому центру, не говоря уже о пошатнувшейся репутации заведения.

Но бледный и перепуганный до… до тремора конечностей директор клиники еще не знал, что самое страшное уже позади, и никакого иска не будет. Господин Красич ограничился нанесением морального вреда руководству в качестве компенсации, потому что в данный конкретный момент ему было не до суда.

Поскольку суд, причем по серьезной статье, грозил его дочери.

Об этом Лана узнала, когда смогла наконец заставить отца нарисовать полную картину происходящего, не ограничиваясь схематичными каракулями. Правда, случилось это только через два дня после ухода из клиники.

О настоящей причине досрочной выписки маме Лене решено было ничего не говорить, объяснив внезапное появление дочери просто и незамысловато — дома лучше. С чем мать была абсолютно согласна.

Их семейный доктор переселился в коттедж Красичей на время нахождения там Ланы, хотя большой необходимости в его постоянном присутствии не было. Но — так было спокойнее матери, а значит — пусть бдит. За здоровьем, разумеется.

А два дня, на которые отложился разговор с отцом, выросли вовсе не из невозможности побеседовать с ним наедине, без мамы. Места в доме было больше чем достаточно, а в кабинет мужа Елена вообще без приглашения не наведывалась.

Просто Мирослав практически не появлялся дома, возвращаясь глубоко за полночь, а уезжая так рано, что Лана не успевала проснуться. Она пыталась, конечно, укараулить отца, но организм, основательно вымотанный недавними событиями, с ее планами согласен не был. К тому же доктор, застав в первый день пациентку в гостиной в начале двенадцатого ночи, возмутился до топанья ногами и кляузничанья матери.

Пришлось соблюдать режим питания и отдыха.

А еще Лану напрягало, и весьма, полное отсутствие интереса к ее персоне со стороны правоохранительных органов. Не то чтобы девушка очень соскучилась по общению с господином Старовойтовым, серости в ее жизни и без этого типа хватало, но ненормальность происходящего корчила все более омерзительные рожи, смотреть на которые спокойно получалось все хуже, хотелось гримасничать в ответ. Удерживало только нежелание Ланы подтверждать своим поведением теорию Дарвина о происхождении человека, иметь в своих прапрабабках обезьяну как‑то не комильфо.

Через два дня она окрепла настолько, что смогла дать первый бой врачу, требуя у него конфискованный мобильник. Телефон, правда, отобрал отец, узнав о том ночном звонке, но аппарат передал на хранение доктору, строго‑настрого запретив поддаваться на угрозы и провокации пациентки. И врач, давно знакомый с семейством Красичей, а потому совершенно не обращавший внимания на наезды Ланы, поручение главы семейства выполнял успешно.

Поэтому первый бой закончился вничью. Мобильник Лана не получила, зато получила свободный доступ к домашнему телефону. Раньше трубку всегда снимали остальные домочадцы, подзывая Лану, когда ей звонили друзья или знакомые.

Свободный доступ тут же был использован по назначению. Лана набрала номер отца:

— Папа, сколько будет продолжаться мой домашний арест? Я, между прочим, уже подкоп начала, с помощью столовой ложки. Не стоит меня провоцировать на активные действия, ты же знаешь, они не всегда адекватные. А если серьезно — я хочу вернуть себе мою жизнь!

— Я этого тоже очень хочу, Олененок, — тяжело вздохнул Мирослав. — Поверь, и я, и Матвей, и Подвойский — мы делаем все возможное, чтобы вся эта ерунда закончилась, но…

— Тебе не кажется, что я могла бы принять хоть какое‑то участие в собственном деле, вместо того чтобы изображать плюшевую игрушку у нас дома? Я ведь, кажется, никогда не была инфантильным цветочком, за который все решают другие!

— Солнышко, я просто хотел дать тебе хорошенечко окрепнуть, а потом…

— Я уже достаточно окрепла и хочу приехать в наш офис. Надеюсь, отпущенному под залог можно ходить на работу?

— В принципе я и сам собирался тебе звонить, потому что полчаса назад нам назначили встречу.

— Нам?

— Да. Это касается происходящего. Я за эти дни вынужден был предпринять кое‑какие меры для разрешения ситуации, и сегодня многое должно решиться. И твое присутствие обязательно.

— Вот и замечательно! — какая разница, что там будет решаться, главное — она наконец разберется в этом бардаке! — Куда мне подъехать?

— В два часа за тобой заедет Кравцов и привезет тебя в офис.

— Я и сама могла бы…

— Не говори ерунды, тебе еще рано за руль!

— Ладно, ладно, не злись. Жду.

К визиту в офис, по которому она успела соскучиться, Лана готовилась особенно тщательно. Уложила копну роскошных вьющихся волос в строгую и в то же время весьма сексапильную прическу, не менее часа потратила на превращение довольно бледного пока лица с синяками под глазами в гладкую ухоженную мордашку, выбрала самый эротический из деловых костюмов, туфли на высоком каблуке и осталась очень довольна реакцией окружающих.

Шок и трепет. Особенно со стороны представителей мужского рода, мать просто всплакнула от радости за свою малышку.

Выглядела Лана действительно более чем эффектно. Ради чего она так старалась, девушка объяснить не могла, но ощущение приближающегося кризиса становилось все сильнее. И вполне возможно, что именно сегодня предстоит главный бой, на который следовало явиться во всеоружии.

А оружием Ланы были ее интеллект и внешность. И с этим теперь все было в порядке. В смысле — с внешностью, интеллект вернулся в рабочее состояние гораздо раньше. Вчера.

Убойное воздействие внешности Ланы сказалось даже на всегда невозмутимом начальнике службы безопасности. Нет, он по‑прежнему был невозмутим и немногословен, его сдали пылающие кончики ушей и короткие взгляды украдкой, рикошетившие в Лану через зеркало заднего вида.

Странно, но Матвей почему‑то подъехал не к главному входу в здание, где располагался головной офис холдинга Мирослава Красича, он припарковал машину у так называемого черного входа, через который обычно вели погрузочно‑разгрузочные работы арендаторы.

— Объявлять всем любопытствующим о вашем прибытии в офис не стоит, — предупредил возможные расспросы Кравцов, распахивая перед Ланой дверцу машины. — У нас очень сложные переговоры сегодня, и не хотелось бы, чтобы нам мешали.

— Ты, конечно, вряд ли поделишься со мной подробностями предстоящего, да?

— Вы же сами все прекрасно понимаете, — пожал плечами Матвей.

Лана не видела начальника службы безопасности всего два дня, но поразилась переменам в его облике. Лицо Кравцова осунулось, под глазами появились темные круги, а в глазах — злость загнанного в угол зверя.

— Все не так, да, Матвей? — не удержалась от вопроса девушка. — У адвоката ничего не вышло, и мне придется вернуться за решетку?

— Нет, — глухо проговорил Кравцов. — Этого не будет. Ваш отец не допустит. Идемте, он уже ждет нас.

И опять они прошли не в кабинет Мирослава Красича, а в комнату для переговоров, расположенную в дальнем конце этажа, занимаемого офисами холдинга. Такое уединенное место было выбрано не случайно, проще было сохранить конфиденциальность некоторых сделок.

Попасть в комнату для переговоров можно было, только миновав дополнительный пост охраны, который функционировал только на момент этих самых переговоров. Само собой, там дежурили люди Кравцова.

Сегодня это были проштрафившийся недавно Никита и Сергей, который не раз сопровождал Лану в передвижениях по городу.

Кивнув покрасневшему Никите, девушка вошла в переговорную. Навстречу ей тяжело поднялся из‑за стола отец, в углу пристроился закопавшийся в куче бумаг Подвойский. Он кивнул Лане и снова погрузился в свои записи.

— Привет, малыш, — Мирослав ласково улыбнулся дочери. — Ты великолепно выглядишь! Домашний арест пошел тебе на пользу.

— Главное, чтобы этот арест снова не стал реальным, — Лана поцеловала отца в пахнущую его любимой туалетной водой щеку.

— Не станет, — Красич кивнул на стоявший возле его кресла стул, — садись, нам надо кое‑что обсудить до прихода главных героев дня.

— В смысле? — подняла брови Лана, устраиваясь поудобнее.

— Сейчас все поймешь, — отец занял свое место во главе стола. — Только сразу предупреждаю — решение окончательное, все документы подготовлены, и все будет именно так, как я решил.

— И с чем я категорически не согласен, — проворчал Подвойский, не поднимая головы от бумаг.

— Генрих Борисович, мы с вами это обсуждали не один раз, вы видите другое решение?

— Пока нет, но можно было потянуть время, что‑нибудь, да придумали бы.

— Что придумали, когда дело уже практически состряпано?

— Может, кто‑нибудь из вас начнет говорить по сути, а не перебрасываться ничего не значащими для меня фразами? — возмутилась Лана.

— Да, конечно, извини, — отец откинулся на спинку кресла и, глядя в окно, монотонно заговорил: — В общем, я передаю контрольный пакет акций, пятьдесят один процент, небезызвестной тебе фирме «JTI‑Москва».

— Что?!!

Глава 38

— То. Это их люди организовали провокацию против тебя, причем сделали это безупречно, Генриху Бенедиктовичу не удалось найти ни малейших зацепок, чтобы вытащить тебя из этого дерьма. У обвинения есть все — результаты обыска, показания свидетелей, среди которых особенно ценными являются доносы Пилишвили. Причем не просто доносы, этот мерзавец умудрился сфабриковать подписанные тобою бумаги по транзиту наркотиков. Там много чего еще, в том числе и доказательства твоего, доча, тесного сотрудничества с неким Бароном.

— Бред какой‑то, — прошептала Лана, с трудом проглотив ставший в горле комок боли.

— Безупречно организованный бред, — адвокат тяжело вздохнул. — Поверьте моему опыту, если эти материалы попадут на стол судье, вам, Милана Мирославовна, светит немаленький срок. А прелестей тюремной жизни вы уже вкусили, на мой взгляд, достаточно.

— Никакого суда не будет. Я отдаю этим мерзавцам акции холдинга, а они разваливают дело.

— Каким же, интересно, образом?

— Все на себя возьмет господин Пилишвили. Все свидетели, в том числе и Пилишвили, откажутся от своих первоначальных показаний, срок за клевету их не пугает, срок этот, как правило, небольшой, материальная компенсация его вполне оправдывает.

— А наркотики, найденные в мешке?

— Появится результат экспертизы, в котором будет говориться о том, что в пакетах обыкновенный мел. В общем, Олененок, там все в порядке, Подвойский проверял.

— Да, надо отдать им должное, с ними сотрудничают великолепные профессионалы, — поморщился адвокат.

— Но мне по‑прежнему непонятно, зачем меня пытались изуродовать, а потом, в клинике, — и просто убить? Ради чего пытались уничтожить их главный, как я понимаю, козырь?

— А я сейчас объясню, — раздался знакомый, но совершенно не ожидаемый здесь голос.

— Кто их сюда пустил? — начал подниматься из‑за стола Красич. — Матвей, чем там заняты твои люди, опять кофе пьют?!

— Нет, они все сделали правильно, — ухмыльнулся Аристарх Витке, по‑хозяйски усаживаясь за стол. Его дражайшая супруга, Мария Борисовна Витке‑Скипина, втиснула свои разбухшие телеса на соседний стул. — Им велено было пропустить руководство «JTI‑Москва», они и пропустили.

— Так значит, — Мирослав устало опустился в кресло, — совладельцем этой фирмы стала корпорация «Монблан»?

— Вот именно, — прошипела Маня, с ненавистью глядя на сидевшую напротив Лану.

— Тогда все понятно. — Голос Красича замерз до минусовых температур. — В том числе и покушения на мою дочь. Мне вот только одно непонятно — как это фирма «JTI», известная своей безупречной деловой репутацией, одобрила ваши методы ведения бизнеса?

— А они не вмешиваются в дела своих партнеров, главное — конечный результат. А он, как видите, впечатляющий — мы подмяли под себя главного конкурента, холдинг Мирослава Красича. — Аристарх горделиво выпрямился и закинул ногу за ногу. — И хотя мне пришлось вложить в это все средства «Монблана», но результат того стоил. Что же касается маленького каприза моей жены, то он, конечно, несколько усложнил ситуацию, но в целом больших проблем не принес бы. Никто убивать вашу дочь не собирался, вы правильно рассудили, она — наш главный козырь. А вот подпортить ее смазливое личико Машенька хотела.

— И вы так спокойно говорите об этом МНЕ?! — побледнел Красич.

— Ну говорю, ну вам, — скучающе произнес Витке и демонстративно зевнул. — И что вы сделаете? Любое неправильное действие — и ваша красуля отправится в тюрьму. А если вы имеете в виду физическую, так сказать, расправу, то я вам настоятельно не рекомендую связываться с этим. Любое противоправное действие в отношении меня или моей жены вернет все, так сказать, на круги своя. Так что вы должны теперь беречь нас как зеницу ока. Ваша, вернее, теперь наша служба безопасности, думаю, справится с этим на должном уровне.

— А девки этой чтобы духу на фирме не было! — процедила Маня. — Это из‑за нее Витя сейчас на зоне мучается! А еще… — начала было она, но прервалась. — Впрочем, это неважно. Теперь никто не помешает вытащить брата из лагеря досрочно, да, Славик?

Судя по направлению взгляда, игривое «Славик» относилось к Красичу. И отец, в другой бы ситуации быстро объяснивший зарвавшейся толстухе, насколько она не права, лишь побледнел еще сильнее, но не произнес ни звука.

Ощущение полной, тотальной безнадежности давило на плечи Ланы, пригибало к земле. И что, она позволит этой мерзкой парочке, виновной не только в ограблении и унижении отца, но и в гибели Кирилла, вот так победить? Да ни за что!

— Генрих Бенедиктович! — девушка поднялась и направилась к адвокату, двигаясь плавно, по‑кошачьи. Челюсть Аристарха с громким стуком упала на стол, Маня с шумом втянула воздух. — Насколько я понимаю, бумаги, которые вы все время просматриваете, имеют отношение к предстоящей передаче пакета акций?

— Да.

— Я могу взглянуть на документ, гарантирующий мое будущее?

— Разумеется.

— Зачем это? — насторожилась Маня.

— А я вам не верю. И прежде чем отец подпишет этот кабальный договор, я хочу лично убедиться, что все именно так, как обещано.

— Да сколько угодно! — оскалилась в радостной улыбке мадам Витке и закопошилась в сумке внушительных размеров, которой больше подходил эпитет «торба».

Лана подошла к Подвойскому и ловко выхватила у него все бумаги, которые тот держал в руках.

— Но… — растерялся адвокат. — Зачем вам все? Давайте покажу вам нужный документ.

— Не надо, сама разберусь, — Лана подбежала к окну и вышвырнула листки в приоткрытое окно. — Вот так.

— …! — заорала Маня, вскакивая. — Ты что наделала, сука?!

— Не волнуйся, Машенька, — прошипел Аристарх, злобно сузив глаза. — Все бумаги можно восстановить, так что ваша выходка, дорогуша, совершенно бессмысленна.

— Отец, — Лана, совершенно не обращая внимания на взбесившуюся парочку, направилась к выходу, — не смей идти на поводу у этих тварей. Не надо спасать меня ценой унижения, я этого не позволю.

— Это каким же образом? — криво улыбнулся Аристарх.

— Так, как пыталась год назад помешать твоему родственничку распорядиться моей судьбой, — повернулась к нему девушка. Мирослав смертельно побледнел, сообразив, о чем речь, а Лана между тем продолжила: — Я лучше сдохну, чем позволю кому бы то ни было решать за меня, понял, урод? И учти, я не забыла, что ты сотворил с Кириллом, и рано или поздно ты ответишь за все, червяк убогий!

— Сдохнешь? — как‑то странно ухмыльнулась Маня, вытаскивая руку из торбы. — Так чего же тянуть?

В жирной лапе матово поблескивал черным пистолет, дуло которого смотрело в грудь Лане. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. И заслонить девушку было некому.

«Ну и ладно, ну и пусть, так даже лучше, самой гораздо страшнее», — успела подумать Лана, прежде чем…

Прежде чем раздался грохот. Но не выстрела, это распахнулась дверь, снесенная мощным ураганом. А в следующее мгновение ураган с рыком вцепился в руку Мани, мгновенно залившуюся кровью.

Пистолет выпал, и гнусный вой с размаху врезался в барабанные перепонки. Лана и не предполагала, что человек может издавать такие звуки. Маня с ужасом смотрела на вгрызшегося в ее конечность гигантского пса и не прекращала выть.

— Тимыч? — недоверчиво прошептала Лана. — Это… Это ты?

— Он, — от звука этого голоса Аристарх дернулся, словно схватился за оголенный провод, и посинел. — И вот мне любопытно, как этот паршивец успевает раньше меня? Ну‑ка, признавайся, где ты успел познакомиться с моей любимой женщиной?

И в комнату для переговоров вошел…

Нет, этого не может быть, так просто не бывает! Наверное, она потеряла сознание или ее уже убили. И она теперь там, в другом мире.

Но тогда откуда в этом другом мире отец, адвокат, Матвей и совершенно ошалевшая парочка Витке? Причем настолько ошалевшая, что Маня даже прекратила выть, вытаращившись на высокого, стройного, безумно красивого мужчину, внешность которого ничуть не портили несколько малозаметных шрамов на лице.

— Ты?! — просипел Аристарх. — Но… как? Откуда? Ты же…

— Не надейся, — усмехнулся Кирилл. — Тимка, да отпусти ты эту тварь, отравишься еще.

Эпилог

…Море лениво колыхалось, изредка выплескивая волны, на боках которых прыгали и резвились солнечные зайцы. Лана безмятежно шла вдоль берега, шлепая босыми ногами по мелководью. Теплая прозрачная вода с притворным возмущением нападала на узкие ступни девушки, шипела и пузырилась, цепляясь за пятки. Солнце гладило загорелую кожу, бережно высушивая капельки, оставшиеся после купания. За спиной послышался топот, плеск и радостное фырканье.

— Эй, слоняра, поосторожнее! — улыбнулась Лана, не поворачиваясь. — С ног собьешь — потом не обижайся, останешься без обеда.

Топот прекратился, стало почти тихо. Но вода, предательски хихикая, выдавала планы находившегося за спиной, и когда раздался счастливый щенячий взлай и во все стороны полетели фонтаны брызг, Лана с хохотом отскочила в сторону. Не удержавшись на ногах, она упала на мягкий белый песок и была тут же зализана мокрым язычарой здоровенного пса. Гигант с обожанием смотрел на смеющуюся девушку, виляя куцым обрубком хвоста.

— Эй, Тимыч, что за дела? — родной голос вызвал волну нежности, превратив происходящее в момент абсолютного счастья. — Ты куда вместо хозяина с поцелуями лезешь?

Силуэт подошедшего мужчины заслонил солнце, лица видно не было, лишь один темный контур. Господи, пусть так будет всегда! Солнце, море, Кирилл…

— Я тебя люблю, — прошептала Лана, глядя на своего мужчину. — Ты только не уходи больше, ладно? Я больше не смогу без тебя.

— Ну куда же я от тебя денусь, — он сел рядом на песок и, склонившись, нежно провел губами по щеке девушки. — Я слишком долго тебя искал, чтобы снова потерять. Это ты не исчезай больше.

— А знаешь, — Лана откинулась на песок, любуясь загорелым лицом своего мужчины, — я ведь это все видела.

— Что это?

— Море, солнце, Тимку, тебя. Ты еще все спрашивал меня, откуда я знаю твоего пса. А отсюда. Мне все это приснилось тогда, после СИЗО.

— Не надо об этом, — помрачнел Кирилл, — иначе я пожалею, что обошелся с братом и его женой лояльно.

— Лояльно? Выкинув его под зад коленом из бизнеса? Употребив все свои связи и вбухав кучу денег ради отправки родственников следом за Витюшей Скипиным?

— Да, родная, лояльно. Если бы с тобой что‑то случилось, они бы не выжили. — В глазах мужчины мигнул и погас красный огонек. — Оба.

— Знаешь, — мурлыкнула Лана, уткнувшись носом в его плечо, — я иногда тебя боюсь.

— Не надо, — прошептали твердые губы, приблизившись ко рту девушки почти вплотную. — Не бойся. Люби.

Люблю. И буду любить. Всегда.

И каждый день благодарить судьбу за такой подарок. За возвращение Кирилла.

Именно судьба свела Кирилла и олигарха Владимира Семеновича Тарасова, оказавшегося неплохим мужиком. Увидев, во что превратилось лицо спасшего его сына человека, Тарасов поставил на уши ведь медицинский мир планеты, но нашел‑таки гениального врача, жившего в Норвегии. Олаф Кнутсен славился своими смелыми экспериментами в области выращивания органов из собственных стволовых клеток человека. Само собой, официальная медицина не признавала его методов, но он прекрасно обходился и без разрешения коллег, творя настоящие чудеса. Правда, за очень большие деньги.

И именно к нему Тарасов привез Кирилла. Кнутсен честно предупредил, что того, что от него требуют русские, он еще никогда не делал, поэтому все может закончиться очень плохо.

— Хуже, чем это, — усмехнулся тогда Кирилл, показав на жуткий комок плоти, вот уже два года заменявший ему лицо.

— Вы можете умереть.

— Согласен. Я больше не могу жить с таким лицом.

И Кнутсен приступил. Он, руководствуясь фотографией прежнего Кирилла, буквально вылепил из выращенных мышц и кожи новое лицо. Подробностей происходящего Кирилл не знал, большую часть времени он находился под действием обезболивающих препаратов.

Потому что это было больно. Очень. Порой невыносимо. Но где‑то там, в Москве, жила девушка, ради которой он был готов на любую боль. Лишь бы вернуться к ней прежним.

Результат превзошел самые смелые ожидания. Когда Олаф снял с пациента последние повязки и поднес к лицу зеркало, Кирилл не выдержал. Да, это не по‑мужски, мальчики не плачут, но… Когда больше двух лет видишь в зеркале тошнотворную жуть, когда при виде тебя вороны в обморок падают, а слабонервные дуют в штаны, вдруг — увидеть свое прежнее лицо!

А потом Кирилл разыскал свою верную Иветту Николаевну, сохранившую его бумаги, его контрольный пакет акций, и вернулся в Москву.

Вовремя, как оказалось. Вместе с Тарасовым он быстро навел порядок в деле Ланы, отправив это дело в… В архив, в общем.

И теперь они вот уже две недели наслаждались отдыхом на испанской вилле Красичей. И самое страшное было позади. Ведь теперь они вместе. Навсегда.

Примечания

1

См. книгу Анны Ольховской «Поцелуй кактуса».

2

См. книгу Анны Ольховской «Царство черной обезьяны».

3

См. книгу Анны Ольховской «Бизнес‑леди и чудовище».

Content

Анна Ольховская
Страшнее пистолета

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть II

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть III

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Примечания