Томан Николай Владимирович

Прыжок через невозможное

Томан Николай Владимирович. Прыжок через невозможное

М.: Воениздат, 1965. (Военные приключения)

Первая книга Николая Владимировича Томана «Машинист Громов» была выпущена в 1933 г. С 1939 года в журнале «Вокруг света» начинают публиковаться его приключенческие, и научно-фантастические произведения; «Мимикрии доктора Ильичева», «Чудесный гибрид» и др.

Служба в армии с 1933 по 1935 г., а затем участие в освобождении Западной Белоруссии и в войне с белофиннами в 1939-40 гг. определили дальнейшее направление творчества Н. Томана. Военная тема становится основной. Фронтовые впечатления тех лет отражены в сборнике его рассказов под названием «Записки лейтенанта».

В Великой Отечественной войне Н. Томан участвует в составе инженерных войск и проходит путь от командира саперного взвода до помощника начальника штаба инженерных войск одной из гвардейских армий.

В послевоенные годы выходят из печати его популярные повести о военных разведчиках и контрразведчиках, вошедшие в этот сборник: «Что происходит в тишине», «На прифронтовой станции», «Взрыв произойдет сегодня» и «Made in…». Первые три из них выдержали ряд изданий в Москве и неоднократно публиковались в республиканских издательствах и за рубежом. Повесть «Made in…» — одно из последних произведений автора.

Включены в этот сборник и менее известные рассказы Н. Томана о саперах-разведчиках, объединенные общими героями. Эти же герои действуют и в новом его произведении «Прыжок через невозможное», впервые публикуемом в этом сборнике.

Рассказы о саперах

В ТЫЛУ ВРАГА

Старший сержант Брагин и ефрейтор Голиков не раз ходили в тыл врага, выполняя задания командования. Пошли они и теперь вместе по обоюдному желанию, хотя и знали, что, возвратясь, будут добродушно ворчать друг на друга.

— Форменная беда с этим Голиковым, — скажет, наверное, Брагин. — Одно на уме у человека — жратва. Всю дорогу только и разговор об этом. Аж тошнит! В последний это раз ходил я вместе с Голиковым. Попомните мое слово…

— Ну и характер у старшего сержанта Брагина, — в свою очередь вздохнет Голиков. — Нет хуже, можете поверить мне на слово. Мало того, что сам молчит, будто воды в рот набрал, — другому рта раскрыть не дает. Только заикнешься о чем-нибудь, а он уже рычит: «Разговорчики!» Нет уж, решенное дело, по доброй воле я больше с ним не ходок…

И все-таки всякий раз, когда назначали старшего сержанта в разведку и спрашивали, кого из саперов возьмет он с собой, Брагин, не задумываясь, называл ефрейтора Голикова. А когда попозже сам Брагин, как бы невзначай, задавал вопрос Голикову: «Ну как, ефрейтор, имеете желание разделить со мной компанию?» — Голиков не только охотно соглашался, но и очень гордился доверием старшего сержанта.

К переходу линии фронта, как всегда, готовились очень тщательно, изучали обстановку по карте и по данным разведотдела. Целый день просидели на НП, наблюдая в стереотрубу местность за передним краем фронта. Казалось, что все изучено и учтено досконально, и все-таки всю дорогу волновались — уж очень ответственное было задание.

Линию фронта они переходят, однако, благополучно. Остаются вскоре позади и еще добрых пять километров территории, занятой врагом. Ночь скрывает от глаз окрестные предметы, но саперы, привыкшие действовать в темноте, хорошо ориентируются в обстановке. К тому же они явственно ощущают влажное дыхание реки. Скоро, значит, начнется кустарник пологого берега. Он отчетливо обозначен мелкими кружочками на топографической карте этого участка, да и в стереотрубу удалось его разглядеть.

Спустя несколько минут саперы действительно нащупывают гибкие ветви со скользкими листочками кустарниковой ивы. Она растет почти у самой реки, лишь узкая прибрежная кромка сырого песка отделяет ее густые заросли от воды. Сняв тяжелый груз взрывчатки, Брагин с Голиковым укладываются на плащ-палатках и терпеливо ждут рассвета.

Советские войска готовились в те дни к большому наступлению. Чтобы затруднить врагу маневрирование резервами, саперам было приказано взорвать мост в прифронтовом тылу противника. Командир саперной роты капитан Кравченко посылал уже с этой задачей на территорию врага группу подрывников, но попытка уничтожить его плавучей миной не удалась. Гитлеровцы, видимо, натянули перед мостом какую-то сеть, которая и задержала плотик со взрывчаткой. До наступления остаются теперь считанные дни. Нужно торопиться. Вот тогда-то в штабе инженерных войск армии и возникает решение — предпринять еще одну попытку, поручив уничтожение моста опытному саперу-разведчику Брагину.

Старший сержант Брагин уже в который раз теперь перебирает в уме все возможные способы взрывов подобных препятствий, однако ничего пока нельзя решить наверняка. Все должно определиться с рассветом. Вместе с капитаном Кравченко было, конечно, продумано несколько вариантов, но какой из них пригодится теперь, должна показать дополнительная разведка местности и обстановка у моста.

До войны на своем заводе считался Брагин талантливым рационализатором, но теперь с еще большей изобретательностью придумывает он для фашистов хитроумные сюрпризы из взрывчатки. Ненависть к врагу побуждает его изощряться в выдумках различных ловушек даже в тех случаях, когда под руками у него нет ничего, кроме толовых шашек. И всякий раз, подрывая немецкий танк или автомашину, с глубоким удовлетворением отмечает он мысленно: «Это им за деда, повешенного в Грибове», «А это за мальчишек, заживо сожженных в сельской школе»…

А ефрейтор Голиков, томимый нестерпимым молчанием старшего сержанта, тяжело вздыхает, беспокойно ворочаясь с боку на бок, и наконец, не выдержав, спрашивает:

— Может быть, вскроем одну, товарищ старший сержант?

— Непонятное говорите, — недовольно отзывается Брагин, посасывая незажженную трубку, чтобы хоть немного утолить желание закурить.

— Баночка консервов имеется в виду. Как вы насчет этого?

Старший сержант не удостаивает его ответом, но ефрейтор отчетливо слышит звук его презрительного плевка и снова вздыхает.

На рассвете река покрывается испариной. Медленно, будто на негативе проявляемой фотопластинки, вырисовываются из молочной пелены тумана контуры местных предметов. Сначала проступают в разных местах темные пятна особенно густых массивов кустарника, затем, когда легкий ветерок чуть прижимает туман к поверхности реки, — мутные очертания деревьев на другом берегу.

Осторожно высунувшись из кустов, Брагин осматривается. Внимание его привлекают три ветвистых дерева, растущие поодаль.

«Вот и отлично», — думает старший сержант, решив обосновать на одном из них свой наблюдательный пункт.

— Ефрейтор, — шепчет он начавшему было подремывать Голикову, — пока не рассеялся туман, я взберусь на дерево, а вы тут бросьте в реку несколько веток. Нужно определить, как быстро понесет их течение. Разумеете?

— Так точно, разумею! А как же насчет баночки?

— Вот беда! Ну что вы будете с ним делать? Оставить баночку в покое! Подтяните-ка лучше свой ремень на пару дырочек — кто знает, сколько еще придется проторчать тут, — советует старший сержант.

Повесив на шею бинокль, Брагин взбирается на дерево. Сверху туман кажется огромной рекой, широко затопившей местность. Ветерок, подувший вскоре с запада, всколыхивает ее стоячие воды и медленно влечет в сторону фронта.

Старший сержант прикладывает бинокль к глазам и довольно явственно различает вдалеке низкий, прижатый почти к самой воде, мост. По настилу его мчится машина, проходит группа солдат вслед за походной кухней. С двух сторон въезда на мост мерно расхаживают часовые.

Тщательно изучив обстановку у моста и осмотревшись по сторонам, Брагин подает ефрейтору условный сигнал. Голиков, давно уже ожидавший этого приказания, бросает в реку сучковатую ветку. Она ложится на воду метрах в трех от берега и плавно движется вниз по течению. Путь ее, однако, недолог. У извилины реки ее прибивает к берегу и выбрасывает на песок. Размахнувшись тогда посильнее, Голиков бросает вторую ветку подальше, но и ее постигает та же участь. Лишь четвертая, заброшенная почти к противоположному берегу, благополучно минует извилину реки и беспрепятственно плывет к мосту.

Брагин спускает с дерева на бечевке блокнот.

«Ефрейтор, — написано на первой его страничке, — можете попробовать ваши консервы. Четвертая ветка проложила нам трассу к мосту. Отдыхайте до вечера. Мне, пожалуй, придется проторчать здесь дотемна».

Голиков финским ножом проворно вскрывает консервную банку. Отложив из нее половину содержимого, подвязывает затем ее к бечевке и пишет в блокноте:

«Посылаю вам полпорции. Мясные консервы хороши в подогретом виде, но ничего не поделаешь… Приятного аппетита!»

Старший сержант, подтянув консервы, возвращает блокнот с лаконичной надписью:

«Разговорчики!»

Консервы, однако, съедает он, видимо, с аппетитом, так как пустая банка падает с дерева довольно быстро.

До полудня саперы не подают никаких признаков жизни и посланиями не обмениваются. Лишь в час дня Брагин снова спускает с дерева свой блокнот. Голиков читает:

«Теперь проверим — в самом ли деле протянули немцы сеть перед мостом. Пустите-ка к ним сучок поветвистее».

Голиков отыскивает сухую корягу с длинными сучьями, осматривается по сторонам и, размахнувшись изо всех сил, забрасывает ее почти к противоположному берегу. Скрывшись под водой и всплыв затем на поверхность, коряга медленно, будто нехотя, плывет вниз по течению.

«Так и есть. Перед мостом какая-то сеть. Она, к счастью, натянута только над водой. Шевелите мозгами, ефрейтор. Нужно перехитрить фрицев», — пишет Брагин в своем блокноте, как только коряга достигает моста.

Голиков понимает, что сеть сильно затрудняет выполнение поставленной им задачи. Не будь ее, ночью можно было бы спустить на плотике вниз по реке заряд взрывчатки. Достигнув моста, верхнее строение которого находится над самой водой, штырь, укрепленный на плавучей мине, задел бы за один из его прогонов и привел бы в действие чувствительный взрыватель. Если же у поверхности реки перед мостом натянута сеть, то плотик, задев за нее, взорвется раньше времени, и весь замысел тогда полетит к чертям.

Голиков прикидывает в уме и так и этак, тяжело вздыхает, подолгу почесывает затылок, однако, так ничего и не придумав, пишет старшему сержанту:

«Фашисты — гады! Надо же придумать такую пакость! Ума не приложу, как избавиться от этой проклятой сетки».

Спустя несколько минут он получает ответ:

«Бросьте это низкопоклонство перед фашистской хитростью!»

Ефрейтор снова принимается добросовестно чесать затылок. Он так напряженно думает об этой проклятой сети, что она совершенно явственно повисает теперь перед его глазами.

«Нет, — сокрушенно решает он, — как тут ни ловчись, а преграды этой не миновать. Подорвет она нашу мину не там, где надо…»

А когда Брагин спускает блокнот с запиской: «Ну, что придумали?» — Голиков отвечает:

«Ничего не поделаешь против гадов. Разве только самому мне поплыть туда ночью и перегрызть ту сеть зубами?»

Замечание старшего сержанта по этому поводу обидно, однако в нем звучит обнадеживающая нотка:

«Я привык больше полагаться на свою голову. Поберегите ваши зубы для тушенки, ефрейтор. Рано сдаетесь! Сегодня ночью мост непременно должен взлететь на воздух!»

К вечеру снова начинает куриться река. Мало-помалу заполняются серым туманом низины. Медленно сужается поле видимости. Клочья тумана, которые сначала как бы витали над рекой, теперь прикрывают ее плотной пеленой. Туманятся и контуры деревьев на той стороне реки, теряет очертания кустарник. Становится все прохладнее. Ощутимее пахнет сыростью и речной тиной. Начинают квакать молчавшие весь день лягушки.

Голиков не замечает, как спускается с дерева старший сержант. Он обнаруживает Брагина только тогда, когда тот уже стоит почти рядом.

— За дело, ефрейтор! — строго говорит старший сержант. — Надеюсь, вы отдохнули за день? Подумаем-ка теперь на свежую голову, как нам сплавить взрывчатку вниз по реке без плота.

— А как же сеть?

— Она не спасет им моста. Беру это на себя. Можете считать, что сети не существует.

Как Брагин обойдет это препятствие — непонятно, но старший сержант никогда не бросает слов на ветер. Нужно теперь и ему, Голикову, блеснуть чем-то, и он предлагает:

— А что, если взрывчатку пустить под водой?

— Это было бы неплохо, — соглашается Брагин. — Но как? Что использовать для ее плавучести?

— Консервы, — торжественно заявляет Голиков.

Старший сержант готов уже обрушиться на него за неуместные шутки, но ефрейтор поспешно добавляет:

— Я не шучу. Мы выпотрошим консервные банки, заклеим их изоляционной лентой. Вот вам готовые баллончики с воздухом. На этих поплавках и подвесим взрывчатку. Ничего себе идейка?

Старший сержант одобряет идею, однако, опасаясь, что банки не смогут выдержать веса взрывчатки, решает для большей плавучести ее подвязать к взрывчатке еще что-нибудь.

Саперы быстро вскрывают консервы и тщательно заклеивают надрезанные кружочки жести изоляционной лентой. Взрывчатка заранее запакована в прорезиненный мешок. Прикрепив к ней сухой, легкий пень и подвязав все это шпагатом к пустым консервным банкам, саперы входят в реку.

Река неглубокая, лишь в двух местах приходится немного проплыть, прежде чем достичь ее противоположного берега. Здесь еще днем Брагин приметил надежный ориентир, от которого течением выносит брошенные в воду предметы прямо к мосту. Ориентир, правда, не виден теперь, но Брагин без труда нащупывает его руками.

Вода в реке теплая, а воздух холодный. Промокшее обмундирование неприятно прилипает к телу. Дно реки оказывается топким, ноги вязнут в скользком иле. Работать не очень удобно, но саперы терпеливо и бесшумно оснащают свою плавучую мину.

Сначала груз взрывчатки так глубоко погружается в воду, что возникает опасение — не застрянет ли он где-нибудь на мелком месте. Приходится вылезать на берег и искать там сухих сучьев и пней. Подвязав все это к шпагату, поддерживающему взрывчатку, саперы добиваются вскоре такого равновесия, при котором их мина не очень глубоко погружается в воду. А тонкий упругий прут, прикрепленный к ее взрывателю и довольно высоко возвышающийся над водой, почти незаметен при этом.

— Ну, шагом марш, — шепчет Брагин, выпуская из рук плавучую мину. — Счастливого пути!

Выбравшись на берег, саперы раздеваются, выжимают мокрое обмундирование и укутываются в плащ-палатки.

— Не скажешь, что жарко, — дрожащим от холода голосом произносит Голиков.

Старший сержант Брагин не отвечает ему. Он сосредоточенно следит за стрелкой, медленно ползущей по светящемуся циферблату ручных часов. Когда, по расчетам старшего сержанта, до взрыва остается всего несколько минут, он вешает на шею бинокль и снова взбирается на дерево. Приложив бинокль к глазам, он всматривается в непроглядную тьму ночи.

Минут через пять яркая вспышка озаряет местность. Брагин отчетливо видит в бинокль огромный фонтан воды и взлетающие в воздух бревна разрушенного моста. Грохот взрыва приходит несколько позже, когда снова все погружается во тьму. Река приносит взрывную волну, почти не приглушив ее расстоянием. Она предостерегающе грозно звучит в настороженной тишине ночи, будя многократное речное эхо.

…На другой день, когда саперы были уже в расположении своих войск, Голиков спрашивает Брагина:

— Как же это вы, старший сержант, сеть-то обошли? Ведь штырь мины обязательно должен был задеть за нее.

— А я и не собирался ее обходить, — довольно усмехается Брагин. — Просто использовал эту сеть для постановки взрывателя на боевой взвод. Я ведь до того еще, как идти на задание, изготовил на всякий случай такой взрыватель в нашей мастерской. Он и решил все дело. Упругий штырь нашей мины, или антиклиренсовое приспособление, как его у нас называют, задев за веревку, поставил этот взрыватель на боевой взвод. А уже потом, когда штырь коснулся моста, взрыватель безотказно сработал, взорвав нашу мину. Вот и выходит, Голиков, что неплохо поработали мы головой, хотя вы возлагали надежду главным образом на зубы. Берегите зубы, ефрейтор! Они вам еще пригодятся.

НАЕДИНЕ СО СМЕРТЬЮ

Оборонительные линии гитлеровцев были прорваны. Преследуя отступающие войска противника, части Советской Армии ушли вперед. Неумолчный гул их орудий приглушен теперь расстоянием. Вторые эшелоны наступающих армий свертывали тем временем свое громоздкое хозяйство — длинные коммуникационные линии пожирали слишком много бензина, нужно было подтягиваться ближе к фронту.

Саперная рота капитана Кравченко, включенная приказом начальника инженерных войск в состав рекогносцировочной группы, срочно выехала на поиски нового места расквартирования второго эшелона гвардейской армии. Вскоре ими были облюбованы уцелевшие бетонированные казематы и блиндажи противника, в просторных помещениях которых без труда можно разместить людской состав, склады и мастерские.

Саперы капитана Кравченко в течение двух дней производили очистку этой местности от мин. А когда об окончании работ было доложено начальнику тыла, он распорядился с утра следующего дня начать расквартирование тыловых частей на новом месте.

Капитан Кравченко лично осмотрел разминированные участки и остался доволен работой своих саперов. Казалось бы, что после этого старшему сержанту Брагину не о чем беспокоиться, но не таков характер старшего сержанта. К тому же он замещает тяжело раненного командира взвода. В том, что работа его взвода сделана добросовестно, у него, впрочем, нет ни малейших сомнений. Но мог же оказаться где-нибудь такой хитроумный сюрприз, которого никто не заметил?

Надо, значит, пойти и осмотреть все еще раз, несмотря на позднее время. Саперам нельзя ошибаться. Их ошибка слишком дорого может стоить.

Когда старший сержант приходит к месту работ своего взвода, солнце склоняется уже к горизонту, но лучи его еще не успевают потускнеть. Даже в подземных сооружениях довольно светло.

Брагин очень внимательно осматривает просторные бетонированные помещения брошенных гитлеровцами позиций. Они сильно загрязнены, и нужно будет немало потрудиться, чтобы привести их в порядок, но все, что зависит от саперов, сделано здесь обстоятельно, и несчастного случая можно не опасаться. Миноискателями проверена тут каждая пядь пола, а стены прослушивались стетоскопами с не меньшей тщательностью, чем организм больного опытным врачом. А там, где нельзя было положиться на приборы, доверялись утонченному обонянию собак-миноискателей.

Да, все тут сделано обстоятельно и добротно. Старший сержант ни в чем не может упрекнуть своих саперов.

Закончив осмотр, он выходит из подземных помещений на свежий воздух и оглядывается вокруг. Здесь тоже все, кажется, в порядке. Успокаивающие таблички с надписью «Разминировано» стоят на своих местах.

Делать Брагину больше нечего. Он обходит еще не убранный проволочный забор и, сокращая расстояние, направляется к себе в роту не обычной дорогой, а через высотку, поросшую кустарником. Кусты, однако, растут тут так густо и оказываются такими колючими и цепкими, что времени на преодоление этих препятствий потратишь гораздо больше, чем выиграешь его за счет сокращения расстояния. Целесообразнее, пожалуй, вернуться к проволочному забору и идти в роту знакомой дорогой — извилистой тропкой, протоптанной его взводом.

Брагин уже поворачивает и хочет двинуться назад, как вдруг нога его спотыкается о какую-то палку. Он нагибается и поднимает с земли немецкую гранату с длинной рукояткой. Граната заряжена, и, если оставить ее тут, кто-нибудь может на ней подорваться. Старший сержант крутит ее в руках и, не зная, куда деть, сует за пояс.

А солнце теперь уже у самого горизонта, следует, значит, поторапливаться. Едва, однако, делает Брагин еще несколько шагов, как чувствует вдруг, что проваливается куда-то. Судорожно хватаясь за колючий куст, он задерживается на мгновение, но тонкие ветви, не выдержав тяжести его тела, надламываются, и Брагин летит вниз…

Больно стукнувшись о что-то твердое, он оказывается на дне небольшого каземата. Осмотревшись, замечает, что каземат бетонирован и в свое время являлся, видимо, одним из отделений другого, более крупного подземного сооружения.

Все овальное помещение каземата теперь совершенно пусто. Даже лестница, которая вела раньше наверх, отвинчена. На полу остались лишь следы ее крепления. Присмотревшись повнимательней, старший сержант обнаруживает вскоре небольшую дверь, плотно забитую камнями с наружной стороны. Очевидно, она ведет в соседнее помещение. Брагин наваливается на нее всем телом, но она не поддается его усилиям. Тогда он пробует кричать и даже стреляет несколько раз из пистолета, но его никто не слышит.

«Ничего себе ловушка, — невесело усмехается Брагин. — Насидишься теперь тут…»

Решив не расходовать попусту патронов и не надрывать горло, старший сержант садится на дно каземата, чтобы более спокойно обдумать создавшееся положение. До сих пор в шуме собственных шагов, гулко звучавших в пустом каземате, он ничего не слышал, но теперь в наступившей тишине различает вдруг довольно отчетливое тиканье. Напрягая слух, он определяет вскоре, что тикает что-то в стене, значительно выше его головы. И чем больше прислушивается он, тем несомненнее для него становится, что звук этот производит часовой механизм мины замедленного действия.

Брагин даже вздрагивает невольно. Немцы оставили свои позиции три дня назад. Значит, часовой механизм их взрывателя находится в действии уже третьи сутки и может сработать каждую минуту. Предельный срок его завода хотя и равен двадцати одним суткам, но немцам не было смысла устанавливать его на такой длительный срок. Теперь, когда их главная оборонительная полоса прорвана, фронт не задерживается долго на одном месте, и немцы понимают, конечно, что никто не станет сидеть здесь почти целый месяц.

Старший сержант Брагин, привыкший к трезвой оценке положения, не может обманывать себя ложной надеждой. Для него несомненно, что завод часового замыкателя не может превышать трех-четырех суток.

Представив себе, с каким грохотом взорвется этот каземат, Брагин чувствует легкое головокружение. Конечно, он не новичок на фронте, пережил не одну жестокую бомбежку и не раз лежал под ураганным огнем противника, но тогда все это казалось естественным, а здесь, в этой бетонированной мышеловке, наедине с миной, готовой взорваться каждую секунду, становится просто жутко. Ведь если он здесь погибнет, то никто даже знать не будет о его смерти…

И тут на какой-то миг возмущение нелепостью своего положения и полной невозможностью предпринять что-либо расслабляет его нервы, и он кричит, призывая на помощь. Тотчас же устыдившись этой слабости, он до боли сжимает зубы и берет себя в руки. Нужно ни в коем случае не терять головы и трезво обдумать положение. Судя по померкшему свету в отверстии над головой, ночь уже вступала в свои права. Шансов на то, что кто-нибудь забредет сюда и услышит старшего сержанта, становится все меньше и меньше. Остается надеяться только на себя и искать выход здесь, в самом каземате.

Верхнее отверстие каземата находится так высоко, что дотянуться до него без помощи лестницы нет никакой возможности. А боковая дверка каземата, как уже упоминалось, завалена камнями с наружной стороны и приоткрывается всего лишь на несколько сантиметров.

Положение кажется почти безвыходным… Но тут у Брагина мелькает вдруг мысль: зачем немцам понадобилось ставить здесь мину замедленного действия? Кого они хотят взорвать? Кто полезет в этот бетонированный, спрятанный в кустах колодец?

Конечно, сюда может совершенно случайно провалиться кто-нибудь вроде него, Брагина, но вряд ли придет кому-нибудь в голову использовать этот каземат для жилья. При наличии других, более удобных помещений, это маловероятно. Должны же были считаться с этим немцы? Да, должны, конечно. Разве же целесообразно использовать сложную мину замедленного действия для уничтожения одного-двух человек?

А между тем часовой механизм замыкателя продолжает четко отмеривать секунды, значит, мина для чего-то предназначена же?

Мысленно представив расположение соседних блиндажей, Брагин приходит вскоре к мысли, что один из них, самый большой, в котором работал его взвод, должен довольно близко примыкать к этому каземату. Может быть, заваленная камнями дверь как раз и ведет в него?..

Он соображает теперь, что в этом глухом каземате поставлен, видимо, лишь часовой взрыватель, чтобы скрыть его от саперов, а сама мина находится в самом большом и самом удобном для размещения людей блиндаже.

Старший сержант вытирает холодный пот со лба. Взрыв теперь хотя и не угрожает ему непосредственно, но беда может быть гораздо большей. Он знает, что сюда уже движутся подразделения второго эшелона и на рассвете, а может быть, и раньше они займут заминированный блиндаж.

Брагин торопливо достает из кармана газету, скручивает ее жгутом и зажигает. Осветив стену, тщательно изучает ее. Там, где слышится тиканье, хорошо заметны свежие следы цемента. Судя по форме пятна, тут, видимо, и замурован часовой взрыватель замедленного действия. Брагин знает, что обычно такие взрыватели помещаются вместе с миной, но в данном случае, наверное, идет от него к мине или даже к нескольким минам, детонирующий шнур.

Что же делать? Как предотвратить беду? До замурованного взрывателя ему ведь не дотянуться…

Газетный факел давно потух, а Брагин все еще не знает, что ему предпринять. Нужно как-то исключить всякую неопределенность, но этого можно достичь лишь единственным способом — уничтожением мины подрыванием. Помещение соседнего блиндажа, предназначенное для частей второго эшелона, должно при этом разрушиться, конечно, но пусть уж лучше взорвется оно сейчас, чем после, когда разместятся в нем люди.

А часовой механизм продолжает все так же размеренно тикать. В почти абсолютной тишине, царящей вокруг, звуки эти кажутся теперь Брагину неестественно громкими. Они раздражают его. Нужно немедленно прекратить это тиканье. Старший сержант зажигает остаток газеты и снова освещает стену. Затем он достает пистолет, выдыхает воздух из легких, тщательно прицеливается в то место, где замурован взрыватель, и стреляет.

Брагин неплохой стрелок, но от волнения он не попадает в центр светлого пятна. В полутьме вообще ведь не мудрено промахнуться. Пуля его, не пробив и ничего не отколов от стены, с визгом отскакивает от нее.

«А что, если цемент везде такой же крепкий и из пистолета не пробить его?» — тревожно думает Брагин и стреляет еще раз.

Теперь пуля попадает в цель и откалывает кусочек заделки ниши, часовой механизм продолжает, однако, работать с прежней безукоризненностью.

Брагин злится и стреляет несколько раз подряд… Каземат наполняется гулом выстрелов, сильнее пахнет порохом, но когда шум утихает, снова отчетливо слышится все то же раздражающее тиканье часового механизма.

Брагин теперь уже почти в ярости вскидывает пистолет и изо всех сил нажимает на спусковой крючок, но на этот раз раздается лишь глухой щелчок курка. Кончилась обойма, а запасной у Брагина нет. Гаснет и факел.

Старший сержант с ожесточением бросает пистолет и совершенно обессиленный опускается на пол каземата. Отверстие над его головой едва различимо, но постепенно оно снова начинает светлеть, окрашиваясь в желтый цвет. Брагин догадывается — это взошла луна.

«Что же делать теперь?..» — лихорадочно думает старший сержант, все еще беспомощно сидя на полу каземата. Временами ему начинает казаться, что шумят где-то моторы и движутся люди. «Может быть, это уже прибывают части вторых эшелонов?» — проносятся тревожные мысли. Он вскакивает тогда и принимается торопливо шагать по каземату.

Когда положение начинает казаться окончательно безвыходным, он дрожащей рукой нащупывает немецкую гранату, все еще находящуюся у него за поясом. Достаточно метнуть ее в стену, в которой замурован часовой взрыватель замедленного действия, чтобы от попадания в него осколков гранаты или от одной только детонации он сработал и взорвал мину в соседнем блиндаже. Конечно, при этом может пострадать (и даже непременно пострадает) и сам Брагин, но другого выхода у него нет.

Старший сержант уже берется за рукоятку гранаты, как вдруг в светлом отверстии над головой замечает морду волка с фосфорически светящимися глазами. Присмотревшись, он видит, что ошибся: к нему в каземат заглядывает не волк, а собака. Брагин даже узнает в ней знакомого пса из отделения собак-миноискателей.

— Рекс! — радостно кричит он. — Это ты, Рекс?

— Это мы, — слышит он в ответ голос ефрейтора Голикова, голова которого появляется теперь рядом с мордой Рекса.

— Вася… — уже не имея сил кричать, чуть слышно шепчет Брагин. — Это ты, Вася?..

— Да, да, это я! — торопливо отзывается Голиков голосом, дрожащим от радостного волнения. И не успевает Брагин слова сказать, как слышит вдруг грохот падающего на него ефрейтора.

— Ох, черт побери! — стонет Голиков, ворочаясь в темноте. — Чуть голову себе не сломал. Глубина-то какая!..

— Что же ты наделал, Василий? — испуганно произносит Брагин, помогая ефрейтору подняться на ноги. — Оба мы теперь попались в эту мышеловку. Надо же было и тебе в нее угодить!..

— Ничего, ничего, — бурчит Голиков, ощупывая свое тело. — Главное, что кости целы, а вдвоем мы уже как-нибудь выпутаемся. Не из таких еще положений выкарабкивались.

— Опять у вас хвастовство, Голиков! — уже своим обычным тоном говорит Брагин. — Слушайте лучше внимательно, какова обстановка.

И он торопливо рассказывает ефрейтору, как попал сюда в этот бетонированный колодец, как обнаружил здесь часовой взрыватель и как неудачно пытался подорвать мину с помощью пистолета.

— Видишь, какое положение сложное, — заканчивает старший сержант. — В таком мы, пожалуй, и не бывали ни разу.

— Не вижу, однако, оснований, чтобы духом из-за этого падать, — замечает на это Голиков неестественно бодрым голосом, хотя у Брагина нет никаких сомнений, что он понимает всю серьезность создавшейся обстановки. — Я сейчас Рекса в роту направлю за подмогой.

Он негромко свистит псу, все еще лежащему у верхнего отверстия каземата и скулящему чуть слышно.

— А ну-ка, Рекс, марш домой! — командует Голиков. — Живо, дружище!

Ефрейтор свистит теперь громче, и голова собаки сразу же исчезает из светлого пятна над головами саперов.

— Теперь он к своему вожаку примчится, к Алехину, — поясняет Голиков. — А мы с Алехиным на этот случай специальную договоренность имеем. Он ведь знает, что я ушел с Рексом вас разыскивать. И командиру роты об этом доложено. Когда Рекс к ним явится, они поймут, что я с вами остался, и придут на помощь…

— Ну, ладно, допустим, что все это так и случится, — останавливает его Брагин. — А взрыватель тем временем сработать может. Я думаю, что нам сейчас не о спасении своем нужно заботиться, а о том, как бы взрыв предотвратить.

— Давайте тогда посмотрим сначала, где он тут помещается, — предлагает Голиков, начиная ползать по полу каземата. — Я так неожиданно нырнул сюда, что даже фонарик выронил. Земля там очень сыпучая. Я и скользнул вниз, как в прорубь. Ага, вот он!

Голиков наконец нащупывает что-то среди комьев осыпавшейся земли и начинает щелкать металлической кнопкой.

— Неужели испортился? — с досадой говорит он, но яркий свет брызжет вдруг из его рук, освещая выпачканное пылью лицо Брагина. — Ну и видок же у вас! — смеется ефрейтор.

— Оставь, не до шуток теперь! — недовольно обрывает его старший сержант. — Дай-ка фонарь.

Голиков протягивает ему карманный фонарик и внимательно следит за овальным пятном света, скользящим по серой стене каземата.

Брагин, в руках которого находится теперь фонарь, медленно подводит луч к замурованному в стене взрывателю. Вот уже видно в свете его место заделки, мелкие трещинки на ней и какое-то темное пятно… Нет, это не пятно, это выбоина, дыра, образовавшаяся от вывалившегося куска цемента. Значит, пистолетные выстрелы повредили заделку ниши, в которой находится взрыватель.

— Ну-ка, Вася, обопрись о стенку, я к тебе на плечи вскарабкаюсь. Может быть, дотянусь до взрывателя, — говорит Брагин, подталкивая Голикова к стене.

— Давайте-ка лучше я. Я ведь полегче, а вы покрепче, поустойчивее. Тут что, Федя стоит?

— Какой Федя? — не понимает Брагин.

— «Feder-пятьсот четыре», — поясняет Голиков.

— Похоже, что он, — подтверждает Брагин и упирается в стену так, чтобы Голикову удобнее было взобраться к нему на плечи.

Несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, ефрейтор довольно ловко взбирается на старшего сержанта и, придерживаясь за стену, медленно выпрямляется. А когда становится во весь рост, голова его оказывается как раз против ниши, в которой замурован часовой взрыватель.

— Ну, видишь ты что-нибудь? — нетерпеливо кричит снизу Брагин.

— Да, это действительно «Feder-пятьсот четыре», — отзывается Голиков. — Вы отшибли кусок цемента как раз против смотрового окошка его корпуса. Я попробую сейчас отколупнуть еще несколько кусочков, они, кажется, не очень крепко держатся.

— Попробуй, — соглашается Брагин. — Поосторожнее только.

Спустя несколько мгновений старший сержант слышит, как падают сверху небольшие кусочки цемента, отламываемые Голиковым.

— Могу теперь добраться и до головки взрывателя, — кричит сверху ефрейтор.

— А подвижное кольцо под крышкой корпуса удобно будет повернуть?

— Не очень, но попробую.

— Не торопись только и не шевели взрыватель, — советует Брагин, жалея, что согласился стоять здесь внизу и поддерживать Голикова. Нужно было бы самому заняться этим делом и видеть все собственными глазами.

— Видишь ты на подвижном конце красный треугольник? — спрашивает он Голикова, нервничая оттого, что ефрейтор слишком долго, как ему кажется, возится там с чем-то.

— Вижу. Он как раз против надписи «Geht».

— Это значит, что часы идут и взрыватель находится в боевом положении.

— Спасибо, что объяснили, а то я не знал, — недовольно отзывается Голиков.

— Если будешь огрызаться, сброшу наземь, — грозит Брагин. — Слушай внимательно и делай, что я тебе прикажу. Возьмись осторожно за подвижное кольцо и поверни его так, чтобы красный треугольник его стал против белого треугольника на корпусе с надписью «Steht». Понял?

— Не только понял, но уже и повернул. Балансирное колесо давно уже остановлено. Не слышите разве, что фашистские ходики перестали тикать?

— Черт бы тебя побрал, Голиков, с твоим самовольством! — злится старший сержант. — Вывинчивай теперь винт с надписью «Schorf» из прилива трубки корпуса.

— Пусть ваш лифт спустит меня поскорее на землю, — весело говорит ефрейтор. — И винт уже вывинчен, и капсюледержатель вывернут.

…Когда к каземату приходят саперы, приведенные сюда Рексом, они не слышат внутри его ни единого звука. А когда освещают фонарями дно, то видят там двух боевых друзей, безмятежно спящих на плащ-палатке Голикова.

— Черт побери, — сонно бурчит ефрейтор, разбуженный окликом сержанта Алехина, — даже в этой преисподней не дадут поспать как следует!

ПРОКЛЯТЫЙ ДЗОТ

Опять раненого принесли из-под этого чертова дзота, — с тяжелым вздохом произносит старший сержант Брагин, кивнув на санитаров с носилками.

Ефрейтор Голиков ничего ему не отвечает, слышно только, как скрипит зубами.

— Что же вы молчите, Голиков? — удивленно спрашивает Брагин, хорошо знающий словоохотливость ефрейтора.

— А что говорить-то? — лениво отзывается Голиков, занятый текущим ремонтом своей гимнастерки. — Я уже сказал свое слово: нам нужно за это дело взяться. В два счета заткнем ему глотку.

— Опять у вас одно бахвальство, — пренебрежительно машет рукой на ефрейтора старший сержант, направляясь в сторону землянки командира саперной роты.

Капитан Кравченко, высокий, худощавый офицер в очках, пришел в армию из какого-то гражданского инженерного управления, но, глядя на его подтянутую, стройную фигуру, на ладно подогнанное обмундирование, трудно поверить, что он офицер запаса. Видимо, Кравченко и не молод, но выглядит тридцатилетним, регулярно занимающимся спортом мужчиной.

Саперы гордятся своим капитаном и очень уважают его за удивительную выдержку и бесстрашие в бою. В обычное же время он нетороплив и рассудителен, никогда не раздражается и не повышает голоса в разговоре со своими подчиненными. Это не мешает, однако, высокой дисциплине его роты.

Когда старший сержант Брагин заходит к Кравченко, капитан разговаривает с кем-то по телефону. Похоже, что с дивизионным инженером.

— Три попытки уже сделали, и все неудачно, — докладывает капитан Кравченко. — Есть и потери… Сегодня тоже двух ранило. А пехота залегла. Никак не может вперед пробиться из-за этого проклятого дзота…

Потом он внимательно слушает, изредка приговаривая: «Так точно», «Никак нет»…

Трубку на телефонный аппарат капитан кладет со словами: «Будет выполнено, товарищ майор!» — и Брагин окончательно убеждается, что разговаривал он с дивизионным инженером майором Костиным.

Разговаривая с Костиным, Кравченко то и дело косил глаз на старшего сержанта, стоявшего у дверей землянки, а заканчивая разговор, торопливо поворачивается к нему.

— Вот вы-то мне как раз и нужны, товарищ Брагин. Догадываетесь, о чем шел разговор с дивизионным инженером?

— Так точно, догадываюсь, товарищ капитан.

— Приказано сделать еще одну попытку, — продолжает Кравченко, с удовольствием разглядывая через свои сильные очки плотную, коренастую фигуру старшего сержанта.

— Ясно, товарищ капитан. Разрешите только и Голикова взять на это дело.

Командир роты понимающе улыбается: он хорошо знает и подвиги двух этих саперов, и неразлучную дружбу их.

— Ну, это уж само собой, — одобрительно произносит он.

…Голикова Брагин находит в глубоком овраге неподалеку от землянок саперной роты. Ефрейтор, не замечая старшего сержанта, с увлечением бросает какой-то довольно объемистый пакет в прямоугольную рамку, укрепленную на шесте. Забросив его в отверстие рамки три раза сряду, он отступает на шаг и начинает свое непонятное занятие снова.

Брагин присаживается на бугорок, поросший выжженной солнцем травой, закуривает свою неизменную трубку и не без любопытства наблюдает за Голиковым. Ефрейтор трудится буквально в поте лица. Не оборачиваясь и не обращая ни на кого внимания, он все бросает и бросает в отверстие рамки свой увесистый пакет, отступает от нее все дальше и дальше, пока не начинает промахиваться. Тогда Голиков снова возвращается к позиции, с которой не только добрасывал пакет до рамки, но и безошибочно попадал в нее. Отметив эту дистанцию колышком, он промеряет расстояние шагами и тут только вытирает пот, обильно струящийся по его загорелому лицу, и осматривается по сторонам.

— Что это вы за цирк тут устроили, Голиков? — спрашивает его старший сержант, кивнув на шест с рамкой.

— Тренируюсь, — коротко отвечает Голиков, оправляя гимнастерку и застегивая воротник.

— Надеетесь, значит, попасть без промаха?

— У меня тут все рассчитано до тонкости, так что надеюсь, — самоуверенно заявляет ефрейтор. — Проклятый дзот этот я сам лично изучил в бинокль. К тому же расспрашивал саперов, которые уже побывали возле него. Размер его амбразуры и высота ее над землей выдержана мною в точности.

— Вы, значит, считаете, что главное — это точно угодить в амбразуру? — хитро прищурясь, спрашивает старший сержант, часто попыхивая своей трубочкой. — А не знаете вы разве, что уже попадали в нее и другие саперы?

— Знаю, — спокойно отвечает Голиков, щелкая зажигалкой и закуривая папиросу.

— Тогда вы должны знать и то, что ничего из этого не вышло. Немцы тоже ведь не спят там. Как только влетает к ним заряд, так они его тотчас же и выбрасывают назад.

— А надо, чтобы не выбросили, — упрямо произносит Голиков, и добродушное лицо его приобретает суровое выражение.

Старший сержант достаточно хорошо знает характер своего приятеля, чтобы не догадаться, что тот, видимо, уже придумал что-то. Да и вообще стал он в последнее время серьезнее. Брагин заметил в нем перемену после того, как ефрейтор получил из дому письмо от сестры, сообщившей ему о смерти матери и младшего брата. Они погибли от бомбы, попавшей в их дом во время одного из налетов немецкой авиации.

Голиков в тот день был очень мрачен, но никому ни слова не сказал о своем горе. Ни слез, ни жалоб не слышал от него и Брагин. Только несколько дней спустя показал он старшему сержанту это письмо со страшным известием. И лишь одну фразу услышал от него при этом старший сержант:

— Дорого им это будет стоить!

Он произнес эти слова с таким убеждением и ненавистью, каких Брагин не ожидал от этого веселого, добродушного и даже, пожалуй, немного легкомысленного человека. Он, правда, не потерял своего веселого нрава и после этого, сильно потрясшего его, известия, но стал теперь еще более изобретательным, когда дело касалось выполнения боевых заданий. И выдумка его действительно всякий раз дорого стоила гитлеровцам.

Видя теперь, с каким упрямством готовился Голиков к штурму неприступного немецкого дзота, Брагин невольно проникается к нему уважением.

— Ну, ладно, Вася, — говорит он Голикову уже не тем полуофициальным, полунасмешливым тоном, каким обычно разговаривает с ним, а задушевно, как другу, — докладывай, что придумал.

Ефрейтор садится на землю рядом со старшим сержантом, и они добрых полчаса обсуждают план Голикова во всех деталях. А когда командир роты капитан Кравченко в сопровождении командира взвода лейтенанта Захарова спускается в овраг, чтобы подготовить Брагина и Голикова к выполнению задания дивизионного инженера, он видит двух друзей, с увлечением бросающих в деревянную раму завернутые в тряпку пакеты.

Высокий, худощавый Голиков, изгибаясь и прищуриваясь, забрасывает свой пакет не только без промаха, но еще и с каким-то артистическим изяществом. Коренастый, приземистый Брагин проделывает то же самое проще, безо всяких внешних эффектов, но так надежно и основательно, как привык делать все и в мирное время на своем заводе, и в дни войны на фронте. И если у Голикова во всем чувствовалось удальство, то у Брагина преобладало чувство долга, сознание ответственности за порученное дело.

Заметив командира роты, саперы кладут на землю свои пакеты и спешат к нему с докладом.

— Разрешите, товарищ капитан… — начинает Брагин, но Кравченко лишь машет на него рукой.

— Все и без того ясно, — говорит он, и в голосе его звучат довольные нотки. Подойдя к лежащим на земле пакетам, он коротко спрашивает, поднимая один из них и взвешивая на вытянутой руке:

— Сколько?

— Три кило двести, — поспешно отвечает Голиков.

— Значит, по восьми больших толовых шашек? Ну что ж, пожалуй, достаточно.

…Саперы молча ползут друг за другом — Голиков впереди, Брагин чуть-чуть сзади. (Капитан, наблюдавший за их тренировкой, решил, что ефрейтор точнее забрасывает пакет в отверстие рамки, и приказал ему первому бросить заряд в амбразуру дзота.)

Ночь непроглядно темна, но наши артиллеристы открыли такой огонь по дзоту, что все вокруг полыхает теперь вспышками разрывов снарядов. Пехотинцы, ползущие следом за саперами, тоже ведут почти непрерывный огонь по амбразурам и примыкающим к дзоту окопам.

Брагин и Голиков еще днем тщательно изучили в бинокль все подступы к дзоту и довольно уверенно продвигаются теперь вперед, используя для укрытия каждый бугорок, каждую неровность местности. Над головами их шумят снаряды нашей артиллерии, свистят пули автоматчиков. Кажется, приподними чуть-чуть голову — и все будет кончено. А нужно ведь подползти как можно ближе к дзоту, чтобы у заранее намеченного ориентира вскочить на ноги, как только прекратит огонь наша артиллерия, и мгновенно забросить в черное отверстие амбразуры тяжелый груз взрывчатки.

Брагину кажется все время, что Голиков ползет слишком медленно.

«Страшно ему, наверное…» — невольно думает он.

Старшему сержанту тоже страшновато, но он воспитал в себе такое чувство долга, которое выше всех остальных его эмоций, и это помогает ему владеть собой. Голиков же кажется ему безрассудно смелым, но Брагин не доверяет такой смелости.

«Зря капитан приказал первым Голикову, а не мне забросить в дзот взрывчатку…» — с тревогой думает теперь Брагин, замечая, как все медленнее мелькают перед его глазами подошвы сапог ефрейтора.

Старший сержант слегка приподнимает голову, чтобы посмотреть, сколько же еще осталось ползти ему до пня, у которого он должен остановиться и приготовиться к метанию взрывчатки. Пень, освещенный отблеском пламени разрывов, теперь совсем близко. Еще несколько мгновений — и Голиков достигнет его. Нужно, значит, и ему, Брагину, приготовиться к подаче сигнала артиллеристам.

Он вытаскивает из-за пояса ракетный пистолет и крепко сжимает его в правой руке. А Голиков уже не ползет больше, он словно застыл на месте. Но Брагин знает, что ефрейтор сейчас укладывает поудобнее пакет взрывчатки и, нащупав косо срезанный конец огнепроводного шнура, не очень, наверное, послушными пальцами достает головастую спичку из коробки.

«Успел он приготовиться или не успел?.. Успел, наверное…»

Брагин решительно нажимает спусковой крючок пистолета. Струя зеленого огня с сердитым шипением вырывается из его широкого дула и взвивается в черное небо над дзотом. В ее призрачном свете Брагин видит, как, поджав под себя ноги, скорчился Голиков, приготовившись к прыжку.

Огонь нашей артиллерии прекращается почти мгновенно. Становится непривычно тихо. Но что же медлит Голиков? Разве он не успел еще приложить головку спички к сердцевине огнепроводного шнура и чиркнуть по ней спичечной коробкой? Дорога ведь каждая секунда… Неужели он в самом деле испугался?

Брагин знает, что бывает так: страх скует вдруг все мышцы, и нет сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но что же делать? Сейчас ведь снова оживет проклятый дзот, ослепленный и оглушенный на время нашей артиллерией.

А может быть, Голиков зажег уже бикфордов шнур и огненная струя бежит теперь по его пороховой сердцевине к капсюлю-детонатору? Сколько прошло уже времени: три или четыре секунды? Три или четыре сантиметра огнепроводного шнура успели, значит, уже сгореть? Пройдет еще шесть-семь секунд — и грохнет ведь взрыв…

Брагин делает резкое движение в сторону Голикова и действительно видит в темноте искорки огнепроводного шнура. Нужно сделать еще один скачок в сторону ефрейтора, вырвать у него из рук взрывчатку и бросить ее в сторону, дзота, пока еще не поздно…

Но Голиков сам вскакивает наконец и, торопливо пробежав несколько метров в сторону дзота, сильным взмахом правой руки бросает вперед пакет взрывчатки с горящим бикфордовым шнуром. Старший сержант не успевает даже заметить, попал он в амбразуру или не попал, как вдруг, сотрясая землю, гремит глухой взрыв! Бурый дым и багровое пламя вырываются почти из всех амбразур дзота. Взрывная волна больно ударяет в уши, обдает старшего сержанта запахом тола и каким-то удушливым смрадом.

Саперы, оглушенные взрывом, все еще лежат на земле, а пехотинцы с криком «ура» уже бегут мимо них к умолкшему и теперь уже бессильному дзоту, прозванному солдатами «проклятым». Из амбразур его все сильнее с каждой минутой валит дым, все ярче мелькает пламя.

Первым приходит в себя Брагин. Не поднимаясь с земли, он подползает к Голикову и осторожно шевелит его:

— Ты ранен, Вася?

— Да нет вроде, — отзывается ефрейтор. — Невредим. А дзотик-то дал-таки дуба.

— Похоже на то, — соглашается старший сержант. — Но чего же ты так медлил, Вася? Что стряслось с тобой такое?

— А ничего такого не стряслось, — спокойно отвечает Голиков. — Просто ни к чему было страховать меня тремя лишними сантиметрами бикфорда. Видел ведь я, что вы прибавили их мне «на всякий случай», когда делали зажигательную трубку для моей взрывчатки. Потому и пришлось переждать немного, пока шнур укоротился. Брось я ее тотчас же, немцы могли бы и воспользоваться тремя его лишними сантиметрами — успели бы, пожалуй, назад, на наши же головы выбросить.

— Ну, знаешь ли, это ведь было чертовским риском с твоей стороны! — строго замечает Брагин.

— А что же тут рискованного, — удивляется Голиков, — когда у меня все досконально, секунда в секунду было рассчитано? Для чего же тогда мы тренировались столько времени? И потом, — добавляет он, помолчав немного, — без риска ведь ни одного смелого дела не делается.

ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ НЕВОЗМОЖНОЕ

1. Ночью на Гремучей

Старая, во многих местах прожженная, а под мышкой даже пробитая пулями шинель Голикова, которую он даже зимой не сменял бы ни на какую шубу, не греет его в эту летнюю ночь. Закаленное, худощавое тело ефрейтора то и дело сотрясается от дрожи, которую он не в силах унять.

Конечно, если бы можно было побегать по берегу или хотя бы крест-накрест похлопать руками по бокам, сразу бы заиграла кровь, но ему даже подняться нельзя во весь рост, хотя ни зги не видать вокруг, только тускло мерцают звезды в черном небе.

Сколько лежит он тут — два или все три часа? Судя по смещению тех немногих созвездий, которые видны ему отсюда, пожалуй, три. А на берегу по-прежнему все тихо, слышны только негромкие всплески воды. Странное все-таки название у этой реки — Гремучая. Когда-то, может быть, и гремела, а сейчас будто притаилась от кого-то. Залегла на дне ущелья и выдает себя лишь тихими, как затаенные вздохи, всплескам». И темень тут внизу такая, что и звезд на небе не увидишь, если только не задерешь головы высоко вверх — так сошлись крутые ее берега. Голиков ни разу не видел, чтобы днем кто-нибудь из немцев спускался к воде, а ночью, может быть, и отваживаются.

Уж очень тихо, не похоже, чтобы был кто-то на том берегу.

Не подает никаких сигналов и Зыбин. Он ушел в разведку вчера ночью и сегодня должен вернуться.

Первым, конечно, принял бы его сигнал старший сержант Брагин. Он ведь наверху, у обрыва, да и условились так. А уж Голикову старший сержант сам бы потом просигнализировал, чтобы плыл он на тот берег за Зыбиным на малой надувной.

А пока ефрейтор лежит на днище этой лодки, облокотясь об ее туго надутый резиновый борт. Весла он заранее всунул в уключины, сложив их крест-накрест.

Вдруг ухо его, привыкшее к монотонному плеску реки, улавливает чуть слышный шорох на берегу.

Ефрейтор вскидывает автомат.

— Спокойно, Голиков, — слышит он шепот Брагина. И как это ухитряется старший сержант ходить так бесшумно?

— Не замерз еще? — спрашивает Брагин, садясь на борт лодки. — Тут у тебя еще терпимо, а наверху ветерком прямо-таки насквозь пробирает.

— Но и тут тоже не Сочи, — мрачно отзывается Голиков, засовывая руки в рукава шинели. — А с Зыбиным как же? Не нравится мне, что он до сих пор не вернулся. Наверху остался кто-нибудь, в случае если он сигнал подаст?

— Сам капитан Кравченко. Приказал нам с тобой переправиться на тот берег и ждать Зыбина там. Спускай лодку.

Лодка лежит на песчаной отмели, и Голиков легко спускает ее на воду, удерживая за причальные стропы.

Брагин уже заносит ногу через борт, но в это время на немецком берегу раздаются сначала одиночные выстрелы, затем сразу несколько длинных автоматных очередей.

Взвиваются в небо ракеты, освещая часть реки и крутой скат нашего берега.

— Быстро назад! — командует старший сержант.

Вдвоем они выхватывают лодку из воды и оттаскивают ее в глубокую выемку берегового откоса. Торопливо прикрываются маскхалатами.

А вверху уже строчат пулеметы. Бухает несколько раз молчавшая всю ночь артиллерия.

— С чего бы это? — спрашивает Голиков. — Неужели из-за Зыбина такой переполох?

— Все может быть.

— Ну, а если ему удастся до берега добраться? На чем он тогда сюда? Может быть, как-нибудь прошмыгнем?

— Не видишь разве, какую иллюминацию запалили? — кивает Брагин, на небо, в котором висят уже две ракеты.

Лишь через четверть часа снова становится тихо. Гаснут и ракеты. Возле разведчиков теперь капитан Кравченко. Он помогает им дотащить лодку до реки и, когда они садятся в нее, сильно отталкивает от берега. Течение сразу же подхватывает ее, но Голиков уже на веслах. Брагин помогает ему саперной лопатой.

На немецком берегу разведчики проворно вытаскивают лодку из воды и прячут за камнями, прикрыв маскхалатом. Настороженно прислушиваются. Все тихо, только очень далеко, на правом фланге немецкого фронта, изредка постукивают пулеметы.

— Разойдемся в разные стороны, — шепчет Голикову Брагин. — Я влево, ты вправо, и не больше чем на двести — двести пятьдесят метров.

Старший сержант, хотя и считает это почти безнадежным, решает все же «прочесать» берег, на тот случай, если Зыбин лежит где-нибудь тут тяжело раненный, не имея сил подать условный сигнал.

Но едва они трогаются, как снова взвивается в небо ракета. Она висит теперь почти над самой серединой реки, равномерно освещая оба берега.

Разведчики бросаются на землю.

— Изучай свою сторону, Голиков, — шепчет Брагин. — Может, заметишь что-нибудь. А я за своей понаблюдаю.

Прищурив глаза, ефрейтор всматривается в очертания пойменной части берега, но видит лишь песчаную полосу у самой воды да легкую испарину, поднимающуюся над рекой. А когда ракета смещается на северо-восток, весь левый берег оказывается в такой густой тени, что вообще ничего уже нельзя рассмотреть.

— Ну, заметил что-нибудь? — спрашивает Брагин.

— Нет, не заметил. Но Зыбин мог притаиться где-нибудь под самым обрывом.

— Давай поищем…

Они сходятся спустя четверть часа, так и не обнаружив никаких следов Зыбина.

2. Полковник Штрэлер встревожен

Начальник штаба одной из пехотных дивизий группы немецких армий «Север» полковник Штрэлер никогда еще с такой тревогой не всматривался в обстановку, нанесенную на его оперативную карту.

Правда, дивизия генерала Ганштейна во время зимнего наступления русских не пострадала так, как другие части, но и ее изрядно потрепали в тех боях, отбросив километров на сто на запад. В весенние месяцы дивизия укрепилась на новом рубеже, но положение ее вовсе не такое уж надежное, каким считают его командующий армией и командир дивизии. Река Гремучая, отделяющая ее от русских, лишь кажется надежной защитой. Месяц назад, во время весеннего половодья, она осложнила бы их переправу, но теперь русские могут преодолеть ее без особого труда.

А как они умеют это делать, Штрэлеру хорошо известно. Когда в прошлом году Красная Армия форсировала Днепр, он служил в оперативном отделе штаба группы армий «Юг», которыми командовал фельдмаршал Манштейн. Будучи в прошлом инженерным офицером, полковник ведал фортификационными укреплениями правого берега могучей русской реки, ширина которой достигала в отдельных местах семисот метров. Все возведенные на правобережье укрепления не помогли, однако, сдержать натиск русских. Четыре их фронта почти одновременно вышли к Днепру и с ходу форсировали его.

Конечно, это была блестящая операция, дезориентировавшая немецкое командование о направлении главного удара русских. Штрэлер считал такое одновременное форсирование реки четырьмя фронтами лучшим видом не только оперативной, но и стратегической маскировки.

Полковник был сторонником трезвой оценки противника, его сильных и слабых сторон. Он, правда, опасался высказывать подобные мысли вслух, но никогда не одобрял официальную немецкую пропаганду, пытавшуюся объяснить все победы русских лишь численным их превосходством. Лично Штрэлер не верил в значительность этого превосходства. Оно не могло быть очень большим, особенно в количестве армий. Нельзя же механически сопоставлять общевойсковые советские армии и их стрелковые дивизии с немецкими. В русских армиях всего лишь по восемь-девять дивизий, тогда как в немецких в среднем по семнадцати. К тому же русские стрелковые дивизии на треть меньше немецких пехотных. Примерно такое же соотношение существует и в других родах войск. Немецкая танковая дивизия, например, равняется целому танковому корпусу русских.

Штрэлер видит преимущество противника в другом — в искусстве скрытно сосредоточивать действительно многократное превосходство на направлениях главного удара.

Погруженный в эти невеселые размышления, полковник не замечает, как входит к нему командир дивизии генерал Ганштейн. Скрестив руки на груди, он стоит некоторое время за его спиной, не произнося ни слова. Разостланная на столе Штрэлера карта с обстановкой переднего края обороны дивизии вот уже который день не дает и ему покоя.

— Что, полковник, прикидываете, с какой стороны можно ждать от русских сюрприза? — произносит он наконец.

Штрэлер испуганно оборачивается. Поспешно встает, оправляя китель.

— Есть ведь над чем призадуматься, господин генерал.

Ганштейн садится напротив и озабоченно склоняется над картой. Энергично проводит пальцем по извилистой линии реки.

— Полагаете, что они уже готовятся к форсированию?

— Вне всяких сомнений, господин генерал. Вопрос в другом — где? Естественнее было бы предположить, что там, где легче, но, зная русских, я не решился бы ответить на это так примитивно.

— Вы были, кажется, в районе Днепра?

— Да, господин генерал, и потому имею представление, как они умеют это делать. Мы почти не сомневались тогда, что русские воспользуются нашими хорошо оборудованными переправами, и обеспечили их прикрытие плотным артиллерийским огнем. Замысел наш, однако, без особого труда был разгадан — русские пользовались этими переправами лишь для демонстрации ложных действий. Когда же нам удавалось обнаружить подлинные пункты их переправ, они сразу же переносили их на другие участки реки, а на прежних продолжали создавать впечатление, что переправляют свои части: спускали на воду лодки, имитировали подвоз переправочных средств и воинских подразделений. Был даже такой случай: в районе Перевалочной они сделали вид, что наводят переправу, воспользовавшись эстакадами недостроенного нами моста. Догадаться об этом было нелегко, так как все вокруг прикрывалось плотной дымовой завесой. И мы в течение двух недель аккуратно бомбили эти ложные переправы. А рядом, буквально в километре, находился настоящий их мост, замаскированный под разрушенный. Через него они и перебрасывали по ночам свои войска.

Генерал Ганштейн воевал только на севере. Там фронт был стабильнее. А на юге в последнее время приходилось, главным образом, отступать. Все это, по твердому убеждению Ганштейна, не могло не сказаться на психике генералов и офицеров групп армий «Центр» и «Юг». Явно травмированным кажется ему и Штрэлер. Осторожность его, однако, не повредит делу. Когда находишься в обороне против превосходящих сил противника, приходится быть осторожным.

— Если я правильно понял вас, полковник, вы полагаете, что лучше переоценить противника, чем недооценить его? Хотя в этом есть и своя отрицательная сторона, я готов разделить с вами эту точку зрения. Вы, значит, не сомневаетесь, что русские непременно форсируют Гремучую в самом неожиданном для нас месте?

— Вне всяких сомнений! Это даст им возможность прорвать фронт нашей дивизии и выйти в тыл частям третьей танковой армии «Центр».

— Ну, хорошо, допустим, что они действительно перебросят свои войска через Гремучую. Но ведь это, надо полагать, будет пехота. А пехоте мы сможем противостоять, даже если командующий не даст мне подкрепления.

Полковник Штрэлер тяжело вздыхает:

— В том-то и дело, господин генерал, что они постараются форсировать Гремучую танковыми частями.

— Сразу же? Не ожидая, когда их пехота захватит на нашем берегу хоть какой-нибудь плацдарм?

— Да, господин генерал.

— Ну, знаете ли, полковник, это уж что-то из области мистики. Вы ведь неплохой специалист по военно-инженерному делу, и не мне вам объяснять, что река Гремучая менее всего пригодна для форсирования ее танками с ходу.

Генерал склоняется над картой и медленно ведет пальцем по изгибам реки Гремучей.

— Видите, какие тут берега? Почти на всем участке обороны нашей дивизии они пойменные. И поймы эти болотистые. Нужно строить подходы к мостам, гатить болота. А где брать материал? Лес только вот тут, в нижнем течении, уже за пределами обороны нашей дивизии. О деревянных мостах тут вообще, не может быть и речи. Вся надежда, следовательно, на табельные переправочные средства. Наверное, это должны быть тяжелые понтонные парки.

— Да, понтонно-мостовые типа эн два пэ.

— Но они громоздки. Их надо подвозить мощными машинами или даже тракторами. А потом собирать для моста под танки из полупонтонов одинарные или полуторные. Сколько это занимает времени по их нормам?

— При наведении моста — до пяти минут на каждый его погонный метр.

— Значит, для преодоления Гремучей уйдет на это в среднем около часа. А за это время мы…

— Простите, господин генерал, но я не думаю, что они будут форсировать Гремучую с помощью понтонного парка.

— Каким же образом тогда они ее преодолеют? — уже с заметным раздражением спрашивает генерал.

— В том-то и дело, что это нелегко предугадать. Они, например, могут построить мост под водой. Я лично видел, как они сделали это на реке, высокий западный берег которой занимали наши войска. Строить мост днем они не могли — это было бы у нас на виду. И тогда русские саперы заготовили все необходимые части для него в верхнем течении реки, а ночью сплавили их к месту намеченной переправы. Затем под покровом темноты собрали его и установили. Весь он находился под водой, а так как река была мутная, мы не могли рассмотреть его даже сверху. По этому подводному мосту они и перебросили танки на нашу сторону.

— Вполне вам верю, полковник, что было и такое, — соглашается генерал Ганштейн. — Однако сейчас ситуация для русских явно не подходящая. В верхнем течении Гремучей нет никакого леса, так что давайте исходить из реальной обстановки, а не из…

Не договорив, он снова склоняется над крупномасштабной картой полковника Штрэлера и медленно ведет пальцем по синей жилке реки, огибающей позиции его дивизии.

— Попробуем наметить сначала места наиболее выгодных пунктов для их переправы. Полагаю, что это вот тут, тут и, пожалуй, еще и тут.

— Да, — подтверждает полковник, — здесь условия вполне подходящие. Скрытые подступы, пологие берега, отсутствие заболоченной поймы. Есть даже небольшие рощицы.

— Но, согласно вашей теории, именно это и не должно их устраивать?

— Вне всяких сомнений, господин генерал. Именно здесь мы уже подготовили им соответствующую встречу. И об этом им нетрудно догадаться даже без разведки нашей территории.

— Допустим. Наметим тогда места менее благоприятные для переправы. Их гораздо больше. Практически это все остальные участки реки.

— И в этом преимущество русских, ибо очень трудно предугадать, где же именно ждать их вторжения.

— А я думаю, задачу можно упростить, если определить участки реки, явно непригодные для форсирования их танками. Ну, вот тут, например, в самом узком месте Гремучей. По отметкам высоты и по тому, как близко сходятся горизонтали, изображающие рельеф этой местности, крутизна берегов тут более сорока пяти градусов. А судя по этим вот штрихам, которыми на русских картах изображаются скаты круче сорока пяти градусов, они могут быть и обрывистыми. Да так оно и есть, по имеющимся у нас сведениям. Никакому танку, следовательно, их не преодолеть. И конечно же, нет никакого смысла делать тут съезды. Потребуются огромного объема земляные работы. К тому же они не могут производиться незаметно от нас.

— И все-таки, господин генерал, именно тут нужно ждать от них какой-нибудь каверзы.

— Почему же, черт побери! — не выдерживает корректного тона Ганштейн.

— Потому что сегодня ночью во время перестрелки именно тут был убит разведчик русских. Есть предположение, что он был сапером.

— Но ведь он мог вести разведку не только этого участка нашей обороны…

— Видимо, все-таки именно этого, господин генерал. У него была обнаружена схема-донесение с нанесенной на нее системой заграждений только этого участка нашего берега.

Откинувшись на спинку кресла, генерал долго молчит, глядя в потолок.

— И все-таки это явная случайность, — сухо произносит он, вставая. — Я согласен с вами — русские не так уж простоваты, как кое-кто из нас думает. Не следует, однако, считать их и такими, для которых нет ничего невозможного.

3. В штабе генерала Кунакова

В одно из распахнутых окон деревянного домика на окраине села, в котором расположен штаб инженерных войск армии, просовывается голова дежурного сержанта.

— Генерал! — кричит он таким голосом, будто объявляет воздушную тревогу.

— Вентиляцию! — командует молодой, розовощекий, рано располневший подполковник, мгновенно вскакивая и хватая какую-то папку.

Его примеру следуют и другие офицеры: высокий худощавый майор и два капитана, один среднего роста, коренастый, другой пониже, с усиками. Хватаются за маскхалаты и сержанты. Штабное помещение становится похожим на аэродинамическую трубу.

— Дистанция? — высовываясь из окна, спрашивает подполковник.

— Пятьсот метров, — докладывает дежурный.

— Шабаш! — безнадежно машет рукой подполковник, и тотчас же все предметы, только что сотрясавшие воздух штабной избы, водворяются на место.

— Сколько раз вам говорилось, Василий Федорович, — сердито обращается подполковник к пожилому старшему сержанту с морщинистым лицом, — дежурных надо инструктировать так, чтобы они докладывали о появлении генерала, едва только он покажется в поле их зрения.

— А что толку, Алексей Владимирович? — флегматично пожимает плечами старший сержант. — Ну помахали бы мы еще пять минут. Дым бы разогнали, а запах? У генерала сами знаете какой нюх.

А в это время у штабной избы шофер начальника инженерных войск уже притормаживает машину. Штабные офицеры видят через окно направляющегося к ним генерала Кунакова с высоким худощавым майором, в котором узнают дивизионного инженера Черкасского-Невельского, недавно прибывшего в их армию из резерва инженерных войск фронта.

— Встать! Смирно! — командует подполковник и строевым шагом идет навстречу генералу.

В штабе инженерных войск армии обычно царит очень непринужденная атмосфера, ибо все офицеры его из запаса, до войны работали они инженерами на предприятиях Москвы, Киева и Львова. Да и сержанты, выполняющие здесь обязанности писарей и чертежников, — тоже бывшие инженеры и архитекторы, не успевшие получить перед войной офицерских званий. Почти все они числятся в штатах отдельного армейского саперного батальона, так же как и те рядовые и сержанты, которые несут охрану штаба. Между прочим, охрана тут тоже почти вся с высшим образованием. В Военном совете армии в связи с этим подшучивают над начальником инженерных войск, называя его штаб академией.

И офицеры, и сержанты этого штаба, когда нет посторонних, называют друг друга запросто по имени и отчеству, но в присутствии начальства показывают такие образцы строевой выправки, коим может позавидовать любой кадровый офицер.

Столь высокую дисциплину воспитал в них генерал Кунаков, служивший до войны помощником начальника одного из военно-инженерных училищ. Глядя на его довольно тучную фигуру, трудно поверить, что и сам он отличный строевик, но это действительно так. И от своих офицеров требует он безукоризненной выправки, не считаясь ни с какой обстановкой. Даже в траншеях оборонительных рубежей во время боев не упускает он случая упрекнуть за не слишком чистый подворотничок или плохо выбритую физиономию.

Вот и теперь весь штаб генерала Кунакова стоит перед ним «во фронт», а подполковник, не отнимая руки от козырька фуражки, докладывает, чем заняты его подчиненные.

— А провентилировать избу не успели? — хитро улыбаясь и демонстративно принюхиваясь, спрашивает генерал.

— Но ведь мы, товарищ генерал…

— Знаю, знаю, — перебивает его Кунаков. — Хотите уверить, что не курили, а я могу вам даже сказать, что именно курили. Ну да ладно, об этом после, а сейчас займемся делом. Товарищи сержанты, — обращается он к писарям и чертежникам, — вы свободны. Кажется, уже время обеда? Товарищ начальник штаба, распорядитесь, чтобы сюда никого не впускали. Прошу всех к столу!

Офицеры рассаживаются вокруг большого письменного стола начальника штаба, с любопытством посматривая на майора Черкасского-Невельского. Смуглый, высокий, чернобровый, он очень похож на кавказца. Известно, что до войны работал он горным инженером. На фронте командовал отдельным саперным батальоном. Был тяжело ранен, попал в госпиталь, потом в резерв инженерных войск фронта. А месяца три назад получил назначение на должность дивизионного инженера в войска генерала Кунакова. Ничем он как будто бы не отличался от остальных инженерных офицеров армии и вдруг предложил совершенно невероятный проект форсирования реки Гремучей.

Штабным офицерам известно, что Кунаков с Черкасским-Невельским вернулись из штаба фронта. Они с нетерпением ждут сообщения генерала о результатах поездки.

— Могу вас порадовать, товарищи офицеры, — произносит генерал Кунаков, откинувшись на спинку кресла, — операция по форсированию реки Гремучей в квадрате двадцать два — ноль пять штабом фронта в принципе утверждена. Шифрованное название ее — «пэ чэ эн». Дешифруется оно просто — «Переправа Черкасского-Невельского». Любители романтики могут расшифровать ее и по-своему. Ну, скажем, «прыжок через невозможное». Во всяком случае, это больше нравится самому майору Черкасскому-Невельскому.

— Я думаю, товарищи, что так интереснее, — смущенно улыбается майор. — И пусть это будет нашим девизом.

— Вам виднее, вы автор идеи этой переправы, — одобрительно кивает головой генерал Кунаков. — Условимся только не слишком часто пользоваться этим девизом. В какой-то мере он может рассекретить наш замысел. Ну, а как дело с разведкой немецкого берега в квадрате двадцать два — ноль пять? — обращается генерал к штабным офицерам.

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — поднимается высокий, сутуловатый старший помощник начальника штаба майор Абрикосов.

Он неторопливо расстилает на столе крупномасштабную карту, раскладывает аэрофотоснимки, схемы наблюдений и журналы инженерной разведки.

— Вот все, что удалось собрать, товарищ генерал.

Многие из этих сведений были известны начальнику инженерных войск и раньше, но он снова внимательно просматривает их, задавая краткие вопросы то начальнику штаба, то кому-нибудь из его помощников.

— Каким методом определялась ширина реки?

— В основном саперным дальномером. Ширина ее невелика, поэтому погрешность при измерении не превышает одного процента.

— Сегодняшней ночью она уточнена еще и с помощью каната, — докладывает капитан Туманов, ведающий в штабе Кунакова инженерной разведкой.

— Товарищ Черкасский-Невельской, у вас будут какие-нибудь вопросы? — обращается начальник инженерных войск к автору проекта «ПЧН».

— Добытых сведений вполне достаточно, товарищ генерал. Я попрошу только приготовить для меня поперечный профиль реки в квадрате двадцать два — ноль пять, превышение берегов над уровнем воды и возможно более точные данные об их крутизне. Она определена пока лишь с помощью саперного уклонометра?

— Да, с помощью уклонометра Субботина образца тысяча девятьсот сорок второго года, — подтверждает капитан Туманов.

— Меня интересуют еще образцы грунта берегов и дна реки. А скорость течения желательно определить с помощью гидроспидометра.

Спустя четверть часа все окончательно уточняется, и начальник штаба дает задание капитану Туманову приготовить копии нужных майору Черкасскому-Невельскому документов. Прощаясь с майором, генерал замечает:

— Ну, а вы не тяните с переездом из вашей дивизии к нам в штаб. Перебирайтесь поскорее.

— Слушаюсь, товарищ генерал. Если успею, переберусь сегодня же. Надеюсь, ваши офицеры приютят меня где-нибудь?

— Об этом не беспокойтесь, — радушно улыбается подполковник Лежнев. — Я уже дал распоряжение поместить вас рядом со штабом.

Как только Черкасский-Невельской уходит, генерал отпускает обедать всех помощников начальника штаба.

— А вы задержитесь, — кивает он подполковнику.

Оставшись с Лежневым вдвоем, Кунаков ходит некоторое время по скрипучим половицам штабной избы, потом садится за стол и извлекает из-под кипы документов таблицу разведки немецких укреплений на берегу реки Гремучей.

— Все тут теперь более или менее ясно, кроме участка в квадрате двадцать два — ноль пять, — задумчиво произносит он, постукивая пальцами по краю стола.

— Вы ведь знаете неудачу с разведчиком Зыбиным, товарищ генерал…

— Да, да, я знаю. Полагаете, что он погиб? А может быть, попал в плен?

— Это один из лучших наших разведчиков, товарищ генерал, комсомолец, кавалер двух орденов «Славы». Такой живым не дастся. Скорее всего, погиб при перестрелке. Но мы готовим в разведку ефрейтора Голикова. Вы знаете его, товарищ генерал.

— А вот этого-то делать и не нужно. Немцев никоим образом не следует настораживать, чтобы не возникло у них ни малейших подозрений в особом нашем интересе к этому участку фронта.

— А если окажется, что именно там у них наиболее мощные противотанковые укрепления?

— Ну, это уже, дорогой мой, вопреки всякой логике! — усмехается генерал. — Согласно донесениям наших разведчиков, противотанковые заграждения у них имеются в местах наиболее вероятных переправ. Вот тут, например, по три ряда надолб, тут противотанковые рвы и эскарпы. Полагаете, что есть также и противотанковые минные поля?

— Да, это теперь установлено совершенно точно.

— А на этих вот, — генерал показывает на другой конец карты, — малопригодных для форсирования участках реки берега укреплены уже не так. Тут что? Проволочные препятствия и противопехотные минные поля?

— Так точно, товарищ генерал.

— Ну, а если это так, то почему же мы должны предполагать, что на совсем уж непригодных для форсирования участках, как, например, в квадрате двадцать два — ноль пять, стоят противотанковые заграждения? Это просто нелогично.

— Но ведь черт их знает, что может взбрести им в голову!.. Может быть, все-таки послать Голикова, товарищ генерал?

— Мы и без того если и не насторожили, то уж непременно озадачили их посылкой Зыбина. А на других участках их берега кто-нибудь из наших разведчиков обнаруживал себя? Я имею в виду не только нашу, но и общевойсковую разведку.

— Нет, товарищ генерал. Все обходилось благополучно.

— Вот у них и может сложиться впечатление, что с особой тщательностью разведуем мы только этот участок фронта. А если они и Голикова еще обнаружат, то не только все виды заграждений тут установят, но и противотанковую артиллерию подтянут. И тогда реальность прыжка через невозможное превратится в невозможность такого прыжка. Нет уж, товарищ Лежнев, оставьте вы в покое тот берег. Примите также все меры, чтобы и на нашем берегу в квадрате двадцать два — ноль пять было как можно спокойнее.

— Можно даже договориться с артиллеристами, чтобы они не стреляли.

— А этого как раз и не следует делать! Это тоже может их насторожить. Все должно быть как можно более естественно, как на других участках фронта.

— Ясно, товарищ генерал.

— А в квадратах ноль один — семьдесят восемь и восемьдесят семь — девяносто четыре пусть готовятся к переправам понтонные части Кононова и Дорофеева. Не имитируют подготовку, а по-настоящему, с соблюдением маскировки и всех прочих мер предосторожности. Немцы тоже ведь не дураки, догадаются, если мы будем слишком уж привлекать их внимание. Я думаю даже, что командирам понтонных частей лучше не говорить ничего об истинных наших замыслах. Пусть всерьез готовятся к переправам.

— Ну, а если маскировка будет такой, что немцы так и не догадаются ни о чем?

— Найдем способ подсказать им это. Открыть секрет легче, чем сохранить его, — усмехается Кунаков.

— Понял вас, товарищ генерал.

4. Подготовка к «репетиции»

— Хватит дрыхнуть, Голиков! — бесцеремонно толкает ефрейтора в бок старший сержант Брагин.

— А почему это мне индивидуальный подъем? — протирая глаза, недовольно ворчит Голиков.

— За особые заслуги, — смеется Брагин. — Вся рота давно уже на машинах, а вас велено было будить последним. Личное указание капитана Кравченко. Балует он вас.

— Хорошенькое баловство! Да я лег всех позже — специальное задание капитана выполнял.

— Ну тогда это вам в счет компенсации лишние пятнадцать минут сна. А теперь — живо на машину! Наш взвод в голове колонны. Завтракать будем на месте назначения.

— А куда это нас?

— В тыл, но не глубокий. Через часок будем на месте. В машине доспите, вы ведь это умеете в любом положении.

В землянке еще совсем темно, но за окном уже брезжит рассвет. Пятый час, наверно.

Набросив на плечи шинель, Голиков берет свой автомат и выходит из землянки. Его взвод действительно уже на машине.

— Поторапливайтесь, товарищ Голиков! — кричит ему старший сержант Брагин.

Голиков перелезает через борт машины, когда она уже трогается.

Около часа рота капитана Кравченко едет по проселочным, только что просохшим после недавнего ливня дорогам. Останавливаются возле глубокого оврага, по дну которого протекает взбухший от дождя ручей. В глубине оврага он перегорожен земляной плотиной, перед которой вода поднялась уже довольно высоко.

Вместе с другими саперами Голиков вылезает из машины и в голове своего отделения идет к плотине. Постепенно расширяясь, ручей заполняет теперь почти все дно оврага.

— Не напоминает ли вам этот ручей реку Гремучую в квадрате двадцать два — ноль пять, товарищ Голиков? — спрашивает ефрейтора старший сержант Брагин.

— Поуже только, пожалуй…

— К завтрашнему утру будет таким же. Ну, а берега? Похожи они на ту теснину, по которой течет Гремучая?

— Эти немного пониже, но зато покруче.

— Это тоже поправимо. Затем мы и прибыли, чтобы придать откосам этого обрыва полное сходство с берегами Гремучей. А где же ваша лопата, товарищ ефрейтор? Этак вы и вовсе от работы отвыкнете, забудете, что вы не только разведчик, но еще и сапер. А ну, живо за лопатой!

Пока Голиков идет к своей машине, к оврагу подъезжают офицеры штаба инженерных войск армии. Капитана Туманова, ведающего разведкой, ефрейтор хорошо знает. Узнает он и старшего помощника начальника штаба майора Абрикосова. А второй майор, кажется, дивизионный инженер.

Голиков приветствует офицеров, берет из кузова машины саперную лопату с длинной, до блеска отполированной рукояткой и спешит к своему взводу.

— Вот, между прочим, один из лучших наших разведчиков, — говорит майору Черкасскому-Невельскому капитан Туманов, кивая на Голикова. — И если вы считаете, что за немецким берегом нужно вести неусыпное наблюдение, то лучшего наблюдателя нам не найти.

— Да, я думаю, что лучше все-таки понаблюдать. Береженого, как говорится, бог бережет, — смеется Черкасский-Невельской. — Эффект нашей операции «пэчээн» будет зависеть от степени внезапности больше, пожалуй, чем любая иная военная операция.

— Ну так я тогда распоряжусь направить туда Голикова.

— Только не сейчас, — останавливает капитана Туманова Черкасский-Невельской. — Пусть пока работает вместе со всеми. Кстати, рота Кравченко должна придать склонам оврага очертания берегов Гремучей, и только. А на остальные работы придется вызвать саперов из какой-нибудь другой части.

— Понял вас, товарищ майор. С этим они сегодня управятся, а завтра я вызову роту из батальона Дементьева.

Капитану очень хочется спросить Черкасского-Невельского о подробностях его плана, но школа генерала Кунакова дает себя знать. «Поменьше вопросов, товарищи офицеры, — постоянно поучает он своих подчиненных. — Спрашивайте лишь то, что необходимо для выполнения порученного вам задания, без чего это задание не может быть выполнено, а до остального доходите своим умом».

План майора Черкасского-Невельского так необычен, что дойти до всех подробностей его «своим умом» капитану кажется почти невозможным. Но и спрашивать неудобно: не хочется производить впечатление бестолкового, тем более, что остальным офицерам штаба как будто бы все ясно. Да и операция совершенно секретная, вдаваться в подробности ее без особой надобности вообще не рекомендуется.

Вся надежда теперь на то, что майор сам расскажет. Но он молчит. Может быть, всегда так неразговорчив? Капитан знает, что таким способом форсирования рек, какой предложен Черкасским-Невельским, за всю историю инженерных войск никто еще не пользовался. Дело, значит, непроверенное, рискованное. Однако майор держится очень уверенно. Похоже, что не сомневается в успехе.

— Я надеюсь, товарищ капитан, — говорит он Туманову, понаблюдав некоторое время за работой саперов, — вы тут с товарищем Кравченко и без меня справитесь. Профиль береговых откосов у вас имеется. Постарайтесь возможно точнее выдержать все проставленные в нем размеры. А мы с товарищем Абрикосовым поедем в штаб армии. Нужно договориться о танках, чтобы отрепетировать с ними наш «прыжок через невозможное».

5. Раздумья майора Черкасского-Невельского…

Сквозь плотно занавешенные окна избы, в которой разместился штаб инженерных войск генерала Кунакова, не проникает ни единого лучика света, но майор Черкасский-Невельской знает, что, несмотря на поздний час, там никто не спит.

Ему известно, правда, что подготовка к форсированию реки Гремучей официально завершена, но со вчерашнего дня штабные офицеры стали вдруг работать еще над чем-то буквально днем и ночью. Он не спрашивал их, но догадывается, что это какое-то новое задание генерала Кунакова. Похоже даже, что он готовит запасной вариант форсирования Гремучей на другом участке, если операция «ПЧН» почему-либо не удастся.

Конечно, об этом генерал мог бы сообщить и ему, Черкасскому-Невельскому, но, видимо, не хочет обескураживать его. Если даже этот запасной вариант — личная инициатива Кунакова, майор вполне понимает его. Он начальник инженерных войск армии и не может не думать о возможности неудачи. Никогда ведь еще не осуществлялось такое…

Ну, а он, майор Черкасский-Невельской, полностью уверен в успехе? Этого он, пожалуй, не сказал бы, хотя все его расчеты подтверждены безупречно точными математическими формулами инженерного искусства.

До недавнего времени его проект вообще представлял собой лишь принципиальную возможность осуществления подобной переправы при благоприятных обстоятельствах. Но теперь все начинает наконец обретать конкретность. Есть реальная река с определенной глубиной и скоростью течения, с измеренной в градусах крутизной берегов, с точно установленной категорией грунта. Завтра или послезавтра эксперимент в овраге подтвердит теоретические расчеты, а все остальное будет зависеть от обстановки на фронте, от точности данных армейских разведок и мастерства танкистов. Только бы немцы не догадались об этом замысле и не подтянули бы противотанковую артиллерию в район переправы.

Уже второй час ночи, а майору все не спится. Подполковник Лежнев устроил его в соседней со штабом избе, и он прохаживается теперь возле нее, борясь с желанием зайти в штаб. Майор уже полюбил этот дружный, работящий коллектив, и ему легко представить, что там каждый сейчас делает.

В первой комнате за чертежными столами, как обычно, сидят сержанты. Старший сержант Сачков шифрует, наверно, по тыловому коду отчетность в штаб фронта, сержанты-чертежники готовят графический материал по эскизам штабных офицеров. И конечно же, Грачик, работавший до войны декоратором в киевской оперетте, напевает вполголоса полюбившиеся ему арии.

Помощники начальника штаба, скорее всего, во второй, самой просторной комнате. Они, пожалуй, уже кончили работу и пьют чай из большого жестяного чайника, принесенного их ординарцем. За чаем вспоминают, конечно, свою довоенную работу. Может быть, к ним присоединился и начальник штаба, работающий обычно в небольшой соседней комнатке. Он ведь совершенно неутомим. Ложится позже всех, встает самым первым. И всегда весел.

Майор Черкасский-Невельской совсем уже решается зайти в штаб, но у самых дверей раздумывает вдруг: «А что, если они, наработавшись за день, спят уже?..»

И он садится на ступеньки своей избы.

Часовой, охраняющий штабные помещения и размеренно шагающий взад и вперед неподалеку от него, дивится, наверное, чего это не спит майор? Сам бы он заснул, конечно, мгновенно, едва бы только прилег на что-нибудь. Майор обычно и сам не жалуется на бессонницу, но в последние дни беспокойные мысли гонят от него сон.

Война нарушила самые заветные его планы. Талантливый горный инженер, специалист по взрывной технике, он мечтал осуществить в самый канун войны совершенно новый способ добычи руды с помощью взрывчатки. И вот фашистское нашествие не только сорвало все его замыслы, но и разрушило все то, без чего не представлял он своего существования — его семью и шахту, на которой он работал после окончания горной академии.

Вот уже около двух лет, как он не знает, где его жена и дочь, родители, друзья по работе. С тех пор как немцы заняли его родной город, он не получил ни одной вести. И он живет теперь только одним чувством — чувством ненависти к врагу…

6. Полковник Штрэлер хочет все предусмотреть

Генерал Ганштейн явно доволен докладом начальника оперативного отдела. Выходит, что русские не такие уж хитрецы, как уверяет полковник Штрэлер. К наведению понтонных мостов готовятся они именно на тех участках, которые и он считает самыми подходящими для этой цели.

— Ну-с, что вы скажете на это, господин полковник? — обращается он к Штрэлеру.

— Я же предупреждал вас, господин генерал, что это может быть простой демонстрацией с их стороны, ложным ходом.

— А вы как думаете, господин майор? — поворачивается Ганштейн к начальнику оперативного отдела дивизии.

— Не похоже, господин генерал. По вашему приказанию мы ведем скрытное наблюдение за этими участками реки уже давно и не сразу заметили, что русские сосредоточивают там свои понтонные парки. Работа ведется только ночами с соблюдением всех мер самой тщательной маскировки.

— А что вы имеете в виду под самой тщательной маскировкой, господин майор? — спрашивает полковник Штрэлер. В голосе его звучит почти нескрываемая ирония.

— Неуязвимость места сосредоточения их понтонных парков для нашей аэрофотосъемки.

— Не вижу в этом проявления особой осторожности, — усмехается полковник. — Они ведь в рощах. Обнаружить себя в подобных обстоятельствах было бы либо непростительной беспечностью, либо слишком грубой демонстрацией. Демаскировать себя они могут лишь естественным путем.

— Позвольте в таком случае спросить и вас: что вы имеете в виду под этим естественным путем? — иронизирует теперь уже генерал Ганштейн.

— Рубку леса, например. Забивку кольев при устройстве сопряжения моста с берегом или укладку береговых лежней.

— До этого, во-первых, не дошло еще дело, — отвечает Штрэлеру начальник оперативного отдела, — а, во-вторых, им и не нужно ничего заготавливать. В их табельных переправочных парках имеются специальные козловые опоры, которые не нужно забивать. Они упираются в грунт широкими металлическими шпорами.

Поведение начальника оперативного отдела, официально подчиненного Штрэлеру, не нравится полковнику. Майор явно желает угодить командиру дивизии, и это начинает раздражать его.

— Если русские так уж осторожны, господин майор, то как же вы их обнаружили? — спрашивает он.

— Мы обнаружили их в то время, когда они вели разведку места постройки моста, — не задумываясь, отвечает майор. — Я ведь уже докладывал вам об этом, господин полковник, но вы посчитали тогда действия русских за демонстрацию. А командир дивизии приказал мне послать на тот берег разведку. И вот она явилась только что, подтвердив догадку господина генерала.

Полковник Штрэлер становится все мрачнее. Значит, командир дивизии не доверяет ему? Дает задания начальнику оперативного отдела, не ставя его в известность об этом… Он, конечно, может и позлорадствовать потом, когда русские оставят их в дураках, но полковник Штрэлер истинный патриот, и для него успех немецкой армии превыше всего. Рискуя вызвать еще большее недовольство командира, он продолжает с прежним упорством отстаивать свою точку зрения.

Генерала Ганштейна все это не очень убеждает, но, будучи человеком осторожным, он соглашается в конце концов не сосредоточивать всю свою противотанковую артиллерию только на этих участках, а иметь еще специальный оперативный резерв.

— Где, по-вашему, разумнее всего разместить его, господин полковник? — спрашивает он Штрэлера, у которого заметно повышается настроение.

— Где-нибудь вот тут, — обводит полковник кружком рощицу на карте. — И еще вот тут. Очень важно успеть перебросить его на тот участок реки, на котором русские начнут переправу.

— Если русские такие уж мастера на сюрпризы, как вы нас уверяете, полковник, — сомнительно покачивает головой генерал, — то ждать их нужно всюду. А всюду можно и не поспеть.

— Зачем же всюду? Нас ведь страшат главным образом танки, а танки смогут переправиться только по мостам из тяжелых понтонных парков. Их грузоподъемность от восьми до семидесяти пяти тонн. В связи с этим одним парком русские смогут обеспечить около семидесяти погонных метров под семидесятипятитонные грузы. А времени для устройства такого моста по их военно-инженерным наставлениям дается до пяти минут на каждый погонный метр. Так, кажется, господин майор? — обращается Штрэлер к начальнику оперативного отдела.

— Так точно, господин полковник.

— Ширина реки по всему нашему фронту в среднем около семидесяти метров. На наводку моста уйдет у них, следовательно, даже при самых идеальных обстоятельствах, никак не менее трех часов. За это время можно не только успеть перебросить артиллерию к любому участку реки, но усилить нашу оборону еще и противотанковыми минными полями. Нужно только, чтобы разведка была на высоте.

— В разведке можете не сомневаться, господин полковник, — не без самодовольства заверяет Штрэлера начальник оперативного отдела.

7. Голиков обнаруживает на пойме следы минирования

В квадрат двадцать два — ноль пять Голиков прибывает незадолго до рассвета. Несколько дней назад саперы оборудовали тут окопчик. Ефрейтор удобно устраивается в нем и с восходом солнца начинает вести наблюдение.

Сквозь редкие ветви чахлого кустарника хорошо просматривается отсюда и река Гремучая, и крутой обрыв ее левого берега. В шестикратный артиллерийский бинокль ефрейтор видит территорию противника на сравнительно небольшом расстоянии. Просматривающаяся часть неприятельского берега пересечена неглубокими, поросшими травой канавками и покрыта в нескольких местах такими же жиденькими кустиками, как и на правом берегу.

За время службы разведчиком Голиков привык смотреть на природу, лишь как на маскирующий или демаскирующий фон, почти не замечая красоты ее или убогости. От этого ему бывает иногда не по себе. Кажется, что и потом, после войны, уже ничем не сможет он восхищаться. А ведь сколько красивых мест попадалось ему во время разведки! Но даже и мысли не возникало полюбоваться ими. Все хотелось миновать поскорее все эти красоты природы, радуясь, что ветки кустарника прикроют от врага, и огорчаясь, что луга и поляны обнажат и предадут. Даже запахам трав и цветов предпочитал он запах бензина, позволяющий увереннее ориентироваться на территории врага.

Притупив какие-то чувства, служба разведчика научила его, однако, многому другому. А главное — приучила рассуждать и взвешивать все так, как не умел он делать этого прежде. Вот эта, готовящаяся в такой тайне переправа, например, положительно не дает ему покоя. Как ее осуществят здесь, если все тут буквально противопоказано такому замыслу. Более же всего смущает его крутизна берегов. Не только никакой автомашине, но и никакому танку их не преодолеть. А между тем именно здесь, видимо, и развернутся вскоре основные события армейского, а может быть, и фронтового значения. Все, наверно, будет зависеть от той «репетиции», которую проводит в овраге майор Черкасский-Невельской.

Теперь, когда он как следует поразмыслил, ему многое становится понятным. И уж никаких сомнений не остается, что замышляется что-то небывалое в практике форсирования рек. Нужно только, чтобы и он не подкачал, не прозевал разведчиков врага, которые, наверно, тоже ведут наблюдение за нашим берегом.

Голиков протирает стекла окуляров своего бинокля и очень тщательно регулирует по глазам их настройку, добиваясь предельной резкости изображения. Видимость отличная, но ничего подозрительного на той стороне по-прежнему не заметно, все вполне естественно и неподвижно. Неужели они не интересуются нашим берегом? Или, может быть, оборона их так мощна, что нет нужды в непрерывном наблюдении за нами?

Нет, скорее всего, они просто не ждут в этом районе активных действий. Трудно ведь поверить, чтобы именно тут намечалась переправа через реку. Сама природа постаралась создать для этого самые неблагоприятные условия. Голикову не верится, чтобы немцы оказались совсем уж беспечными. Это все-таки один из участков переднего края их обороны.

А что, если они спускаются к самой реке и ведут наблюдение оттуда?

Он приподнимается чуть повыше и наклоняет объективы бинокля под таким углом, чтобы увидеть кромку воды и полосу пойменной части противоположного берега. Тень от крутого обрыва мешает разглядеть детали берега и поймы, но солнце, все выше поднимаясь над горизонтом, заглянет скоро и в ущелье, по которому течет река.

Спустя четверть часа откос неприятельского берега начинает медленно освещаться, обнажая структуру его во всех подробностях. Спускаясь все ниже и ниже, выхватывая из густой тени светлые пятна камней, беспорядочно вкрапленных в бурую массу грунта, граница света достигает наконец песчаной полоски поймы. Она еще влажная от ночной сырости. Серая ее поверхность кажется Голикову какой-то неровной, будто кто-то ходил по влажному песку, а потом пригладил следы лопатой или доской.

«Ночью тут были немцы, — решает Голиков, — и что-то делали. Скорее всего, они заминировали всю пойму. Наверху у них тоже, наверно, все заминировано. Потому они и спокойны так за этот участок берега…»

В девять утра, когда подползает к ефрейтору старший сержант Брагин с котелком каши, Голиков докладывает ему о своих наблюдениях.

8. Разведотдел подтверждает опасения Голикова

В штабе инженерных войск армии сегодня один только капитан Туманов. Все остальные во главе с генералом уехали к месту «репетиции» переправы по проекту майора Черкасского-Невельского. Капитан очень недоволен тем, что ему не придется присутствовать на «репетиции», но таков приказ генерала — нужно же кому-то из офицеров оставаться в штабе.

Мрачно ходит он по скрипящим половицам штабной избы, пытаясь представить себе, что происходит сейчас в овраге, условно названном «Дарьялом». Все действует ему на нервы, даже негромкое пение Грачика, на которое он обычно не обращает никакого внимания. А в репертуаре сержанта сегодня «Сильва», и он самозабвенно выводит:

Частица черта в нас

Заключена подчас…

— Да помолчите вы, Грачик, со своей частицей черта, — раздраженно говорит капитан. — У меня тут все сто чертей! — стучит он себя в грудь. — Кончайте лучше работу поскорее.

— Так ведь когда я пою, товарищ капитан, у меня производительность повышается.

— Чего нельзя сказать о твоих слушателях, — ехидно усмехается писарь Сачков. — Попробуй сегодня показать образцы высокой производительности без музыкального сопровождения.

Обиженный Грачик умолкает, а капитан досадует на себя за то, что сделал ему замечание, тем более, что без его пения становится еще тоскливее. Срочной работы у капитана нет, а заниматься своим повседневным делом он сейчас просто не в состоянии.

И вдруг звонок. Капитан бросается к телефону, надеясь, что это Абрикосов, которого он просил сообщить о ходе репетиции в «Дарьяле». Но звонят, оказывается, из разведотдела штаба армии.

— Срочно зайдите к нам, капитан, — говорит ему помощник начальника отдела. — Важные сведения для вас. Касаются операции «пэчээн».

— Я один в штабе, сейчас не могу.

— Оставьте за себя кого-нибудь из сержантов, по телефону мы не можем сообщать вам эти сведения.

— Старший сержант! — обращается капитан к писарю Сачкову. — Вы остаетесь за меня. Будут звонить из «Дарьяла», доложите, что я срочно вызван к полковнику Кононову.

Разведывательный отдел штаба армии недалеко, всего в ста метрах.

— Вот какое дело, товарищ капитан, — говорит Туманову начальник отдела полковник Кононов. — Этой ночью взяли мы немецкого разведчика, унтер-офицера Шнабеля. Только что закончили его допрос. Он сообщил, это немцы начали дополнительные фортификационные работы. Особенно в квадрате двадцать два — ноль пять. На мой вопрос: «Почему именно там?» ответил, что ждут в этом районе наших активных действий. Понимаете, что это значит?

— Нет, не понимаю, товарищ полковник, — удивленно разводит руками капитан Туманов. — Просто невероятно! Откуда могут быть известны им наши намерения? Мы ведь на этом участке ничего еще не предпринимали.

— На меня этот разведчик произвел впечатление гитлеровского фанатика, — замечает помощник начальника разведотдела. — Он даже не стал скрывать, что является членом фашистской партии.

— А какое это имеет отношение к полученным от него сведениям? — спрашивает полковник Кононов.

— Он мог и выдумать все это, чтобы ввести нас в заблуждение.

— А чем объяснить, что назвал он именно квадрат двадцать два — ноль пять?

— Да тем, что мы сами спрашивали об этом квадрате. Вернее, показали ему этот квадрат на карте. А он вообще все преувеличивал: и численность своей дивизии, и мощность ее оборонительных укреплений. Сообщил даже такое, чего унтер-офицер и знать не мог.

— Возможно, он и присочинил кое-что, — после некоторого раздумья соглашается со своим помощником полковник Кононов, — вы, однако, доложите о нашем разговоре генералу Кунакову, товарищ Туманов.

Когда капитан возвращается в штаб инженерных войск, его уже ждет там старший сержант Брагин. Он только что вернулся от Голикова, чтобы доложить о его наблюдениях.

Слушая Брагина, капитан Туманов все более мрачнеет. Немцы, значит, действительно произвели минирование поймы правого берега Гремучей. Весьма возможно, что и весь берег укрепили. В связи с этим сообщение пленного немецкого унтер-офицера теперь уже не кажется ему выдумкой.

Звонок майора Абрикосова раздается только к концу дня. Он радостно сообщает, что репетиция в «Дарьяле» оправдала все их надежды.

«Каково теперь будет вылить на их головы ушат холодной воды?» — невесело думает Туманов.

Генерал, однако, выслушивает его с завидным спокойствием. Он вообще умеет блестяще владеть собой. Зато майор Черкасский-Невельской явно обескуражен. Даже подполковник Лежнев заметно меняется в лице.

— Может быть, пошлем кого-нибудь проверить это? — предлагает капитан Туманов. — Голикова, например. Он не подведет…

Генерал недовольно машет рукой. Долго ходит взад и вперед, крепко сцепив руки за спиной. Офицеры сидят притихшие, борясь с искушением закурить. Слышно, как тяжело дышит тучный Лежнев.

— Нет, — решает наконец начальник инженерных войск, — никого мы на тот берег посылать не будем. Я не верю, что немцы разгадали наш план. А если мы пошлем к ним кого-нибудь и он попадется или чем-нибудь обнаружит себя, это их непременно насторожит. Я доложу свое решение командарму и думаю, что он разрешит нам осуществить нашу операцию по утвержденному им плану.

9. Час от часу не легче

Командующий только что вернулся из штаба фронта. Там обсуждался план предстоящего летнего наступления. Войскам Белорусских и Прибалтийских фронтов поставлена задача — разгромить группы немецких армий «Север» и «Центр», освободить Белоруссию. Наступление должно начаться во второй половине июня сразу всеми фронтами.

Взволнованный этим решением Верховного Главнокомандования и очень уставший за день, командующий намеревается отдохнуть хотя бы полчаса, но его уже ждет начальник инженерных войск со срочным докладом. Да и обстановка теперь такова, что незамедлительно нужно вносить серьезные коррективы в его планы.

Доклад Кунакова выслушивает он молча, не задавая никаких вопросов. И даже после того как генерал кончает, командующий долго еще молча сидит за столом. Потом расстилает карту и задумчиво всматривается в нанесенную на нее красным и синим карандашами обстановку.

— В принципе я с вами согласен, Евгений Ильич, — произносит он наконец, но по интонации его голоса генерал Кунаков чувствует, что в его отношении к операции «ПЧН» что-то изменилось. И произошло это, конечно, в штабе фронта.

— Я тоже не верю, что немцы могли разгадать наш замысел форсирования Гремучей в квадрате двадцать два — ноль пять, — продолжает командарм, доставая карандаш и делая какие-то пометки на своей карте. — Разгадать это вообще невозможно. Об этом они могли лишь узнать от кого-нибудь, что тоже исключается, так как посвящен в эту операцию слишком ограниченный круг лиц.

Помолчав, он добавляет:

— А между тем штабу фронта только что стало известно, что они неожиданно произвели перегруппировку своих войск, и это меня очень настораживает.

— Вы думаете, что это в связи с операцией «пэчээн»?

— Утверждать ничего пока нельзя, но операция эта все равно не произведет уже прежнего эффекта. Мы ведь рассчитывали стремительным броском через Гремучую в квадрате двадцать два — ноль пять прорвать оборону пехотной дивизии генерала Ганштейна и выйти в тыл их танковой армии. А немцы передислоцировали теперь ее дивизии так, что неожиданный удар уже невозможен. К тому же дивизию Ганштейна укрепили частями противотанковой артиллерии, переброшенными с других участков фронта.

— А почему бы не объяснить эти действия немцев тем, что они догадались наконец, где мы будем наносить главный удар, и укрепляют теперь вообще все части группы армий «Север» и «Центр»?

— Не думаю, чтобы это было им так уж ясно, — задумчиво качает головой командарм. — Нам достоверно известно, что начальник штаба немецкого верховного командования генерал-фельдмаршал Кейтель еще совсем недавно на совещании генералов Восточного фронта официально заявил, что Красная Армия готовится нанести главный удар на Юго-Западном театре военных действий. Указал даже, что будет это между рекой Припятью и Черным морем. Наше командование, конечно, помогло противнику утвердиться в этом заблуждении, продемонстрировав ложное сосредоточение войск северо-восточнее Кишинева.

— Но теперь-то, когда нам приходится осуществлять такие небывалые перевозки войск и техники по железным дорогам, перегруппировывая армии, могли же они сообразить, что именно тут, на северо-западном участке фронта, готовится главный удар?

— Теперь, по-видимому, сообразили, но, кажется, по-прежнему считают, что удар этот будет отвлекающим, второстепенным. Свидетельствует о том размещение их войск. Сто одиннадцать дивизий и десять бригад держат они на тысячекилометровом участке фронта между Припятью и Черным морем. А на участке в тысячу семьсот километров между Финским заливом и Припятью лишь восемьдесят девять дивизий и две бригады.

— И все-таки, товарищ командующий, я не верю, чтобы немцы могли догадаться о нашем плане, — убежденно произносит генерал Кунаков. — Это было бы подобно чуду.

— Согласен с вами — сами едва ли догадались бы. Но ведь мог же и проболтаться кто-нибудь из тех, кто знает об операции «пэчээн», и это могло стать известным неприятельской разведке. Вы учтите это, товарищ Кунаков. Мы не сможем ведь начать переправу, прежде чем не получим самых убедительных доказательств неведения противника о нашем способе форсирования Гремучей в квадрате двадцать два — ноль пять.

— Это будет доказано, товарищ командующий.

10. Решение генерала Кунакова

В тот же день генерал Кунаков собирает у себя подполковника Лежнева, майора Черкасского-Невельского и капитана Туманова. Коротко сообщает им суть дела.

Все долго молчат, даже подполковник Лежнев, быстрее всех схватывающий обстановку и не страдающий отсутствием идей. Майор Черкасский-Невельской нетороплив в своих решениях, ему еще нужно хорошенько все взвесить, прежде чем изложить свою точку зрения. А капитан Туманов, приученный генералом к строгой субординации, будет ждать, когда выскажутся старшие офицеры, хотя ему давно уже ясно, что нужно посылать разведку на ту сторону Гремучей. Нет у него никаких сомнений и в том, что с задачей этой справится только Голиков.

— Что ж молчите? — спрашивает Кунаков.

— Трудный вопрос, товарищ генерал, — смущенно улыбается Лежнев. Полное, красивое лицо его то и дело покрывается потом — в комнате очень жарко, но генерал не разрешает почему-то открывать окно.

— Ну, а вы что скажете, товарищ капитан?

— Нужно послать на тот берег Голикова, — вставая, убежденно произносит Туманов.

— Ну, это самый простой выход из положения, — усмехается генерал, жестом возвращая капитана на место. — И не лучший к тому же. А каковы данные аэрофотосъемки? — обращается он к Лежневу.

Подполковник поднимается с еще большим проворством, чем капитан. Привычно оправляет тесный китель.

— Только что получили новые аэроснимки квадрата двадцать два — ноль пять, товарищ генерал. Из оборонительных сооружений дешифруются на них только траншеи, проволочные заграждения и доты.

— А вы что же молчите, товарищ майор? — спрашивает генерал Черкасского-Невельского. — Любопытна и ваша точка зрения.

— А какая тут может быть иная точка зрения, кроме той, что высказал капитан Туманов? — невольно вздыхает майор. — Нужно посылать кого-то на тот берег, хотя я вполне с вами согласен, товарищ генерал, это не лучший выход из положения.

— Тем более, что это не так-то легко будет сделать, — добавляет подполковник Лежнев. — Немцы теперь почти на всю ночь подвешивают над рекой свои «люстры». Светло как днем, и они ведут неусыпное наблюдение за рекой.

— А мы переправим Голикова через реку на другом участке фронта, — предлагает капитан. — Да и тут можно — в ущелье над рекой почти каждый день туман.

— Туман ведь в низине только, а ему нужно на высокий берег взобраться. Едва ли при такой иллюминации подберется он к переднему краю их обороны, — замечает подполковник Лежнев. — Внизу, в пойменной части берега, немцы, конечно, только противопехотные мины поставили. А вот если наверху, перед их траншеями, окажутся противотанковые, тогда, значит, о замысле нашем что-то им известно.

— На Голикова вполне можно положиться, товарищ генерал… — снова встает капитан Туманов

— Ладно, ладно! — машет на него рукой Кунаков. — О подвигах Голикова я не хуже вашего осведомлен. Но не будем торопиться с принятием скоропостижного решения. Подумайте над этим до завтрашнего утра. А завтра в семь ноль-ноль жду вас у себя.

Но и к утру не пришло ни к кому из них лучшее решение, хотя офицеры ломали голову над этим почти всю ночь. Капитан Туманов, правда, не столько искал нового решения задачи, сколько способа заброски Голикова на тот берег Гремучей.

Являются они к генералу ровно в семь. Лица всех троих пасмурны.

— Вопросов не имею, — смеется Кунаков. — Все на физиономиях ваших начертано. Значит, не осенила вас счастливая идея?

Офицеры угрюмо молчат.

— Признаюсь и я — тоже ничего не придумал, — вздыхает генерал. — Вся надежда теперь только на ефрейтора Голикова, значит?

Туманов понимает, конечно, что генерал шутит, но Голикова считает он таким мастером своего дела, для которого все посильно. Капитан почти не сомневается, что он пройдет невидимкой на глазах самых зорких часовых и непременно разведает любой секрет.

— Вы же знаете, товарищ генерал, какой он… — взволнованно произносит Туманов.

— Вчера я говорил уже вам, что знаю, — улыбаясь, перебивает капитана Кунаков. — Голиков действительно отличный разведчик, которого, кстати, товарищ капитан, давно пора бы представить к очередной награде. Каково бы, однако, ни было его мастерство и как бы тонко ни рассчитал он каждый свой шаг, есть еще и «господин случай», который может перечеркнуть все наши усилия по подготовке этой операции. Избежать его можно лишь в том случае, если не идти на риск.

Генерал умолкает, а офицеры недоумевают: от какого риска предлагает он отказаться? Не посылать разведку или вообще не осуществлять «прыжка через невозможное»? А Кунакову и без их вопросов ясно, что мысль его нуждается в расшифровке.

— Взвешивая все «за» и «против», — поясняет он, — и понимая, что рисковать придется и в том, и в другом случае, решил я все же отказаться от разведки. Догадаться о нашей операции в квадрате двадцать два — ноль пять немцы все-таки никак не могли. Никто в истории военно-инженерного искусства никогда еще не форсировал водных преград подобным способом. А насторожить их мог только наш разведчик Зыбин. Да и то потому лишь, что обнаружил себя в районе, абсолютно не пригодном для переправы. А если мы пошлем туда еще одного разведчика и он снова будет ими обнаружен (а это весьма вероятно, ибо они теперь еще более бдительны), то для них станет несомненным наш интерес к этому участку реки. И хотя они и в этом случае не смогут разгадать способа нашей переправы, какие-то меры предосторожности все-таки непременно предпримут.

Генерал снова умолкает и несколько минут задумчиво ходит по просторной избе. А когда офицерам начинает казаться, что он забыл об их присутствии, убежденно заключает:

— Итак — это решено! Командарма я надеюсь убедить в необходимости такого решения. Вы свободны, товарищи офицеры.

11. Бессонная ночь командарма

Убедить командарма, оказывается, не так-то просто. Во-первых, решение это зависит не только от него, но и от штаба фронта. А во-вторых, тот успех, который предполагался в первом варианте операции, не мог быть теперь столь значительным. Да и неизбежный элемент риска, который был сравнительно небольшим, теперь явно возрос.

Но, с другой стороны, необычайность самой операции, благоприятность естественных условий для ее осуществления и элемент несомненной неожиданности ее для противника не могут не привлекать. Такое стечение обстоятельств не всегда может представиться, и упустить подобный случай будет непростительно.

Начальник инженерных войск армии прав: конечно, маловероятно, что немцы сами догадались об этой операции. Но как ни мала вероятность, она все же существует, тем более, что они могли догадаться и не сами. Но кто же тогда мог посвятить их в это?..

Командарм курит папиросу за папиросой, комкает какие-то бумажки, лежащие у него на столе, берет карандаш и торопливо записывает фамилии тех, кто посвящен в замысел переправы, предложенной дивизионным инженером Черкасским-Невельским. Их пока немного. Всего около десяти человек, и все вне всяких подозрений.

Что же тогда остается? Только настороженность врага, смутная его догадка о непонятном интересе русских к участку берега, явно не пригодному для переправы? Вряд ли из одной лишь осторожности предпримут они значительные контрмеры. Ни надолб, ни противотанковых рвов авиаразведка в этом районе не засекла. Артиллерии у них тоже не так уж много, чтобы концентрировать ее по одному лишь смутному подозрению о возможной активности противника на одном из участков фронта.

Неизвестно только, есть ли противотанковые минные поля, и это Кунаков должен установить совершенно точно. Они приостановят темп прорыва переднего края в квадрате двадцать два — ноль пять и значительно снизят эффект неожиданности. Но у начальника инженерных войск свои соображения на этот счет, и с ними командарм не может не считаться. Пожалуй, и в самом деле разведку и разминирование этих полей, если они будут обнаружены, лучше произвести перед самым броском через Гремучую.

Командарм ничего пока не ответил генералу Кунакову. А решить нужно не только это, но и более важное — надо определить новое направление столь неожиданного и потому многообещающего танкового удара.

Прорыв обороны дивизии генерала Ганштейна многого стоит уже сам по себе, но ведь этого мало. С ходу можно, пожалуй, атаковать еще и дивизию фон Бухнера, чтобы выйти все-таки в тыл третьей танковой армии немцев.

Уже поздно, наверное?

Командарм отдергивает рукав кителя и смотрит на часы. Да, первый час, а надо бы посоветоваться с начальником штаба. Спит он или не спит еще? Вчера почти всю ночь работал, может быть, сегодня и спит уже. А что, если позвонить дежурному по штабу?

— Как «девятый»? — спрашивает он дежурного, называя начальника штаба его позывным номером. — Отдыхает уже?

— Нет, товарищ «двенадцатый». Все еще работает.

— Ну так пусть зайдет ко мне… Что же это вы, Алексей Алексеевич, — укоризненно качает головой командарм, когда входит к нему начальник штаба, пожилой генерал могучего телосложения, — Скоро ведь совсем не до сна будет.

— А я, товарищ командующий, и в мирное время никогда раньше часа не ложился, — смеется начальник штаба, поглаживая окладистую бороду с заметной проседью.

— Ну тогда давайте посидим еще полчасика.

И они сидят за картой целый час или более того, набрасывая на ней различные варианты прорыва обороны противника в квадрате двадцать два — ноль пять.

Начальник штаба очень осторожен. Ведь войска готовятся к осуществлению той наступательной операции, которую утвердили уже и Военный совет армии, и штаб фронта. Поэтому вариант форсирования Гремучей, предлагаемый начальником инженерных войск, он считает вспомогательным, подчиненным главной задаче армии.

— Ну да, конечно же, — соглашается с ним командарм. — Это само собой. Но ведь надо думать и о том, что прорыв обороны противника в квадрате двадцать два — ноль пять может оказаться более успешным, чем на других участках Гремучей. И тогда армия могла бы решить значительно большую задачу.

— А мне думается, товарищ командующий, — замечает начальник штаба, — эту дополнительную задачу лучше все-таки было бы осуществить частями фронтового резерва.

— Вы, значит, сомневаетесь?..

— Я просто хочу избежать излишнего риска. Армейская операция разработана весьма обстоятельно, и у меня нет никаких сомнений в успешном выполнении поставленной перед нами задачи. А «эксперимент» генерала Кунакова (я все-таки считаю его экспериментом, товарищ командующий) неизвестно еще как осуществится…

Командарму ясно, что начальник штаба не хочет выделять значительных сил на эту довольно рискованную, как ему кажется, операцию, и он вполне понимает его. Ведь осуществить ее по первому варианту должны были главным образом части фронтового резерва. Но теперь, когда выход в тыл третьей танковой армии немцев почти исключен и операции «ПЧН» в связи с этим придается лишь частный характер, осуществлять ее решено войсками армии. В случае же значительного успеха на этом участке развить его они будут не в состоянии, конечно.

Да, начальник штаба прав: фронтовые резервы во всех случаях тут необходимы и их завтра же нужно просить у командующего фронтом.

Все это окончательно решает командарм, отпустив начальника штаба и просидев наедине с оперативной картой никак не менее часа. За окнами, выходящими на восток, уже розовеет узкая полоска у горизонта, а он не чувствует усталости — выспаться ведь можно и потом, по пути в какую-нибудь из дивизий. В этой летней наступательной операции Советской Армии, ставящей своей целью освобождение Белоруссии, командарм — уроженец Минска хочет сделать не только все возможное, но и невозможное, лишь бы помочь нашим армиям прорваться поскорее к его родному городу. Ему известно, что офицеры штаба генерала Кунакова называют операцию «ПЧН» «прыжком через невозможное», и это ему по душе.

Тревожит его пока лишь одно — а что, если все-таки кто-нибудь случайно проболтался? Это станет известно лишь после того, как саперы разведают подступы к переднему краю немцев в квадрате двадцать два — ноль пять. И в том случае, если обнаружат они там противотанковые препятствия, сразу же станет очевидным, что противник осведомлен о способе форсирования Гремучей. И тогда придется отказаться от проекта «ПЧН» и осуществлять запасной вариант переправы, разработанный штабом инженерных войск на всякий случай.

12. На том берегу

Весь день двадцать первого июня ефрейтор Голиков проводит в давно уже оборудованном им наблюдательном пункте в квадрате двадцать два — ноль пять. У немцев по-прежнему все спокойно, а на Голикова нахлынули воспоминания первого дня войны — завтра ведь третья годовщина…

Война застала его в Крыму, в доме отдыха железнодорожников. Слесарь паровозного депо Василий Голиков пробыл в нем всего одну неделю, и вдруг эта страшная весть — война!.. Он был еще слишком молод тогда и не понимал всей трагичности происшедшего. В первое мгновение он вообще ощущал лишь чувство досады оттого, что летит к черту заслуженный отдых в роскошном крымском дворце. А в том, что наши войска очень скоро вышибут немцев за пределы Родины, у него не возникало ни малейших сомнений.

Однако уже по тому, как трудно было выехать из Крыма и как встревожены были отдыхавшие там кадровые офицеры, понял он вскоре, что положение явно нешуточное. А наслушавшись противоречивых рассказов в тамбурах и на крышах вагонов, ибо ехать пришлось без билета (вернее, без компостера на имевшемся у него бесплатном билете), он совсем перестал понимать, что же такое все-таки происходит.

А дома уже ждала Голикова повестка из военкомата. Заплаканная мать торопливо приготовила ему все необходимое в дорогу. Отец, старый солдат, участник первой мировой и гражданской войны, подбадривал: «Не робей, Вася! Наши германца непременно расколошматят. Только сам смотри не подкачай».

А Вася и не робел вовсе. Он всего год назад отслужил срочную службу и имел специальность сапера. Его и зачислили в саперную часть, которая тотчас же была отправлена на фронт. И тут только понял он, что оно такое — настоящая война и каков на самом деле германец, расколошматить которого, по словам отца, не составляло будто бы большого труда. Оказался он пострашнее того, с которым пришлось воевать отцу. Зато не совсем ясное прежде понятие «фашизм» обрело с помощью этого германца жуткую конкретность. Василий Голиков был, однако, оптимистом и твердо верил, что даже из этих «германцев» можно выбить зверя, дав им познать почем фунт лиха, и уж во всяком случае отбить у них охоту зариться на чужие земли. И он лично делал все, что только было в его силах, чтобы дать им возможность хлебнуть этого лиха.

А когда пришло к нему известие о гибели его родителей и общее горе еще ощутимее стало и его личным горем, он уже не довольствовался тем, что взрывал во вражеских тылах мосты и дороги. Хотелось принять участие в операциях такого масштаба, в результате которых полетели бы к чертовой матери целые армии врага. И похоже было, что наступила наконец такая пора. Ему ведь известно, что в армейских тылах днем и ночью идет уже подготовка к летнему наступлению. Саперы его батальона и других инженерных частей оборудовали там оборонительные рубежи, подобные немецким, и войска армии все это время тренировались в преодолении их. Практиковались и сами саперы в форсировании рек, учили пехоту переправляться через водные препятствия при помощи табельных средств и подручных материалов.

А сам он со старшим сержантом Брагиным и еще несколькими саперами вот уже целую неделю ведет непрерывно наблюдение за немецким берегом. И участку этому, судя по всему, придается командованием большое значение. Иногда приходят к ним то капитан Кравченко, то капитан Туманов. Выслушивают доклад старшего сержанта, дают новые задания и уходят.

А сегодня в сумерки, когда очертания местных предметов теряют свою отчетливость, укрываясь за редкими кустиками и неровностями местности, подползает к Брагину пожилой сержант Демин. Он передает старшему сержанту какое-то приказание штаба инженерных войск и переползает в окопчик Голикова.

— Ну, что там новенького, товарищ сержант? — спрашивает его ефрейтор. — Долго еще мы будем тут загорать?

— Думаю, что не долго, — уверенно заявляет Демин. — Танки и самоходная артиллерия сосредоточиваются уже на исходных позициях. Пожалуй, этой ночью начнется.

«Но как?» — хочется спросить Голикову, однако он сдерживается — очень уж важный тон у Демина. Делает вид, что все знает, а известно ли ему на самом-то деле хоть что-нибудь?..

Между тем наступает вечерняя прохлада. Над поверхностью реки поднимается туман. Постепенно сгущаясь, он поднимается все выше и заполняет вскоре все ущелье до самой верхней кромки берега. Начинает казаться, что река внезапно вздулась и вот-вот зальет все вокруг.

Когда совсем темнеет, на берег приходят майор Черкасский-Невельской, капитан Туманов и капитан Кравченко с двумя взводами своей роты. Старший сержант докладывает о результатах наблюдений, а Голиков подходит к саперам своей роты. В темноте он не может разглядеть, что они принесли с собой, но из разговора с ними узнает, что у них есть шанцевый инструмент, малые надувные лодки и даже взрывчатка. Всех подробностей он не успевает выяснить, так как Брагин торопливо отзывает его в сторону и сообщает, что они втроем — Брагин, Демин и Голиков — должны переправиться на тот берег.

Когда саперы спускаются с крутого берега к реке, на воде уже покачивается малая надувная лодка. А когда они садятся в нее, к ним присоединяется майор Черкасский-Невельской. Брагин берется за весла и начинает осторожно грести. Вскоре лодка мягко толкается резиновым бортом о противоположный берег.

— А мы точно выплыли? — шепотом спрашивает Брагина Черкасский-Невельской. — Не снесло нас течением?

— Точно, товарищ майор. Я еще днем приметил надежные ориентиры. Мы сейчас как раз в центре разминированной полосы. Вон на тот белый камень держите равнение.

— А от него пять метров вправо и пять влево?

— Так точно, товарищ майор. Мы с Деминым сейчас вешки там поставим.

«Понятно теперь, зачем они ночью сюда переправлялись», — соображает Голиков, вспоминая, как Брагин с Деминым спускались под утро к реке с надувной лодкой. Тогда ему еще непонятно было, почему затеяли они это во время дождя, а теперь ясно — дождь должен был смыть следы их пребывания на том берегу.

Спустя несколько минут Брагин с Деминым возвращаются и докладывают майору, что вешки, ограничивающие разминированный участок, установлены. А тем временем к берегу подплывают еще три лодки с саперами. Вместе с ними прибывает и капитан Туманов.

— Товарищ Брагин, — обращается он к старшему сержанту. — Вам ясно ваше задание?

— Так точно, товарищ капитан.

— Кого берете с собой?

— Демина и Голикова.

— А справитесь втроем?

— Справимся. Снимать ведь ничего не нужно?

— Пока разведайте только характер минирования. Если минные поля окажутся лишь противопехотными, мы вообще не будем их снимать. Ну — желаю успеха!

Брагин отводит Демина и Голикова в сторону и объясняет им их задачу. Потом они берут из лодки миноискатель и щупы и вслед за старшим сержантом карабкаются вверх по крутому откосу. Чем выше поднимаются, тем реже становится туман. А когда руки саперов касаются травы, растущей на верхней площадке берега, над головами их взвивается ракета. Приходится снова сползти вниз.

— Хорошо хоть, что обыкновенная, — шепчет Демин.

— В полночь непременно «люстру» подвесят, — разочаровывает его Голиков. — Можешь в этом не сомневаться. Я систему их иллюминации досконально изучил.

— А мы должны успеть за это время со своей задачей справиться, — решает старший сержант. — Как только ракета погаснет, сразу же вперед. Будем двигаться треугольником, на расстоянии полутора метров друг от друга.

Постепенно тускнея, ракета наконец падает где-то за рекой.

Саперы ложатся на траву, отползают друг от друга на нужную дистанцию и медленно движутся вперед. Над их головами теперь только звезды. Пахнет свежей травой и полевыми цветами. Тихо все вокруг, лишь где-то далеко на левом фланге короткими очередями строчит немецкий пулемет.

Демин с Голиковым ползут впереди, Брагин между ними сзади. У сержанта и ефрейтора щупы, у старшего сержанта миноискатель. Гетеродинный блок его тщательно настроен, и в головных телефонах слышится спокойный низкий тон. Глаза Брагина, уже привыкшие к темноте, хорошо различают впереди Демина и Голикова, осторожно втыкающих щупы в землю.

Первым обнаруживает мину Голиков. Посланный уверенным движением его руки, короткий щуп упирается во что-то твердое. Он откладывает его в сторону и начинает осторожно прощупывать землю руками. Ладони его почти тотчас же задевают усики взрывателя SMIZ-35. Значит, тут противопехотная мина S, или SMI. Голикову хорошо знакома эта подпрыгивающая мерзость, начиненная шрапнельными шариками, разлетающимися на расстояние до ста пятидесяти метров. Хорошо еще, что она со взрывателем нажимного действия, натяжной и перерезывающий еще коварнее. Надо предупредить сержантов, чтобы были поосторожнее.

Он поворачивается к Демину, но тот и сам обезвреживает уже какую-то мину. Похоже, что такую же, только двурогую, со взрывателем натяжного действия. Нужно, значит, поскорее разделываться со своей.

Голиков осторожно разгребает землю и нащупывает головку взрывателя. Сбоку у него должно быть сквозное отверстие для предохранительной чеки. Вот оно. Теперь нужно только вставить в него гвоздь — и мина будет безопасна.

Расправился со своей и Демин, но дальше не ползет, заметив сигнал старшего сержанта. Замирает на своем месте и Голиков, ожидая Брагина.

— Противопехотные? — спрашивает старший сержант, подползая к ним.

— Пока противопехотные.

— Будьте осторожны, особенно с натяжными.

И они ползут дальше…

За минным полем путь им преграждает проволочный забор. Разведчики лежат некоторое время метрах в трех от него. Так как немецкий берег несколько выше нашего, с наблюдательного пункта саперы не видели его. На аэроснимках он тоже не дешифровался. Нужно, значит, разведать его теперь как можно обстоятельнее.

— Главное — установить, не электризуемый ли, — шепчет Брагин, доставая из кармана медную проволоку, свернутую в кольцо.

Распрямив ее и разломав на три куска, старший сержант протягивает их Голикову.

— А ну-ка, Вася, швырни их на забор, да так, чтобы один конец повис на нижней нитке его колючек, а другой оказался на земле.

— Удастся ли в темноте-то?

— Должно удаться. Вспомни, как взрывчатку в амбразуру немецкого дота забрасывал в прошлом году. И учти — у тебя на это только три попытки. Больше проволоки у меня нет.

Голиков долго всматривается в темноту, пытается даже подползти поближе, но Брагин не разрешает ему слишком приближаться к забору. Если проволока под напряжением — это опасно. Три метра хотя и не большое расстояние, но в темноте, да еще столь неудобный предмет, как медная проволочка, набросить на нижнюю нитку забора не так-то просто. Первая попытка Голикова оказывается неудачной. Но со второй попытки он все же забрасывает проволочку на нижнюю нитку колючки, однако она тут же соскальзывает на землю.

— Дай-ка лучше я, — протягивает руку к Голикову Демин.

— Нет, пусть он, — останавливает сержанта Брагин. — У него уже есть опыт. А с первого раза тебе ее не набросить.

— Тогда пусть сделает крючочек, — советует Демин, но Голиков уже сообразил это и сам.

Проволочка наконец заброшена теперь так, что один конец ее висит на заборе, второй касается земли. Саперы до рези в глазах всматриваются в место соприкосновения ее с грунтом, но не замечают никакого искрения. А оно должно было происходить, если бы по проволоке шел ток.

— Значит, заграждение не электризуемое, — решает Демин.

— Или не под напряжением в настоящий момент, — уточняет Брагин. — А это надо знать точно.

— Ну так это я сейчас… — шепчет Голиков, но старший сержант останавливает его:

— Назад, Вася. Я сделаю это сам.

И он подползает к забору вплотную. Осторожно протягивает руку к месту крепления колючей проволоки с колом. Ни фарфоровых изоляторов, ни резины или толя тут нет. Да и кол не очищен от коры и не пропитан смолой. Не ощущает рука и обугливания в местах крепления проволоки.

— Не похоже, чтобы это заграждение электризовалось, — решает Брагин, вытирая со лба обильный пот.

13. Прыжок через невозможное

Когда разведчики достигают реки, саперы капитана Кравченко все еще ведут какую-то работу на берегу.

— Ну как, все благополучно? — озабоченно спрашивает Брагина капитан Туманов.

Старший сержант коротко докладывает ему результаты разведки.

— Спасибо за службу, ребята! — подражая генералу Кунакову, взволнованно произносит очень довольный их успехом капитан и крепко жмет им руки. — А теперь живо в лодку и на тот берег!

При свете «люстры», с немецкой педантичностью подвешенной над рекой ровно в полночь, Голиков замечает, что и на нашем берегу полно саперов. Он хочет подойти к кому-нибудь из них, но его энергично хватает за руку ротный повар Ашот Алоян.

— Что вы думаете о горячей пище, Голиков? Не возражаете? Брагин с Деминым тоже не возражают. Ну так за мной тогда! Конечно, по такому случаю надо бы шашлычком вас, но щи тоже получились не хуже, чем харчо.

— Великое дело — горячие щи! — восхищенно произносит проголодавшийся Голиков. — На большой подвиг могут вдохновить они русского солдата. Американцу, тому, может быть, шоколад или кока-кола требуется, а я полагаю, что во щах куда больше силы.

— Что за разговорчики, товарищ Голиков! — раздается из темноты притворно строгий голос старшего сержанта Брагина. — Противник же на той стороне.

— Запах щей, товарищ старший сержант, насторожит фрицев больше, чем мой голос, — весело отзывается Голиков.

— А ведь верно, — соглашается старшина саперной роты. — Кончайте тогда поскорее вашу трапезу, хлопцы, а то еще под танки можете угодить.

— Под какие танки? — удивляется Голиков.

— А под наши Т-34, — улыбается старшина. — Они теперь уже недалеко, наверно. Слышите, как наша артиллерия стала громыхать? Это специально для того, чтобы заглушить шум их моторов и дать возможность подобраться поближе к переправе. А на рассвете перемахнут они на ту сторону.

— Разве что по воздуху? — недоумевает Голиков. — До наведения переправы еще очень далеко, да и не здесь, наверно. Не вижу что-то строительного материала.

— Для этой переправы, Вася, — кладет руку на плечо Голикова старший сержант Брагин, — нужен не строительный, а разрушительный материал. Ну, а его теперь тут хватает.

Голикову по-прежнему не все понятно, но он ни о чем больше не расспрашивает Брагина, хорошо зная, что тот не любит лишних вопросов.

Присев на бугорок, ефрейтор прислушивается ко все усиливающейся артиллерийской перестрелке и пулеметному огню.

А саперы уже завершают прокладку колонного пути, обозначая его вешками. Они подводят его как раз к тому месту крутого берега, на откосе которого почти всю ночь работала рота капитана Кравченко. Значит, тут действительно будет переправа.

Между тем близится рассвет. Восточный край неба заметно посветлел, тускнеют, меркнут звезды. В квадрате двадцать два — ноль пять становится все оживленнее. Появляются офицеры оперативного отдела штаба армии и танковых войск. В половине третьего прибывают генерал Кунаков и подполковник Лежнев. Майор Черкасский-Невельской и капитан Туманов докладывают им обстановку.

— У вас все готово?

— Так точно, товарищ генерал.

Начальник инженерных войск армии смотрит на часы.

— Сейчас начнется двадцатипятиминутная артиллерийская подготовка, а затем разведка боем. Нам нужно навести переправу к концу артподготовки. Танковые части будут к этому времени на исходном рубеже и сразу же смогут форсировать Гремучую.

В это мгновение, тяжело сотрясая землю, ударяют наши орудия и воздух сразу же наполняется гулом летящих через головы саперов снарядов.

— Ну вот и началось! — с облегченным вздохом произносит генерал. — Займите свое место, товарищ майор. Минут за пять до конца артподготовки можете действовать. Рация у вас на приеме? Прикажите тогда радисту связаться со штабом армии. Докладывать буду я сам

Рация расположена в окопе неподалеку от берега. Когда Кунаков и Черкасский-Невельской спускаются в него, радист докладывает, что на приеме полковник Лукашевич. Генерал сообщает ему, что у него все готово. А Лукашевич ставит его в известность, что артподготовка будет длиться еще двадцать минут.

Майор Черкасский-Невельской склоняется над подрывной машинкой и вставляет ключ в ее гнездо с надписью «Взрыв». Поворачивает его на четверть оборота против часовой стрелки, переставляет ключ в нижнее гнездо и до отказа заводит пружину. Посмотрев на светящийся циферблат и помедлив немного, он берет затем магистральные провода электровзрывной сети и, помяв пальцами оголенные их концы, присоединяет к зажимам подрывной машинки.

Проделав все это, майор выжидательно смотрит на генерала.

— А бульдозеры у вас наготове, в случае если поверхность грунта окажется слишком неровной даже для танков? — спрашивает его Кунаков.

— Так точно, товарищ генерал.

Ровно за пять минут до окончания артиллерийской подготовки Кунаков подает команду:

— Действуйте, товарищ майор!

Черкасский-Невельской тотчас же вставляет ключ подрывной машины в гнездо с надписью «Взрыв» и энергично поворачивает его по часовой стрелке.

Почти мгновенно раздается взрыв, заглушающий грохот артиллерийской канонады. Тяжко вздрагивает земля. А на реке, сразу с двух сторон — с правого и левого берега ее, устремляются навстречу друг другу огромные черные фонтаны земли с красными и желтыми прожилками пламени взорвавшегося аммонита. Столкнувшись в точно рассчитанном месте, они уплотняются и тяжело рушатся поперек Гремучей, преграждая течение реки мощной плотиной. Поверхность ее, как и предполагал майор Черкасский-Невельской, оказывается неровной, но не настолько, чтобы танки не смогли ее преодолеть. Прошедшие по ней офицеры-танкисты решают, что это для них не помеха.

А танки гудят уже совсем близко. Не успевают еще развеяться дым и пыль только что отгремевшего взрыва, как появляются они у обрушенного и теперь уже не такого крутого берега. Дорогу им показывают саперы сигнальными фонариками, хорошо видными сквозь пылевую завесу.

Спустя несколько минут первые танки уже на той стороне, а по проутюженному ими грунту могут теперь пройти не только бронетранспортеры, но и машины с десантными частями.

С восхищением наблюдает за их движением ефрейтор Голиков.

— Но как же это все-таки? — недоуменно спрашивает он Брагина.

— А ты, Вася, пошевели мозгами, — довольно посмеивается старший сержант.

— Все, что касается взрыва, мне ясно. Но как смогли рассчитать его так точно?

— Это, Вася, направленным взрывом на сброс называется, — охотно поясняет Брагин, хотя и сам совсем недавно узнал все это от капитана Кравченко. — Майор Черкасский-Невельской, придумавший переправу с помощью такого взрыва, не только горный инженер, но еще и ученик знаменитого горного инженера Докучаева. Правильно я говорю, товарищ капитан? — обращается он к стоящему неподалеку капитану Туманову.

— Правильно, товарищ Брагин, — подтверждает капитан. — В области минно-подрывного дела русские военные инженеры всегда были новаторами. Кстати, подготовить этот взрыв помогли майору Черкасскому-Невельскому формулы русского военного инженера генерала Борескова, жившего еще в девятнадцатом веке. Его расчетами зарядов усиленного выброса и сейчас еще пользуются горные инженеры. А первые взрывы на выброс производились у нас в Советском Союзе еще в тридцатом году.

— Да-а! — восхищенно вздыхает Голиков. — Толково товарищ майор применил все это для переправы. Мы теперь, наверно, часто будем такими направленными взрывами пользоваться?

— Так часто, насколько обстановка и условия местности позволят. Ими можно ведь не только реки преграждать, но и болота «прессовать». А если не удастся больше применить их на фронте, то и в мирное время у них большое будущее. Ну, а теперь мне нужно к генералу. Спасибо вам за службу, товарищи! — прощается с саперами капитан Туманов.

А сражение разгорается все с большей силой. Начавшись с разведки боем передовых батальонов на широком фронте от озера Нещердо до реки Припяти, оно выливается в сокрушительное наступление Первого Прибалтийского и трех Белорусских фронтов.

Август 1964 г.

Повести

НА ПРИФРОНТОВОЙ СТАНЦИИ

Майор Булавин

Возвращаясь с совещания, состоявшегося в управлении генерала Привалова, майор Булавин добрался пассажирским поездом только до станции Низовье. Дальше, до Воеводино, где находилось отделение Булавина, местные поезда ходили через день, и нужно было ждать около суток.

В Низовье кончался участок, который обслуживало паровозное депо станции Воеводино. Его локомотивы доставляли сюда порожняк, забирая на обратном пути груженые поезда, направлявшиеся в сторону фронта. С одним из таких поездов Булавин и намеревался добраться до своего отделения.

Пасмурный осенний день был на исходе. Грязно-серые рваные облака, похожие на дым далеких пожарищ, медленно плыли вдоль горизонта. Заметно посвежело. Тонкой пленкой льда подернулись лужицы в выбоинах асфальта.

Майор Булавин, заходивший в служебное помещение вокзала и не заставший там дежурного по станции, прохаживался теперь по станционной платформе. Высокий, подтянутый, неторопливо шагающий по влажно поблескивающему асфальту, со стороны казался он ничем не озабоченным, бравым воякой. Было спокойно и продолговатое, с крупными чертами его лицо. А между тем на душе у Булавина было далеко не так безмятежно, как это могло показаться по внешнему его виду.

Да и обстановка вокруг не располагала к спокойствию. Почти все станционные пути Низовья были забиты составами, груженными военной техникой, фуражом и продовольствием. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, что будет с грузами, если только прорвутся сюда немецкие самолеты.

Хотя этот участок дороги и находился сравнительно далеко от фронта, авиация противника часто его бомбила. Следы недавних налетов виднелись тут почти на каждом шагу. Вот несколько обгоревших большегрузных вагонов с дырами в обшивке, сквозь которые видны обуглившиеся стойки и раскосы их остовов. А рядом длинное, потерявшее свою форму от пятен камуфляжа тело цистерны, насквозь прошитое пулеметной очередью. В стороне от пути опрокинута на землю исковерканная взрывом тяжелая сварная рама пятидесятитонной платформы. Многие стекла в окнах вокзального здания выбиты и заделаны фанерой. Осколками бомб, как оспой, изрыты стены. Сильно изуродован угол не работающей теперь багажной кассы. В конце станционной платформы наспех засыпана песком и прикрыта досками свежая воронка. А два дня назад, когда Булавин уезжал из Низовья, ее еще не было.

С болью в сердце смотрел майор на все эти разрушения. Даже новые заботы, всю дорогу занимавшие его мысли, не могли заглушить в нем тягостного впечатления от этой мрачной картины. Булавин и без того давно уже не знал спокойной жизни; теперь же, после вызова к генералу Привалову, ему предстояло решить нелегкую задачу. И от того, как скоро он сделает это, будет зависеть многое. Может быть, даже исход намечающейся наступательной операции, о которой сообщил ему генерал Привалов.

Нужно было еще раз зайти к дежурному или к самому начальнику станции, спросить, скоро ли пойдет на Воеводино какой-нибудь поезд, а майор все прохаживался по платформе — десять шагов в одну и столько же в другую сторону. Давно уже потухла папироса, но он все еще крепко держал ее во рту.

Булавин и сам догадывался, что скоро начнется подготовка к наступлению. Разве только масштаб ее был неясен. Перехваченная радиограмма гитлеровской разведки, о которой сообщил ему сегодня помощник Привалова полковник Муратов, тоже не была для него неожиданностью. Немцы не могли не проявлять интереса к работе прифронтовой железной дороги. Почему, однако, полковник Муратов так уверен, что именно в Воеводино хорошо замаскировался и успешно действует какой-то вражеский агент?

Мимо станционной платформы прошел маневровый паровоз. Короткий, пронзительный свисток его заставил Булавина вздрогнуть. Майор остановился, выплюнул потухшую папиросу и торопливо закурил новую. Взглянув на небо, он заметил просветы в сплошном фронте облаков. Они шли теперь в два яруса: нижние большими грязными хлопьями быстро плыли на юг, верхние, казалось, двигались в обратную сторону.

На позициях зенитных артиллерийских батарей, расположенных за станцией, поднялись к небу длинные стволы скорострельных орудий. Вышли из укрытий наблюдатели с биноклями. Видимо, посты наблюдения за воздухом сообщили артиллеристам об изменении метеорологической обстановки и возможности неожиданного налета на станцию вражеских бомбардировщиков.

Северный ветер все более свежел. Майор застегнул шинель на все пуговицы и зашагал в сторону помещения дежурного по станции. У самых дверей он чуть было не столкнулся с пожилым железнодорожником, торопившимся куда-то.

— Никандр Филимонович! — обрадованно воскликнул Булавин, узнав в железнодорожнике главного кондуктора Сотникова, с которым неоднократно доводилось ездить не только в Низовье, но и в сторону фронта.

Сотников остановился, торопливо вскинул на рослую фигуру Булавина прищуренные глаза и, улыбаясь, приложил руку к козырьку фуражки:

— А, Евгений Андреевич! Здравия желаю! Если в Воеводино собираетесь, то мы через пять минут тронемся.

— В Воеводино, в Воеводино, Никандр Филимонович! — обрадованно проговорил Булавин и поспешил вслед за главным кондуктором.

— Ну что ж, пожалуйста, — отозвался Сотников, на ходу пряча разноцветные листки поездных документов в кожаную сумку, висевшую у него через плечо. — Комфорта не гарантирую, а насчет скорости — не хуже курьерского прокатим.

Повернувшись к майору, он не без гордости добавил:

— А берем мы сегодня, между прочим, две тысячи тони!

Улыбнувшись и молодецки подкручивая седые жесткие усы, Никандр Филимонович пояснил:

— Погода-то выправляется вроде. Того и гляди фашистские стервятники нагрянут. Посоветовались мы с Дорониным и решили станцию разгрузить — забрать на Воеводино сверхтяжеловесный состав. Сергей Доронин сами знаете что за машинист. Диспетчер, правда, усомнился было: осилим ли такую махину? Но Сергей Иванович лично связался с отделением паровозного хозяйства и добился своего.

— А разве не Рощина дежурит сегодня? — спросил Булавин, хорошо знавший всех диспетчеров своего участка дороги.

— Да нет. Анне Петровне всякое смелое решение по душе. К тому же на наш счет у нее вообще не бывает сомнений, — не без гордости заключил главный кондуктор.

Разговаривая, он торопливо шагал по шпалам, с завидным проворством перелезая через тормозные площадки преграждавших ему дорогу вагонов, пока наконец не вышел к длинному товарному составу из большегрузных вагонов и платформ. Майор едва поспевал за ним. У выходного семафора мощный паровоз серии «ФД» обдал Булавина множеством мельчайших брызг сконденсированного пара, вырывавшегося из клапанов воздушного насоса.

— Ну как, Филимоныч, поехали? — высунувшись из окна паровозной будки, крикнул молодой человек в кожаной фуражке с железнодорожной эмблемой. — Приветствую вас, Евгений Андреевич! — кивнул он Булавину, с которым был хорошо знаком. — Домой, значит?

— Домой, Сергей Иванович, — ответил Булавин, разглядывая следы свежих царапин на обшивке котла паровоза Доронина.

«Опять, значит, попали под бомбежку…» — подумал он и хотел было спросить Сергея, все ли обошлось благополучно, но в это время Никандр Филимонович дал протяжный заливистый свисток.

— Садитесь, товарищ майор! — кивнул он Булавину на ближайший к паровозу вагон с тормозной площадкой.

Едва Евгений Андреевич взялся за поручни лесенки, как паровоз с сердитым шипением стал медленно осаживать тяжелый состав.

— Обратите внимание, как возьмет Сережа эту махину, — с отеческой теплотой в голосе проговорил Сотников, взбираясь на площадку вагона вслед за Булавиным. Замолчав и затаив дыхание, Никандр Филимонович стал напряженно прислушиваться к металлическому звону, бежавшему по составу. Медленно, будто нехотя, оседали вагон за вагоном, сжимая пружины сцепных приборов поезда до тех пор, пока не ощутился вдруг резкий толчок, вслед за которым раздался громкий, как пушечный выстрел, выхлоп пара и газов из дымовой трубы паровоза.

— Классически взял! — восхищенно воскликнул главный кондуктор, поправляя широкой ладонью седые пушистые усы с рыжевато-желтыми подпалинами от табачного дыма. — Великое это искусство — взять с места тяжеловесный состав.

На тормозной площадке

Поезд набирал скорость, все чаще постукивая колесами на стыках рельсов. Усевшись на жесткую скамейку тормозной площадки, майор достал папиросы и угостил Сотникова. Главный кондуктор, чиркнув спичкой по коробку, прикрыл ее широкой ладонью и протянул Булавину. Нагнувшись, прикурил от его папиросы. Некоторое время сидели молча, с удовольствием попыхивая сизоватым дымком. Встречный ветер крепчал с каждой минутой. Булавин поднял воротник шинели, задумался.

Еще неизвестно, где советские войска нанесут главный удар противнику и через какие станции пойдет основной поток груза для обеспечения этого удара, а враги уже настороже — в перехваченной директиве резидентам их разведки так прямо и говорится: «Усильте наблюдение за прифронтовыми железнодорожными станциями».

«Неужели же и за Воеводино ведет кто-то наблюдение?» — уже в который раз сегодня спрашивал самого себя майор Булавин.

Погруженный в размышления, он не замечал ни главного кондуктора, ни покачивающейся перед тормозной площадкой стенки большегрузного вагона, ни пейзажа, быстро мелькавшего в просвете между вагонами.

— Вы на паровозный дымок обратите внимание, товарищ майор, — вывел Булавина из задумчивости голос Сотникова.

Поезд шел теперь по закруглению, и локомотив хорошо был виден с площадки вагона, на которой находились Булавин с Сотниковым. Майор взглянул на трубу паровоза и заметил частые выхлопы отработанного пара, слегка сероватого от легких примесей дыма.

— Отличное сгорание, — удовлетворенно заметил главный кондуктор. — Умеют топить ребята!

Булавину понравилась эта глубокая заинтересованность главного кондуктора в работе паровозной бригады, и он стал внимательно прислушиваться к его словам.

— С такой бригадой, — неторопливо продолжал Сотников, — не страшно, даже когда фашистские стервятники вдруг обрушатся. Мы хоть и накрепко с рельсами связаны, но не беспомощны перед врагом. Маневрируем, увертываемся от его бомб. Нелегкое, конечно, это дело. Невредимыми уйти из-под бомбежки не всегда ведь удается…

И старик нахмурился, вспоминая что-то. В уголках его глаз резче обозначились глубокие, похожие на трещины, морщины.

Поезд шел теперь под уклон, и скорость его все возрастала. Хмурый сосновый бор в легкой дымке тумана, голые поля, еще не прикрытые снегом, небольшие поселки с дымящимися трубами, отдельные домики, группы деревьев и черные от грязи дороги — все это, медленно у горизонта и стремительно вблизи полотна железной дороги, разворачивалось перед глазами майора Булавина.

Рассеянно поглядывая на этот вращающийся пейзаж, Евгений Андреевич все с большим интересом прислушивался к словам Сотникова. Майор считал совершенно необходимым для успеха своей работы знать все, чем жила его станция, и он никогда не упускал случая побеседовать с местными железнодорожниками. Это давало ему возможность быть в курсе событий не только производственной, но и личной их жизни. С особенным вниманием относился Булавин ко всему новому, что рождалось на станции Воеводино.

— Не слыхали вы, Никандр Филимонович, — спросил он Сотникова, — как там у паровозников с их лекторием? Не охладели они к этому делу?

— Ну что вы, товарищ майор? — удивился Сотников. — Все больший размах оно приобретает. Вначале, когда Сергей Доронин только подал мысль о таком лектории, действительно, с большой опаской отнеслись к ней некоторые. Война, мол, а вы академии тут затеваете. Мыслимое ли это дело? А Сергей им в ответ: потому, говорит, и затеваем, что война. Хотим, говорит, через лекторий опыт передовых машинистов обнародовать, научить и других лучше работать и тем помочь фронту.

Булавин давно уже знал и от самого Доронина, и от других машинистов об этом лектории, созданном при техническом кабинете паровозного депо, но ему любопытно было послушать, как к этой затее относится главный кондуктор — человек трезвый, рассудительный, хорошо знающий настроения местных железнодорожников.

— По-вашему, значит, дело стоящее? — снова спросил Булавин, внимательно разглядывая суровое, обветренное лицо Никандра Филимоновича.

— Как же не стоящее, если в депо нашем каждый день растет число тяжеловесников? Должен вам сообщить к тому же, что и моя кондукторская бригада аккуратно посещает лекторий Доронина.

Сказав это, главный кондуктор поднялся с места и, держась за металлическую, скобу, высунулся с площадки. Поезд снова шел теперь по закруглению, и весь состав его был на виду.

— Ну, а вы-то почему лекторием машинистов так интересуетесь? — не без удивления спросил Булавин, когда главный кондуктор вернулся на свое место.

— А потому, видите ли, что прямая у нас, у кондукторских бригад, связь с паровозниками, — убежденно заявил Сотников. — Стоит мне или, скажем, хвостовому кондуктору недосмотреть за составом — и сразу вся успешная работа машиниста пойдет насмарку. Поезд из-за неисправности любого вагона придется остановить на ближайшей станции, а то и вовсе в пути. Вот и прощай тогда график!

Помолчав немного, настороженно прислушиваясь к паровозному свисту, Никандр Филимонович продолжал свои рассуждения:

— Ну, а наша кондукторская бригада от паровозной зависит еще больше. Разве можем мы в связи с этим не интересоваться, каким образом собираются машинисты водить скоростные тяжеловесные поезда? Вот и ходим в их лекторий. И можете не сомневаться: хорошо теперь знаем, где Сергей Доронин думает разгон поезду дать, где придержать его.

— Но ведь вам, человеку далеко уже не молодому, просто физически нелегко посещать этот лекторий?

— А кому же нынче легко? — удивленно поднял мохнатые брови главный кондуктор. — Солдатам на фронте легче разве? А со стороны, действительно, кое-кто может подумать: к чему, мол, старику эта академия? Вот сосед мой, к примеру, Аркадий Илларионович Гаевой, никак не может этого уразуметь. А у меня, сами знаете, сыновья на фронте…

Никандр Филимонович, прищурясь, пристально посмотрел на Евгения Булавина и, расстегнув шинель, достал из кармана гимнастерки аккуратно сложенный треугольничек.

— Вот вчера только от меньшого своего получил, — сказал он, разворачивая и протягивая майору исписанный листок. — Хоть и не жалуется ни на что, но сам-то я не понимаю разве, как им там нелегко?

Расценщик Гаевой

Комната, в которой работал Гаевой — расценщик паровозного депо, была совсем маленькой. Тут стояли всего два стола да шкаф с делами. Единственное окно было до половины занавешено газетой, так как находилось на первом этаже и в него могли заглядывать любопытные.

Лысоватый, гладко выбритый, застегнутый на все крючки и пуговицы форменной гимнастерки, Гаевой сидел за столом и с удивлением смотрел на своего помощника Семена Алешина, худощавого парня с всклокоченной ярко-рыжей шевелюрой и сердитым выражением лица.

— Чему же ты удивляешься, Семен? — спрашивал он Алешина, разглаживая на столе замусоленные листки нарядов. — Почему не веришь, что Галкин сто сорок процентов вырабатывает?

— Да потому, что лодырь он, этот ваш Галкин, — раздраженно отозвался Алешин, глядя исподлобья на Гаевого. — Он и ста-то процентов никогда не вырабатывал. Разобраться еще надо, откуда у него теперь сто сорок.

Гаевой сокрушенно покачал головой и тяжело вздохнул:

— Удивляешь ты меня, Семен. А еще комсомолец. Что же, ты не веришь разве патриотическому порыву Галкина?

— Скажете тоже — патриотическому порыву! — усмехнулся Алешин. — Да откуда у него этот порыв? Будь у меня такое, как у него, здоровье, сидел бы я разве в нашем депо, хоть оно и прифронтовое? А он сидит и очень крепко за свою бронь держится, незаменимого специалиста из себя разыгрывает.

— Ну и злой же ты парень, — укоризненно проговорил Гаевой и отвернулся с досадой.

А Алешин посидел немного насупившись, потом поднялся решительно и вышел из конторы, сердито хлопнув дверью.

— К Пархомчуку пойду… — буркнул он нехотя.

Но Алешину вовсе не нужно было идти к Пархомчуку — мастеру паровозного депо. Просто захотелось вырваться на свежий воздух из душной комнатушки Гаевого. Ему недолго пришлось ходить одному по станционным путям, шпалы которых были густо забрызганы нефтью и маслом.

— Привет, Сеня! — весело окликнул его капитан Варгин, сотрудник воеводинского отделения госбезопасности. — Что такой кислый? Опять с Гаевым не поладил?

— Опять, — мрачно отозвался Алешин.

— И что это у тебя с ним вечно стычки? — спросил Варгин, протягивая Семену руку.

— Поучает все меня, — криво усмехнулся Алешин. — А сам, между прочим, сидит почти безвылазно в своей норе и о настоящей-то жизни понятия не имеет. А тоже, наверно, считает себя патриотом.

— Здорово, видать, он тебя допек! — рассмеялся Варгин. — Но только ты зря на него ополчился. Говорят, он человек тихий, безвредный. Просто у тебя самого характер слишком ершистый.

Алешин в ответ лишь вздохнул сокрушенно.

Поговорив с Семеном о деповских новостях и об общих знакомых, капитан Варгин дружески попрощался с ним и пошел к начальнику станции — узнать, нет ли каких вестей от майора Булавина. Но так и не узнав ничего нового, вернулся к себе, решив, что Евгений Андреевич, видимо, не случайно задержался у генерала Привалова.

Не любил капитан оставаться в отделении за Булавина. Неспокойно было у него на душе в такие дни. Он знал, что майор старается приучить его к самостоятельности, но Варгин не очень верил в свои силы. Его не страшил открытый враг, он нашелся бы, что против него предпринять, но вокруг не было почти никого, в ком можно было бы заподозрить недруга. А между тем возможно, что враг притаился где-то и лишь ждет удобного случая, чтобы нанести удар из-за угла… Лишь один человек был у капитана на подозрении, но он пока и его не решался назвать врагом.

Поскорее бы все-таки приезжал майор Булавин!

Подозрения капитана Варгина

Прибыв в Воеводино, майор Булавин тотчас же вызвал к себе капитана Варгина. Выслушав доклад, Булавин предложил капитану сесть.

— Нам с вами предстоит серьезная работа, Виктор Ильич, — негромко произнес он и пристально посмотрел на своего помощника.

У капитана был широкий лоб, глубоко сидящие черные глаза, длинный нос с горбинкой, рано поседевшие волосы на висках. Слегка откинувшись на спинку стула, он не мигая смотрел в глаза майору, ожидая пояснений.

— Не знаю, нужно ли мне рассказывать вам о том, какой интерес проявляет военная разведка к железнодорожному транспорту? — улыбаясь одними глазами, спросил Булавин.

— Не нужно, — серьезно ответил Варгин, хотя он и понимал, что майор шутит.

— Я вам верю, — теперь уже не тая улыбки, продолжал Булавин. — А вот мне полковник Муратов не поверил и прочел целую лекцию о том, сколько неприятностей причинил французскому железнодорожному транспорту небезызвестный прусский агент Штибер.

— Тот самый Вильгельм Штибер, которого Бисмарк представил императору Вильгельму как «короля шпионов»? — усмехнулся Варгин.

— Тот самый. Но этого мало, пришлось еще прослушать историю и о том, как японцы перед началом русско-японской войны собирались вывести из строя Сибирскую железную дорогу и как им помешала осуществить это бдительность русской железнодорожной охраны. Но это, между прочим, для повышения образования, так сказать. Был затем продемонстрирован небезынтересный документ, захваченный у гитлеровцев. Я привез его копию.

Майор Булавин достал из своей сильно потертой и потемневшей в тех местах, до которых он чаще всего дотрагивался руками, полевой сумки несколько листов бумаги. На них — слева по-немецки, справа по-русски — на пишущей машинке была напечатана копия донесения начальника немецкой военно-транспортной службы главному штабу.

— Читайте только то, что подчеркнуто красным, — сказал Булавин, протягивая капитану один из листов.

«Ни в одной стране, — читал Варгин помеченные абзацы, — оперативное руководство военными действиями не зависит в такой степени от надежности коммуникационных линий, идущих к фронту, как на широких просторах России…

Русское командование постоянно опирается на свои железные дороги при отступлении, в обороне и наступлении, благодаря чему проявляет поразительное мастерство, быстро перебрасывая свои крупные боевые соединения на самые ответственные участки фронта. В подобных обстоятельствах наше внимание к прифронтовым железным дорогам русских должно быть максимальным…»

— Этого мало, однако, — продолжал майор, когда Варгин прочитал подчеркнутые места из донесения начальника немецкой военно-транспортной службы. — Познакомьтесь-ка и вот с этим, — положил он перед капитаном еще один лист.

«В случае крупного наступления русских в районе армии генерала Боланда, — торопливо пробежал глазами Варгин, — наибольший интерес для нас должны представлять станции: Воеводино и Низовье. Необходимо усилить деятельность нашей агентуры на этих участках советских прифронтовых железных дорог».

— Понимаете теперь, какова ситуация? — спросил майор. — Похоже, что и на нашей станции замаскировался кто-то из тайных агентов. Что вы на это скажете, капитан?

— Что же я могу сказать? — пожал плечами Варгин. — Если вы ничего не можете на это ответить, то я тем более.

Майора раздосадовала явная безнадежность, прозвучавшая в голосе Варгина. Он нахмурился и спросил:

— Никого, значит, и не подозреваете даже?

— На подозрении пока все тот же человек, товарищ майор.

— Гаевой?

— Гаевой.

Встав из-за стола, майор прошелся по скрипучему деревянному полу своего кабинета. Остановился возле большой карты Советского Союза, висевшей на стене. Ежедневно отмечал он на ней каждый новый советский город, отвоеванный у врага. Извилистая линия фронта, все более прогибавшаяся на юг, в сторону противника, как бы застыла теперь в ожидании грозных событий.

Разглядывая карту, Евгений Андреевич отыскал глазами тот участок огромного фронта, к которому вела железная дорога от станции Воеводино, и подумал невольно, что, может быть, именно здесь разыграются эти события…

Постояв немного у карты, Евгений Андреевич еще несколько раз прошелся по кабинету и снова уселся за стол.

— И подозрения у вас все те же? — повернулся он к капитану Варгину. — На одной интуиции основанные? Или, может быть, новое что-нибудь прибавилось?

— В общем-то, нового ничего не прибавилось, — без особого энтузиазма отвечал капитан, — но ведет он себя все-таки странно…

— В чем же именно эта странность?

— В отсутствии интереса ко всему. Даже на профсоюзные собрания силком приходится его тащить.

— Ну и что же? — удивился Булавин. — Такой нелюдимый характер у человека. И потом — горе у него, вся семья при бомбежке погибла.

— А я все-таки этого не понимаю, — упрямо помотал головой капитан. — При таком горе на людях только и забыться, а он всех чуждается. С работы домой спешит, к старушке, у которой квартирует. Думается мне, что все это лишь для отвода глаз.

— Притворяется, значит, домоседом, а сам тайком выслеживает, что у нас на станции делается? — не без иронии спросил Булавин.

— А вот этого-то я как раз и не думаю, — слегка нахмурился Варгин. — По моему заданию несколько дней за ним велось наблюдение, и точно установлено, что, кроме деповской конторы, он никуда не ходит.

— А ночью?

— И ночью. Да это и понятно. Если бы он высматривал что-то, ему естественнее было бы роль общительного человека разыгрывать. Ходил бы всюду запросто, не привлекая ничьего внимания.

— А не противоречите ли вы тут сами себе? В чем же тогда подозревать нам Гаевого, если исключается возможность не только сбора им информации, но и наблюдения за работой нашей станции?

— Ему просто ни к чему все это, — убежденно ответил капитан, попросив разрешение закурить. — Зачем, скажите, пожалуйста, ходить ему на станцию и считать там проходящие поезда, когда ему известен весь наш наличный паровозный парк, обеспечивающий вождение этих поездов?

Булавин сидел, глубоко задумавшись, и, казалось, совсем не слушал своего помощника.

«Неужели он равнодушен ко всему, что я ему говорю?» — с досадой подумал Варгин и спросил:

— Вам разве не кажется, товарищ майор, что Гаевой мог бы оказать разведке врага неоценимую услугу, сообщая ей одни только сведения о численности нашего паровозного парка?

— В этом не может быть никаких сомнений, — охотно согласился Булавин, — но у нас нет ведь пока никаких существенных доказательств причастности Гаевого к вражеской разведке. А подозревать его только потому, что располагает он важными для врага сведениями, по меньшей мере легкомысленно.

— Да разве это только? — поднял на майора удивленные глаза капитан Варгин. — Мне рассказывал о нем кое-что его помощник, комсомолец Алешин. Ершистый такой паренек. Помните, я вас познакомил с ним как-то?

— С рыжей шевелюрой? — невольно улыбнулся Булавин, вспомнив щуплого, нервного парнишку, с которым капитан Варгин познакомил его в железнодорожном клубе.

— Совершенно верно, рыженький, — подтвердил Варгин. — У него, оказывается, нелады с Гаевым. Непонятно почему, но перед ним Гаевой произносит все время такие патриотические речи, от которых простодушный Алешин прямо-таки сам не свой. Ходит и всем жалуется, что Гаевой его в недостатке патриотизма обвиняет.

— А зачем же это Гаевому?

— Кто знает, может быть, и требуется для чего-то. Выгодно, может быть, чтобы именно такое говорил о нем Алешин. И это Гаевой правильно рассчитал, если хочет, чтобы о нем молва шла, как о человеке, патриотически настроенном.

Видя, что майор все еще не понимает его мысли, Варгин пояснил:

— Ну зачем, скажите, пожалуйста, обвинять Гаевому Алешина в недостатке патриотизма, если парень этот чуть ли не каждый месяц заявления подает с просьбой послать его если не на фронт, то хотя бы в паровозное депо на любую работу? А ведь он туберкулезник, и врачи ему, кроме конторы, нигде работать не разрешают. Неужели же вас не настораживает столь странное поведение Гаевого, товарищ майор?

— Настораживает, — спокойно согласился Булавин. — Но и только. Так что не будем пока торопиться с выводами. А вот с личным делом Гаевого познакомиться не мешает. Раздобудьте его сегодня же в отделе кадров паровозного депо.

Никандр Филимонович сообщает важные сведения

На следующий день утром личное дело Аркадия Илларионовича Гаевого лежало на столе майора Булавина. Евгений Андреевич тщательно прочитал его несколько раз, но ни один пункт заполненных Гаевым анкет не вызывал у него сомнений. Согласно этим анкетам, Гаевой родился в 1888 году в Западной Белоруссии, в городе Молодечно. Окончив там же церковноприходскую школу, работал по ремонту пути на железной дороге, а затем — слесарем паровозного депо. В самом начале войны эвакуировался из Молодечно сначала в Полоцк, а позже — на станцию Воеводино, где и поступил на работу расценщиком конторы паровозного депо.

Все перечисленные в его послужном списке данные подтверждались справками, достоверность которых не вызывала сомнений.

— А может быть, послать их все-таки на экспертизу? — спросил капитан Варгин.

— Что это даст нам?

— Если они окажутся фальшивыми… — начал было Варгин, но Булавин нетерпеливо перебил его:

— А если не окажутся? Если достоверность их подтвердится? Разве бесспорным станет, что Гаевой — честный человек?

Капитан молчал — ему нечего было возразить Булавину.

— Раздобыть такие справки гитлеровскому шпиону не стоило бы, конечно, большого труда, — задумчиво продолжал Булавин, откладывая в сторону личное дело Гаевого. — Заняв Молодечно в 1941 году, гитлеровцы могли ведь обзавестись нужными им справками в неограниченном количестве.

— И, кто знает, — горячо подхватил Варгин, — может быть, подлинный Гаевой томится теперь где-нибудь на фашистской каторге в Германии или давно уже замучен в одном из концлагерей, а агент фашистской разведки орудует тут у нас, прикрываясь его документами.

— А где доказательства, что это именно так? — сурово спросил Булавин. — Не предлагаете же вы считать Гаевого шпионом без всяких доказательств?

— Но ведь эти доказательства можно искать неопределенно долго, а нам дорога каждая минута.

— Да, нам дорога каждая минута, — строго повторил Булавин, — и именно поэтому мы обязаны либо снять с него все подозрения, либо доказать, что он наш враг, и сделать это возможно скорее. Не знаете ли вы, кто близок с Гаевым?

Варгин с сомнением покачал головой:

— Едва ли найдется такой человек. По словам Алешина, Гаевой живет настоящим отшельником.

— Постойте-ка! — воскликнул вдруг майор, вспомнив свой недавний разговор с главным кондуктором. — Никандр Филимонович Сотников, кажется, сможет нам рассказать о нем кое-что.

Торопливо надев шинель, Булавин, застегиваясь на ходу, направился к двери.

— А удобно ли вам идти к нему самому? — озабоченно спросил Варгин. — Сотников ведь в одном доме с Гаевым живет…

— Спасибо, что надоумили, — улыбнулся Булавин. — А то бы я так к нему и пожаловал.

И пояснил уже серьезно:

— Нет, Виктор Ильич, я не собираюсь к Сотникову домой. С ним можно и в другом месте встретиться. Схожу на станцию. Недавно прибыл туда санитарный поезд. Уверен, что встречу возле него Никандра Филимоновича: старик любит поговорить с ранеными, ободрить их, угостить табачком. К тому же от старшего сына его давно писем нет, вот он и надеется, видимо, обнаружить его среди раненых…

С этими словами майор вышел из своего кабинета.

Санитарный поезд все еще стоял на станции. Изучая обстановку, Булавин медленно пошел вдоль состава, поглядывая на окна вагонов, в которых виднелись то забинтованные головы раненых, то белые платочки медицинских сестер.

На ступеньках одного из вагонов он заметил пожилую женщину — подполковника медицинской службы — и отдал ей честь. Женщина, близоруко щурясь, внимательно посмотрела на Булавина и молча кивнула в ответ, продолжая отыскивать глазами кого-то на станции.

Булавин отвел свой взгляд от врача и, посмотрев вдоль состава, почти тотчас же увидел худощавую фигуру Никандра Филимоновича, шедшего ему навстречу. Еще издали закивал он майору, а поравнявшись, приложил руку к козырьку своей железнодорожной фуражки.

— Прогуливаетесь? — улыбаясь, спросил Булавин, протягивая главному кондуктору руку.

— Всякий раз к таким поездам выхожу, — ответил Сотников, всматриваясь в показавшегося в окне вагона солдата с забинтованной головой. — Все надеюсь Васю своего встретить. Писем что-то давно от него нет. Ранен, может быть… Спрашивал уже у медицинских сестер, не попадался ли им старший сержант Василий Сотников, кавалер ордена Славы. Нет, говорят, не слыхали про такого. Значит, слава богу, воюет где-то… А вы, может быть, тоже кого высматриваете?

— Да нет, Никандр Филимонович, я так просто вышел, — ответил Булавин. — Хотя и мои близкие есть на фронте: жена военным врачом в полевом госпитале работает. Но она на другом участке, далеко отсюда.

— Да, вряд ли найдешь сейчас человека, у которого никого бы не было на фронте, — вздохнул Никандр Филимонович.

— А не вы ли мне рассказывали, — будто невзначай заметил Булавин, — что сосед ваш, Гаевой, совсем одинокий?

— Может быть, и я, — неохотно отозвался Сотников. — Гаевой действительно в первый же год войны всю свою семью потерял. Так, во всяком случае, он рассказывает…

— Потому, наверно, и нелюдимым стал?

Никандр Филимонович ответил не сразу. Видимо, ему почему-то неприятно было говорить о расценщике.

— Непонятный какой-то он человек, — задумчиво произнес наконец главный кондуктор. — Станешь с ним о фронтовых новостях говорить, так он никогда лишнего вопроса не задаст, не поинтересуется ничем. Как будто это и не у него вовсе вся семья от фашистов погибла. Не понятно мне это…

«Может быть, и в самом деле перестарался Гаевой, — настороженно слушая Никандра Филимоновича, думал Булавин. — Если он враг и роль нейтрального обывателя вздумал разыгрывать, то не учел, значит, что не в фашистской Германии находится, а в Советском Союзе…»

— И не одно только это показалось мне подозрительным, товарищ майор, — продолжал Никандр Филимонович. — Хоть и не очень разговорчив этот Гаевой, но о наших железнодорожных делах поговорить не прочь, и кажется мне, что технику транспортную знает куда лучше, чем простой расценщик или даже паровозный слесарь.

— Что же он, в серьезных технических проблемах разве разбирается? — спросил Булавин, все более удивляясь проницательности Сотникова.

— Да нет, о серьезных проблемах разговора между нами не было, — ответил Никандр Филимонович. — Но по всему чувствуется, что в транспортной технике Гаевой очень сведущ. Вот я и подумал невольно: с чего бы человеку с такими знаниями и, видно, довольно толковому в простых расценщиках состоять? Вы взвесьте-ка все это, товарищ майор. Время ведь военное, к каждому человеку придирчивей, чем обычно, приходится присматриваться…

— Спасибо вам, Никандр Филимонович, — протянул Булавин руку Сотникову. — Может быть, и пригодится нам ваш совет.

Две с половиной тысячи тонн

Доронин только что прибыл из Воеводино в Низовье с порожняком и теперь должен был забрать в сторону фронта воинский эшелон. До обратного рейса оставалось еще минут тридцать, и Сергей со своим помощником Алексеем Брежневым решили наскоро пообедать в деповской столовой.

Быстрым взглядом окинув помещение, Доронин увидел в самом углу у окна еще одного машиниста из Воеводино — Петра Петровича Рощина.

— Позвольте к вам пристроиться, Петр Петрович, — обрадованно обратился он к Рощину, заметив за его столом свободные места.

— А, Сергей Иванович, мое почтение! — приветливо отозвался Рощин, протягивая руку Доронину. — Присаживайся, пожалуйста. У меня, кстати, разговор к тебе есть. — И, торопливо проглотив несколько ложек супа, добавил: — За лекции твои поблагодарить хочу. Для меня лично много поучительного в них оказалось.

Сергею приятно было услышать эту похвалу от придирчивого, скуповатого на слова Петра Петровича — одного из старейших машинистов Воеводино, который много лет без аварий проработал на железной дороге.

— Могу похвалиться даже, — продолжал Петр Петрович, наклоняя тарелку, чтобы зачерпнуть остатки супа, — повысил и я, по твоему примеру, интенсивность парообразования на своем паровозе.

— Приятно слышать это, Петр Петрович!

— Больше того тебе скажу, — продолжал Рощин, отодвигая тарелку и наклонясь над столом в сторону Сергея, — тяжеловесный хочу взять сегодня.

Удовлетворившись впечатлением, какое произвели эти слова на Доронина и Брежнева, он добавил:

— Не знаю, как другие, а я не стыжусь поблагодарить вас, молодежь, за учебу. Не мешало бы, однако, и вам кое-чему у нас, стариков, поучиться. Знаешь ли ты, к примеру, что известный инженер-теплотехник Камышин специально приезжал ко мне советоваться относительно угольных смесей?

— А мы, Петр Петрович, ничьей инициативы не зажимаем. В лектории нашем всякий может своим опытом поделиться. Меня, например, никто специально не просил лекции читать. Сам почувствовал, что надо.

— А ты себя с нами не равняй, — нахмурился Петр Петрович. — Мы, старики, люди, как говорится, старой формации, нас не грех и попросить иной раз.

— Учтем это, Петр Петрович

— Да я не к тому этот разговор завел, чтобы вы меня упрашивали, — с досадой махнул рукой Рощин. — Не себя лично имел я в виду. Прошу, однако, запланировать на декабрь месяц и мою лекцию по теплотехнике…

А когда, пообедав, Доронин с Брежневым пробирались между столиками к выходу, торопясь на паровоз, Алексей легонько толкнул Сергея локтем в бок:

— Видал, что творится? А мы-то Петра Петровича закоренелым консерватором считали! Сказать по совести, я думал даже, что он в лекторий наш затем только и ходит, чтобы вопросы каверзные задавать.

— Плохо, стало быть, мы людей знаем, особенно стариков, — заметил на это Доронин, выходя из столовой на станцию.

Все пути вокруг были теперь забиты составами, и для того, чтобы добраться до своего паровоза, Доронину с Брежневым приходилось то подлезать под вагоны, то перелезать через тормозные площадки. Когда же, наконец, увидели они свой локомотив, им навстречу спрыгнул из паровозной будки кочегар Телегин.

— Случилось что-нибудь, Никифор? — озабоченно спросил Доронин, дивясь возбужденному виду Телегина, славившегося своей невозмутимостью.

— Угля нам на складе паршивого дали, Сергей Иванович, — с досадой ответил Телегин, сплевывая черную от угольной пыли слюну. — Такой только подкинь в топку — в момент всю колосниковую решетку зашлакует.

— Что они, подвести нас хотят, что ли? — разозлился Брежнев, торопливо взбираясь вслед за Дорониным на паровоз. — Мы же дежурному по станции слово дали тяжеловесный состав взять…

— Постой, Алексей, не шуми без толку! — недовольно махнул на него рукой Доронин, заглядывая в тендер. — Не весь же мы уголь сожгли, которым в Воеводине заправлялись?

— Осталось немного, — буркнул Телегин, разгребая лопатой бурую массу угля.

— Не хватит его даже мало-мальски сносную смесь приготовить, — хмуро добавил Брежнев.

— Эй, есть тут кто? — раздался вдруг снизу голос дежурного по станции Низовье.

Сергей спустился с тендера в будку и выглянул в окно. К его удивлению, дежурный был не один. С ним рядом стоял Петр Петрович Рощин.

— Пришел попрощаться с вами и пожелать счастливого пути, — с необычной для него торжественностью проговорил Петр Петрович. — Я ведь тоже без малого две тысячи тонн беру!

— Товарища Рощина мы сейчас отправляем, — подтвердил дежурный, — а вас — за ним следом. Пришел только вес поезда согласовать. Как вы насчет двух с половиной?

— Две тысячи с половиной на таком угле?! — дрогнувшим голосом воскликнул Брежнев, но Сергей Доронин, не дав Алексею договорить, решительно отстранил его от окна:

— Хорошо, мы возьмем две тысячи с половиной, — и, повернувшись к Рощину, добавил: — Только и вы учтите это, Петр Петрович.

— Понятное дело, — понимающе кивнул Рощин. — Мой поезд вас не задержит. Можете не беспокоиться. А насчет угля вот что посоветую: смешайте вы его с нашим, воеводинским, в пропорции один к трем, да следите, чтобы он ровным слоем на колосниковую решетку ложился, и все будет в самый раз.

Попрощавшись еще раз и уже собираясь уходить, Рощин добавил с упреком:

— А ты что же это, Сергей, заходить к нам редко стал?

— Занят все… — смутившись и даже покраснев слегка, ответил Доронин.

Петр Петрович сделал вид, что не заметил его смущения:

— Освободишься — заходи. Мы тебе всегда рады.

И он торопливо зашагал к своему паровозу, уже стоявшему в голове поезда.

— Договорились, значит, насчет веса? — спросил дежурный, тоже собираясь уходить.

— Прежде всего один вопрос, — остановил его Доронин: — Кто дежурный диспетчер сегодня?

— Анна Рощина.

— Рощина? — обрадованно переспросил Сергей. — Согласовать с ней нужно бы…

— Согласовано уже, — поспешил заверить его дежурный. — «Зеленую улицу» обещает она до самого Воеводино. Хороший диспетчер эта Рощина, хотя я ее и в глаза ни разу не видел.

— Увидели бы, так еще и не то бы сказали, — улыбнулся Брежнев, слегка толкнув локтем Сергея.

Доронин метнул на своего помощника недовольный взгляд и решительно заявил:

— Ну, раз с диспетчером все улажено, остается только последний вопрос: когда паровоз можно подавать?

— Минут через пятнадцать, — ответил дежурный, посмотрев на часы, и, по-военному откозыряв Доронину, ушел.

— Ну, хлопцы, — обратился Сергей к своей бригаде, — срочно поднимайте пары до предела. Времени у нас в обрез.

Квартирант тети Маши

Весь следующий день майор Булавин думал о Гаевом. Кто же он все-таки: тайный агент или замкнувшийся в себе несчастный человек, потерявший семью?

Капитан Варгин, конечно, может оказаться правым — сведения об одних только паровозах депо Воеводино, доставляющих грузы к фронту, очень важны для гитлеровской военной разведки. Но как Гаевой передает их своему резиденту? С помощью радио? Едва ли. По данным радиоразведки, за последнее время в районе Воеводино и его окрестностей не было засечено ни одной подозрительной радиопередачи. Здесь вообще не работало ни одной рации, кроме тех, что находились в воинских частях.

По наведенным Булавиным справкам, Гаевой и по почте не вел никакой переписки. Не поступало писем и на его имя. Возможность сообщения через связных тоже была исключена — оперативные работники Булавина ни на секунду не упускали его из поля своего зрения. А это было нетрудно, так как, кроме конторы паровозного депо, он никуда не ходил. Не посещал никто и домик старушки, у которой он снимал квартиру. Да и сама старушка, по заверению капитана Варгина, была вполне благонадежной. Оказалась она к тому же теткой Семена Алешина.

Конечно, Гаевой мог придумать какой-нибудь более хитроумный вид связи со своим резидентом или непосредственно с самим управлением разведки и контрразведки при главном штабе германских вооруженных сил. Но может ведь оказаться, что Гаевой и не шпион вовсе…

Раздумывая над этим, майор Булавин тяжело прохаживался по скрипучим половицам своего кабинета.

А в это время его помощник капитан Варгин вел беседу с Семеном Алешиным.

— Так ты говоришь, что тетушка твоя хорошего мнения о своем квартиранте? — спрашивал он Семена, прогуливаясь с ним в скверике возле железнодорожного клуба.

— Самого наилучшего, — почему-то смущенно проговорил Алешин. — Любезнейшим человеком его считает. Он ей все время разные мелкие услуги оказывает: то дров наколет, то воды принесет. А вчера я узнал, что он даже письма за тетю Машу пишет сестре ее, Глафире Марковне Добряковой — другой моей тетке, проживающей в нашем областном центре. Тетя Маша рада, конечно, что такой добровольный писец нашелся. Она ведь уже старуха, и зрение у нее неважное, а переписываться большая любительница.

— Так-так, — задумчиво проговорил Варгин, комкая потухшую папиросу. — А ты не поинтересовался, Сеня, диктует она ему или он сам ей письма сочиняет?

— Поинтересовался, — ответил Алешин. — Тетя говорит, что она лишь сообщает ему, о чем хотела бы написать, а Аркадий Илларионович, будучи почти своим человеком в ее доме, пишет остальное уже по своему усмотрению и это будто бы получается у него куда «душевнее», чем у нее самой.

— А сам он переписывается с кем-нибудь? — снова поинтересовался Варгин.

— Тетя Маша уверяет, что ни с кем: вся семья его погибла ведь.

— А другая твоя тетя тоже, значит, старушка?

— Еще постарше тети Маши! Но живет она не одна. В доме ее полно разных внучек, племянниц и прочих родичей. Я даже не знаю всех как следует.

— А ты случайно не знаешь, когда тетя Маша Глафире Марковне последнее письмо послала?

— Как раз об этом сегодня разговор зашел, — обрадованно сообщил Семен. — Оказывается, вчера только тетя Маша с Аркадием Илларионовичем какое-то очень чувствительное послание ей сочинили.

Узнав адрес тети Глаши и поблагодарив Алешина, Варгин поспешил к майору Булавину.

Евгений Андреевич писал в это время письмо жене на Северо-Кавказский фронт.

— Есть что-нибудь новенькое? — с надеждой спросил он капитана.

— Да, кое-что удалось узнать, — проговорил Варгин, торопливо снимая шинель и вешая ее на крючок в нише возле дверей.

Булавин заложил недописанное письмо в книгу и спрятал ее в письменный стол.

— Присаживайтесь, Виктор Ильич, — сказал он капитану, подавая стул.

Варгин присел к столу и, облокотись на край его, возбужденно стал рассказывать Булавину все, что услышал от Алешина.

— Нет сомнений, товарищ майор, — убежденно заключил он, — Гаевой ухитряется каким-то образом использовать переписку теток Алешина для шпионских донесений своему резиденту, обосновавшемуся, видимо, где-то у нас в областном центре.

Внутренне Евгений Андреевич уже почти согласился с Варгиным, однако не торопился высказать ему своего согласия. Встав из-за стола, он медленно походил по комнате и остановился у окна.

По улице шли в школу малыши с портфелями, с солдатскими полевыми сумками и просто со связками книг под мышкой. Внимательно всматриваясь в них, Булавин почти так же остро, как вчера у карты с линией фронта, почувствовал вдруг, что и жизнь этих маленьких граждан, и труд их родителей, и эта станция с паровозным депо и крупным железнодорожным поселком — все теперь будет зависеть от его проницательности, от решительности его действий…

Подойдя к телефону, майор решительно набрал номер местного почтового отделения.

— Приветствую вас, Михаил Васильевич, — поздоровался он с начальником почтового отделения Кашириным. — Булавин вас беспокоит. Скажите, пожалуйста, не ушла еще от вас иногородняя почта? Тогда у меня просьба: проверьте, пожалуйста, нет ли среди полученной вами корреспонденции письма на имя Глафиры Марковны Добряковой. Я буду у себя на квартире еще минут пятнадцать — двадцать.

Звонок раздался спустя несколько минут. Булавин нетерпеливо снял трубку.

— Слушаю вас, Михаил Васильевич. Есть, значит, письмо на имя Глафиры Добряковой? Очень хорошо. Срочно пришлите его мне.

Диспетчер Анна Рощина

У диспетчера станции Воеводино Анны Рощиной сегодня был тяжелый день. Почти ни один поезд не удавалось ей провести по графику. То налеты фашистских бомбардировщиков задерживали их в пути, то неисправность вагонов, требующая отцепки, мешала отправиться со станции вовремя, то с локомотивами происходила какая-нибудь задержка. А тут еще на линии был паровоз Сергея Доронина, который вел тяжеловесный поезд, и ему нужно было обеспечить «зеленую улицу».

Анна хорошо знала, что станция Низовье, на которой находилось оборотное паровозное депо, постоянно была забита составами. Рядовой машинист мог взять с этой станции лишь до полутора тысяч тонн груза, а Сергей брал по две тысячи с лишним и этим помогал разгружать станцию, всегда находившуюся под угрозой налета вражеской авиации. А раз уж он брал тяжеловесный поезд, ему нужен был беспрепятственный, свободный путь. Доронин к тому же и не имел возможности останавливаться на многих промежуточных пунктах — на них просто не поместился бы его состав.

То, что делалось Анной для Доронина, шло, конечно, на общую пользу, однако теперь все чаще приходила к Анне мысль, что на транспорте, где все находится в такой сложной взаимозависимости, рекорды одиночек иногда вступают в противоречие с ритмом работы многих участков железной дороги.

Нужно было разобраться в этом и найти какой-то выход, но Анна ничего пока не могла придумать. К тому же сегодня ее беспокоил не один только Сергей Доронин. Сегодня ее отец, Петр Петрович Рощин, впервые вел тяжеловесный поезд, и это одновременно и радовало, и тревожило Анну.

В диспетчерской комнате, в которой работала Рощина, был идеальный порядок, Тут находились лишь крайне необходимые для связи и контроля приборы. Ничто не должно было отвлекать внимания диспетчера от его главной обязанности — командовать движением поездов.

На столе перед Анной лежал диспетчерский график, покрытый тонкой сеткой вертикальных и горизонтальных линий, по которым она с помощью диспетчерского лекала цветными карандашами наносила пройденный путь поездов своего участка. Тут же на длинной складной подставке висел микрофон. Слева от него помещался продолговатый черный ящичек — селекторный аппарат с маленькими ручками-ключами для вызова станций. В складках материи, драпирующей стены диспетчерской, потрескивал репродуктор. Чуть пониже висели большие электрические часы. Прямо перед глазами — расписание движения поездов.

Повернув селекторный ключ, Анна вызвала Песочную.

— Как двенадцать сорок два? — назвала она в микрофон номер поезда отца.

— Прибыл по расписанию, — отозвался из репродуктора простуженный голос дежурного по станции Песочная.

— У него набор воды в Городище, а за ним следом Доронин идет с двумя с половиной тысячами. Не задержит он Доронина? Вызовите его к селектору.

— Понял вас, — отозвался дежурный.

А спустя несколько минут из репродуктора послышался голос Петра Петровича.

Анне хотелось сказать ему просто: «Папа, постарайся, пожалуйста, не подвести Сергея» и еще что-нибудь теплое, ободряющее, но вместо этого пришлось спросить официально:

— Вы знаете, Петр Петрович, что следом за вами идет Доронин с тяжеловесным?

— Знаю, товарищ диспетчер. Можете не беспокоиться — не подведу Доронина.

— Но у вас набор воды в Городище.

— Воды хватит. Обойдусь без набора.

«Молодец папа!» — радостно подумала Анна, но в микрофон сказала своим обычным официальным голосом:

— Тогда пропущу вас через Городище с хода.

Медленно текли минуты. Поезд Рощина по графику должен был проследовать через Городище только в пятнадцать часов сорок минут. За окном гремели зенитки, сотрясая стены здания, но Анна, казалось, не слышала ничего. Ее беспокоил лишь отец да Сергей Доронин с его двумя с половиной тысячами тонн важного для фронта груза. Сам командарм уже не раз справлялся о нем у начальника станции, и Анна знала об этом.

Трижды тяжело грохнуло что-то неподалеку от станции. С потолка на голову Анны посыпалась известка.

«Опять бомбят…» — с тревогой подумала она.

Но в это время раздался голос из репродуктора, и Анна уже ничего не слышала, кроме него.

— Диспетчер!

— Я диспетчер.

— У селектора Городище. Двенадцать сорок два прошел тридцать пять.

«Наконец-то», — облегченно вздохнула Анна, взглянув на часы. Стрелка их была на пятнадцати часах тридцати пяти минутах, но дежурный по станции Городище доложил Анне только минуты, так как в диспетчерской службе для лаконичности не принято называть часы.

Отец, значит, прошел Городище на пять минут раньше времени, предусмотренного графиком!

«Молодец папа! — мысленно воскликнула счастливая Анна. — Ты всегда был хорошим машинистом, а теперь помолодел словно. Непременно напишу об этом Алеше и Лене на фронт…»

И тут снова вспомнила она Сергея. Это ведь он вдохновил ее отца на такой подвиг…

От этих мыслей весь день у Анны было хорошее настроение, и она увереннее, чем всегда, командовала своим диспетчерским участком, смелее принимала оперативные решения, а к концу смены многие опаздывавшие поезда ввела в график.

Разгадка крапленого письма

Капитан Варгин был специалистом по расшифровке секретных донесений. Ему и поручил майор Булавин заняться письмом Марии Марковны, написанным рукою Гаевого.

Капитан тщательно исследовал его, но ему не удавалось обнаружить никаких следов шифровки. А когда он сделал снимок письма, оно оказалось покрытым множеством мелких, беспорядочно разбросанных крапинок. Решив, что крапинки могли получиться на снимке случайно, вследствие недоброкачественной фотопленки или фотобумаги, Варгин повторил опыт. Но результат и на этот раз оказался тот же.

«Выходит, что крапинки тут не случайно», — решил капитан.

Гаевой, видимо, нанес их на письмо таким химическим веществом, которое обнаруживалось лишь при фотографировании. Не оставалось сомнений, что он хотел скрыть их от посторонних глаз.

Придя к такому заключению, Варгин вооружился лупой, пытаясь обнаружить в положении подозрительных крапинок какую-нибудь систему. Но после нескольких часов напряженной работы вынужден был отказаться от своего намерения. Крапинки по-прежнему казались капитану хаотически разбрызганными по всему тексту и пустым полям письма.

Был уже поздний вечер, когда майор, занимавшийся весь день срочными делами, вызвал Варгина к себе.

— Ну как, Виктор Ильич, поддается разгадке криптограмма Гаевого? — спросил он капитана.

— Не поддается, товарищ майор, — уныло проговорил Варгин, нервно теребя в руках фотокопии письма и листки исчерченной замысловатыми знаками бумаги. — Никак не могу нащупать систему в сумбуре этих чертовых крапинок.

Варгин прекрасно разбирался во всех тонкостях искусства дешифровки, но у него бывали моменты, когда ему начинало вдруг казаться, что он зашел в тупик. Тогда инициатива покидала его и он прекращал поиски.

Майор знал этот недостаток своего помощника и всегда старался ободрить его.

— Дайте-ка мне посмотреть эти таинственные крапинки, — попросил он Варгина, протягивая руку за снимками письма. — Быть не может, чтобы тут так уж все было неприступно.

— Я перепробовал все, — пожал плечами капитан. — Сначала пытался читать буквы письма, на которых были крапинки, справа налево, потом слева направо, затем через букву, через строчку и вообще самыми невероятными способами, однако у меня все еще нет ни малейшей ниточки, за которую можно было бы уцепиться.

Капитан Варгин произнес это совершенно безнадежным тоном, не допуская и мысли, что Булавин сможет ему помочь.

Майор долго рассматривал снимки в сосредоточенном молчании. Он знал, как любил капитан хитроумные головоломки, как мог сутками без сна и отдыха сидеть над группами цифр или замысловатыми рисунками орнамента, в графических линиях которого были запрятаны схемы дорог и станций, зарисованных шпионами. Ему можно было поверить, что он перепробовал все возможные комбинации читки крапленых букв на снимке письма. Видимо, и в самом деле криптограмма была необычайно замысловатой.

— Я бы отпустил вас спать, капитан, — медленно, будто все еще раздумывая над чем-то, проговорил наконец Булавин, — однако к утру мы должны возвратить на почту это письмо.

— А нельзя разве задержать его до следующей отправки? — удивился Варгин.

— Это исключается, — тоном, не терпящим возражений, произнес майор, потирая усталые глаза. — Письмо необходимо возвратить на почту и отправить по адресу без задержки, но до этого непременно нужно узнать его тайный текст.

Булавин взял со стола сильную лупу и, внимательно рассматривая через нее снимки, продолжал:

— Нам нужно, товарищ Варгин, чтобы ни у Гаевого, ни у его адресата не возникло никаких подозрений, а малейшая задержка письма может их насторожить. Что же касается замысловатости шифра, то не хитроумнее же он всех прочих, уже разгаданных вами.

Капитан, задумавшись, низко склонил голову над снимками. Не поднимая глаз на майора, спросил:

— Профессиональное чутье вам это подсказывает или есть более убедительные причины?

Булавин ничего ему не ответил, встал из-за стола и не спеша стал прохаживаться по комнате. Он ходил так довольно долго, ни на минуту не останавливаясь и не произнося ни слова. Варгин терпеливо ждал его объяснений, рассеянно перебирая фотографии и изредка поглядывая на майора.

Прошло уже несколько минут, а Булавин все еще ходил по комнате, будто забыв о существовании Варгина. Неожиданно остановившись перед столом, снова взял из рук капитана фотокопии письма Гаевого. Долго, внимательно рассматривал их на свет и наконец заявил убежденно:

— Это только кажется, капитан, что крапинки беспорядочно разбросаны по всему письму. Присмотритесь-ка повнимательнее, и вы увидите, что между буквами нет ни одного пятнышка. Они только между строчками и словами расположены беспорядочно, а в словах точно пронизывают центры отдельных букв.

— Да, это действительно так, — согласился капитан, — это я тоже заметил.

— Случайность это или тут есть система? — спросил майор, садясь на свое место.

— Пожалуй, может быть, и система, — подумав, не очень уверенно ответил Варгин.

— Так-с, — удовлетворенно произнес майор, — какая-то система нами, значит, обнаружена, а это ведь не пустяк. В решении любой логической задачи это, по-моему, самое главное. Не так ли?

Капитан неопределенно пожал плечами.

— Думается мне, — помолчав немного, продолжал Булавин, — я смогу подсказать вам и еще одну мысль.

Взяв со стола письмо Гаевого, он пояснил:

— Попробуйте-ка читать крапленые буквы не на всей развернутой странице, а по площадям, образованным складками письма. Да учтите к тому же, что тайный текст может быть написан и по-немецки, хотя и русскими буквами.

— Этот способ я еще не испробовал, — признался Варгин и с новой надеждой торопливо стал раскладывать на столе фотокопии письма Гаевого.

…Майор Булавин дремал в кресле за своим письменным столом, когда Варгин осторожно дотронулся до его плеча.

Открыв глаза и увидев улыбающееся лицо капитана, Булавин спросил оживленно:

— Разгадали?

— Разгадал, Евгений Андреевич!

Варгин все еще не мог справиться со счастливой улыбкой, выдававшей его чувства. Он расшифровал за время своей службы в контрразведке не одну головоломку, но всякий раз при этом торжествовал, как школьник.

— Ну, читайте же, — тепло проговорил майор Булавин, с удовольствием закуривая папиросу, предложенную Варгиным.

— «В депо появился новый локомотив ФД 20-1899», — взволнованно прочел капитан Варгин.

— Чутье, значит, не обмануло нас, — задумчиво произнес Булавин, затягиваясь папиросой.

— Прикажете арестовать Гаевого? — спросил Варгин, молодцевато подтягиваясь, будто собираясь к немедленным решительным действиям.

— Нет, зачем же! Это мы еще успеем, — улыбаясь, остановил его Булавин и кивнул на стул, приглашая капитана сесть. — Арестом Гаевого мы лишь спугнем его сообщников, а нам нужно и их вывести на чистую воду. Так что пусть он побудет пока на свободе. Следует только не ослаблять наблюдения за ним, а всю его корреспонденцию строжайше контролировать.

— Слушаюсь, товарищ майор!

— Нужно также возможно скорее выяснить, каким образом ухитряется он получать задания от своего резидента.

— А как же быть теперь с этим письмом? Задержать его или отправить?

— Отправьте. Видно, Гаевой уже раньше успел сообщить своим хозяевам численность нашего паровозного парка. Положение мало чем изменится, если они узнают и еще об одном паровозе.

Решение Военного совета

Длинный стол Военного совета фронта был завален оперативными картами. Пятнистые поля их были расчерчены ломаными линиями переднего края фронта, дугами и овалами расположения войск, стрелками намечаемых ударов. Красный карандаш обозначал на них сведения о своих частях, синий — о частях противника.

Начальник штаба фронта, высокий, худощавый генерал с коротко остриженной седой головой, положил на стол указку, которой только что водил по карте, разостланной на столе.

— Ну-с, значит, все ясно? — спросил он, обводя глазами присутствующих. — Товарищ Быстров, — обратился он к начальнику военных сообщений, — что вам нужно для обеспечения военных перевозок в связи с подготовкой к наступлению на левом фланге нашего фронта?

Быстров поспешно встал, оправляя китель. В папке у него были все необходимые расчеты. Он быстро перелистал несколько бумаг и доложил:

— Прежде всего необходимо значительно увеличить паровозный парк ближайшего к фронту основного паровозного депо. В противном случае оно не справится с перевозкой срочных грузов, поток которых сильно возрастет. Нужно также подбросить кое-что из разгрузочных механизмов на прифронтовые станции. Вот тут у меня полный расчет всего необходимого, товарищ генерал-лейтенант.

Начальник фронтовой контрразведки, сидевший рядом с полковником Муратовым, шепнул ему на ухо:

— Сегодня же свяжитесь с майором Булавиным. Поставьте его в известность, что снабжение наших армий, готовящихся к наступлению, будет идти через его станцию.

В тот же день состоялся разговор полковника Муратова с майором Булавиным. Разговор шел по телетайпу — буквопечатающему телеграфному аппарату — условным кодом.

«На днях начнется переброска военных грузов через вашу станцию в направлении нанесения главного удара, — медленно по кодовой таблице переводил майор Булавин шифрованный текст Муратова. — В связи с этим в ближайшее время значительно увеличат ваш паровозный парк. Гаевого, следовательно, нужно убрать».

«А может быть, пока все-таки не делать этого? — предложил Булавин и на судорожно двигавшейся между его пальцами ленте телетайпа прочел ответный вопрос Муратова:

«Что это даст нам?»

«Пока Гаевой на свободе, — ответил ему майор Булавин, — нам легче будет проследить его связи, а следовательно, и местонахождение резидента, от которого он получает свои задания. Арест же Гаевого только насторожит вражескую агентуру».

«Но, оставаясь на свободе, Гаевой тотчас же донесет об увеличении паровозного парка в Воеводине, и немцам все станет ясно», — высказал свое опасение полковник Муратов.

«Донесения его пойдут через нас, а уж мы постараемся их обезвредить. Мы ведь контролируем каждый шаг Гаевого и всю его переписку. В случае нужды — можно взять его в любую минуту».

Несколько секунд клавиатура телетайпа была неподвижна. Видимо, полковник Муратов обдумывал предложение майора. Затем пусковым сигналом передающий аппарат снова привел в действие механизм принимающего телетайпа. Глухо защелкали клавиши, лента пришла в движение, и майор Булавин, с нетерпением ожидавший ответа Муратова, прочел наконец:

«Хорошо. Оставьте его на свободе до особого распоряжения».

Доклад капитана Варгина

Вернувшись к себе, майор Булавин приказал вызвать капитана Варгина. В ожидании его прихода он нервно ходил по кабинету, обдумывая события последних дней.

Обстановка становилась все сложнее. Теперь, когда было принято решение снабжать готовящиеся к наступлению армии через Воеводино, Гаевой мог причинить много неприятностей. И все-таки это пока не очень пугало Булавина, так как он не считал особенно страшным того врага, который был ему известен.

«А может быть, на нашей станции есть еще и другой агент?» — мелькнула тревожная мысль, но Булавин тотчас же отверг ее. Гитлеровцам не нужен был второй агент на станции Воеводино. Лишний человек мог только испортить им все дело. Скромные сведения о паровозном парке, которыми располагает расценщик Гаевой, вполне должны были их устраивать. Численность паровозного парка дает ведь полную возможность безошибочно судить о наших замыслах на этом участке фронта. Как только будет увеличен паровозный парк в депо Воеводино, не останется никаких сомнений, что наступление начнется на том фланге фронта, к которому ведет железная дорога от станции Воеводино. Неизменность же парка будет свидетельствовать о подготовке наступления где-то на другом участке фронта.

Когда явился капитан Варгин, майор Булавин все еще озабоченно ходил по кабинету, не приняв никакого решения.

— Ну-с, что еще удалось разузнать о Гаевом? — обратился он к капитану.

— Могу доложить вам, товарищ майор, — не без удовольствия начал Варгин, откладывая в пепельницу только что закуренную папиросу, — нам удалось основательно прощупать этого типа. Повышенный интерес его к номерам паровозов, и особенно ко всем новым машинам, установлен теперь абсолютно точно. Гаевой, однако, собирает все эти сведения только легально — в порядке исполнения своих служебных обязанностей. Мы и предполагали это в самом начале, но теперь система шпионской работы Гаевого полностью подтвердилась. Я познакомился почти со всеми побывавшими у него в руках нарядами на ремонт паровозов, находящихся в нашем депо…

— Но позвольте, — перебил капитана Булавин, — а если паровоз не заходит в депо на ремонт, значит, Гаевой тогда не имеет о нем никаких сведений?

— Почему же? Если даже паровоз и не заходит в депо, все равно кое-какой мелкий ремонт производится на путях, а на это тоже выписываются наряды. Таким образом, Гаевой располагает почти исчерпывающими сведениями обо всем паровозном парке нашего депо.

— Ну, а локомотив ФД 20-1899, о котором он донес своему резиденту, действительно новый?

— Действительно. Прямо с завода. Был там на капитальном ремонте.

Размышляя над сообщением Варгина, майор Булавин задумчиво постукивал пальцами по настольному стеклу.

— Вот еще что меня беспокоит, Виктор Ильич: только ли на нашу станцию заброшен шпион? Нет ли их и на соседних? Как вы думаете?

— Вне всяких сомнений, есть они и там!.. — не задумываясь выпалил Варгин.

— Зачем же так торопиться? — укоризненно покачал головой Булавин. — Врагов не следует делать глупее, чем они есть на самом деле. Зачем, например, им засылать своих шпионов на маленькие промежуточные станции? Обслуживающий персонал там невелик, каждый человек на виду. В таких условиях шпиону трудно замаскироваться. Да и не к чему торчать им на таких станциях, на которых даже не все поезда останавливаются.

Булавин долго боролся с искушением закурить, но не выдержал и попросил у Варгина папиросу.

— Другое дело — такая станция, как наше Воеводино, — продолжал он, аппетитно попыхивая ароматным дымком. — Она самая крупная на всем участке от Низовья до фронта. Находясь здесь, можно иметь исчерпывающее представление о всех грузах, идущих к фронту.

— А на узловую станцию не могли они разве забросить еще одного шпиона? — спросил Варгин.

— В Низовье?

— Так точно. Там ведь разветвление дороги — одна линия идет к правому, другая к левому флангу фронта. Позиция для шпиона в Низовье, пожалуй, даже более выгодная, чем у нас. И в перехваченном секретном документе гитлеровцев она упоминается.

— А по-моему, позиция для тайного агента в Низовье совсем не выгодная, так как там нелегко ориентироваться, — возразил Булавин. — Расположение этой станции таково, что уследить за дальнейшим направлением поездов, прибывших из тыла, почти невозможно. А в секретном немецком документе, который я вам показывал, ничего ведь не утверждалось. Там лишь упоминались те станции, которые представляют интерес для их разведки.

Помолчав, Булавин энергично хлопнул ладонью по столу и заключил убежденно:

— Нет, уж если и имеется еще один шпион на наших прифронтовых дорогах, то только на станции Озерной. Она такая же примерно, как и наша по масштабу, но находится на ответвлении пути, ведущем к противоположному флангу фронта. Если бы существовал успешно действующий шпион на станции Низовье, им незачем было бы держать своего агента еще и в Воеводино.

На привокзальной улице

Доронин и Анна Рощина встретились возле железнодорожного клуба и медленно направились вдоль длинной привокзальной улицы, в конце которой находился так хорошо знакомый Сергею домик Рощина с молодыми кленами под окнами.

Погода весь день была пасмурной, но к вечеру легкий морозец хорошо подсушил землю. Шуршали под ногами опавшие листья деревьев, хрустели тонкие пленки льда на лужицах в выбоинах асфальта. Анна любила эти первые заморозки поздней осени и с удовольствием глубоко вдыхала холодный воздух.

Сергей был задумчив, и они некоторое время шли молча. Сначала это даже нравилось Анне. Она то прислушивалась к шороху листвы под ногами, то с детским озорством давила хрупкие льдинки на лужицах и изо всех сил старалась согреть своей теплой рукой большую холодную руку Сергея. Однако вскоре молчание его начало тяготить Анну. Не выдержав, она спросила:

— Что это ты неразговорчивый такой сегодня, Сережа?

А Сергей по-прежнему молчал, будто и не расслышал ее вопроса. Никогда с ним не было такого. Обычно при встречах с нею он был весел, оживлен, рассказывал что-нибудь о своей работе, делился замыслами. Почему же он такой молчаливый сегодня?

И вдруг ее осенила догадка:

«Может быть, решится наконец?..»

И хотя сама она еще совсем недавно ждала этого разговора, почему-то теперь испугалась…

— Видишь ли, — проговорил наконец Сергей не очень твердым голосом, — я давно уже собирался тебе сказать…

Но тут он внезапно поскользнулся и чуть не упал. Анну развеселило это маленькое происшествие, и она рассмеялась так заразительно, что рассмешила и Сергея. Однако он тотчас же снова насупился и сказал тоном упрека:

— Разве с тобой поговоришь серьезно о чем-нибудь, кроме диспетчерской службы?

— А я что-то и не помню, чтобы ты когда-нибудь отважился на более серьезный разговор, — снова засмеялась Анна, умышленно употребив слово «отважился» и давая этим понять Сергею, что она догадывается, о чем может пойти этот «серьезный разговор».

Окончательно смутившийся Сергей тяжело вздохнул и снова замолчал, теперь уже надолго. Но это успокоило ее, так как «серьезный разговор» переносился на другой раз…

Привокзальная улица, по которой шли Сергей и Анна, была совершенно темной. Из замаскированных окон не проникало ни одного лучика света, и от этого создавалось впечатление глубокой ночи, хотя на самом деле не было еще и десяти часов вечера. Чтобы развеселить приунывшего Сергея, Анна хотела было рассказать ему какую-то смешную историю, но в это время они услышали далекий, все нарастающий шум авиационного мотора. А когда самолет был уже над их головами, Анна остановилась и, крепко сжав руку Сергея, спросила:

— Чей это, Сережа?

— Наш, по-моему, — ответил Сергей, всматриваясь в непроглядно-черное небо, будто в нем можно было увидеть что-то. — У фашистского тон другой, ниже гораздо и какой-то охающий. А ты чего, испугалась?

— Нет, мне не страшно, но неприятно как-то… — вздрогнув всем телом, ответила Анна. — Вот когда я на дежурстве — совсем другое дело. Там некогда думать об этом, если даже бомбят. Тогда только одна мысль: вывести поскорее эшелоны со станции, спасти военные грузы, санитарные поезда… В такие минуты всегда чувствуешь себя как в строю, из которого ни шагу нельзя ступить ни вправо, ни влево.

Помолчав, она вздохнула и спросила печально:

— Когда же все-таки война кончится, Сережа?

В эту минуту властный диспетчер, беспрекословно распоряжавшийся поездами на своем участке, показался Сергею маленькой девочкой, которой вдруг стало страшно. И ему захотелось сказать ей что-нибудь в утешение, но нужных слов не находилось…

— Война кончится, Аня, когда мы победим.

— Не блещешь ты красноречием, Сережа! — тихо засмеялась Анна. — Не верится даже, что лекции твои о тяжеловесных поездах таким успехом пользуются.

— А ты бы зашла сама да послушала, — обиделся Сергей.

— Для меня мой папа больший авторитет, чем я сама, — не без гордости за отца заявила Анна. — Ему они нравятся. Кстати, он очень просил меня сегодня затащить тебя к нам. У него к тебе какое-то серьезное дело.

Жизнь подсказывает Булавину решение

Майор Булавин был теперь занят одной мыслью: как скрыть от врага замысел советского командования. Не раз приходило на ум назойливое желание арестовать Гаевого, но это было линией наименьшего сопротивления, а Евгений Булавин по опыту знал, что она никогда не оказывалась надежной.

Долго ходил сегодня майор Булавин по станции, наблюдая за отправкой поездов. Мысли его были яснее, четче, когда он прохаживался по свежему воздуху, присматриваясь к слаженным действиям станционных рабочих. Особенно привлекали его осмотрщики. Молотками на длинных рукоятках постукивали они по ободам вагонных колес и стальным листам рессор, чутко прислушиваясь к звучанию металла. Работа их требовала тонкого, почти музыкального слуха, способного по тончайшим оттенкам вибрирующей стали угадывать неисправность наиболее уязвимых частей вагона — колес и рессорного подвешивания с его сложной системой пружин и балансиров.

«Вот кому может позавидовать даже настройщик роялей…» — с уважением подумал о них майор Булавин.

Постояв еще немного возле осмотрщиков, готовивших поезд к отправке, Евгений Андреевич задумчиво зашагал дальше по шпалам, пахнущим нефтью и креозотом, мимо длинных составов большегрузных вагонов и санитарных поездов. Раза два прошелся он мимо депо и уже собрался возвратиться назад, как вдруг услышал знакомый голос, окликнувший его.

Булавин обернулся. Позади, улыбаясь, стоял секретарь партийного комитета паровозного депо Мельников, спрыгнувший с подножки маневрового паровоза.

— Мое почтение, товарищ майор, — весело проговорил он, протягивая Булавину руку. — Давненько вы к нам не заглядывали.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — обрадованно отозвался Булавин, пожимая крепкую, мускулистую руку Мельникова.

Евгений Андреевич хорошо знал этого плотного, невысокого, человека в кожаной куртке с форменными железнодорожными пуговицами — встречался с ним в райкоме партии, не раз заходил к нему в партийный комитет.

— А у нас тут интересные дела творятся! — возбужденно заговорил секретарь партийного комитета. — Движение тяжеловесников достигло такого размаха, что мы подумываем о сокращении паровозного парка процентов этак на тридцать пять — сорок. Неплохо ведь, а? Что вы на это скажете?

И тут мелькнула вдруг у Булавина смелая мысль.

— А не могли бы ваши машинисты, Иван Петрович, взять на себя обязательство: не увеличивая количества паровозов, перевезти в полтора-два раза больше грузов, чем они возят сейчас? — спросил он, пытливо вглядываясь в серые глаза Мельникова.

Секретарь партийного комитета задумался. Булавин хотел было пояснить, для чего это нужно, но Мельников и сам отлично все понял:

— Для фронта, стало быть, требуется?

Евгений Андреевич утвердительно кивнул головой.

— Нужно будет с народом об этом потолковать. И, пожалуй, не с одними только машинистами. Постараюсь к завтрашнему дню поговорить кое с кем.

В тот же день вечером Булавин зашел к Сергею Доронину. Машиниста дома не оказалось.

— Где бы мне разыскать его, Елена Николаевна? — спросил он мать Сергея.

— Не сказал он мне ничего, — ответила Доронина и добавила улыбнувшись: — Думается мне, однако, что у Рощиных.

«Это даже к лучшему, — обрадовался Булавин, направляясь к Рощиным. — Не мешает и с Петром Петровичем посоветоваться. Да и дочка его, Анна Петровна, — лучший диспетчер на участке. Может быть, и она что-нибудь подскажет…»

Двери Булавину открыл сам Петр Петрович.

Он проводил Булавина в просторную комнату, в которой за большим столом, склонившись над какими-то схемами и чертежами, сидели Сергей и Анна. Они были настолько увлечены своим занятием, что не заметили даже прихода майора.

— Добрый вечер, друзья! — весело проговорил Булавин, переступая порог комнаты.

— А, Евгений Андреевич! — оживленно воскликнул Сергей, подымаясь навстречу Булавину.

Встала и Анна.

— Здравствуйте, Анна Петровна! — протянул ей руку Булавин и спросил, кивнув на стол: — Что это вы бумаги столько извели? Какие стратегические планы разрабатываете?

— Наши железнодорожные дела обсуждаем, товарищ майор, — ответила Анна. — Да вам это вряд ли интересно…

— Почему же? — улыбаясь, спросил Булавин. — Меня как раз именно это и интересует. Может быть, посвятите меня в ваши замыслы?

Сергей с Анной смущенно переглянулись.

— Решили мы пересмотреть график движения поездов, — не очень уверенно начал Сергей. — Уплотнить его немного. Вот прикинули пока приблизительно, но и то получается большое сокращение во времени на каждом рейсе. Правда, Аня?

Анна утвердительно кивнула и добавила:

— Мне думается, что, если собраться диспетчерам и машинистам да обсудить сообща такой уплотненный график, можно было бы почти вдвое увеличить оборот паровозов и, следовательно, вдвое больше перевезти грузов.

— А если к тому же водить еще и тяжеловесные поезда, — поддержал ее Сергей, — можно перевезти грузов еще больше. Сейчас, когда такая нужда в паровозах, мы вполне могли бы обеспечить теперешний грузопоток половиной нашего парка, а остальные локомотивы отправить туда, где в них большая потребность.

До поздней ночи просидел Евгений Андреевич с Сергеем, Анной и Петром Петровичем, обсуждая возможности увеличения перевозки военных грузов. А когда возвращался домой, на душе у него было легко не только потому, что он нашел наконец решение трудной задачи, но и потому еще, что решение это подсказали ему сами железнодорожники.

Долго в эту ночь Евгений Андреевич не ложился спать. Он включил радиоприемник и настроился на волну одной из московских станций. Сильные аккорды рояля наполнили комнату. Они звучали настойчиво и властно, полные несокрушимой воли. Их тотчас же подхватила могучая волна звуков оркестра. Сначала Евгению Андреевичу казалось, будто оркестр лишь повторял мелодию вслед за роялем, но, прислушавшись, он ясно почувствовал, что музыкальная тема звучала в оркестре ярче, красочнее, выразительнее. Оркестр не только поддерживал четкий, мужественный голос рояля — он придавал ему величие, сливаясь с ним в мощный, торжественный гимн.

«Как хорошо! — взволнованно подумал Евгений Андреевич. — Чайковский, наверно…»

И чем больше прислушивался он к звукам симфонии, тем полнее сливались они с его собственными чувствами и мыслями. Даже когда утихло все и диктор объявил перерыв, Евгений Андреевич долго еще продолжал ходить по комнате, раздумывая над пережитым за всю свою нелегкую жизнь.

Усевшись потом за стол, он расстегнул воротник кителя, достал бумагу и торопливо стал писать жене. Хотя и нельзя было рассказать ей всего, что он делал и собирался сделать, она должна была понять по тону его письма, что он очень счастлив, что ему удалось найти решение какой-то очень важной задачи.

Письмо Глафиры Добряковой

Спустя два дня в партийном комитете паровозного депо состоялось совещание машинистов, вагонников, эксплуатационников и путейцев. Присутствовал на нем и майор Булавин. О проекте нового, уплотненного графика движения поездов докладывала Анна Рощина.

Вернулся в свое отделение Евгений Андреевич поздно ночью в хорошем настроении. Тут у него тоже были новости — пришло наконец долгожданное письмо на имя тети Маши от Глафиры Добряковой. Его доставили майору, как только ушел он на собрание, и капитан Варгин вот уже несколько часов трудился над его дешифровкой. Фотокопия этого письма была тотчас же отослана в управление Привалова.

Приказав дежурному вызвать капитана, Булавин прошел в свой кабинет. Торопливо просмотрев пакеты с секретной почтой, он остановил свое внимание на радиограмме, присланной полковником Муратовым. Забыв об остальной корреспонденции, он перечитал радиограмму несколько раз и раздумывал над нею до тех пор, пока не вошел капитан Варгин, вид которого обеспокоил майора. Пристально всмотревшись в бледное, с темными кругами под глазами лицо капитана, Евгений Андреевич спросил озабоченно:

— Не захворали ли, Виктор Ильич?

— Да нет, ничего вроде… Голова только слегка побаливает. Мигрень, наверно.

— Знаю я эту мигрень, — усмехнулся Булавин. — Мне дежурный докладывал, что вы за последние сутки ни на минуту глаз не сомкнули. А тайный текст письма Добряковой не удается, значит, «анатомировать»?

— Не удается, товарищ майор, — смущенно улыбнулся капитан. — По внешнему виду нет в нем ничего подозрительного. Я фотографировал его разными способами, в разных лучах и фильтрах, но все безрезультатно. А ведь быть того не может, чтобы в письме Глафиры Добряковой не было тайного текста.

Майор снова пристально посмотрел на Варгина и строго произнес:

— Вот что, товарищ капитан: распорядитесь-ка, чтобы дежурный запросил у полковника Муратова разрешение на мой выезд к нему для срочного доклада, а сами немедленно отправляйтесь спать. И учтите: это не совет, а приказ. Для разгадки шифров нужна свежая голова.

— Но как же все-таки быть с письмом? — удивился Варгин. — Утром оно должно быть доставлено Марии Марковне. Нельзя задерживать его у нас так долго, это может показаться Гаевому подозрительным.

— Оно и будет доставлено Марии Марковне утром, — спокойно заметил майор, еще раз пробегая глазами сообщение полковника Муратова.

— Без расшифровки?

— Нет, расшифрованным.

— Кто же сделает это, если я буду спать? — Варгин недоуменно потер ладонью лоб, на котором резче обозначились две глубокие морщины.

— Вы.

— Кажется, я в самом деле заработался… — растерянно проговорил капитан, — ничего понять не могу.

— Попробую вам помочь, — улыбнулся Булавин. — Только что я получил очень важное сообщение от полковника Муратова. Ему удалось установить, что адресат Марии Марковны — действительно ее родная сестра. Но к вражеской агентуре эта очень старая и безусловно честная женщина никакого отношения не имеет.

— Так в чем же тогда, дело?..

— А вы не перебивайте и слушайте дальше. Сестра Марии Марковны, Глафира Марковна Добрякова, престарелая женщина, живет в собственном доме с замужними дочерьми и внучками, так что семья у нее довольно большая. К тому же почти ежедневно навещают ее многочисленные племянники и племянницы. Нет сомнения, что кто-то из членов семьи Добряковых или из навещающих их родственников является вражеским агентом либо пособником его.

— Какой же вывод следует из этого? — спросил Варгин, предлагая майору папиросы.

Булавин, слишком много куривший в последние дни, хотел было отказаться, но сокрушенно махнул рукой и торопливо закурил.

— А вывод, по-моему, таков, — сказал он, жадно попыхивая сизоватым дымком папиросы. — Вражеские агенты очень осторожны. Сами они не ведут переписки, но паразитически пользуются перепиской двух старушек.

— Как Гаевой использует письма Марии Марковны, нам теперь известно, — задумчиво заметил капитан, — но как ухитряется делать это агент, с которым Гаевой ведет переписку? Пока я не в состоянии сообразить…

— Однако кое-что сообразить все-таки можно, — пояснил Булавин. — Разве не обратили вы внимания на то, что письмо Глафиры Добряковой написано той же рукой, что и адрес на конверте? А из этого следует, что вряд ли кто-то мог использовать текст его таким же образом, как и Гаевой.

— А почему не допустить, что и письмо и адрес на конверте написаны кем-нибудь по просьбе Глафиры Добряковой?

— Это предположение отпадает, — решительно возразил Булавин: — По фотокопии письма Глафиры Марковны, отосланной вами генералу Привалову, полковник Муратов установил, что написано оно лично Добряковой. В связи с этим наиболее вероятным будет допустить, что шпион мог получить письмо Глафиры Марковны только для того, чтобы отнести его на почту или опустить в почтовый ящик. (Кстати, полковнику Муратову достоверно известно, что старушка Добрякова почти не выходит из дому.) Получив же письмо в руки, шпион без труда мог сделать на нем незаметную шифрованную запись. Я лично почти не сомневаюсь, что шифр этот скорее всего где-нибудь на конверте.

— Да, все может быть именно так, — после некоторого раздумья согласился Варгин, — и я совершил ошибку, занимаясь всем текстом письма, не определив наиболее вероятного места записи шифровки. Теперь, надеюсь, дело пойдет успешнее.

— Не сомневаюсь в этом, — убежденно заявил майор. — Распорядитесь насчет посылки телеграммы полковнику Муратову, Виктор Ильич, и — немедленно спать! Повторяю — это не совет, а приказ.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— А завтра утром… — майор слегка отдернул рукав кителя, взглянул на часы и добавил, улыбаясь: — Завтра, оказывается, уже наступило. Ну, в таком случае, сегодня часиков в пять утра вам нужно снова быть на ногах и продолжать начатую работу. Желаю успеха!

В ожидании решения

У полковника Муратова было смуглое, сухощавое лицо с густыми черными, нависающими бровями. Разговаривая, он пристально смотрел в глаза собеседнику, и это почти на всех производило неприятное впечатление.

Первое время этот взгляд смущал и Булавина, но со временем он привык к нему. Гораздо более беспокоило его теперь молчание полковника. Майор давно уже изложил ему свои соображения, а Муратов все еще не проронил ни слова.

— Значит, вы полагаете, — произнес наконец полковник, все еще не сводя с Булавина пристального взгляда, — что Воеводино обойдется наличным паровозным парком, если даже поток грузов увеличится вдвое?

— Безусловно, товарищ полковник, — облегченно вздохнув, отозвался Булавин. Он был рад, что Муратов хоть заговорил наконец.

— А этот Гаевой не сообразит разве, в чем тут дело?

— Гаевому, видимо, предписано избегать малейшего риска, — ответил майор Булавин, то и дело поглядывая на коробку папирос, лежавшую на столе, и делая над собой усилие, чтобы не попросить у полковника закурить. — Шпион явно старается не совать никуда своего носа. Он сидит себе спокойненько в конторе паровозного депо и нисколько не сомневается, что по имеющимся у него сведениям о паровозном парке можно судить и о масштабах перевозок.

— Вы уверены в этом? — спросил полковник, бросив на Булавина испытующий взгляд.

— Уверен, товарищ полковник, — спокойно ответил Булавин. — К тому же — эго не простое предположение: мы следим за каждым шагом Гаевого и убеждены, что единственный источник его информации — наряды на ремонт паровозов.

— Хорошо, допустим, что это так. Но учитываете ли вы то обстоятельство, что усиленная работа паровозов вызовет и увеличение их ремонта? Не бросится это в глаза Гаевому?

— Не думаю, товарищ полковник, ибо весь секрет высокой производительности и состоит как раз в том, чтобы лучше использовать паровозы, следовательно — больше на них работать и меньше ремонтироваться. Гарантией успеха — лунинское движение на нашем железнодорожном транспорте.

Полковник слегка приподнял левую бровь. Он всегда непроизвольно делал это, когда задумывался.

— Насколько мне помнится, это нечто вроде самообслуживания? — произнес он не очень уверенно.

Майор Булавин был кадровым офицером контрразведки. Он безукоризненно знал не только свое дело, но и все то, с чем приходилось ему соприкасаться в процессе выполнения многочисленных заданий командования. Знал он теперь и транспорт не хуже любого железнодорожника, и поэтому не без удовольствия ответил Муратову:

— Вы правы, товарищ полковник, лунинское движение — это действительно нечто вроде самообслуживания. В основе его лежит такой любовный уход за паровозом, который увеличивает производительность и уменьшает износ. Машинисты-лунинцы сами ремонтируют свои паровозы все то время, пока не возникает потребность в промывочном ремонте, при котором неизбежен заход в депо. Вот поэтому-то не только за счет уплотненного графика движения поездов, но и за счет лунинских методов работы собираются железнодорожники Воеводино увеличить свою производительность. К тому же лунинское движение — это ведь не только движение паровозников. Им охвачены и путейцы, и вагонники, и многие другие специалисты железнодорожного транспорта.

Полковник Муратов был скуп на похвалы. Он ничем не выразил своего удовлетворения соображениями Булавина, хотя ему и понравилось серьезное знание майором железнодорожной техники.

— Вы понимаете, конечно, товарищ Булавин, — после небольшого раздумья сказал он майору, — я ведь не могу самостоятельно принять решение по всем тем вопросам, о которых вы мне доложили. Не решит этого и генерал Привалов. Тут необходимо решение Военного совета фронта.

Бросив взгляд на настольные часы, полковник добавил:

— Сейчас двенадцать, а заседание Военного совета в шесть. На нем все и решится. Я доложу о вашем предложении генералу.

В распоряжении майора Булавина оставалось около шести часов. Чтобы убить время, он сходил в экспедицию управления генерала Привалова и получил там секретную корреспонденцию в адрес своего отделения. Затем он долго ходил по городу, который хорошо знал, так как часто бывал здесь до войны. Война сильно изменила его облик. Появились высокие деревянные заборы вокруг разрушенных зданий, белые полоски бумаги крест-накрест перечеркнули окна. Указки с надписью «бомбоубежище» попадались почти на каждом шагу. Строгими, суровыми казались теперь майору Булавину знакомые улицы, хотя жизнь на них кипела, как и в мирное время.

На Первомайской, где было много военных учреждений, часто встречались знакомые. С одними Булавин только здоровался, с другими разговаривал, расспрашивал о новостях и общих знакомых.

Два последних часа перед началом заседания Военного совета Евгений Андреевич провел в управлении Привалова, полагая, что генерал или полковник могут вызвать его для какой-нибудь справки. Но начальство, казалось, совсем забыло о его существовании.

В седьмом часу помощник Муратова, подполковник Угрюмов, посоветовал Булавину:

— Устраивайтесь-ка в гостинице, товарищ майор. Заседание затянется, видимо, до поздней ночи. Если понадобитесь, я пошлю за вами.

Булавин посидел еще с полчаса и ушел в гостиницу. Без аппетита пообедал, просмотрел свежие газеты и долго ходил по номеру взад и вперед, пытаясь представить себе, как решится вопрос с посылкой добавочных паровозов на станцию Воеводино. То ему казалось совершенно бесспорным, что будет принято его предложение, то вдруг закрадывались сомнения, и он начинал нервничать, ощупывать карманы в поисках папирос. Смущало и то обстоятельство, что ни генерал, ни полковник не вызывали его к себе.

«Неужели проект мой кажется им настолько безнадежным, что они даже выслушать меня не хотят?..» — с тревогой думал Булавин, останавливаясь у дверей и настороженно прислушиваясь к звукам шагов, раздававшимся в коридоре. И снова безостановочно принимался вымерять комнату своими длинными ногами…

Лишь в одиннадцатом часу кто-то постучал в дверь его номера. Булавин облегченно вздохнул и громко крикнул:

— Войдите!

На пороге появился посыльный от подполковника Угрюмова.

— Вас вызывает полковник Муратов, — доложил он, прикладывая руку к ушанке.

Торопливо надев шинель, Булавин закрыл дверь своего номера на ключ и почти выбежал из гостиницы.

«На совещание меня вызывают или оно уже кончилось?» — думал он, широко шагая по затемненной улице.

Спустя несколько минут майор был уже на месте, и дежурный офицер тотчас же проводил его к полковнику Муратову.

Полковник, недавно вернувшийся с Военного совета, медленно ходил по кабинету, озабоченно хмуря брови.

— Пойдемте, — сказал он, как только Булавин вошел к нему в кабинет, — вас требует к себе генерал.

Ни по виду полковника, ни по голосу его майор не мог догадаться, какое решение принял Военный совет. Спросить же он не решался.

Генерал Привалов, немолодой уже, совершенно седой, но все еще очень бодрый, рассматривал какую-то карту, когда полковник Муратов спросил разрешение войти к нему. Подняв глаза и увидев майора, он приветливо кивнул ему.

— Здравствуйте, товарищ Булавин! Прошу присаживаться.

Спрятав в стол какие-то бумаги и отодвинув в сторону целую кипу различных справочников, он пристально посмотрел в похудевшее за последние дни лицо майора и, заметив на нем признаки волнения, сочувственно спросил:

— Беспокоитесь о судьбе своего предложения?

— Беспокоюсь, товарищ генерал.

Привалов бросил беглый взгляд на полковника, сидевшего против него по другую сторону стола, и неторопливо произнес:

— Прежде чем доложить Военному совету предложенный вами план действий, мы с товарищем Муратовым постарались уточнить кое-что и кое с кем посоветоваться. Начальник дороги, с которым мы консультировались по этому поводу, хорошо отозвался о паровозниках депо Воеводино. Не возражал он и против уплотнения графика движения поездов на прифронтовом участке дороги. Поддержал вашу идею и начальник военных сообщений фронта. Он предложил только держать на всякий случай дополнительные паровозы на узловой станции Низовье, откуда легко будет перебросить их в Воеводино в случае надобности.

Напряженно слушавший генерала майор Булавин даже вздрогнул от неожиданности, когда раздался телефонный звонок. Привалов не торопясь снял трубку с аппарата, стоявшего у него на столе, и минут пять разговаривал с кем-то.

— Ну так вот, — продолжал он, положив трубку, — ни начальник дороги, ни начальник военных сообщений не возражали, стало быть, против осуществления вашей идеи. Это и решило ее судьбу. Я доложил ваш план Военному совету, и он одобрил его.

Заметив, как потеплели настороженные глаза майора Булавина, генерал невольно подумал: «Видно, очень поволновался этот человек за свою идею…»

С удовлетворением отметив это, Привалов продолжал:

— На следующей неделе начнется интенсивная переброска военных грузов по железной дороге в район нанесения главного удара. Если в первые два-три дня Воеводино сможет обойтись своим паровозным парком, считайте, что план ваш окончательно принят.

Агент номер тринадцать дает указания Гаевому

Булавин вернулся от Привалова только на следующий день утром и тотчас же вызвал к себе капитана Варгина. Майора очень беспокоил вопрос с расшифровкой тайного текста в письме Глафиры Добряковой. Удалось ли капитану найти шифр на конверте?

Выезжая в управление по вызову полковника Муратова, Булавин оставил Варгину записку с приказанием протелеграфировать ему, если в шифровке шпионов окажутся важные сведения, но телеграммы от капитана он так и не получил.

Ожидая теперь Варгина, майор подошел к окну и по давней своей привычке стал рассеянно постукивать пальцами по запотевшему стеклу. За окном в густом тумане бесформенным чудовищем медленно проплыл локомотив, протрубил где-то духовой рожок стрелочника, и тотчас же срывающимся фальцетом отозвался ему маневровый паровоз. Небольшой, кажущийся каким-то куцым без тендера, он пятился задом, подпираемый громадой большегрузных вагонов, на лесенке одного из которых висел сцепщик с развернутым флажком в руках.

Будто израсходовав все силы, паровозик начал постепенно замедлять движение и наконец остановился. Однако магический взмах флажка сцепщика снова вернул его к жизни. Суетливо вращая колесами, он рванулся вперед, и по составу побежал нарастающий лязг сцепных приборов. По тому, как долго бежал этот звук от вагона к вагону, майор определил, что состав был длинным.

Булавин любил разноголосый шум железнодорожных станций. Без труда отличал он свистки поездных паровозов от маневровых, пассажирских — от товарных. Узнавал даже «голоса» некоторых локомотивов.

Стоя у окна своего кабинета и прислушиваясь к бегущему от вагона к вагону лязгу металла, Булавин, казалось, целиком был поглощен этим занятием, но чуть только скрипнула дверь за его спиной, как он тотчас же обернулся и увидел Варгина.

Едва взглянув на него, майор облегченно вздохнул.

— Вас можно, кажется, поздравить? — улыбаясь спросил он.

— Можно, товарищ майор, — весело ответил Варгин.

— Любопытно, где же шифр был запрятан?

— На оборотной стороне почтовой марки, и притом довольно оригинально.

— Ну, положим, трюк с использованием почтовых марок для секретной переписки не так уж нов.

— В принципе — да, — согласился Варгин, — но корреспондент Гаевого решил эту задачу остроумнее других.

— Это интересно, — оживился Булавин.

— Шифр на обратную сторону марки письма Добряковой был нанесен фотографическим методом.

— То есть?

— Марка была покрыта эмульсией, на которой микросъемкой запечатлены цифры шифра. Снимок этот был, однако, лишь экспонирован, но не проявлен и не закреплен.

— Значит, при отклеивании марки шифр на ней должен был погибнуть, так как свет уничтожил бы непроявленный и незакрепленный снимок? — воскликнул Булавин, поняв теперь, в чем дело.

— Так точно, товарищ майор, — весело подтвердил Варгин и, довольный произведенным впечатлением, не спеша полез в карман за папиросами.

— Докладывайте же, Виктор Ильич, как вышли из положения? — поторопил его Булавин.

— А вышел я из этого положения довольно просто, — широко улыбнулся Варгин. — Вспомнил, что Гаевой свое донесение в письме Марии Марковны зашифровал фотографическим методом, и решил проверить, нет ли и здесь фототрюка? Посмотрел конверт Добряковой на свет и заметил, что в том месте, где наклеена марка, он не просвечивается, будто специально зачернен чем-то. Это насторожило меня. Похоже было, что и тут не обошлось дело без фотоаппарата. Отклеивать марку от конверта решился я после этого только при красном свете. Правда, и в этом случае был риск засветить снимок, если бы эмульсия его оказалась панхроматической или изохроматической, но иного выхода у меня не было. Нужно ведь было взглянуть, нет ли на марке каких-нибудь знаков, которые химикалии проявителя могли уничтожить.

Варгин давно уже держал в руках папиросу, не решаясь закурить. Он знал, что майор в последнее время воздерживался от курения, и не хотел подвергать его соблазну.

— Закуривайте уж, — махнул на него рукой Булавин. — Хотя вам нужно было бы запретить это в моем присутствии.

Обрадованный капитан торопливо закурил и продолжал:

— Отклеив марку, я обнаружил на обратной стороне ее очень тонкую черную пленку, видимо предохранявшую эмульсию от клея и света. Осторожно отделив эту пленку, не без колебаний решился я опустить марку в проявитель. Ждать пришлось довольно долго, постепенно, однако, стали проявляться на ней какие-то цифры. Как только они обозначились достаточно ясно, я тотчас же закрепил снимок. Вот, можете сами взглянуть на него.

С этими словами Варгин протянул Булавину почтовую марку с тусклыми знаками цифр на оборотной стороне.

— А вот и расшифрованный текст, — добавил капитан, подавая майору листок исписанной бумаги.

Булавин повернул ее к свету и прочел:

«С получением этого письма, под благовидным предлогом побуждайте Марию Марковну писать возможно чаще. Доносите шифром лишь о самом важном. Если не имеете, что донести, пишите от имени Марии Марковны обычные письма ее сестре. Нам важно знать, что вы живы и здоровы. Старым шифром больше не пользуйтесь. Применяйте в дальнейшем шифр номер семь. Будьте предельно осторожны. Тринадцатый».

— Вы имели время подумать об этой директиве Гаевому, — сказал майор Булавин, возвращая Варгину листок с текстом шифровки «Тринадцатого». — Какие соображения у вас возникли?

— Я полагаю, — медленно произнес капитан, — что агент, получающий информацию от Гаевого и скрывающийся под номером тринадцать, догадывается, что со дня на день должны произойти важные события на фронте. В связи с этим ему особенно важна информация о положении на прифронтовых железных дорогах. Вот он и требует от Гаевого писать возможно чаще, чтобы знать, что у нас тут творится. К тому же, в случае отсутствия писем от Гаевого, нетрудно будет сообразить, что он арестован.

— Это во-первых, — заметил Булавин, одобрительно кивнув головой.

— Да, это во-первых, — повторил Варгин, — а во-вторых, нам следует теперь еще тщательнее просматривать письма тети Маши, так как Гаевой все секретные донесения будет шифровать новым, неизвестным нам способом.

Майору Булавину нечего было прибавить к соображениям капитана Варгина, и он ограничился лишь тем, что спросил:

— А как же вы вышли из положения с отправкой директивы «Тринадцатого» Гаевому? Марка-то осталась ведь у нас.

— Ну да, эта осталась, — довольно улыбаясь, ответил Варгин, — а другую, точно такую же, мы изготовили по их же методу и наклеили ее на письмо Глафиры Добряковой.

— Решение правильное, — одобрил действия Варгина Булавин и задал капитану еще один вопрос: — Ну, а что поделывает Гаевой? Как ведет себя?

— Все так же, — ответил капитан. — По-прежнему ничем, кроме нарядов на ремонт паровозов, не интересуется.

— И по-прежнему не ходит никуда?

— По-прежнему, товарищ майор. Из конторы направляется прямо домой. Даже в столовую не заглядывает. И мне почему-то кажется, товарищ майор, что Гаевой не столько осторожен, сколько труслив.

— А я не думаю этого, — убежденно заявил Булавин. — И вам не рекомендую считать его трусом. Он просто очень опытный, а потому и очень осторожный. Я уже, кажется, говорил вам, что никогда не следует считать своего противника ни слишком глупым, ни слишком трусливым.

Майор нахмурился, досадуя, что приходится внушать Варгину такие прописные истины. Строгим голосом распорядился:

— Сегодня же фотокопию марки с письма Глафиры Добряковой отправить полковнику Муратову.

Отпустив капитана, Булавин просмотрел накопившиеся за время его отсутствия служебные бумаги. Долго потом ходил по кабинету, часто останавливаясь у окна и всматриваясь сквозь поредевший теперь туман в очертания железнодорожных путей и станционных строений.

Поздравительная открытка

Гаевой всегда приходил со службы в одно и то же время. Пришел он и в этот вечер не позже обычного

— Добрый вечер, уважаемая Мария Марковна, — приветливо поздоровался он с Добряковой, открывшей ему дверь.

Гаевой вообще был предельно вежлив. Речь его пестрила такими выражениями, как «покорнейше благодарю», «не откажите в любезности», «простите великодушно». Мария Марковна, тихая, простодушная женщина, больше всего ценившая в людях «хорошее обхождение», была очень довольна своим постояльцем.

В этот вечер, как и обычно, Гаевой степенно прошел в свою комнату, переоделся в байковую пижаму и направился на кухню мыть руки.

— Будете кушать, Аркадий Илларионович? — послышался из столовой ласковый голос Марии Марковны, когда Гаевой, умывшись, вернулся в свою комнату.

— Благодарствую, Мария Марковна, — поспешно отозвался Гаевой. — С превеликим удовольствием.

Усевшись за стол, он стал есть с большим аппетитом, то и дело похваливая кулинарные способности Марии Марковны. Скромный обед уже приближался к концу, когда Аркадий Илларионович, будто что-то вспомнив, воскликнул:

— Да, Мария Марковна, Наточку-то мы не поздравили ведь с днем рождения!

— Успеется еще, Аркадий Илларионович, — спокойно отозвалась Мария Марковна. — Две недели почти в нашем распоряжении.

— Ничего не успеется, дорогая Мария Марковна! — горячо возразил Аркадий Илларионович. — Пока дойдет, в самый раз будет. Время военное, сами знаете, как неаккуратно почта ходит.

Старушка благодарными глазами взглянула на Гаевого:

— Удивительно, до чего вы добрый, Аркадий Илларионович! Будто о родных детях заботитесь…

— Мне же самому приятно это, Мария Марковна, — со скорбным вздохом ответил Гаевой. — Пишу вашей Наточке, а мне все кажется, будто это я с Леночкой моей переписываюсь. Судя по вашим рассказам, уж очень много у них общего. Особенно музыкальные способности Наточки меня трогают. Нужно будет и подарочек соответственный сообразить или хотя бы послать открыточку с портретом какого-нибудь композитора. Да разве найдешь теперь такую! У меня, впрочем, есть одна с изображением лиры — символа, так сказать, музыкального искусства. Если не возражаете, можно будет ее послать.

— Ну что вы, Аркадий Илларионович! — растроганно промолвила Мария Марковна. — Как можно возражать против такого великодушия! Сочините тогда ей что-нибудь душевное, как вы умеете. Сестрица Глафира будет очень рада такому вниманию. Большое вам спасибо, Аркадий Илларионович!

Гаевой церемонно раскланялся, возразив смущенно:

— Ну что вы, Мария Марковна! Благодарить меня, право же, не за что. Я человек одинокий и, когда вашим родным пишу, вроде как со своей семьей переписываюсь.

— Бедный Аркадий Илларионович! — трогательно проговорила Мария Марковна, приложив платок к глазам. — Большая должна быть ненависть в сердце вашем против фашистских извергов, загубивших ваших близких.

— Не говорите об этом, Мария Марковна!.. — дрогнувшим голосом ответил Аркадий Илларионович и полез в карман за носовым платком. — А открытку Наточке я сейчас же сочиню, с вашего разрешения.

С этими словами он ушел в свою комнату, а спустя некоторое время вышел с написанной каллиграфическим почерком открыткой, текст которой заставил прослезиться чувствительную Марию Марковну.

— Ах, как это трогательно получилось! — воскликнула она. — Сразу видно, что от всего сердца. Подпишите это моим именем, Аркадий Илларионович, и не сочтите за труд опустить ее завтра в почтовый ящик.

Первый рейс по уплотненному графику

Паровоз Сергея Доронина решено было пустить по уплотненному графику первым. Рейсом этим начинались интенсивные перевозки военных грузов в район подготовки наступательной операции.

Вся бригада Доронина была сегодня в сборе значительно раньше положенного времени и усердно готовила свой локомотив. Помощник Сергея Алексей Брежнев, проверив смазку ползунов паровой машины, с чувством покрякивая, крепил подшипники поршневого дышла. Кочегар Никифор Телегин сосредоточенно сортировал уголь. Сам Сергей Доронин сидел в паровозной будке и уже в который раз с беспокойством поглядывал в сторону депо: до сих пор почему-то не было распоряжения, к какому составу подавать локомотив.

Подождав еще минут десять, он не выдержал наконец и, высунувшись из окна будки, крикнул кочегару Телегину:

— Сбегай-ка к дежурному, Никифор. Узнай, когда же будем подавать к составу. Пора ведь.

Пока Телегин ходил к дежурному, Сергей спустился с паровоза и медленно обошел вокруг машины, придирчиво осматривая тускло поблескивавшие свежей смазкой механизмы. Остановившись возле Брежнева, регулировавшего автоматическую масленку, сказал с тревогой в голосе:

— Беспокоит меня эта задержка, Алексей. Не повредили ли самолеты путь при бомбежке станции?

— Налет был часа два назад, — ответил Брежнев, вытирая руки концами текстильных отходов, — успели бы отремонтировать. Видно, другое что-то произошло.

— Выходим в первый рейс по уплотненному графику, и вдруг такая задержка!.. — Сергей вздохнул и снова поглядел в сторону депо, откуда должен был показаться Телегин.

— Вон Никифор идет! — воскликнул Брежнев, первым заметив кочегара. — Узнаем сейчас, в чем дело.

Рослый, длинноногий Телегин торопливо шагал по шпалам, неуклюже размахивая на ходу руками.

— Что-то уж очень спешит, — с тревогой проговорил Сергей, высовываясь из окна паровозной будки. — Ну, что там такое, Никифор? — нетерпеливо крикнул он, когда Телегин подошел ближе.

— Состав, который мы должны вести, оказывается, сильно поврежден бомбежкой, — запыхавшись, скороговоркой ответил Телегин. — Говорят, часа три-четыре потребуется вагонникам на ремонт. Я только заикнулся было насчет другого состава, так на меня дежурный даже руками замахал.

Брежнев плюнул и с досады сбил фуражку на затылок.

— Вот тебе и на! — раздраженно воскликнул он. — Безвыходное положение получается. Тут уже, видно, никакая наша идеальная работа не поможет. Даже если вместо четырех два часа будут ремонтировать вагоны, все равно не выехать нам по графику.

— Хватит тебе причитать, Алексей! — с досадой махнул рукой на своего помощника Доронин. — Оставайся тут за меня, я сам к дежурному схожу.

Но едва Сергей отошел метров на двести от своего паровоза, как навстречу ему из-за снятого с осей и поставленного на землю пассажирского вагона, служившего дежурным помещением для вагонных осмотрщиков, вышел главный кондуктор Никандр Филимонович Сотников. Длинная форменная шинель его была распахнута, неизменная старая дорожная сумка неуклюже болталась на боку, массивная цепочка от часов, отстегнувшись от пуговицы кителя, серебристой змейкой свисала из нагрудного кармана. По всему было видно, что Никандр Филимонович чем-то сильно взволнован.

— Задержка получается, Сергей Иванович, — торопливо заговорил он. — Состав наш эти мерзавцы изрешетили. Вагонники, правда, обещали принять все меры, но ведь там ремонт не шуточный… Надо же, чтобы случилось такое в первую нашу поездку по новому графику! — Поймав болтавшийся конец часовой цепочки, старик нервным движением вытащил часы из кармана кителя. — На целых пятнадцать минут уже опаздываем! — произнес он, сокрушенно покачав головой.

Но тут позади собеседников раздались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, Сергей увидел раскрасневшегося кочегара Телегина, спешившего к нему, видимо, с важной вестью.

— Сергей Иванович! — еле переводя дух, выкрикнул он. — Дежурный приходил… Велел срочно к составу подавать!

— К какому составу? — удивленно переспросил Сергей. — Не готов ведь он… Другой, что ли, поведем?

— Да нет, тот самый — семнадцать девяносто девять, — ответил Телегин, огромным красным платком вытирая потный лоб. — Может быть, путаница какая-нибудь? Состав-то, в самом деле, говорят, крепко искрошили…

Сергей недоумевающе повернулся к Сотникову:

— Как же так, Никандр Филимонович? Что же мы, разбитый состав, значит, потащим?

— Не знаю, Сергей Иванович, — развел руками Сотников, торопливо застегивая шинель. — Подавайте пока паровоз на седьмой путь, а я побегу к дежурному, разберусь, в чем там дело.

А когда, спустя несколько минут, локомотив Доронина стал задним ходом осторожно сближаться с составом, Никандр Филимонович был уже у головного вагона и делал Сергею какие-то знаки. Не снимая рук с крана машиниста, Доронин высунулся в окно будки, прислушиваясь к щелчку замков автосцепки тендера и головного вагона.

Затормозив паровоз и включив паровоздушный насос, чтобы пополнить запас воздуха в главном резервуаре локомотива, Сергей быстро спустился по крутой лесенке к главному кондуктору.

— Ну как, Никандр Филимонович, — озабоченно спросил он, — выяснили вы, в чем там дело?

— Все в порядке, Сергей Иванович, — довольно улыбаясь и подкручивая усы, ответил Сотников. — Молодцы вагонники, нашли выход: решили на ходу состав ремонтировать, чтобы не задерживать поезд. Плотники уже погрузили все необходимые им материалы и инструменты. Слесари тоже на своих местах, так что надо быстрее трогаться — и так уже на двадцать пять минут опаздываем.

— Ничего, Никандр Филимонович, наверстаем, — повеселел теперь и Сергей. Повернувшись к Брежневу, стоявшему на площадке паровоза, он крикнул:

— Слыхал, Алеша? Вот тебе и выход из безвыходного положения! А ты уж и нос повесил!..

«Тринадцатый» запрашивает Гаевого

В течение последней недели Гаевой от имени Марии Марковны писал Глафире Добряковой особенно часто. То он поздравлял какую-нибудь из ее внучек с днем рождения, то справлялся о здоровье, то интересовался успехами племянниц, учившихся в местном техникуме и часто посещавших тетю Глашу.

Капитан Варгин тщательно исследовал письма Гаевого, но шифра на них пока не обнаруживал.

— Удивительного в этом ничего нет, — успокаивал его майор Булавин, заметив, что капитана снова стали одолевать сомнения. — Гаевой выполняет указания своего хозяина или какого-нибудь посредника, скрывающегося под номером тринадцать, и пишет лишь для того, чтобы дать знать «Тринадцатому», что у него пока все в порядке. Но вы не ослабляйте внимания: не исключено, что вскоре в одном из писем Гаевой донесет ему что-нибудь.

— А пока он, значит, помалкивает, полагая, что ничего существенного на нашей станции не происходит? — спросил капитан, и в глубоко сидящих глазах его блеснули искорки усмешки.

— Похоже на то, — ответил майор. — Не старайтесь, однако, убедить себя, что мы уже окончательно перехитрили Гаевого.

Все эти дни майор Булавин уделял Гаевому много внимания, и Варгина это удивило.

— К чему столь тщательное изучение подобной персоны, товарищ майор? Разве и без того не ясно, что это за мерзавец? — спросил он.

Булавин рассеянно ответил:

— Не все мерзавцы одинаковы, Виктор Ильич. У каждого свой характер, свои повадки. Чтобы нейтрализовать Гаевого, нужно предвидеть возможные ходы его, а для этого следует обстоятельно изучить все свойства его натуры.

…В тот день, когда Сергей Доронин отправился в первый рейс по уплотненному графику, капитан взволнованно вбежал в кабинет Булавина. Майор знал уже, что Варгину утром доставили с почты письмо от Глафиры Добряковой. По возбужденному виду капитана заметно было, что письмо это оказалось, необычным.

Булавин отложил в сторону папку с документами и вопросительно посмотрел на капитана. Ему показалось, что широкий, резко выступающий вперед лоб Варгина покрыт испариной.

Капитан порывисто протянул Булавину лист бумаги.

— Вот прочтите это, товарищ майор, — произнес он каким-то чужим, сдавленным голосом.

Булавин взял бумагу и отнес ее подальше от глаз, чтобы удобнее было читать (начавшая развиваться дальнозоркость все сильнее давала себя знать).

Пока майор читал текст шифровки «Тринадцатого», держа его в вытянутой руке, капитан, все еще не садясь, напряженно следил за ним, пытаясь уловить следы волнения на его лице. Однако майор внешне был совершенно спокоен, хотя шифровка действительно была неприятной.

«Донесите, какое практическое значение может иметь лекторий машинистов, о котором вы нам сообщали в августе месяце. Тринадцатый».

— М-да, — только и произнес Булавин, прочитав эти строки.

— Все теперь может полететь прахом, товарищ майор… — упавшим голосом проговорил Варгин, дивясь спокойствию Булавина. — Раз они лекторием заинтересовались, могут и весь наш замысел разгадать.

— Поберегите ваши нервы, товарищ капитан, — холодно заметил майор, слегка сдвинув брови и не поднимая глаз на Варгина. — Садитесь и дайте закурить.

Капитан торопливо надорвал пачку папирос и, стараясь сохранять спокойствие, спросил:

— Выходит, что этот тихоня обманывал нас, разыгрывая равнодушие ко всему, что происходит у нас в депо?

— Ничего этого пока не выходит, — ответил майор, выбивая о ноготь большого пальца табачные крошки из мундштука папиросы.

— Но если Гаевой нашел нужным донести своему начальнику о лектории, — взволнованно продолжал капитан Варгин, — значит, понимал, каков может быть результат этого лектория.

Булавин подпер голову рукой и задумался. Варгин, все еще стоявший перед ним, с нетерпением ожидал его ответа. Опасность представлялась капитану совершенно очевидной, и он считал необходимым немедленно предпринять самые решительные действия.

— Положение, конечно, серьезное, — произнес наконец майор, поднимая глаза на Варгина, — но я не понимаю, почему вы так нервничаете, товарищ капитан?

— Я вовсе не нервничаю… — смутился Варгин.

— Вот и хорошо, — усмехнулся майор. — Значит, мне это только показалось. Идите, в таком случае, и занимайтесь своими делами, а я подумаю, что нам лучше предпринять.

— А как же с письмом Добряковой? — недоумевая, спросил Варгин. — Отсылать его тете Маше?

— Что за вопрос? Обязательно отправьте.

— Но… — начал было капитан и замялся, не решаясь высказать своих опасений.

— Вы полагаете, что это рискованно? — спросил Булавин и, не ожидая ответа Варгина, продолжал: — Нам ведь известно, что Гаевой уже знает что-то о нашем лектории, следовательно, запрос «Тринадцатого» ничего нового ему не откроет. Мы же, напротив, из ответа Гаевого сможем узнать, что именно ему известно и как он сам реагирует на замысел наших машинистов. Отправляйте же письмо Глафиры Добряковой немедленно.

На диспетчерском участке Рощиной

Никогда еще Анна Рощина, вступая на дежурство, не волновалась так, как в этот первый день работы по уплотненному графику.

Составляя его, она старалась учесть и свой личный диспетчерский опыт, и опыт других диспетчеров. Исходила она при этом из того принципа, что на транспорте нет профессий незначительных. Тут все важны, все в какой-то мере влияют на пробег паровоза. От небрежной работы даже самого маленького работника железной дороги могла произойти не меньшая задержка в пути, чем от неисправности самого паровоза. Для успешного выполнения графика требовалась согласованная работа людей самых разнообразных железнодорожных специальностей.

Был и еще один расчет в основе замысла Рощиной. Обнаружив, что посредственные машинисты, шедшие впереди хороших, изо всех сил старались ехать как можно быстрее, Анна составила свой график с таким расчетом, чтобы первым на ее участке всегда шел хороший машинист, за ним — менее опытный, а следом — снова хороший.

Когда сегодня Анна приступила к работе, диспетчер, которого она сменила, сообщил ей, что Доронин уже проследовал до Воеводино строго по графику, нагнав в пути получасовое опоздание. Но за Сергея она и без того была спокойна, а вот молодой машинист Карпов, шедший в сторону фронта с важным военным грузом, вызывал у нее тревогу. Пока и он шел по графику, но времени у него было в обрез, а впереди тяжелый подъем, на котором его паровоз неизбежно сбавит ход.

Тревожась за Карпова, Анна вызвала Журавлевку.

— Как тринадцать двадцать два? — запросила она дежурного по станции.

В репродукторе зашумело что-то, и хрипловатый голос доложил:

— Прошел ровно.

«Ровно» на диспетчерском языке означало полный час. Значит, Карпов все еще шел по расписанию.

Кашлянув, будто поперхнувшись чем-то, репродуктор продолжал:

— Похоже, что в середине его состава букса греется. Дымок виднелся. Не удалось определить только, из-под вагона он шел или из-под цистерны.

Греется букса… Анна хорошо знала, что в лучшем случае это было результатом недостатка смазки или неправильности заправки буксы подбивкой. Могла возникнуть и неисправность осевой шейки или подшипника. Беда в любом случае была немалая. Букса постепенно нагреется до такого состояния, при котором легко могут вспыхнуть и подбивочный материал в буксовой коробке, и смазка. А если еще эта букса находится под бензиновой цистерной?..

«А возможно, и обойдется все?.. — пронеслась успокоительная мысль. — Если букса греется не под цистерной, а под вагоном, воспламенение не вызовет ведь быстрого пожара…»

Однако Анна понимала, что и в этом случае поезд на следующей станции будет остановлен и задержан, так как придется расцеплять состав и выбрасывать из середины его поврежденный вагон.

Торопливо взвешивая все это, Анна то и дело поглядывала на часы. Только через двадцать минут должен был прибыть Карпов на Майскую, а стрелки часов будто вовсе перестали двигаться.

Мельком глянув в окно, Анна увидела краешек неба, окрашенный в нежные тона лучами заходящего солнца. Весь день было пасмурно, а теперь, к вечеру, погода улучшилась. Но это не обрадовало Анну.

«Опять, значит, нужно ждать налета…» — с тревогой подумала она.

Снова зашумел примолкший было репродуктор:

— Диспетчер?

— Я диспетчер, — живо ответила Анна.

— У селектора Низовье. Отправился пятнадцать двадцать.

Это вступил на участок Анны новый поезд, и она торопливо принялась записывать сведения о нем. А когда запись была закончена, большая стрелка часов передвинулась всего на несколько делений.

От волнения Анна крепко стиснула зубы, нервным движением отбросила назад сползшие на левое ухо густые волосы. В стекле, прикрывавшем график, висевший над диспетчерским столом, увидела она отражение своего осунувшегося и заметно подурневшего лица. В другое время это огорчило бы ее, но сейчас было не до того. Одолевали другие, более тревожные мысли:

«Дотянет или не дотянет Карпов до Майской? А что, если пожар вспыхнет в пути?..»

Первые сутки работы по уплотненному графику были на исходе. Прошли они без особых происшествий. Если некоторые поезда и выбивались из графика, то происходило это только на промежуточных станциях, а на конечные пункты диспетчеру, которого сменила Рощина, удалось привести их строго по графику.

И вот теперь, когда Анна заступила на дежурство, поезд Карпова грозил серьезно нарушить движение.

Повернув селекторный ключ, Анна вызвала Майскую:

— Майская! К вам подходит тринадцать двадцать два. У него греется букса. Возможно, придется делать отцепку. Есть опасение, что букса греется под цистерной с бензином. Приготовьте противопожарные средства.

— Понял вас, — ответил дежурный.

Тревога Анны не была напрасной. Она хорошо знала профиль пути своего участка. Если Карпов остановит свой поезд на Майской, ему с тяжеловесным составом ни за что тогда не преодолеть подъема пути, который начинается почти тотчас же за этой станцией. Только большая скорость позволяет взять такой подъем.

До прибытия Карпова на Майскую оставалось еще около десяти минут, когда в репродукторе защелкало что-то и Анна услышала голос дежурного по станции:

— Докладывает Майская. Показался тринадцать двадцать два. Идет раньше времени на большой скорости. По внешнему виду все нормально. Похоже, что пройдет Майскую без остановки.

— Обратите внимание на вагоны в середине состава, — распорядилась Анна. — Может быть, поездная бригада не замечает, что греется букса.

— Понял вас, — ответил дежурный.

«Как же так? — недоумевала Анна. — Неужели ошиблись на Журавленке и никакой буксы в поезде Карпова не греется? Похоже, что в самом деле произошла ошибка. Поездная бригада не могла бы не заметить греющейся буксы, если из нее, как заявил дежурный Журавлевки, шел дым. А Карпов молодец! У него в запасе почти десять минут лишнего времени и хорошая скорость, так что он теперь легко возьмет подъем и не подведет Кленова, идущего следом. Я правильно сделала, что пустила его впереди Кленова! Карпов ведь ученик Федора Семеновича и ни за что не позволит себе подвести своего учителя…»

Размышления Анны прервал шум репродуктора. Она насторожилась.

— Докладывает Майская, — раздался голос. — Тринадцать двадцать два прошел без остановки. В середине его состава над тележкой цистерны заметили поездного вагонного мастера. Он привязал себя чем-то к раме цистерны и на ходу заливает буксу смазкой.

— Поняла вас! — радостно отозвалась Анна и, облегченно вздохнув, выключилась из линии связи. Бледное лицо ее начало медленно розоветь.

В ожидании

Весь день майор Булавин размышлял над тем, что могло быть известно Гаевому о лектории машинистов. То ему казалось, что Гаевой не придает лекторию большого значения, то вдруг начинали одолевать сомнения: не догадывается ли он кое о чем?

Но о чем именно мог он догадываться? По просьбе майора Булавина новый уплотненный график был строго засекречен. Никто, кроме узкого круга должностных лиц, не должен был знать о весе поезда и интенсивности движения на участке Низовье — Воеводино. Мог ли Гаевой в таких условиях разведать истинное положение вещей? Мог ли он вообще допустить, что лекторий, задуманный для передачи опыта передовых машинистов-тяжеловесников, даст столь положительный результат?

Вот о чем раздумывал майор Булавин, когда вошел к нему Варгин.

— Как обстоит дело с письмом Добряковой? — нетерпеливо спросил его майор. — Доставили его Марии Марковне?

— Так точно, товарищ майор. Письмо уже на квартире тети Маши.

— Значит, Гаевой прочтет его, как только вернется со службы?

— Надо полагать.

Помолчали. Майор медленно заводил ручные часы, капитан рассеянно крутил в руках пресс-папье. За окнами, сотрясая здание, тяжело прогромыхал паровоз. Замелькали вагоны длинного состава, ритмично постукивая на стыках рельсов. Зябко задрожали стекла на окнах в такт этому постукиванию.

— Скажите, а вы не спрашивали у Алешина, — прервал затянувшееся молчание Булавин, — какого мнения Гаевой о Сергее Доронине?

— Был у нас разговор по этому поводу, — встрепенувшись, ответил Варгин, ставя пресс-папье на место. — Оказывается, хвалил его Гаевой. Называл лучшим машинистом нашего депо и истинным патриотом. Он вообще больше похваливает, чем ругает. Такова, видно, его тактика.

— Ну что ж, — задумчиво произнес майор Булавин, — наберемся тогда терпения и подождем его ответа «Тринадцатому». Необходимо только в эти дни особенно бдительно следить за Гаевым. Кто ведет за ним наблюдение?

— Лейтенанты Егоров и Акимов.

— Пусть возглавит эту группу старший лейтенант Коробов.

— Слушаюсь, товарищ майор. Все будет сделано. Каждый шаг Гаевого и без того у нас на учете, — заверил Булавина капитан Варгин. — Хуже нет, однако, этой неопределенности. Ведь черт его знает, что там у него на уме…

— Будем надеяться, что ответ Гаевого разрядит обстановку. А с ответом он, видимо, не заставит нас долго ждать.

Три тысячи тонн

На станции было совсем уже темно, когда Сергей Доронин с Алексеем Брежневым вышли от дежурного по депо станции Низовье. Сквозь затемненные стекла служебных помещений не проникало ни одного луча света, только цветные точки на семафоре да матовые пятна стрелочных фонарей проступали из темноты. Едва Доронин с Брежневым отыскали свой паровоз, как к ним подбежал дежурный по станции, прикрывая фонарь полой шинели.

— Выручайте, товарищ Доронин!.. — проговорил он, с трудом переводя дыхание.

— А что такое?

— Соседнюю станцию бомбят, и мы уже по опыту знаем, что на обратном пути остаток бомб фашистские стервятники непременно на нас сбросят. А вы сами видите, как станция забита… Помогите разгрузить.

— Все, что только в силах будет, сделаем, Антон Евсеевич, — с готовностью ответил Доронин, всматриваясь в морщинистое лицо дежурного, освещенное неверным светом колеблющегося в его руках фонаря.

— Сколько бы вы могли взять?

— Тысячи две с половиной.

— А три? Вывели бы тогда из-под удара два очень важных воинских состава: один с боеприпасами, второй с продуктами и обмундированием. Очень вас прошу, товарищ Доронин!

Сергей задумался. Никому еще из машинистов Воеводино не доводилось водить поезда с таким весом. Удастся ли втащить эти три тысячи тонн на Грибовский подъем?

Дежурный настороженно ждал ответа. Брежнев, стоявший рядом, нервно покашливал.

— Как с водой? — повернувшись к помощнику, коротко спросил Доронин.

— Полный тендер.

— Уголь?

— Экипированы полностью.

— По рукам, значит? — улыбнулся дежурный.

Доронин, не отвечая ему, молча влез на паровоз, посмотрел на манометр, заглянул в топку.

Дежурный, полагая, что машинист все еще колеблется, поднялся вслед за ним в паровозную будку.

— С диспетчером все согласовано уже, так что на этот счет можете быть спокойны, — сообщил он Доронину.

— На этот счет мы всегда спокойны, — ответил за Сергея Алексей Брежнев.

— Какие же у вас еще сомнения? — с новой тревогой спросил дежурный.

Доронин вытер руки концами текстильных отходов и, бросив их в топку, заявил решительно:

— Нет у нас больше никаких сомнений, Антон Евсеевич. Доложите диспетчеру, что мы готовы взять три тысячи тонн.

— Оба состава, значит? — обрадовался дежурный.

— Оба.

— Может быть, с дежурным по депо сначала посоветоваться? — предложил Брежнев, нерешительно посмотрев в глаза Доронину. — Он человек опытный, подскажет, как лучше быть. Никто ведь еще на всей нашей дороге не водил таких поездов. Не сорваться бы…

— Некогда теперь терять время на консультацию, Алексей. Займись-ка лучше своим делом.

— Ну, кажется, обо всем теперь договорились? — облегченно вздохнув, спросил дежурный.

— Обо всем, Антон Евсеевич.

— Подавайте в таком случае свой паровоз на восьмой путь под первый состав.

Сергей Доронин еще раз осмотрел топку, проверил песочницу, велел кочегару продуть котел и только после этого, приоткрыв слегка регулятор, тронул паровоз с места.

Сигналя фонарями и духовыми рожками, стрелочники вывели локомотив Доронина к первому составу. Несколько минут длились маневры, пока удалось соединить оба состава в один.

Теперь оставалось только дождаться главного кондуктора, чтобы двинуться в путь. Сергей включил паровоздушный насос, подкачивая воздух в главный резервуар локомотива, и, высунувшись в окно, стал всматриваться в цветные пятна сигнальных огней станции. Мягко защелкали поршни насоса, заглушая назойливое гудение воды в котле. Мелко вздрагивая, красная стрелка воздушного манометра медленно поползла по шкале к цифре «пять».

То и дело поглядывая на часы, Сергей нетерпеливо ожидал Никандра Филимоновича.

Сотников вынырнул вскоре из-под вагонов соседнего состава. Он тяжело дышал. Сумка его, набитая поездными документами, топорщилась заметнее, чем обычно.

Чего только не было в этой сумке: и натурный лист поезда с перечнем вагонов, входящих в доверенный ему состав, и маршрутный журнал, и отдельные разноцветные документы на каждый груженый вагон. Со всем этим главному кондуктору нужно было не только ознакомиться, но и тщательно сверить данные этих документов с наличием вагонов и грузов в составе поезда.

— Ну как, — спросил Доронин Сотникова, высовываясь из будки, — все в порядке?

— Все, Сергей Иванович. Поехали! — весело крикнул Сотников.

— По местам! — скомандовал Доронин и взялся за ручку регулятора, горящую отраженным пламенем ярко полыхающей топки.

Прикинув расчет необходимой мощности локомотива, Сергей быстро переставил переводной механизм на задний ход и твердо сжал рукоятку регуляторного вала.

Послышалось тягучее, хрипловатое шипение пара, прислушавшись к которому Сергей почти физически ощутил, как струится он в цилиндрах паровой машины. Осторожно, будто пока только пробуя свои силы, давил этот пар на поршни, приводя в еле заметное движение через систему штоков и кривошипов ведущие колеса паровоза.

Брежнев не отрывал глаз от рук Сергея, который, стиснув зубы и хмурясь, как всегда в такую ответственную минуту, поспешно переключил переводной механизм паровоза на передний ход.

Сжатые сцепные приборы поезда теперь разжимались, как крутая мощная пружина, помогая паровозу преодолеть инерцию тяжеловесного состава и сдвинуть его с места.

Мощно, как из пушки, вырвался выхлоп пара и газов из дымовой трубы. Ярко вспыхнуло и качнулось пламя в котле.

— Взяли! — радостно воскликнул Брежнев, возбужденно дергая за рукоятку песочницы.

Не раз уже наблюдал он, как брал Сергей тяжеловесные составы с места, и все никак не мог привыкнуть к этим волнующим минутам. Лоб и руки его покрывались легкой испариной, и он всякий раз торжественно выкрикивал это победное слово — «взяли!»

Нерасшифрованное донесение Гаевого

Письмо Марии Марковны, адресованное Глафире Добряковой, доставили капитану Варгину на следующий день утром. Он тотчас же доложил об этом майору.

— Выходит, что Гаевой ответил на запрос «Тринадцатого» не задумываясь, — слегка приподняв брови, заметил Булавин. — Принимайтесь же за «анатомирование» его послания, Виктор Ильич. Вы уже обнаружили шифровку?

— Нет, товарищ майор. Я лишь вскрыл письмо и прочел пока только открытый текст.

— Ну, так не теряйте времени и приступайте к делу.

До полудня майор терпеливо ждал результатов исследования письма, но как только стрелка часов перевалила за двенадцать, нетерпение его стало возрастать. В час дня он сам зашел к Варгину.

Капитан сидел за столом и, низко наклонившись над письмом тети Маши, внимательно рассматривал что-то в сильную лупу. Волосы его были взъерошены, цвет лица неестественно бледен. На столе перед ним в беспорядке лежали ножички, ножницы, ванночки с какими-то жидкостями, кисточки различных размеров, баночки с клеем, миниатюрные фотоаппараты и нагревательные электроприборы. Тут же сидел лаборант, промывая что-то в стеклянном сосуде.

— Как успехи, Виктор Ильич? — нарочито бодрым голосом спросил Булавин, остановившись у дверей.

Капитан вздрогнул от неожиданности и, не поднимая головы, мельком взглянул на Булавина:

— Туго идет дело, товарищ майор. Удалось пока только обнаружить шифрованную запись. Уж очень хитро Гаевой ее запрятал. А ключ к шифру не найден еще.

— Ну, не буду вам мешать в таком случае, — спокойно заметил Булавин, делая вид, что его это не очень тревожит.

Капитан Варгин не покидал своей комнаты весь день. Булавин больше не беспокоил его, хотя шифровка Гаевого очень волновала майора. Что бы ни делал он в этот день, мысли его были заняты ответом Гаевого.

В четыре часа дня Булавин позвонил на почту, чтобы справиться о времени отправки из Воеводино иногородней корреспонденции.

Оказалось, что отправляют ее ровно в шесть вечера.

В распоряжении капитана Варгина осталось всего два часа. Успеет ли он за это время расшифровать донесение Гаевого? В том, что письмо это нужно отправить по адресу в тот же день, у Булавина не было никаких сомнений. Задержка его сразу же насторожила бы агента номер тринадцать. Кто знает, какой вывод сделает он из этого? Может ведь и заподозрить, что кто-то контролирует переписку двух старушек…

В пять часов майор послал шифрованную радиотелеграмму полковнику Муратову. С нетерпением ожидая ответа, нервно ходил по кабинету, обдумывая решение, которое нужно будет принять, если ответ от полковника не придет к шести часам.

Без четверти шесть Булавин в последний раз взглянул на часы и решительно направился к кабинету Варгина.

— Ну как? — коротко спросил он.

Капитан только сокрушенно покачал головой.

— Вы переписали шифр с письма Марии Марковны?

— Так точно, товарищ майор.

— Тогда запечатывайте письмо и срочно отправляйте его на почту.

— Как?! — капитан почти вскочил из-за стола и недоуменно уставился на майора. Ему показалось, что он ослышался. — Отправить письмо до того, как мы прочтем шифровку Гаевого?

— Раз уж нам это не удалось, придется отправить так, — спокойно ответил Булавин.

Такое решение казалось Варгину не только рискованным, но и опрометчивым. В полном недоумении он воскликнул:

— Как же можно пойти на такой риск, товарищ майор?! Разве нельзя задержать письмо до следующей почты?

— Нет, этого не следует делать. На письме Марии Марковны стоит дата. Очевидно, есть дата и в шифре. «Тринадцатому» легко будет прикинуть, когда оно должно прийти к Глафире Добряковой.

— Но ведь война же, товарищ майор! — все еще не мог успокоиться капитан Варгин. — Мало ли почему может задержаться письмо. Нельзя требовать в такое время особенной аккуратности от почты.

— «Тринадцатый» сейчас больше, чем когда-либо, настороже, — заметил на это Булавин. — Любая задержка корреспонденции старушек может показаться ему подозрительной. До сих пор у них, видимо, все шло довольно четко, а тут вдруг, когда «Тринадцатый» ждет такое важное донесение от Гаевого, письмо почему-то задерживается. Нет, мы ничем не должны вызывать их подозрений. Пусть они остаются в убеждении, что у них по-прежнему все идет благополучно.

Майор посмотрел на часы.

— Осталось всего десять минут. Поторапливайтесь, товарищ капитан!

Пока Варгин запечатывал письмо, в комнату зашел дежурный офицер.

— Товарищ майор, — обратился он к Булавину, — срочная телеграмма из управления генерала Привалова.

— Давайте же ее скорее! — воскликнул Булавин, почти выхватывая телеграмму из рук дежурного.

Варгин, отложив письмо, поспешно подошел к майору.

— Все в порядке, Виктор Ильич, — протянул Булавин телеграмму капитану. — Познакомьтесь с ответом Привалова и немедля отсылайте письмо Глафире Добряковой.

Варгин взглянул на телеграфный бланк и торопливо прочитал:

«На ваш запрос за номером 00121 отвечаю: действуйте по собственному усмотрению в связи с обстановкой. Жду вас с докладом о принятых мерах. Привалов».

С двойным составом

Едва Сергей Доронин выехал за пределы станции, как над Низовьем вспыхнула осветительная ракета. Почти неподвижно повиснув в воздухе, она залила станцию призрачным светом, в котором все вокруг приняло причудливые очертания.

— Фонарь повесили, сволочи! — злобно выругался кочегар Телегин, вглядываясь с тендера в небо. — Теперь, как днем, бомбить будут.

Высунувшись в окно паровозной будки, Сергей стал медленно добавлять пар в цилиндры машины, крепко стиснув стальную рукоятку регулятора.

Поезд шел пока по небольшому уклону, за которым следовала десятикилометровая ровная площадка. Затем начинался крутой подъем — самый тяжелый на всем участке дороги от Низовья до Воеводино. Чтобы преодолеть его, нужно было набрать возможно большую скорость и припасти как можно больше пара.

Сергей все чаще посматривал на манометр. Рабочая стрелка его медленно ползла к контрольной черте. Давление пара в котле приближалось к пределу. За спиной Доронина помощник его, Алексей Брежнев, с обнаженной головой, мокрый от пота, подправлял лопатой подачу топлива в топку, то и дело поглядывая на водомерное стекло, чтобы не упустить уровень воды в котле. Кочегар Телегин, чертыхаясь, разгребал в тендере уголь.

Напряженно вглядываясь через окно в насыпь дорожного полотна, Сергей видел убегавшие вперед и растворявшиеся в темноте светлые полоски рельсов, отражавшие своей полированной поверхностью свет луны. Поезд теперь довольно далеко отошел от станции, и когда Доронин обернулся назад, он не различил уже ее строений, заметил только яркие вспышки разрывов зенитных снарядов и желтые строчки трассирующих пуль. Звука выстрелов в грохоте поезда почти не было слышно.

И вдруг мощные снопы пламени поднялись к небу в разных местах, четко очертив контуры станционных зданий. А спустя несколько минут звуковая волна мощно ударила в уши Сергея, заглушая на мгновение шум стремительно мчащегося поезда.

— Бомбят, гады! — дрогнувшим голосом воскликнул Брежнев, высовываясь в окно паровозной будки.

Сергеи до отказа отжал рукоятку регулятора. Поезд шел теперь на предельной скорости. Дробный стук колес его слился в сплошной грохот.

«Только бы взять подъем за счет разбега, — тревожно думал Сергей, щуря глаза от резкого встречного ветра, — только бы не израсходовать на нем всех запасов пара…»

Доронин знал, что начались уже вторые сутки работы по уплотненному графику. Он был первым машинистом, начинавшим трудовую вахту этих новых суток, и ему очень хотелось ознаменовать ее большой победой.

По возросшим воинским перевозкам, по характеру перевозимых грузов и по многим другим признакам чувствовал Сергей, что на фронте готовится что-то серьезное. Вспомнилось, как год назад пришел он в партийный комитет своего депо с заявлением об отправке на фронт. Добрый час объяснял ему тогда секретарь парткома, что в такое трудное время Сергей Доронин, лучший машинист станции Воеводино, нужнее всего именно здесь, в депо, на ответственном трудовом фронте. И он понял тогда это если не сердцем, то умом, но теперь прежнее горячее желание уйти на фронт снова стало волновать Сергея. Ему казалось, что сейчас значительно изменилась и обстановка в Воеводино. Секретарь партийного комитета уже не сможет, наверно, сказать, что Сергей Доронин незаменим. Выросли в депо и другие машинисты, самоотверженный труд которых сделал возможным введение уплотненного графика.

Сергей хорошо знал возможности своих товарищей и почти ни в ком из них не сомневался. Только бы самому одолеть теперь Грибовский подъем, до которого оставалось не более километра. А дальше будет уже не страшно — самый тяжелый профиль пути останется позади. К тому же Анна, которая дежурит сегодня, непременно обеспечит ему «зеленую улицу», и он без остановок и дополнительного набора воды пройдет и Грибово, и многие другие станции.

По щекам Сергея от резкого встречного ветра текли слезы, а он, не замечая их, думал об Анне. Как там она? Наверно, с тревожным сердцем следит за стрелками часов, ожидая той минуты, когда поезд Сергея проследует через станцию Грибово. Она-то знает, что, значит втащить на Грибовский подъем три тысячи тонн!

Сергей почти зримо представил себе ее милое, сосредоточенное лицо, склонившееся над графиком, густые черные брови, как всегда нахмуренные в минуты волнения. Тонкие пальцы стиснули, наверно, цветной карандаш, которым так хочется прочертить поскорее линию пройденного Сергеем пути от станции Низовье до Грибово.

Сергей сам бы раньше не поверил, что в такие трудные минуты, как сейчас, можно думать о чем-нибудь ином, кроме своего тяжеловесного состава, трудного подъема пути и воздушных хищников, готовых каждую секунду обрушиться на поезд. Но именно теперь он не только думал о любимой девушке, но и ощущал всем своим существом, как мысли эти вселяли в его сердце глубокую веру в свою удачу. И они нисколько не мешали ему прислушиваться к работе паровой машины локомотива, следить за сигналами и состоянием пути впереди поезда.

До рези в глазах вглядывался Доронин в ночную тьму. И когда замечал путевых обходчиков, зелеными огоньками фонарей сигнализировавших ему об исправности их участка, теплее становилось у него на сердце.

Они всегда были на своем посту, эти скромные труженики транспорта — путевые обходчики. Днем и ночью, в дождь и нестерпимый зной, в снежную пургу и весеннее распутье, с одинаковым вниманием следили они за состоянием пути, и от бдительности их зависела судьба поездов, людей и грузов.

На крутом подъеме

Поезд Доронина вступил наконец на Грибовский подъем, и хотя Сергей знал, что многие машинисты чаще всего пользуются тут песочницей, чтобы предотвратить буксование, сам он никогда не делал этого. Он знал по опыту, что песок, попавший на рельсы, резко повышает сопротивление движению, отчего поезд становится как бы тяжелее именно там, где его труднее всего вести.

Сергей предпочитал иметь на затяжных подъемах гладкие рельсы и бандажи колес. Не притрагиваясь к ручке песочницы, он вел свой поезд по чистым рельсам, с тревогой прислушиваясь лишь к отсечке пара в цилиндрах, которая сейчас напоминала дыхание человека, тяжело идущего в гору.

Взглянув на манометр, тускло освещенный синей лампой, Сергей заметил, как его вороненая стрелка дрогнула и стала медленно сползать с красной контрольной черты.

— Ничего себе идем, Сергей Иванович! — бодро крикнул Брежнев. — Почти не сбавляем хода.

Однако по тому, как тревожно глянул его помощник на манометр. Сергей понял, что бодрость Алексея напускная. Не подавая виду, что он разделяет опасения Брежнева, Сергей в тон ему весело посоветовал:

— Кормите получше нашего молодца, а уж он не подведет.

— Да уж куда больше, — ответил Брежнев. — Слышишь, как стокер расшумелся?

Стокер, подававший уголь из тендера в топку паровоза, действительно работал с каким-то ожесточением, разбрасывая по топке все новые и новые порции угля. Стрелка манометра продолжала, однако, падать. Правда, в этом пока не было ничего страшного, так как подъем всегда съедал много пара, и все же Сергею казалось, что давление падает слишком быстро.

«А что, если застрянем? — пронеслась тревожная мысль. — Придется тогда вызывать резервный паровоз и по частям втаскивать состав на подъем. Все движение на участке застопорим…»

Распахнув дверцы, Сергей заглянул в топку. Раскаленная поверхность угля была неровной. То там, то здесь виднелись утолщения, а в провалах уже спекались темные пятна злокачественной опухоли шлака.

— Что там у вас с углем такое? — недовольно крикнул Сергей, обернувшись к Брежневу и Телегину.

— Все в порядке, Сергей Иванович, — подскочил к распахнутой топке Алексей. — Стокер полным лотком уголь захватывает.

— Как же все в порядке, если в топке угля не хватает? И потом, сам взгляни, каким неровным слоем он лежит, — стараясь сдержать раздражение, проговорил Сергей.

В отверстие контрбудки выглянул и Телегин, черный от угольной пыли.

— Самолеты над нами! — дрогнувшим голосом крикнул он и торопливо спустился с тендера в будку машиниста.

— Закрой топку, — коротко приказал Сергей Брежневу и подал сигнал воздушной тревоги поездной бригаде.

В грохоте поезда Сергей не слышал шума авиационных моторов и увидел самолеты только тогда, когда они тускло блеснули в свете луны, разворачиваясь и ложась по курсу поезда. Их было три или четыре. Довольно низко спустившись над поездом, они с оглушительным ревом пролетели вдоль него.

«Может быть, это те, что бомбили Низовье, и у них не осталось бомб?..» — с робкой надеждой подумал Сергей.

Но в это время вспыхнула почти над самым паровозом осветительная ракета и все вокруг стало видно как днем. А поезд все еще шел на подъем, и ход его уменьшился почти вдвое.

Бросив торопливый взгляд на манометр, Сергей снова высунулся в окно будки, отыскивая самолеты, но тут один из бомбардировщиков с пронзительным, тошнотворным визгом, слышным даже сквозь грохот поезда, пошел в пике. Сергей невольно спрятал голову в будку, но бомбардировщик лишь прострочил вдоль поезда длинной очередью трассирующих пуль. Слышно было, как прошили они будку машиниста, чуть не задев котельную арматуру.

«Значит, это в самом деле те, что были в Низовье», — решил Сергей и крикнул кочегару:

— Ты куда это прячешься, Телегин? А ну, живо на тендер!

Телегин неохотно полез на тендер, боязливо задирая голову в страшное небо.

— Нечего ворон считать! — снова прикрикнул на него Доронин. — Возьми сейчас же шланг и хорошенько смочи уголь водой. Разве Алексей не объяснил тебе, что нужно сделать?

Самолеты еще несколько раз пикировали на поезд, обстреливая его из пулеметов, и наконец улетели. Осветительная ракета, все еще висевшая в небе, была теперь позади и уже не сверху, а сбоку освещала эшелон. Рожденные ею длинные густые тени паровоза и вагонов торопливо бежали по откосу железнодорожного полотна, слегка опережая поезд.

Одна беда миновала, и Сергей вздохнул с облегчением, но, взглянув на манометр, снова помрачнел. Стрелка его упала еще на несколько делений.

— Никогда еще подъем не пожирал у нас столько пара, — с тревогой проговорил Брежнев. — Да и скорость сильно снизилась. Ох, не засесть бы!..

— Хватит охать, Алексей! — зло оборвал его Доронин. — Это ведь по твоей вине сел пар. Лень было на тендер подняться, за Никифором посмотреть!

Раздраженно отвернувшись от Брежнева, Сергей высунулся в окно будки, подставив разгоряченную голову холодному ветру.

А Алексей полез на тендер и, заметив, что кочегар поливает уголь из шланга, только тут сообразил, в чем дело.

— Ты что же, Телегин, только сейчас начал уголь смачивать? Объяснял ведь тебе, что сухой и мелкий при сильной тяге выносит прямо в трубу, а смоченный аккуратно на колосники ложится. Видно, здорово тебя фашистские самолеты напугали — аж память отшибло!

— Так ведь разве сообразишь, что к чему, в такой кутерьме… — виновато признался Телегин.

— Мало ты еще под бомбежками бывал, — усмехнулся Брежнев, забыв, что и сам только что дрожал от страха. — Вот погоди, поездишь с нами еще месячишко, перестанешь на этих стервятников внимание обращать. А теперь ступай на манометр полюбуйся. Это по твоей милости упала так его стрелка. Кстати тебя Сергей Иванович поблагодарит за доблестное несение службы. У него сейчас для этого настроение подходящее.

Телегин, опершись на лопату, остановился посреди тендера в нерешительности. Он растерянно улыбался, втайне надеясь, что Брежнев шутит, посылая его к машинисту, которого Никифор немного побаивался.

— Иди, иди! — неумолимо повторил Брежнев, но в это время ухо его уловило изменение ритма отсечки пара в цилиндре паровоза. Локомотив, будто вздохнув с облегчением, задышал шире и свободнее. Мгновенно забыв о проштрафившемся кочегаре, Алексей спрыгнул с тендера в будку машиниста с радостным криком:

— Взяли! Взяли-таки этот чертов подъем!

Мнение генерала Привалова о майоре Булавине

Прочитав телеграмму Булавина, генерал Привалов задумчиво покачал головой.

— Да, положение сложилось замысловатое…

Заложив руки за спину, он тяжело прошелся по кабинету, слегка припадая на левую ногу.

Полковник Муратов, сидевший в его кабинете, сочувственно подумал:

«Опять, видно, дает себя знать старая рана…»

— Мне думается, однако, — продолжал рассуждать вслух Привалов, — майору Булавину следует предоставить свободу действий. Он умный, осторожный человек, обстановку у себя на станции знает лучше нас с вами, пусть же и предпримет то, что подсказывает ему эта обстановка.

Муратов молчал, слегка нахмурясь, и Привалов понял, что полковник не разделяет его мнения.

У генерала весь день ныла рана, полученная еще в самом начале войны, но он прохаживался по кабинету — это помогало ему думать. Подводя итог своим размышлениям над планом майора Булавина, он продолжал, уже не глядя на хмурое лицо полковника:

— Мне вообще больше всего понравилась в идее майора Булавина ее простота, естественность. Замысел его построен ведь не на какой-то там эффектной выдумке или хитрости, а на положениях принципиального характера.

Остановившись перед Муратовым, генерал посмотрел на него повеселевшими глазами и убежденно заключил:

— Сила решения майора Булавина в том, товарищ Муратов, что возможно оно только в наших условиях. И именно этим обстоятельством оно прекрасно защищено от врагов, не верящих в наши принципы, не понимающих их.

Взглянув на все еще пасмурное лицо полковника, Привалов спросил:

— Ну скажите мне, пожалуйста, разве гитлеровцы в состоянии допустить мысль, что план наш может строиться на непостижимом для них энтузиазме рабочих, решивших удвоить свою производительность для ускорения победы над врагом?

— Да, пожалуй, ставка на такой энтузиазм может показаться им зыбкой, — вяло согласился полковник.

— Вот видите! Однако этот энтузиазм уже дает себя знать. Машинисты Воеводино перевозят вдвое больше грузов, не пополнив при этом своего парка ни одним новым паровозом. А противник все еще в полном неведении. Это теперь совершенно очевидно из перехваченной нами директивы гитлеровской разведки своим резидентам, находящимся на нашем участке фронта.

Полковник Муратов, сидевший возле письменного стола Привалова, не раз пытался встать, неловко чувствуя себя перед генералом, ходившим по комнате, но Привалов всякий раз снова усаживал его на место. Вот и сейчас он сердито махнул на него рукой, как только Муратов поднялся, чтобы ответить.

— А может быть, расценщик Гаевой хитрил и притворялся все это время? — осторожно заметил полковник. — Теперь же, когда началась подготовка на нашем участке фронта, начнет действовать активнее. Знает же он, оказывается, о лектории и нашел даже нужным донести об этом своим хозяевам.

— Но когда послано это донесение? — прищурился генерал. — Несколько месяцев назад. Значит, Гаевой не придавал особого значения этому лекторию, в противном случае поинтересовался бы его результатами и сам донес об этом, не ожидая напоминания своего начальства.

Сказав это, генерал сел за стол и на листке блокнота размашисто написал текст телеграммы.

— Вот, — протянул он листок полковнику, — распорядитесь, чтобы это немедленно отправили Булавину. Я предоставляю ему свободу действовать в зависимости от обстановки. Пошлите, кстати, ему и вызов на завтра. Пусть доложит нам о своих намерениях лично.

Генерал торопливо записал что-то на листке настольного календаря и спросил Муратова:

— Ну, а как обстоит дело с Глафирой Добряковой? Подозреваете вы хоть кого-нибудь из ее домочадцев?

— Ведем осторожное наблюдение за ними, товарищ генерал. Семейка-то у нее сами знаете какая!

— Вы ускорьте это. Не можем мы так долго быть в неведении — через кого же донесения Гаевого поступают к его резиденту?

Анализ предполагаемых действий Гаевого

Майор Булавин прибыл в управление Привалова на следующий день рано утром. Полковник Муратов встретил его очень холодно, не стал ни о чем спрашивать и сразу же повел к генералу.

— Здравствуйте, товарищ Булавин! — как всегда, приветливо поздоровался с ним генерал. — Садитесь и докладывайте.

Булавин всю дорогу волновался, не зная, как отнесется Привалов к его решению об отправке письма Марии Марковне нераскодированным. Не без робости сел он в кожаное кресло против генерала. Привалов, не скрывая своего интереса к предстоящему докладу Булавина, сосредоточенно смотрел в глаза майору.

— Прежде всего, — начал Булавин, чувствуя неприятную сухость во рту, — позвольте доложить вам, что, получив вашу телеграмму, разрешающую мне действовать в соответствии с обстановкой, я счел возможным отправить ответное донесение Гаевого его резиденту, не расшифровав его.

Замолчав, он пристально посмотрел на Привалова. Лицо генерала казалось ему все таким же спокойным и сосредоточенным. Значит, генерала не встревожило это.

— Объясните, почему решились, — спросил он спокойно, но майору показалось, что внимательные глаза его стали чуть строже.

— Решился потому, товарищ генерал, что не сомневался, каков может быть смысл зашифрованного донесения Гаевого, — уверенно ответил Булавин, твердо выдержав испытующий взгляд Привалова.

Торопливо отстегнув полевую сумку, висевшую у него на поясе, майор вынул из нее листок бумаги, исписанный четырехзначными цифрами. Протянув его генералу, продолжал:

— Вот цифровые группы обнаруженного нами шифра Гаевого. По количеству их видно, что текст не длинный. О чем же мог доносить Гаевой так немногословно? Если бы ему был известен наш замысел, он, конечно, сообщил бы об этом, не ожидая напоминания агента номер тринадцать. Ответил же он своему резиденту только после его запроса. И судя по лаконизму этого ответа, едва ли смог изложить в нем так коротко суть лектория наших машинистов.

— А почему бы не предположить, — придирчиво заметил Муратов, — что, получив запрос «Тринадцатого», Гаевой тайно навел справки и теперь в самых кратких выражениях доносит об этом, обязавшись в следующем письме сообщить обо всем подробнее?

— Это совершенно исключено, товарищ полковник, — убежденно заявил Булавин. — Мы следим за каждым шагом Гаевого и точно знаем, что он никуда не ходил и ни с кем не встречался. Прочитав шифровку на почтовой марке письма Глафиры Добряковой, он в ту же ночь принялся писать ответ «Тринадцатому». О наведении каких справок может тут идти речь?

Заметив, что Привалов одобрительно кивнул ему, Булавин решил, что генерала удовлетворяет ход его рассуждений, и он продолжал уже с большей уверенностью:

— Что же мог ответить своему резиденту Гаевой, даже зная о лектории? Мог ли он поверить в его практическую ценность? Думаю, что нет. Для этого ему пришлось бы поверить в нечто большее. Во всяком случае, ему пришлось бы если и не поверить в идеалы нашего народа, то хотя бы понять их.

Сказав это, майор Булавин посмотрел на Привалова и смущенно заметил:

— Извините, товарищ генерал, что приходится говорить такие прописные истины. Но я считаю необходимым повторить их, чтобы яснее представить логику предполагаемого ответа Гаевого.

— А я вовсе и не считаю лишними эти рассуждения, — ответил генерал, поудобнее усаживаясь в кресле.

Взглянув на полковника Муратова, застывшего в неподвижной позе, майор продолжал:

— Мог ли Гаевой поверить в искренность желания ведущих воеводинских машинистов передать свой опыт отстающим? На этот счет у меня нет ни малейших сомнений. В противном случае он не ограничился бы донесением о лектории, посланном более месяца назад, а сообщал бы о нем в каждой своей шифровке. Сомневаюсь я и в том, что верит он в патриотизм лучшего нашего машиниста Сергея Доронина. Убежден, наверно, что все свои трудовые подвиги совершает Сергей из одного только желания завоевать сердце нашего диспетчера — Анны Рощиной, в которую влюблены у нас почти все молодые паровозники.

— А что, эта Рощина — красивая девушка? — улыбаясь спросил Привалов.

— Красивая, товарищ генерал, — серьезно ответил Булавин. — Но ведь не из-за этого же только водит Доронин тяжеловесные поезда! Разве понять это Гаевому? Поверит он разве в бескорыстное стремление лучших наших машинистов поделиться своим опытом с менее опытными?

— Ну, положим, все это не так уж бесспорно, конечно, — улыбаясь проговорил генерал Привалов, которому искренняя убежденность, звучавшая в словах Булавина, явно нравилась, — но поступили вы правильно, не задержав донесения Гаевого. Мне тоже его мировоззрение представляется типичным мировоззрением профессионального шпиона. Но шпион он, видимо, опытный, и следить за ним следует теперь еще бдительнее, чтобы не «прозрел» он незаметно для нас. А до тех пор, пока Гаевой заблуждается в истинных наших намерениях, он невольно помогает нам скрывать тайну направления главного удара, информируя своих хозяев о мнимом спокойствии на станции Воеводино.

План генерала Привалова

Когда майору Булавину было разрешено возвратиться в Воеводино и Привалов с Муратовым остались одни, генерал спросил своего помощника:

— Ну-с, полковник, удовлетворены вы точкой зрения Булавина?

Был отличный солнечный морозный день. На стеклах появились первые нежные узоры причудливых ледяных кристалликов. Они сверкали в солнечных лучах всеми цветами радуги. Не торопя полковника с ответом, Привалов любовался этой призрачной живописью окон.

Вспомнилось почему-то детство и ужасно вдруг захотелось на улицу, в санки, на лыжи, на крутые спуски, в глубокие сугробы снега…

«А ведь я не так уж и стар, — не без удовольствия подумал о себе начальник фронтовой контрразведки, — смог бы еще и в санках, и на лыжах, и просто в снегу поваляться…»

А Муратов все медлил с ответом. И тогда генерал резко повернулся к нему и высказал свое мнение о Булавине:

— Отличная логика у этого майора! И вообще — нравится мне этот человек!

— Согласен с вами относительно логики, — без особого энтузиазма отозвался полковник. — Нельзя, однако, не считаться и с тем, что иногда шпионы действуют вопреки всякой логике.

— Бывает и так, — согласился Привалов, — но на сей раз мы, кажется, не заблуждаемся.

Встав из-за стола, генерал легко прошелся по комнате — вчерашней боли в ноге как не бывало.

— Пришло время, товарищ Муратов, — решительно произнес он, останавливаясь перед полковником, — предпринять и нам кое-что.

Полковник настороженно поднял глаза, а Привалов, снова усевшись в свое кресло, пояснил:

— Пора нам переходить к активной дезориентации гитлеровской разведки.

Полковник, понявший эти слова как приказ, слушал теперь генерала стоя.

— Я поговорю сегодня с командующим и постараюсь убедить его усилить паровозный парк депо станции Озерной, — продолжал Привалов, расстелив на столе карту. — Она обслуживает поезда, идущие к правому флангу нашего фронта, на котором, как вам известно, никаких активных действий мы не собираемся предпринимать. Пусть гитлеровские агенты думают, что мы именно там что-то затеваем. Нужно приковать их внимание к этому участку, чтобы ослабить интерес к другим направлениям наших прифронтовых дорог.

— Да, это очень своевременно, — согласился Муратов. — Несмотря на всю кажущуюся убедительность доводов майора Булавина, меня очень тревожит нерасшифрованное письмо Гаевого. Помните, был в прошлом году в Новосельске случай, когда неприятельский агент тоже пытался разыгрывать из себя простака?

— Пытаться-то пытался, — усмехнулся Привалов, — но ведь не удалось!

— Ему не удалось, а Гаевому, может быть, пока и удается. Во всяком случае, пока мы не расшифруем его последнего донесения, нужно иметь в виду и такой оборот дела, откровенно говоря, смущает меня еще и то обстоятельство, что на письмах, предшествующих этому донесению, не было заметно никакого шифра. А может быть, он был все-таки, только обнаружить не удалось?..

Полковник немного помолчал, ожидая, как отнесется к этому генерал, но, так и не дождавшись ответа, продолжал:

— Во всяком случае нам не следует совершенно исключать возможность того, что Гаевому удалось все-таки сообщить что-нибудь ценное своим хозяевам о замыслах воеводинских железнодорожников. В этом случае особенно важно спутать карты гитлеровской разведки. Ваше предложение об увеличении паровозного парка в Озерной, насколько я понимаю, как раз и направлено на достижение этой цели.

Генерал прикинул по координатной сетке топографической карты длину линии фронта между двумя конечными станциями правого и левого флангов и, указав на станцию Озерная, заявил:

— В первые два-три дня мы постараемся перебросить на этот участок не только лишние паровозы, но и кое-какие грузы, а может быть, даже войска. И как только гитлеровские агенты донесут об этом своему начальству, мы тут же ликвидируем их. Необходимо к тому времени убрать и сообщников Гаевого. Вы ведь, кажется, напали уже на какой-то их след?

— Так точно, товарищ генерал.

Гаевой посещает паровозное депо

Гаевой казался Алешину особенно озабоченным весь этот день Больше обыкновенного копался он в бумагах и старых канцелярских книгах и почти не разговаривал со своим помощником. Только в обеденный перерыв решился он спросить мнение Семена о номере паровоза, неразборчиво написанном на наряде.

— Взгляни-ка сюда, Семен, — произнес он с деланной небрежностью. — У тебя глаза помоложе, а я не разберу что-то: двадцать семь сорок девять тут или двадцать четыре семьдесят девять?

— А какая, в конце концов, разница, Аркадий Илларионович? — недовольно поморщился Алешин.

Он нехотя протянул руку за нарядом, но Гаевой убрал вдруг его в стол, бросив на Алешина сердитый взгляд.

— Извините за беспокойство, — сказал он с иронией. — Не буду вас больше утруждать. Самому, видно, придется сбегать в депо, уточнить номерок.

И он действительно направился в депо. Семен хотел было пойти вслед за ним, но вовремя спохватился, сообразив, что этим он только насторожит Гаевого.

С каждым днем Гаевой казался Алешину все более подозрительным, хотя он и не делал ничего такого, что могло бы вызвать эти подозрения. Предубежденность Семена против Гаевого могла быть вызвана, впрочем, и тем, что капитан Варгин в последнее время проявлял к расценщику явный интерес. Алешину же хотелось помочь капитану и понаблюдать за Гаевым, хотя Варгин и не просил его об этом. Зачем, например, пошел Гаевой в депо сейчас? Он ведь давно уже там не был…

Может быть, позвонить Варгину? Нет, из конторы делать этого не следует. Капитан, наверно, не одобрит такую неосторожность. Что же предпринять тогда? Сбегать самому к Варгину? И это не годится. Ему не успеть туда и обратно за время обеденного перерыва, а если он опоздает, Гаевой может обратить на это внимание, а его нельзя настораживать.

Поразмыслив, Алешин решил, что, пожалуй, самым благоразумным будет ничего пока не предпринимать. Нужно спокойно ожидать возвращения Гаевого, а вечером, после работы, сообщить обо всем Варгину. В конце концов, нет ничего особенного в том, что Гаевой пошел в депо. Там стоят ведь обычные паровозы, номера которых давно уже ему известны. Вот разве только бронепаровоз? Но и о нем Гаевой, видимо, уже слышал. И все-таки Семен был сам не свой, пока расценщик находился в депо.

А когда Гаевой вернулся, Алешин заметил, что он как будто повеселел. Не хмурился, как утром, и даже первым заговорил.

— Я не в обиде на тебя, Семен, — добродушно сказал он, доставая из стола бутерброд. — Мне даже, пожалуй, поблагодарить тебя следует — по твоей милости аппетит я нагулял на свежем воздухе. Но и ты не обижайся, что ворчу иной раз. Мне ведь есть с чего быть раздражительным — не так-то легко переносится потеря семьи…

Всю остальную часть дня был он очень благодушно настроен и всячески старался задобрить Алешина.

С трудом дождался Семен конца работы. Однако, выйдя из конторы, не пошел тотчас же к капитану Варгину, а направился, как обычно, к себе домой. Дома торопливо переоделся, вышел в коридор, где висел телефон общего пользования, и, убедившись, что поблизости никого нет, набрал номер Варгина. Капитан отозвался тотчас же, и они условились о месте встречи.

Беседа состоялась спустя полчаса. Алешин рассказал Варгину о посещении Гаевым паровозного депо и о странной перемене его настроения.

— Спасибо, Сеня, за сведения, — выслушав Алешина, поблагодарил его капитан, хотя ему и самому уже было известно о посещении Гаевым паровозного депо.

Еще одна шифровка Гаевого

Вот уже несколько дней сокрушенно вздыхал капитан Варгин над последним донесением Гаевого. Никогда еще не попадалось ему ничего более замысловатого. Чуть ли не целые сутки упорно сидел он над группами цифр этой криптограммы, пытаясь найти хоть какую-нибудь закономерность в их чередовании. Майор Булавин освободил его от всех других работ, и капитан ни о чем ином, кроме донесения Гаевого, теперь не думал. Это, однако, не помогло ему найти решения загадки.

«Нет, так, видно, недалеко уйдешь, — решил он наконец. — Нужно заняться чем-то другим, дать отдохнуть голове… Завтра же попрошусь у майора на какое-нибудь оперативное задание, вот досижу только эту последнюю ночку…»

Досидеть этой ночки ему не пришлось. Майор Булавин снова заставил его лечь спать в приказном порядке. А утром, на свежую голову, вдруг нащупалась ниточка…

Впервые за несколько последних дней вздохнул капитан с облегчением, но только хотел сосредоточиться на мелькнувшей догадке, как с почты принесли еще одно письмо Марии Марковны, адресованное Глафире Добряковой. Пришлось все бросить и срочно заняться им. Обнаружился и на нем секретный шифр Гаевого. Целый день просидел над ним капитан, изучая и сличая его с неразгаданной тайнописью предпоследнего письма.

— Полагаю, что шифр на обоих письмах один и тот же, — не очень уверенно заявил он наконец майору Булавину, — так что, если удастся разгадать любой из них, прочтем оба донесения сразу. Любопытно, почему же Гаевой, не дождавшись ответа, снова пишет своему резиденту? Может быть, находится это в какой-то связи с его вчерашним посещением паровозного депо?

— Вполне возможно, — согласился Булавин.

С получением второй шифровки шансы на разгадку тайных донесений Гаевого увеличились. Тем не менее Варгину по-прежнему не удавалось продвинуться вперед. Даже то, что утром показалось ему счастливой догадкой, оказалось вскоре досадным заблуждением. А время все шло и шло, и начальник почты уже предупредил его, что почтовый вагон готовится к отправке.

— Пора возвращать и это письмо, — упавшим голосом доложил капитан Булавину. — Что делать будем: отправим его или подождем до завтра?

— Отправляйте, — решительно заявил Булавин.

— Но ведь черт его знает, этого Гаевого, что он там высмотрел в депо…

— Не думаю, чтобы он мог высмотреть что-нибудь особенное, — недовольно перебил его Булавин, дивясь тому, какую кипу бумаги исписал капитан в поисках разгадки шифра.

— Вам, конечно, докладывал лейтенант Ерохин, что Гаевой стоял возле бронепаровоза особенно долго и даже интересовался сроком его готовности? — спросил Варгин, с тревогой думавший о тех последствиях, которые могут произойти, если майор окончательно решит отправить и это письмо Гаевого, не дождавшись его расшифровки. — Не станет же такой осторожный тип без крайней надобности наводить подобные справки?

— Мне известно еще и то, — с непонятным Варгину спокойствием ответил Булавин, — что Гаевой расспрашивал мастера депо и о том, кто будет назначен машинистом на этот бронепаровоз.

— Вот видите! — воскликнул Варгин. — Не случаен, значит, его интерес к бронепаровозу. Видимо, все это находится в какой-то связи с сообщением Алешина, что после посещения депо Гаевой стал спокойнее. Очевидно, он разнюхал там что-то, успокоившее его.

К удивлению Варгина, Булавин улыбнулся:

— Вот это-то обстоятельство, что Гаевой интересовался, кто будет машинистом на бронепаровозе, успокаивает и меня. Я, кажется, начинаю догадываться о причине его любопытства.

— А разве мастер сказал ему, кто будет назначен машинистом? — удивился Варгин.

— Нет, этого ему не сказали, так как вообще неизвестно еще, кого назначат. Вы, однако, можете опоздать с отправкой письма Марии Марковны, — заметил Булавин, торопливо взглянув на часы. — Начальник почты не может больше задерживать из-за нас почтового вагона.

Спустя несколько минут письмо было отправлено, и капитан снова засел за расшифровку донесений Гаевого. Дело не двигалось вперед, но Варгин непоколебимо был уверен, что нет такого кода, который не был бы в конце концов расшифрован. И он сидел над грудой исписанной цифрами бумаги до тех пор, пока снова не заглянул к нему майор Булавин и не приказал строго, почти раздраженно:

— Ну, вот что, товарищ капитан, дальше так дело не пойдет. Соберите все это — и немедленно спать! Пока вам не прикажешь, вы готовы сидеть до полного изнеможения и понять того не хотите, что на свежую голову в десять раз легче думается.

— Понимать-то я понимаю, — виновато улыбнулся Варгин, — но ведь все кажется, что вот-вот нащупаешь какую-нибудь зацепочку.

Майор рассмеялся:

— Сколько уже раз за последние дни вам это казалось?

— Да уж не раз, пожалуй, — рассмеялся и капитан, поправляя взъерошенные волосы.

Теперь только по-настоящему почувствовал он, как устал за все эти дни. С трудом сдерживая неожиданно начавшую одолевать его зевоту, он добавил улыбаясь:

— Приказание ваше будет выполнено, товарищ майор. Боюсь только, что раньше чем через шесть часов никакими будильниками вы меня не поднимете.

Мария Валевская

Адъютант Привалова, молодой щеголеватый капитан, стараясь не мешать генералу, долго связывался по телефону с начальником дороги. Когда ему наконец удалось это, он доложил:

— Кравченко у телефона, товарищ генерал.

Привалов нетерпеливо взял трубку.

— Приветствую вас, товарищ Кравченко! Говорит Привалов. Я все по тому же вопросу. Помните наш последний разговор? Ну, как там у вас дела? В порядке? Полагаете, что они вполне справятся со своей задачей? Очень хорошо. Благодарю вас, Тарас Андреевич!

Генерал положил трубку на рычажки телефонного аппарата и приказал адъютанту вызвать Муратова.

Спустя несколько минут полковник был уже у дверей его кабинета.

— Прошу! — кивнул ему Привалов. — Присаживайтесь.

Полковник сел против Привалова, выжидательно поглядывая на генерала из-под густых, нависающих бровей. Привалов, видимо, был в хорошем настроении. Глаза его весело поблескивали, в уголках губ притаилась улыбка.

— Майора Булавина можно поздравить, — не без удовольствия произнес он, делая какую-то пометку в своем настольном блокноте. — План его удался как нельзя лучше. Депо станции Воеводино вот уже третий день выполняет усиленные перевозки, обходясь только своим паровозным парком. Начальник дороги не сомневается, что они и в дальнейшем справятся с этой задачей.

— Большое дело, конечно, — согласился полковник, — однако это лишь часть плана Булавина…

— Большая часть! — поправил Муратова Привалов. — Если Булавин не ошибся в оценках производственных возможностей железнодорожников Воеводино, не ошибается он и в оценке Гаевого. Не такая уж это загадочная фигура.

Полковник хотел заметить что-то, но Привалов недовольным жестом остановил его:

— Я знаю вашу недоверчивость, товарищ Муратов, и догадываюсь, что вы сможете возразить мне, но я не за этим вас вызвал. Есть дела поважнее. Мы ведь приняли решение помочь Булавину имитацией активных действий на Озерном участке железной дороги. Доложите, что уже сделано в этом направлении.

— В депо Озерной переброшена часть резервных паровозов, предназначавшихся раньше для станции Воеводино. Пущены также два эшелона с войсками. Есть основание предполагать, что это привлекло внимание вражеской разведки.

— Что дало повод к таким выводам?

Полковник достал из папки какую-то бумагу и протянул ее Привалову:

— Нам только что удалось расшифровать радиограмму немецкого агента, обосновавшегося на станции Озерной. Из текста ее следует, что участившиеся за последнее время налеты авиации на Озерную — результат его донесений.

Генерал торопливо пробежал глазами короткий текст радиограммы и спросил:

— А этого агента удалось обнаружить?

— Наши работники запеленговали его рацию и точно знают теперь местонахождение этого агента. Он может быть схвачен в любую минуту.

Генерал удовлетворенно кивнул головой:

— Ну, а как обстоит дело с семьей Глафиры Марковны Добряковой?

— Сестры Добряковы, как теперь уже совершенно точно установлено, к тайной переписке Гаевого с «Тринадцатым» не имеют прямого отношения. Не причастен к этому никто и из членов их семьи. Заинтересовались же мы, как вам известно, их знакомой, Марией Валевской, обучающей внучку Глафиры Марковны Добряковой игре на пианино.

— Эта Валевская имеет, стало быть, возможность часто бывать у Добряковых?

— Да, почти каждый день.

— В какие же примерно часы дает она уроки внучке Добряковой?

— Обычно с десяти до двенадцати.

— А когда разносят почту в городе?

— Тоже примерно в эти часы.

— Случайное это совпадение?

— Думается, что нет.

Адъютант Привалова принес срочные документы для подписи. Недовольный тем, что его прервали, генерал подписал только одну бумагу, а с остальными приказал зайти позже. И как только адъютант вышел, спросил Муратова:

— А вы догадываетесь, каким образом Валевская может иметь доступ к переписке Добряковой?

— Я представляю себе это следующим образом, товарищ генерал, — ответил полковник Муратов. — Валевская почти свой человек в семье Добряковых, и от нее там нет секретов. Письма Марии Марковны, конечно, не скрывают от нее, тем более, что сестра Глафиры Марковны, видимо, по совету Гаевого, регулярно передает приветы Валевской.

— Ну, хорошо, допустим, что все это именно так, — согласился генерал, — но ведь Валевская на глазах у всех может прочесть только открытый текст этих писем. Не берет же она их домой, чтобы скопировать шифрованную запись?

— Ей и не нужно этого, товарищ генерал, — убежденно заявил Муратов. — Обратили вы внимание, что невидимый шифр Гаевого на письмах Марии Марковны обнаруживается только после фотографирования?

— Да-да, — оживился Привалов, — это верная догадка! Валевская, следовательно, только фотографирует письма Марии Марковны, а уже затем у себя дома, отпечатав пленку, производит расшифровку. Сфотографировать же их незаметно при нынешней технике микрофотографии не составляет для нее никакого труда. Фотоаппаратик Валевской вмонтирован, наверно, в ее медальон или, может быть, в перстень на пальце. В общем — дело это не хитрое.

— Для опытного шпиона это не представляет, конечно, никакой трудности, — подтвердил мнение генерала Муратов. — А свои шифровки наносит Валевская на письма Добряковой и того проще. Они ведь у нее на обратной стороне почтовых марок. Ей достаточно лишь отклеить обычную марку и наклеить свою.

— Но может ведь показаться подозрительным, что она так часто предлагает свои услуги Глафире Марковне в отправке писем. Не кажется ли вам, что этот пункт нуждается в дополнительных данных? — спросил Привалов.

— Нет, мне думается, что и тут все ясно, — возразил полковник. — Валевской вовсе не нужно носить на почту каждое письмо Добряковой. Ее главная задача — получить информацию Гаевого, а затем либо самой переправить ее через линию фронта, либо передать другому резиденту. А в тех шифровках, которые Валевская направляет Гаевому, она лишь дает ему отдельные указания и делает это не часто. У нее нет, следовательно, необходимости наклеивать марки с микрошифром на каждое письмо Глафиры Добряковой. За все время с тех пор, как мы стали контролировать переписку двух сестер, шифровки Валевской были ведь обнаружены нами только на двух письмах.

— Я удовлетворен вашим объяснением, товарищ Муратов, — одобрительно кивнул головой Привалов.

Решение Сергея Доронина

Было уже поздно, когда Сергей Доронин подошел к дому Анны. У дверей он остановился в нерешительности. Окна ее дома были закрыты плотными шторами, но чувствовалось, что никто еще не ложился спать. Тусклые лучи света просачивались кое-где сквозь шторы, слышались приглушенные звуки радио.

Нужно было постучать в дверь или возвратиться. Что за дурацкая робость! Сколько можно откладывать этот разговор? Разве это не самая настоящая трусость, недостойная мужчины?..

Взглянув еще раз на окно Анны, Сергей решительно нажал кнопку электрического звонка.

За дверью послышались легкие шаги.

— Здравствуй, Аня, — заметно волнуясь, сказал Сергей, когда девушка открыла ему дверь. — Извини, что так поздно.

— Совсем не так уж и поздно, — ответила Анна, радуясь его приходу. — Всего десять часов, а мы, как ты знаешь, раньше двенадцати не ложимся.

Она взяла Сергея за руку — в потемках легко было споткнуться — и осторожно повела по коридору.

— Я почему-то ждала тебя сегодня, — негромко и тоже взволнованно проговорила она.

Когда они проходили через столовую, Сергей бросил беглый взгляд на закрытую дверь комнаты Петра Петровича.

— Отец сегодня неважно чувствует себя, — вздохнула Анна.

Усадив Сергея на диван, девушка села рядом.

— Мне все кажется, Сережа, — сказала она, — будто в последнее время тебя тяготит что-то… Каким-то ты замкнутым стал. Может быть, неприятности какие?..

— Видишь ли, Аня, — не очень уверенно начал Сергей, — ты ведь знаешь, что слесари и машинисты нашего депо в подарок фронту оборудовали бронепаровоз?

Анна подвинулась ближе и теперь уже с явной тревогой посмотрела в глаза Сергею.

— По всему чувствуется, что вскоре предстоят большие события на фронте, — продолжал Сергей, избегая взгляда девушки. — Наш бронепаровоз должен принять в них участие. Кому-то нужно повести его в бой…

— И это решил сделать ты? — дрогнувшим голосом спросила Анна и крепко сжала горячую руку Сергея.

— Да, я решил, что пришло время и мне повести в бой бронепаровоз, — твердо заявил Сергей. — Пока в депо было мало опытных машинистов, я считал невозможным просить об этом партийный комитет (он умолчал, что подавал уже раз такое заявление), но сейчас так же, как я, работают многие машинисты. Для нашего депо, значит, не будет большого ущерба, если я уйду на фронт…

— И ты не нашел нужным посоветоваться со мной?..

— Я и пришел как раз за этим…

Сергей посмотрел на бледное, расстроенное лицо девушки, и ему стало досадно, что он до сих пор не поделился с нею своими планами.

— Ох, Сереженька, знал бы ты только, как тяжело мне будет без тебя!.. — с усилием проговорила Анна, торопливым движением утирая слезы.

Повернувшись к нему, она добавила срывающимся голосом:

— Ведь я люблю тебя, Сережа!..

Сергей порывисто обнял девушку, не в силах вымолвить ни слова. Да и что можно было сказать ей в ответ? Что мучился, не решаясь спросить, любит ли она его, пойдет ли за него?..

— Почему же ты так долго молчал, Сережа?.. — проговорила наконец Анна.

Она спросила это так, будто он уже вымолвил заветные слова и теперь ее интересовало только одно — почему он молчал так долго?

— Я ведь говорил уже тебе, — начал он смущенно, — что на фронт собирался. Потому и не знал, как быть… А тут еще один мой друг сказал, будто нехорошо жениться перед уходом на войну, что лучше…

— Замолчи, пожалуйста! — Анна торопливо зажала ему рот ладонью. — Плохой у тебя друг, Сережа. Я ведь гордиться буду, что мой муж на фронте…

Замысел командования остается в тайне

Несколько последних дней на станции Воеводино прошли необычно спокойно. Фашистские самолеты, посещавшие ее прежде почти каждую ночь, казалось, оставили станцию в покое. Увереннее ходили теперь поезда на участке Воеводино — Низовье. Машинисты привыкли к уплотненному графику, и Анне Рощиной уже не приходилось так за них волноваться.

Спокойнее стало и в отделении майора Булавина. Расценщик Гаевой не ходил больше в депо и не посылал шифровок агенту номер «Тринадцать», хотя по-прежнему писал частые письма Глафире Марковне.

Вздохнул спокойнее и капитан Варгин — ему удалось наконец прочесть замысловатые шифровки Гаевого. Текст их теперь снова нужно было обратить в цифры кода, которым майор Булавин обычно пользовался при передаче сведений в управление генерала Привалова. Майор просматривал все это в последний раз, прежде чем отдать распоряжение об отправке, когда дежурный офицер доложил ему, что штаб фронта срочно вызывает его к аппарату.

Булавин знал, что вызвать его могли только Привалов или Муратов. Почему же, однако, он понадобился им так срочно? Ведь только утром сегодня разговаривал он с подполковником Угрюмовым, помощником Муратова, и, кажется, все вопросы были разрешены. Правда, о дешифровке донесений Гаевого Булавин тогда еще не мог сообщить подполковнику, но Угрюмов ведь и не спрашивал об этом.

Собираясь на узел связи, находившийся при штабе одной из воинских частей местного гарнизона, Булавин захватил с собой обе шифровки Гаевого.

Аппаратная помещалась в просторной землянке. В ней было светло и чисто, совсем как в телеграфном отделении почтамта. Во всем чувствовался образцовый порядок. Несколько девушек-связисток выстукивали что-то на аппаратах Бодо и телетайпах. Штабные офицеры неторопливо диктовали им тексты вперемежку с цифрами шифра.

Разыскав дежурного подразделения связи, майор попросил его вызвать «Енисей». «Енисей» был позывным штаба фронта, поэтому дежурный спросил:

— А кого вам на «Енисее»?

— «Резеду», — ответил майор.

Это была позывная управления генерала Привалова. Минут через пять связистка доложила:

— У аппарата Муратов.

Майор подсел к телетайпу и попросил сообщить, что от «Березки» прибыл Булавин.

Отправив ответ Булавина, связистка подала ему конец ленты, медленно сползавшей с валика в такт ритмичным ударам клавишей, автоматически отстукивающим буквы.

«Здравствуйте, товарищ Булавин, — читал майор ответ, принятый от «Резеды». — Как больной зуб?»

«Зубом» в переписке и переговорах с Муратовым было условлено именовать Гаевого.

«По-прежнему побаливает», — коротко ответил Булавин, перебирая ленту, на которой после короткой паузы телетайп стал выстукивать приказание Муратова:

«Приготовьтесь через день-два вырвать его».

«Понял вас», — отозвался Булавин.

«Такую же процедуру произведет и «Дядя», — продолжал полковник Муратов.

Булавин, знавший, что под «Дядей» имеется в виду отделение генерала Привалова на станции Озерной, понял, что агент вражеской разведки будет арестован и там.

«Удалось поймать «Осу», — продолжал выстукивать аппарат. — Собираемся вырвать жало».

«Попался, значит, кто-то из домочадцев Глафиры Добряковой», — с удовлетворением подумал майор Булавин, не знавший еще, что полковник напал на след Валевской.

«Ну, а как уравнение с двумя неизвестными?» — снова запросил полковник Муратов.

«Что он имеет в виду под уравнением? — торопливо подумал Булавин. — Шифровки Гаевого, наверное?»

«Удалось решить, — ответил он полковнику. — Позвольте донести текст решения шифром?»

«Доносите».

Майор достал из полевой сумки листок бумаги и медленно стал диктовать связистке цифровые знаки, внимательно наблюдая по ленте, чтобы она не перепутала их:

— 39758 6237 4285…

В расшифрованном виде цифры эти означали:

«На ваш запрос о лектории доношу: затея эта явно лишена какой-либо практической перспективы. Я донес вам в свое время об этом лектории только для того, чтобы вы могли судить, какими наивными затеями пытаются местные активисты помочь фронту».

От полковника долго не было ответа. Наконец клавиши телетайпа снова пришли в движение, и Булавин прочел на ленте:

«Повторите ключевую группу».

Майор исполнил приказание и получил разрешение Муратова передавать вторую шифровку Гаевого.

Текст ее был таков:

«В дополнение к соображениям, высказанным ранее, сообщаю, что администрация собирается послать на фронт новый бронепаровоз, бригада которого будет комплектоваться из железнодорожников депо Воеводино. Машинист Доронин, инициатор лектория, здесь самый молодой, и, если он перестанет быть незаменимым, его немедленно мобилизуют. Можете судить поэтому, выгодно ли ему передавать свой опыт другим машинистам и превращаться из знаменитости в заурядного механика, с которым никто уже не будет считаться».

В хорошем настроении возвращался майор Булавин с узла связи. Ему теперь была ясна тактика Привалова: он собирался одновременно ликвидировать все звенья гитлеровской разведки на основных пунктах прифронтовой железной дороги. Этим генерал надолго обезвреживал свой участок, так как заводить новых агентов противнику будет делом нелегким. А если гитлеровцам и удастся сделать это, решающий момент все равно будет упущен — советские войска начнут к тому времени мощное наступление, и район нанесения главного удара, составляющий пока строжайшую тайну, перестанет быть секретным.

Булавин был счастлив, что именно он нашел способ с помощью железнодорожников станции Воеводино сохранить в тайне замысел советского командования.

А через станцию Воеводино, мимо вокзала которой проходил майор Булавин, шел в сторону фронта тяжеловесный поезд. Грозные танки на его многоосных платформах были покрыты брезентом, хорошо скрывавшим их воинственные формы. Тюки сена, лежавшие тут же, создавали впечатление перевозки безобидного фуража. Столь же тщательно были укрыты артиллерийские орудия и другая военная техника. К тому же шли эти поезда в сторону фронта главным образом ночами.

«Придет час, и мы обрушим на них все это, — с ненавистью думал Булавин о тех, кто вторгся в его страну. — Мы и впредь будем делать это без устали, днем и ночью, до тех пор, пока не сметем с лица нашей земли не только все вражеские полчища, но и следы их сапог…»

Эпилог

Был морозный солнечный день. От здания почты по недавно расчищенной дорожке, мимо наметенных за ночь сугробов, медленно шла Анна Рощина. На ходу она перечитывала только что полученное от Сергея коротенькое письмо.

Высокий, широкоплечий майор, шедший навстречу Анне, приветливо улыбаясь, посмотрел на нее. Поравнявшись с нею и видя, что она, увлеченная чтением письма, не замечает его, он остановился и негромко окликнул ее:

— Анна Петровна!

Анна вздрогнула от неожиданности и подняла на майора настороженные глаза.

— Здравствуйте, Евгений Андреевич, — узнав Булавина и смущенно улыбаясь ему, обрадованно проговорила она, пряча письмо в карман. — Что-то вас давно не было видно?

— Все дела… — вздохнул майор. — Ну, как там ваш Сергей? Что пишет?

— А как же вы догадались, что письмо от Сергея? — удивилась Анна.

— Уж такой я догадливый, — рассмеялся Булавин.

— Сергей немногословен, — щурясь от яркого солнца, ответила Анна. — Вы ведь знаете его. Пишет, что жив и здоров, что дела идут хорошо. Вот почти и все.

— Да, маловато, — усмехнулся Булавин. — Впрочем, это понятно — он ведь вынужден быть лаконичным по цензурным соображениям.

— Ну, о себе-то он вряд ли и написал бы подробнее, не будь вообще никакой цензуры, — грустно улыбнулась Анна.

Булавин отбросил полу шинели и достал из кармана брюк коробку с папиросами.

— Вот хотел курить бросить, — смущенно проговорил он, — но не вышло…

— А я-то думала, что у вас воля железная, — пошутила Анна.

— Э, где там! — безнадежно махнул рукой Булавин. — Долго крепился, но как только началось наступление, не выдержал. Однако, что же это мы стоим тут, посреди дороги? Вы спешите куда-нибудь?

— Нет, у меня сегодня ночное дежурство.

— Ну, а если не очень спешите, — весело проговорил Булавин, взяв Анну под руку, — давайте пройдемся немного, и я сообщу вам кое-какие новости о Сергее, раз уж он сам так сдержан в своих письмах.

Закурив папиросу, Евгений Андреевич добавил, отчеканивая каждое слово, будто читая рапорт:

— В приказе по войскам нашего фронта бронепоезд «Александр Невский», на котором ваш Сергей старшим машинистом, награжден орденом Красного Знамени за успешное участие в прорыве обороны противника…

1951 г.

ЧТО ПРОИСХОДИТ В ТИШИНЕ

Командарм анализирует обстановку

Шел дождь, обычный в Прибалтике: мелкий, надоедливый. Ветровое стекло машины покрылось мельчайшим бисером брызг. Беспрерывно двигавшиеся по стеклу щетки уже не в состоянии были сделать его прозрачным. Командарм поднял воротник кожаного пальто и надвинул на глаза генеральскую фуражку. Казалось, он погрузился в дремоту, забыв о генерале Погодине, которого специально взял в свою машину. Погодин догадывался, что предстоит серьезный, скорее всего, неприятный разговор, и терпеливо ждал.

Командарм, пожилой, полный, даже, пожалуй, несколько тучный человек; всегда удивительно бодрый и не по годам подвижной, всей своей крупной, ссутулившейся теперь фигурой выражал крайнюю степень усталости. Погодин знал до мельчайших подробностей распорядок его дня, из которого совершенно исключалось время на отдых. «Наверно, лишь в эти часы переездов из одной дивизии в другую, с одного фланга армии на другой ухитряется он отдыхать», подумал Погодин.

Но едва мелькнула эта мысль, как командарм, не поворачиваясь к Погодину, сказал густым, низким голосом:

— Думаешь, наверно, что заснул старик? Нет, я не сплю… Неважный выдался денек сегодня. Что ты на это скажешь?

И опять последовала пауза, длинная, томительная. Погодин знал характер командарма и не спешил с ответом.

Машина, подпрыгивая на стыках щитов, катилась лесной просекой по узкой колее дощатого настила. По бокам мелькали, будто отлитые из бронзы, мощные стволы сосен. Впереди двигалась автоколонна с реактивными снарядами. Сзади наседали три тяжело нагруженных «ЗИСа». Машина генерала была зажата между ними и не имела возможности выскочить вперед даже на разъездах.

Командарм, всегда требовавший от своего шофера непременного обгона попутных автомашин, сегодня, казалось, даже не замечал, что его машина не может вырваться на свободную дорогу.

— Так вот, — после долгого молчания сказал наконец командарм, — любопытно мне, генерал, твое мнение о причине неуспеха нашей сегодняшней операции.

Погодин по-прежнему молчал. Он знал, что командарм не станет выслушивать его мнение, прежде чем не выскажет своего. Погодин давно привык к такой манере командарма развивать свою мысль.

— Не кажется ли тебе странной быстрота, с которой противник успевает подтягивать свои резервы в направлении нашего главного удара? — снова спросил командарм.

Замолчав, будто ожидая ответа, он принялся старательно протирать потное ветровое стекло. Потом решительно повернулся к Погодину и продолжал, понизив голос:

— А теперь слушай меня внимательно. Если искать объяснение нашему сегодняшнему неуспеху, его нетрудно найти. Мы начали стремительную атаку, но не смогли выдержать ее темпа. В результате наметившийся у нас прорыв тактической глубины обороны противника так и не получил развития.

Машина дрогнула и остановилась, но командарм даже не обратил на это внимания. Он продолжал все тем же негромким, спокойным голосом развивать свою мысль:

— Тут, конечно, возникает вопрос: почему? А потому, что противник успел подтянуть имевшиеся у него резервы. Вот тебе и объяснение. Оно формально вполне приемлемо и достаточно убедительно. Однако если мы посмотрим глубже, генерал, если постараемся не только оправдаться перед начальством, но и самим себе объяснить создавшееся положение, то дело примет несколько иной оборот. Так ведь?

— Так, — отозвался Погодин, глядя через плечо шофера, как впереди трогаются с места застрявшие было машины.

— Да, дело примет иной оборот… — задумчиво повторил командарм. — Окажется, например, что противник чересчур уж ретиво ринулся на парирование нашего удара. Скажу более: он ринулся с такой поспешностью, будто заранее знал об этом ударе. И знаешь, что во всем этом самое удивительное?.. — Командарм опять повернулся в сторону Погодина. Прищурившись, испытующе посмотрел ему в глаза и добавил, снова понизив голос: — Самое удивительное заключается в том, что заслон противника был рассчитан на парирование удара по меньшей мере трех корпусов, тогда как мы действовали всего лишь одним корпусом. Странно это, генерал?

— Странно, — согласился Погодин. — А почему странно? Да потому, что мы первоначально в самом деле намеревались действовать тремя корпусами и лишь в самый последний момент изменили это решение. Не кажется ли тебе, что противник каким-то образом узнал о наших первоначальных планах?

— Да, кажется.

Щитовая колея дороги кончилась, начался жердевой настил. Машина сразу вдруг запрыгала, затряслась мелкой дрожью. Разговаривать стало трудно, но командарм продолжал:

— И это не может не казаться подозрительным, ибо все крупные действия на фронте подчинены строгой закономерности. Как бы ни хитрил противник, что бы ни предпринимал в масштабе армии, я всегда найду этому объяснение. Мелкая часть, до батальона включительно, может менять дислокацию, перегруппировываться, наступать, отступать или обороняться — этому не сразу найдешь причину. Тут может быть много случайного. Но когда шевелятся дивизии, когда противник перемещает корпуса, я не могу не догадаться о причинах, которые вызвали подобные действия.

Машина подошла к штабу гвардейской дивизии и остановилась. Пока начальник штаба, предупрежденный дежурным, шел встречать командарма, тот закончил свой разговор с Погодиным.

— Короче говоря, генерал, — сказал он, — я подозреваю, что на сей раз противник располагал точной информацией о наших намерениях. Твоя задача — выяснить источник этой информации. Чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

В маленьком домике

Капитан Астахов подошел к окну. По узкой, протоптанной через запущенные огороды тропинке шла Наташа Кедрова. Она пересекла уже небольшую полянку перед окнами дома, из которого наблюдал за ней капитан, и остановилась возле доски, где вывешивались свежие сводки Совинформбюро.

— Похоже, капитан, что вы неравнодушны к Кедровой, — усмехнулся стоявший позади капитана майор Гришин, начальник Астахова.

— Неужели похоже? — удивился Астахов.

— Да, очень.

— Она и в самом деле меня интересует. В ней есть что-то такое… и в характере и во внешности. Обратили вы внимание на ее лицо? Я не художник, но мне кажется, что в нем есть удивительная четкость и законченность линий.

— Ого, как вы ее разрисовываете! — засмеялся Гришин. — Уж не влюблены ли?

Астахов сдвинул брови, поморщился и заметил холодно:

— Положительно не понимаю, почему нужно быть обязательно влюбленным в женщину, которая вас чем-нибудь интересует. Может быть, вы объясните?

— Мне нравится, товарищ Астахов, ваше серьезное отношение ко всему, но то, что вы не понимаете шуток, право, досадно, — по-прежнему продолжая улыбаться, заметил Гришин.

— Таких шуток я действительно не понимаю, — упрямо повторил Астахов.

— Ну хорошо! — Резким движением мускулов согнав с лица улыбку, майор сказал уже совершенно серьезно, почти официальным тоном: — Не будем больше говорить об этом. Однако любопытно, чем же заинтересовала вас Кедрова?

Астахов видел, как Наташа, прочитав сводку, быстрой, легкой походкой прошла мимо домика, в котором он жил и работал вместе с майором Гришиным. Когда она скрылась за углом соседнего сарая, капитан отошел от окна и сел за стол против Гришина.

— Вы хотите знать, чем заинтересовала меня Кедрова? — спросил он. — У меня к ней, видите ли, профессиональный интерес.

Майор удивленно поднял брови.

— В ее поведении, да, пожалуй, и в характере много непонятного для меня, продолжал Астахов. — И вот я хочу понять, разгадать, вернее, даже решить это непонятное, как решил бы математик неожиданно попавшуюся ему сложную алгебраическую задачу.

Майору стоило больших усилий сдержать улыбку, но он сдержал ее и сказал наставительно:

— Математика — слишком абстрактная наука, нам же приходится иметь дело с явлениями очень конкретными.

— Это так, — согласился Астахов, — но и в нашем труде и в труде математика есть много общего. Как ему, так и нам приходится иметь дело с неизвестными величинами.

Гришин не любил теоретических споров. Он не имел такого образования, как Астахов, пришедший в армию с последнего курса физико-математического факультета, и ему нелегко было тягаться с ним. Майору казалось даже, что широкая образованность Астахова толкает его на поиски отвлеченных сравнений, отрывает от жизни. Математика же и физика, которые изучал Астахов в университете, представлялись Гришину не применимыми в их практике. Во всяком случае, до сих пор он лично вполне без них обходился.

«Вот если бы Астахов работал шифровальщиком, тогда познания его в математике пригодились бы, конечно…» — уже не в первый раз подумал Гришин о своем помощнике, но раздавшийся телефонный звонок прервал его мысли. Майор снял трубку.

Офицеры штаба армии обычно избегали в телефонных разговорах называть фамилии и звания старших начальников, однако по тону голоса Гришина, по тому, как он невольно выпрямился, Астахов догадался, что майор разговаривает с генералом. Ответы Гришина были предельно лаконичны.

Разговор длился не более нескольких секунд.

Положив трубку на рычажок телефонного аппарата, майор набросил на плечи шинель.

— Собирайтесь, товарищ Астахов, — сказал он. — Генерал вызывает.

— Что взять с собой? — спросил капитан. — Какие сведения? Он ведь не любит, когда к нему являются с пустыми руками.

— Как мне кажется, — заметил майор, — на этот раз ему понадобятся такие сведения, которых у нас с вами нет и добыть которые будет нелегко.

Генерал ставит задачу

Разговор с командиром долго не давал покоя генералу Погодину. Он и сам все эти дни был встревожен положением на фронте, теперь же обстановка казалась ему почти угрожающей.

Из опыта боев Погодину было известно, что пехотные дивизии неприятеля, снятые с других участков обороны, появлялись в районе прорыва через один-два дня. Более быстрое появление их не могло не вызвать подозрений. При такой значительности масштаба операций случайность действий противника исключалась. В этом командарм был прав.

Приходилось допустить, что противник получал откуда-то информацию о намерениях армейского командования.

Генерал Погодин много лет боролся с разведкой противника и в совершенстве изучил повадки ее агентуры. Он знал, что многое в приемах врага повторялось, но никогда не подходил к решению той или иной задачи с предвзятым мнением. Напротив, он твердо был уверен — и всякий раз убеждался в этом, — что даже самый шаблонный ход неприятельского агента неизбежно заключал в себе элементы нового, типичного для создавшейся обстановки. Это умение угадывать новые детали в старых приемах вражеских разведчиков почти всегда обеспечивало ему победу.

Погруженный в размышления, задумчиво прохаживался генерал Погодин по небольшой комнате сельского здания, приспособленного для его штаба, когда адъютант доложил ему:

— Майор Гришин и капитан Астахов.

— Пусть войдут.

Разрешив вошедшим офицерам сесть, генерал, очень дороживший временем, тотчас же приступил к существу дела.

— Вы знаете, — сказал он, — что система работы штаба армии построена так, что штабные офицеры разных отделов обмениваются информацией только по крайне необходимым вопросам. Когда же командованием ставится серьезная оперативная задача, в разработке ее участвует еще более ограниченный круг лиц. К числу их относятся лишь немногие старшие офицеры управления армии.

Погодин внимательно посмотрел на своих подчиненных. Они слушали его сосредоточенно, но генерал хорошо понимал, что на каждого из них слова его оказывают различное воздействие. Гришин, например, прямолинеен, его аналитические способности невелики, однако он незаменим в проведении операций. Вряд ли предложит он оригинальное решение, зато выполнит уже готовый план безукоризненно. Капитан Астахов неуравновешен и слишком доверчив, не обладает выдержкой Гришина, но зато имеет четкую логику мышления и отличается большой самостоятельностью.

— И вот однако ж, — продолжал Погодин, — несмотря на все принятые меры секретности, противник каким-то образом получил информацию о разработке последней нашей операции. Как он это сделал, я не знаю, но мы обязаны узнать источник его осведомленности в самое кратчайшее время. За всю нашу работу это первый случай, и он должен стать последним.

Генерал достал из стола ящик с папиросами, предложил закурить.

— Достаточно ли хорошо знаете вы офицеров и вообще весь личный состав, имеющий доступ к оперативным документам штаба? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Полагаю, что достаточно, — ответил Гришин.

— А я бы не осмелился на вашем месте отвечать так уверенно, — строго заметил генерал, — ибо самые обстоятельные знания о любом предмете, а тем более о человеке никогда не бывают исчерпывающими. Короче говоря, нужно еще раз присмотреться к людям, присмотреться, отбросив предвзятое мнение, будто вам все о них известно.

Логика капитана Астахова

Капитан Астахов долго не ложился спать в эту ночь. Он сидел за своим маленьким, шатким столиком и чертил на листе бумаги какие-то замысловатые геометрические фигуры. Он делал это совершенно бессознательно, по давнишней привычке чертить или рисовать что-нибудь в часы напряженных раздумий. Ему всегда казалось, что такое занятие способствует плавному ходу мыслей, но сегодня и это не помогало.

Генерал предлагал еще раз присмотреться к штабным офицерам, вместе с которыми Астахов воевал вот уже четвертый год. Капитан наблюдал их изо дня в день и знал достаточно хорошо. Он был глубоко уверен, что здесь, на фронте, все познается быстрее и глубже, чем в любых других условиях. Астахов знал не только служебные качества каждого из этих людей, но и черты их характера. Не все они были достаточно хорошо образованны, не все одинаково талантливы, но все были подлинно советскими людьми. В этом у капитана не было никаких сомнений.

Прикидывал он и так и этак, но вера его в людей оставалась непоколебимой, а задачу все-таки нужно было решить. От ее решения зависела не только судьба этих людей, но может быть, и судьба армии.

Бесплодно просидев до двух часов ночи, Астахов в начале третьего решил лечь спать. Он потушил свет и долго лежал с открытыми глазами. Ночь была тихая. Лишь изредка рокотали ночные бомбардировщики «По-2», направляясь к переднему краю, да с нудным гудом рыскал где-то неподалеку фашистский ночной охотник, высматривая машины с зажженными фарами. Иногда в районе железнодорожной станции глухо ухали тяжелые зенитки.

А сон все не шел. Голова продолжала лихорадочно работать. Лишь несколько успокоившись, Астахов стал рассуждать хладнокровнее. Отбросив все случайное, мешающее сосредоточиться, он решил несколько сузить свою задачу. Для него все время было бесспорно, что никто из офицеров штаба армии не мог быть прямым или косвенным источником информации врага. Исчезновение подлинников было маловероятным. Оставалось предположить, что каким-то образом исчезали из штабов и попадали к противнику оперативные документы в виде черновиков или копий.

Прежде чем ломать голову над тем, как могли черновики или копии документов исчезать из штабов, Астахов решил установить, какой из оперативных документов был особенно важным, может быть, даже собирательным, заключающим в себе весь замысел командования.

Капитан хорошо знал порядок работы штабов и имел ясное представление обо всех основных документах, изготовляющихся при разработке операции. Из всего многообразия этих документов он выделил два основных вида: письменный и графический. В первом противника могло интересовать далеко не все, ибо в нем было много зашифрованных сведений, разобраться в которых было нелегко. Зато второй вид документации — карты и схемы — был более ценен, ибо в них перечислялись части, участвующие в операции, районы их сосредоточения и маршруты следования. Графический язык карт был лаконичен, ясен и прост. Он мог бы открыть врагу почти исчерпывающие данные. К тому же карта большей частью являлась первым, а иногда и единственным документом, на котором запечатлевался замысел командования.

Остановившись на том, что именно оперативная карта представляла основной интерес для противника, капитан стал размышлять, каким же образом она могла попасть к нему. Он слишком хорошо знал, как строго учитывается каждый изготовленный экземпляр оперативного документа, как уничтожаются черновики секретных бумаг. Оперативные же карты, вообще не имеющие черновиков, немедленно нумеруются и регистрируются как совершенно секретные, так что незаметное исчезновение их просто немыслимо.

Капитан Астахов дошел в своих размышлениях до этого пункта, но дальше так и не смог продвинуться.

В пятом часу утра пришел откуда-то майор Гришин. Не зажигая света, он быстро разделся и лег спать. Капитан Астахов не имел обыкновения расспрашивать своего начальника о том, куда он ходил, но, зная круг его обязанностей, всегда догадывался об этом.

Взбив соломенную подушку, Астахов натянул на себя одеяло и, закрывшись с головой, попытался заснуть.

Зябко дрогнули стекла от гула артиллерийского налета на участок переднего края. Грохнул где-то совсем недалеко разрыв снаряда дальнобойного орудия противника. И снова наступила тишина, а сон все еще не шел к капитану.

Наверно, движение мысли имеет такую же инерцию, как и движение физического тела, потому, видимо, Астахов не мог переключить свои мысли на что-либо иное, кроме штабной оперативной карты. И чем больше он о ней думал, тем очевиднее для него становилось, что именно за этой картой охотился противник, ибо она давала ему не только исчерпывающие, но и наглядные сведения о наших замыслах.

Рождение замысла

Утром капитан Астахов явился к генералу Погодину. Генерал принял его довольно холодно и всем своим необычно официальным видом, слегка приподнятыми бровями и вопросительным взглядом, казалось, говорил: «Не поторопились ли вы с визитом, молодой человек?»

Он жестом разрешил капитану сесть и принялся записывать что-то в блокнот. На Астахова это молчание подействовало удручающе, и он невольно подумал: «Не поторопился ли я в самом деле, не слишком ли быстро принял решение?»

Окончив довольно длинную и, как показалось Астахову, не очень срочную запись, генерал сказал коротко:

— Ну-с, слушаю вас.

Несмотря на невольное волнение и некоторую неуверенность, вызванную холодным приемом, капитан все же довольно твердо и четко изложил свою мысль.

Генерал выслушал его внимательно, не перебивая и не отвлекаясь ничем. И хотя мысль Астахова, видимо, показалась генералу несколько наивной, он не позволил себе улыбнуться, а, напротив, отнесся к словам капитана с должным вниманием и серьезностью, что, впрочем, не помешало ему заметить:

— Все это так, товарищ капитан, но этим вы не открываете ничего нового. Ценность карты для противника совершенно очевидна, однако получить ее не очень просто, тогда как короткое устное или письменное сообщение о том, что мы тогда-то такими-то силами и в таком-то направлении собираемся наступать, противника вполне бы удовлетворило. Это ведь гораздо проще и естественнее.

— Да, конечно, это проще, — согласился Астахов, — но это общее положение, а я беру частный случай. Если бы дело шло о широкой разработке операции с привлечением к этому большого количества исполнителей, то, конечно, правильнее было бы сделать ваше допущение, но ведь тут речь идет об очень ограниченном круге лиц, честность которых вне подозрений. Иными словами, я хочу сказать, что люди в данном случае не могли явиться источником информации.

— Вы имеете в виду больших начальников?

— Да.

— Но ведь, кроме них, могли иметь некоторое отношение к этому и другие работники штабов, — возразил генерал. — Насколько мне известно, в штабе инженерных войск чертежница не такой уж большой начальник. Если мне не изменяет память, она всего лишь старший сержант.

— Так точно, товарищ генерал, старший сержант, но на этот раз она не имела отношения к карте. Это мне известно совершенно достоверно. К тому же, товарищ генерал, чертежница Кедрова работает в штабе инженерных войск вот уже около двух лет, и мы не имеем основания ей не доверять.

Генерал промолчал, хотя он и не был согласен с Астаховым. Капитан продолжал:

— Я все-таки уверен, товарищ генерал, что противник использует наши оперативные карты, каким-то образом проникающие за пределы штаба.

— Что же вы предлагаете?

— Я предлагаю эксперимент. Нужно срочно произвести разработку очень серьезной, но фиктивной операции. Нужно также, чтобы о фиктивности ее знали только два человека: вы и командарм. Все остальные должны принимать ее всерьез. И еще одно непременное условие: к разработке этой операции должно быть привлечено строго ограниченное количество лиц. Лучше всего, если вы сами составите список и предложите его командарму.

— Да, пожалуй, — согласился генерал после некоторого раздумья.

В тот же день генерал Погодин предложил идею Астахова командарму, и командарм, вопреки опасениям Погодина, одобрил ее.

— Это любопытно, — сказал он. — У нас сейчас оперативная пауза. Народ ничем особенным не занят, так что, пожалуй, можно попробовать.

Командарм перелистал настольный календарь, подумал и спросил:

— Когда лучше, по-твоему?

— Да хотя бы завтра, — ответил Погодин.

— Ну что ж, завтра так завтра.

И вот утром следующего дня командарм собрал у себя командующих и начальников родов войск армии и приказал им начать разработку плана крупной наступательной операции.

В штабе инженерных войск

Поздно ночью в просторной штабной землянке инженерных войск армии помощник начальника секретной части старший сержант Яценко укладывал в обитые железом ящики секретные дела и карты.

В штабе, кроме Яценко да чертежницы Кедровой, никого не было. Генерал Тихомиров и полковник Белов с утра засели в землянке полковника и никого туда не пускали. Старший помощник Белова, майор Рахманов, и два младших помощника ушли ужинать. Похоже было, что они еще не скоро лягут спать, ибо, по установившейся традиции, офицеры штаба раньше генерала и полковника спать не ложились.

Уставший, вечно недосыпающий старший сержант Яценко ворчал:

— Нет ничего тяжелее штабной работы! Сидишь, как проклятый, день и ночь и никакой видимости!

— Что ты имеешь в виду под видимостью? — спросила Кедрова. — У тебя очень замысловатый слог, Остап.

— Никакой продуктивной работы не видно, вот что я имею в виду. Одна неосязаемая писанина.

— Неужели все эти ящики с «писаниной» неосязаемы? — засмеялась Кедрова.

— Ты все шутишь, Наташа, а я чертовски спать хочу!

Старший сержант Яценко, веселый, добродушный человек, действительно смертельно хотел спать. Вздремнуть хотя бы только три — четыре часа, но так, чтобы никто не потревожил, не разбудил и не спросил ключей от ящиков и шкафов или очередного исходящего номера, казалось ему верхом блаженства.

— Знаешь, Наташа, — сказал он, — я вот дождусь майора Рахманова и буду проситься на отдых, все равно я уже не работник. У меня один глаз только смотрит, а другой давным-давно спит. И тебе советую проситься. Чует мое сердце, будет у нас завтра работенка. Неспроста генерал с полковником заседают — похоже, что к новой операции будем готовиться.

— Что ж проситься, — вздохнула Кедрова, — начальство само знает, когда отпустить.

— Но ведь ты тоже вторые сутки не спишь и вообще все время недосыпаешь. Тебе ведь вредно…

— Э, брось ты это, Остап!

Яценко тяжело вздохнул и, помолчав немного, продолжал:

— Чертежная работа очень уж беспокойная. Ты бы на работу полегче попросилась…

Кедрова нахмурилась и сказала строго:

— Оставь, Остап, не люблю я этих соболезнований! Яценко улегся на сдвинутые железные сундуки, подложив под голову пухлую папку, и хотя имел обыкновение засыпать почти мгновенно, на этот раз долго ворочался — все не мог успокоиться.

— Мне, знаешь ли, Наташа, — продолжал он, — очень нравится, что ты такая серьезная, рассудительная и строгая.

— Что это ты сегодня слишком разоткровенничался, Остап? — удивилась Кедрова. — Никак, еще в любви начнешь объясняться?

— Я бы и объяснился, да ведь ты смеяться будешь.

— Конечно, буду. — Наташа улыбнулась, обнажив удивительно ровные, блестящие зубы. Махнув на Яценко рукой, она рассмеялась: — Ну, да ты спи лучше!

Яценко повернулся на другой бок, но в это время у входа в землянку раздались голоса, и он торопливо поднялся со своего железного ложа:

— Наши, кажись. Ох, чует мое сердце, не спать мне и эту ночь!

В землянку вошли полковник Белов и майор Рахманов.

— А ты чего не спишь, куме, — шутливо обратился Белов к старшему сержанту.

Полковник был постоянно весел. Кажется, еще не было такой неприятности, от которой бы он приуныл. Расточая направо и налево свои иногда несколько грубоватые шутки, он всегда делал это добродушно, не думая никого оскорбить или обидеть.

Пока Яценко бормотал что-то о том, что рад бы поспать, да возможности нет, полковник, не слушая его, направился к Кедровой и, улыбаясь, протянул ей руку:

— Приветствую вас, красавица!

— Вы бы мне лучше доброй ночи пожелали! — засмеялась Кедрова.

— Именно доброй, а не спокойной. До спокойной еще далеко.

— Значит, будем работать?

— Да, работать. Но вы не пугайтесь: трудиться придется мне, вы же ступайте пока отдыхать. — Полковник снова протянул ей руку и сказал: — Доброй ночи!.. Ну, а тебе, куме, — обратился он к Яценко, — придется пободрствовать… Ого, как вытянулась твоя физиономия! И здоров же ты спать, куме! Ну, да что с тобой поделаешь… Достань-ка мне дело номер тридцать да устраивайся здесь на ящиках. Ты ведь, говорят, как факир, можешь спать хоть на гвоздях. Ложись, куме, отсыпайся на здоровье, а когда понадобишься, я тебя разбужу.

В землянку вошли остальные офицеры штаба.

— Ну-с, — повернулся к ним полковник, — вы тоже — марш все спать! Подъем в шесть ноль-ноль. Доброй ночи и приятных сновидений!

Разведсводка

К исходу дня офицеры общевойсковой разведки штаба армии составляют разведсводку. Короткий, отпечатанный на одной или двух страницах документ впитывает в себя кропотливую и небезопасную работу многообразных разведывательных органов армии за целые сутки. Тут есть все: положение войск противника, действия его авиации и артиллерии, данные дневных наблюдений за передним краем и всеми просматриваемыми участками фронта неприятеля, результаты ночных поисков и опроса пленных, данные авиаразведки и наблюдения за работой вражеских войсковых раций.

Добывая эти сведения, десятки опытных разведчиков с различных пунктов, вооружившись стереотрубами, перископами и биноклями; зарывшись в землю или забравшись на деревья, в любую погоду просматривают каждую видимую пядь земли врага.

Пройдет ли группа солдат вдоль фронта, проследуют ли повозки с ящиками, донесется ли шум поезда со стороны вражеской станции, промелькнет ли где-нибудь между деревьями связной мотоциклист — все это тщательно занесут в свои журналы наблюдений разведчики-наблюдатели, указывая точную дату, время суток, квадрат или более точную координату топографической карты. Ничто не ускользнет от их внимания. Они все услышат и увидят. И даже тогда, когда пелена тумана закроет поле видимости, когда длительные дожди косым пунктиром заштрихуют просматриваемые участки, разведчики все равно будут вести наблюдения, занося в журнал плотность тумана, длительность дождя, его интенсивность и глубину видимости.

Когда же ночь черным своим маскхалатом скроет от глаз территорию врага, на смену зрению разведчиков придет их слух. Наблюдателей сменят тогда «слухачи». Они почти вплотную подберутся к переднему краю обороны врага и настороженно станут прислушиваться к малейшему шороху, едва слышным звукам, доносящимся издалека. По ровному глухому шуму опознают очи движение пехоты, по дробному гулу, фырканью и цокоту копыт — конницу, по прерывистому лязганью металла артиллерию и по беспрерывному металлическому грохоту гусениц и резкому шуму моторов — танки и самоходки.

Уйдут разведчики и в глубину вражеских позиций и там, за много километров от переднего края фронта, поведут скрытое наблюдение за огневыми точками, живой силой и оборонительными сооружениями врага.

А пока войсковая разведка будет прощупывать передний кран и тактическую глубину обороны противника, авиация углубится в его тылы, а радиоразведка тщательно и непрерывно будет следить за работой его засеченных радиостанций, их перемещением, исчезновением или появлением новых раций.

К вечеру через пункты сбора донесений, через посыльных и нарочных стекутся в штаб армии письменные донесения, схемы, карты, аэрофотоснимки, шифровки. И тогда штабные офицеры-разведчики примутся наносить все это на карту, тщательно сопоставляя свежие сведения с уже имеющимися и определяя степень их достоверности.

Постепенно такая карта густо покроется графическими символами фортификационных сооружений, артиллерийских позиций, огневых точек и минных полей. Впишутся номера новых вражеских частей, переместятся старые. Беспрерывно меняющаяся обстановка на карте еще энергичнее придет в движение. Она дополнится и уточнится с каждым телефонным звонком, с каждым вновь полученным донесением. Напряженным, лихорадочным пульсом войны забегают по карте цветные карандаши офицеров-разведчиков, нанося все новые и новые условные знаки.

Обычно разведсводка бывает готова к вечеру. Однако в этот день еще задолго до установленного срока начальник разведки штаба армии доложил командарму, что перед фронтом армии противник пришел в движение.

— Что же это — перегруппировка? — спросил его командарм.

— Части противника перемещаются почти без соблюдения обычных мер маскировки, — отвечал начальник разведки. — Похоже, что противник встревожен чем-то и спешит усилить свою оборону.

Фотопленка Кедровой

В тот же день генерал Погодин срочно вызвал к себе Астахова. Аудиенция была предельно короткой, но капитан Астахов был не только удовлетворен ею — он был счастлив.

Генерал принял его, как обычно. Ни одним словом не высказал он своего одобрения, но по выражению его лица, по интонации голоса и по многим другим почти неуловимым признакам капитан понял, что генерал им доволен.

Командарм не только одобрил поданную им мысль, но и осуществил ее. И вот теперь официальные данные разведки со всей убедительностью объективных фактов подтверждали идею Астахова. Противник, оказывается, уже принимает контрмеры против вчера только разработанной штабом армии фиктивной наступательной операции.

Это была почти победа, но капитан воспринимал ее не как свое личное торжество, а как торжество логики, в которую он так верил и без которой не представлял себе разумной деятельности.

Выйдя от генерала и направляясь к себе, Астахов несколько поостыл и стал рассуждать спокойнее. И тут он понял, что повод к торжеству еще слишком незначителен. По сути дела, все осталось по-прежнему и до решения основного вопроса еще очень далеко. Но все-таки круг, в котором находилось порочное звено, сузился, и сузился не произвольно, не случайно, а вследствие специально проведенного разумного действия. Значит, если и дальше действовать в какой-то логической последовательности, то будет найдено и окончательное решение.

Рассуждая таким образом, капитан пробирался по узкому, скользкому от грязи дощатому настилу вдоль улицы поселка, в котором был расположен штаб армии. До домика контрразведчиков было уже недалеко, когда из соседнего переулка неожиданно вышел майор Гришин и направился навстречу капитану. Когда они поравнялись, Астахов хотел было доложить своему начальнику о посещении генерала, но майор перебил его.

— Все знаю, — сказал он. — Я только что от разведчиков. Похоже, что замысел ваш удался. Поздравляю! А теперь у меня к вам дело. Знаете ли вы, что у Кедровой имеется отличный фотоаппарат?

— Да, конечно. Она этого и не скрывает.

— Что у нее — наш «ФЭД» или какая-нибудь заграничная штука?

— Наш «ФЭД».

— Ну, а как Кедрова фотографирует?

— Имел удовольствие у нее фотографироваться. Могу доложить — фотограф она отличный.

Майор попросил у Астахова зажигалку. Прикуривая, сказал, понизив голос:

— Поинтересуйтесь-ка ее пленкой. Она проявляет ее в фотолаборатории армейской газеты. Найдите повод посмотреть ее негативы… Были вы сегодня в редакции?

— Нет, не был.

— Ну, так зайдите непременно.

Гришин кивнул капитану и завернул за угол. Астахов пересек грязную улицу и направился на окраину поселка. Однако он не прошел и трехсот метров, как увидел вдруг Кедрову. Она выходила из армейской столовой.

«В редакцию я еще успею, — решил капитан. — Нужно воспользоваться случаем и поговорить с Наташей».

— А, Наталья Михайловна! — весело воскликнул он. — Далеко путь держите?

— К себе в штаб.

— Ну так нам с вами по пути. Не возражаете, если я пройдусь с вами немножко?

— Ну, что вы, товарищ капитан! Пожалуйста! Они пошли рядом. Капитан стал придумывать, как бы естественнее завести разговор на интересующую его тему. А Наташа, не глядя на Астахова, сказала:

— Знаете, товарищ капитан, когда меня называют по имени и отчеству, мне почему-то всегда кажется, что надо мной подшучивают.

— Почему так? — удивился Астахов.

— Не знаю. Лучше уж, по-моему, назвать просто по имени или по фамилии. В армии так больше принято.

— Похоже, что вы сегодня не в духе, — заметил капитан, пристально вглядываясь в утомленное лицо Наташи.

— Нет, я просто устала. Эти дни много приходится работать… А вы, кажется, в отличном настроении?

— Я всегда бываю в хорошем настроении, когда ясно понимаю, что происходит вокруг меня.

— Даже если плохое?

— Да, даже если плохое. Только я непременно должен разобраться во всем.

— Это удивительно! — С любопытством посмотрев на Астахова, Наташа улыбнулась и добавила: — Извините, но у вас очень самодовольный вид.

— Вы вообще, кажется, не очень-то лестного мнения о моей внешности, — усмехнулся Астахов, чувствуя, что ему приятно идти с Наташей и разговаривать с ней. — Хотелось бы взглянуть, — продолжал он, — каким я получился на вашей фотографии. Помните, вы щелкнули меня своим «ФЭДом» дней пять назад?

— Помнить-то помню, — ответила Наташа, — но пленку до сих пор не удалось проявить. Последние дни абсолютно нет свободного времени.

— А может быть, вы мне доверите эту операцию?

— Какую операцию? — не поняла Наташа.

— Да проявление пленки. Я в этом деле смыслю кое-что, так что можете не беспокоиться — не испорчу. Наташа молчала.

— Пленка-то с вами, наверно? — спросил Астахов.

— Да, пленка со мной, но стоит ли утруждать вас?.. Я и сама скоро освобожусь.

Ей, видимо, не хотелось давать пленку Астахову, но он сумел настоять на своем, и она уступила.

— Дня через два, — весело заявил Астахов, — а то и раньше я верну вам все это в проявленном и отпечатанном виде. Можете быть спокойны.

— Да я и не беспокоюсь, — ответила Наташа. Они были теперь возле дома Астахова, и он остановился в нерешительности — провожать девушку до ее штаба или попрощаться здесь.

— Ну, до свиданья, Наташа. Я работаю вот в том доме, — сказал он наконец, решив не провожать ее, так как она все равно стала бы возражать.

— До свиданья, — ответила Наташа и неторопливо пошла через огород мимо окон дома Астахова.

Капитан смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом соседнего сарая. Он вспомнил недавний разговор с Гришиным, и ему стало смешно, что он назвал тогда интерес свой к Наташе профессиональным интересом. Просто она ему нравилась. Было в ней что-то привлекательное, хотя он и не мог пока определить, что именно. Не внешность только. Ведь вот машинистка Валя гораздо красивее ее, однако к ней он совершенно равнодушен. Нет, в Наташе было что-то другое…

Астахов оставался у себя недолго. Он просмотрел несколько бумаг, принесенных из оперативного отдела его помощником, лейтенантом Ершовым, и собрался уже уходить, когда кто-то робко постучал в его окно. Капитан вышел из-за стола и выглянул на улицу. Там, под окном, стояла Наташа.

— Заходите же, заходите! — крикнул он и, поспешив к дверям, распахнул их. — Прошу вас, Наташа! Наташа вошла, смущенно улыбаясь.

— Извините, что беспокою вас, — сказала она. — Я отдала вам пленку, а потом вспомнила, что у меня там есть снимки, которые нужно срочно отпечатать. Я, пожалуй, сейчас же пойду в лабораторию и проявлю их. Могу я получить у вас пленку?

Наташа заметно волновалась, и это не ускользнуло от внимания Астахова.

«Почему же она волнуется так?» — подумал он и тут же принял неожиданное решение.

— Вот беда! — воскликнул он. — Вам определенно не повезло, Наташа. Я только что отослал пленку в нашу лабораторию для проявления. А что у вас за срочность такая?

— Да ничего особенного. — Наташа, казалось, взяла себя в руки и говорила теперь спокойно. — Раз уж вы ее отослали, ничего не поделаешь. Простите, что оторвала вас от работы…

Когда Наташа ушла, капитан вызвал лейтенанта Ершова, приказал ему отнести пленку в лабораторию и срочно проявить ее.

Отправив пленку, Астахов направился было к выходу, но в это время раздался телефонный звонок. Капитан подошел к телефону и снял трубку.

— Зайдите ко мне, — прозвучал строгий голос. Это был голос генерала Погодина.

Ход генерала Погодина

— Садитесь, — сказал генерал. — Мне пришлось вторично вызвать вас, так как я получил новые, весьма важные сведения. Вам необходимо знать их.

У генерала Погодина почти всегда было строгое, озабоченное лицо. Астахов даже не смог бы, пожалуй, припомнить, видел ли он его когда-нибудь смеющимся. Но сегодня генерал был совершенно другим. Тяжелые складки на лбу разгладились, улыбка округлила губы, холодные серые глаза потеплели. Сейчас этот большой, очень требовательный и строгий человек казался необычайно добрым. Он достал из своей рабочей папки внеочередную разведсводку, что-то энергично подчеркнул в ней и протянул Астахову.

Пока капитан читал, генерал принялся перелистывать книгу, лежавшую у него на столе. Книга была нерусская и называлась «За стенами Федерального бюро расследования». Автором ее был Джон Дж. Флоэрти. При всей своей загруженности служебными делами генерал Погодин умудрялся не пропускать ни одной литературной новинки о разведке и контрразведке. Задолго до того, как появились русские переводы, он уже прочел на английском языке все нашумевшие книги Майкла Сейерса и Альберта Кана, Фредерика Коллинза и Алана Хинда.

Астахов прочел сводку и вернул генералу. Погодин положил ее в папку и спросил:

— Понимаете вы, в чем тут дело?

— Не совсем, товарищ генерал.

— Действительно, вы и не можете этого знать… Генерал вышел из-за стола и, неслышно ступая, стал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину.

— А дело тут вот в чем. Подсказанная вами идея была безусловно удачна, но вы продумали ее только наполовину. Повторяю, идея была хороша, и вторую половину ее нетрудно было додумать и без вас. И я это сделал. Я решил, что нужно разработать фиктивную операцию не только ограниченному кругу офицеров и генералов, но дать также каждому отделу штаба разную обстановку и группировку войск.

Генерал замолчал, продолжая прохаживаться по комнате, а Астахов невольно подумал: «Как же я-то этого не сообразил? Ведь это же так просто и к тому же почти решает основной вопрос!..»

— И вот теперь мы имеем плоды этой идеи, — продолжал генерал после короткой паузы. — Днем нам было известно только то, что противник принимает какие-то контрмеры. А теперь мы уже точно знаем, что он принимает контрмеры соответственно плану, разработанному штабом инженерных войск. Понимаете теперь, и чем дело? Понимаете, какой вывод из этого нужно сделать?

— Да, товарищ генерал. Если это так, то несомненно, что в штабе инженерных войск что-то неблагополучно, — ответил Астахов.

— В этом теперь не может быть сомнений. Были вы сегодня в штабе Тихомирова?

— Нет, товарищ генерал.

— Не теряйте времени и зайдите сегодня же. Мы должны принять срочные меры. Постарайтесь узнать, точно ли только генерал Тихомиров и полковник Белов занимались разработкой операции или в этом участвовал еще кто-нибудь из работников штаба.

Проявленные негативы

Когда капитан Астахов вошел в землянку штаба инженерных войск, там царило необычное оживление. Присмотревшись, он заметил, что в штабе были все три помощника, начальник секретной части и старший сержант Яценко.

— Что это у вас такое веселье? — спросил Астахов.

— У нас сегодня первый в этом месяце мало-мальски свободный вечер, — ответил майор Рахманов. — Вот мы и посвятили его обмену боевыми воспоминаниями. Ваша очередь рассказывать, капитан Астахов. У вас-то, наверно, найдутся интересные истории.

— Найтись-то найдутся, — усмехнулся Астахов, — но, к сожалению, они не подлежат оглашению.

— Вроде как бы с грифом «совершенно секретно», — с уважением заметил старший сержант Яценко.

— Вот именно! — рассмеялся Астахов. — Расскажу вам поэтому то, что, так сказать, «для служебного пользования».

И он рассказал случайно пришедшую на память историю о немецком шпионе, которого разоблачил в самом начале войны.

Отделавшись таким образом, капитан присел возле стола старшего сержанта Яценко, заметив:

— У вас всегда все так заняты, а сегодня просто праздник какой-то.

— А это потому, товарищ капитан, — отозвался Яценко, — что работы мало, да к тому же и начальство отдыхает.

— Какое начальство?

— Генерал и полковник. Они больше суток работали без отдыха.

— А что, Кедрова тоже разве отдыхает? — спросил Астахов. — Не видно ее что-то.

— Да, и она отдыхает. Ей тоже в эти дни досталось. В два часа ночи легла, а в пять утра полковник уже велел ее разбудить — надпись на карте делать.

— На какой карте?

— На карте инженерного обеспечения. Полковник лично всю ночь над нею работал. Очень уж секретная была. Он даже регистрировал ее сам. Я ему только очередной номер дал.

— А чертежницу-то как же он допустил?

— Очень просто: свернул карту до половины, а внизу велел надпись сделать, — охотно объяснил Яценко.

В штабе между тем продолжало царить оживление.

Офицеры тут были молодые, веселые. Они понимали толк в удачной шутке, остром слове. Поболтав с ними о всякой всячине, капитан Астахов попрощался и ушел к себе.

Ершов как раз в это время принес из лаборатории проявленную пленку. Астахов взял ее, подошел к окну и с любопытством принялся рассматривать.

На пленке были фотографии офицеров штаба инженерных войск, мост, недавно построенный армейской саперной бригадой, землянка штаба инженерных войск, Яценко в нескольких позах и еще какие-то сержанты. А в самом конце пленки оказались снимки двух топографических карт.

Астахов взял лупу и внимательно стал рассматривать их. На негативе одной из карт он совершенно отчетливо разобрал надпись: «Карта дорог и мостов в полосе армии». На снимке другой карты надпись трудно было разобрать, но по очертаниям ее, по условным обозначениям было несомненно, что и вторая карта была оперативной.

«Зачем ей это понадобилось?» — взволнованно подумал Астахов, но в это время быстро вошел майор Гришин.

— Одевайтесь, — торопливо сказал он. — Возьмите с собой оружие. Едем на серьезное задание. Выполнять его будут корпусные работники, но генерал приказал нам при этом присутствовать. Машина уже ждет нас. Поторопитесь! Дорогой все объясню.

В зеленом квадрате

Дорогой майор Гришин рассказал, что связисты армии запеленговали работающую у нас в тылу подозрительную радиостанцию. Был точно установлен квадрат ее местонахождения, и вот теперь корпусная контрразведка должна была прочесать этот район.

В штаб корпуса прибыли поздним вечером. В темноте, среди мокрых колючих елей, долго искали землянку подполковника Соколова. Наконец наткнулись на часового, который грозно окликнул их. Майор назвал пропуск и спросил, как пройти к Соколову.

— Вот тут. Проходите влево.

Подполковник давно уже их ждал. На нем было кожаное пальто, полевая сумка и сигнальный электрический фонарь на поясе.

— Наконец-то! — с облегчением сказал он. — Последний сигнал рация подала полчаса назад. Местонахождение ее в квадрате 8596. Вот тут…

Полковник ткнул пальцем в зеленый квадрат карты, развернутой на столе.

— Значит, в лесу, — заметил майор Гришин.

— Да, — подтвердил Соколов, — этот квадрат и все смежные — лес. Мои люди уже оцепили подозрительный район и никого оттуда не выпустят. Сейчас ночь. Боюсь, что темнота помешает нам… Может быть, подождать до рассвета?

— Нет, нет! — возразил Гришин. — Действовать нужно немедленно.

* * *

В лесу было непроглядно темно. Шли не разговаривая, с протянутыми вперед руками, натыкаясь на мокрые стволы деревьев. Часто останавливались, прислушиваясь. Вокруг все было тихо.

Вскоре окружение подозрительного участка настолько сузилось, что автоматчики могли бы взяться за руки и замкнуть круг. Однако в лесу по-прежнему было тихо; только ломкие ветки хвороста чуть слышно похрустывали под ногами солдат подполковника Соколова.

И вдруг где-то в центре оцепления вспыхнул тусклый отблеск света, идущего откуда-то снизу, будто из-под земли.

— Шире шаг! — прошептал подполковник. И почти тотчас же раздавшийся дробный звук автоматной очереди невольно заставил людей остановиться.

Пули просвистели над их головами, слепо тыкаясь в стволы деревьев. За первой очередью последовала вторая уже в противоположном направлении. И тут послышался вдруг приглушенный стон раненого человека. Было несомненно, что ранен кто-то из автоматчиков Соколова.

— Я потребую, чтобы они сдались! — раздраженно заявил подполковник.

— Попробуйте, — откуда-то из темноты отозвался майор.

— Послушайте, вы! — крикнул Соколов. — Прекратите бесполезное сопротивление. Вы окружены!

В ответ грянуло еще несколько выстрелов, и Гришин вскрикнул. Астахов, бросившись на звук его голоса, успел подхватить ослабевшее тело майора.

— Я ранен в бедро! — прошептал Гришин.

— Ну, это уж верх наглости, черт бы их побрал! — обозлился подполковник и крикнул: — Вперед!

Из глубины окруженного участка снова кто-то выстрелил. Раздался чей-то приглушенный стон, проклятия и ответный выстрел.

— Не стрелять! — прохрипел майор Гришин. — Прикажите не стрелять, подполковник!

Но стрельба уже прекратилась сама собой. Снова все стало тихо. Два автоматчика взяли на руки раненого майора. Остальные медленно двинулись вперед.

— Сдавайтесь! — снова крикнул подполковник. Люди прислушивались затаив дыхание и им показалось, что неподалеку кто-то хрипит. — Зажечь свет! — скомандовал Соколов. Несколько электрических фонарей осветило серые стволы сосен. Желтые конусы света побежали по усыпанной хвоей земле и остановились на темной фигуре человека, лежавшего навзничь. Голова его была в крови.

— Фельдшера! — крикнул подполковник. Фельдшер подбежал к лежавшему на земле человеку и пощупал его пульс.

— Скверное дело, — сказал он. — Кажется, его песенка спета.

— Осмотреть все вокруг! — приказал подполковник и стал обыскивать раненого.

В кармане его оказались документы на имя Ивана Сидорова и чистая записная книжка.

Разочарованный результатами обыска, Астахов спустился на дно неглубокой ложбины, где уже были лейтенант и два автоматчика. В свете фонарей Астахов увидел землянку, из открытых дверей которой валил дым.

Капитан подошел ближе, заглянул внутрь.

— Он тут жег что-то, — сказал лейтенант, указывая на закопченный металлический остов рации и небольшую грудку пепла, лежавшую на земле.

Астахов опустился на колени и осторожно стал перебирать пепел. Плотная бумага хотя и сгорела, но не вся еще рассыпалась. На некоторых листках ее можно было разобрать следы написанного. Капитан хотел аккуратно сложить их в планшетку и взять с собой, но, побоявшись, что они дорогой рассыпятся, решил, что лучше переписать с них все сохранившиеся знаки.

Попросив несколько фонарей, он стал изучать ломкие листки пепла. Большая часть их была повреждена. Определить, были ли на них какие-нибудь злаки, не представлялось никакой возможности. Но и на сохранившихся листках, казалось, ничего не было написано. Только на одном из них была едва заметная группа цифр.

Капитан достал блокнот и аккуратно записал в него обнаруженные цифры. Он не сомневался, что это была шифрограмма.

Дальнейшие поиски не дали никаких результатов, и подполковник Соколов приказал собираться в обратный путь. Майора Гришина еще раньше отправили в корпусную санитарную часть.

Когда подполковник с Астаховым садились в машину, фельдшер доложил, что раненый радист умер, не приходя в сознание.

Неужели Наташа?

Генерал Погодин, когда капитан Астахов доложил ему результаты ночной операции, приказал тщательно разобраться в найденной записной книжке и цифрах, обнаруженных на пепле, и доложить результаты вторично.

Астахов передал переписанные им цифры в шифровальный отдел, а записную книжку принялся изучать сам. Страницы ее были совершенно чистыми, только на одной было что-то написано и стерто.

Зная, что почти все шпионы прибегают к симпатическим чернилам и что в большинстве случаев чернила эти становятся видимыми под действием тепла, Астахов решил подвергнуть записную книжку нагреванию. Под влиянием тепла текст, написанный симпатическими чернилами из раствора свинцового сахара, становится черным, из азотнокислой меди — красным, из азотнокислого никеля — зеленым, а из сока луковицы — ярко-коричневым. Может быть, и эта записная книжка исписана такими чернилами?

Нагрев утюг, капитан прогладил им каждую страницу, но это не вызвало никакой реакции. После такой неудачи Астахов уже не решился проделать подобный же опыт над найденными между страницами записной книжки плотными кусочками бумаги, непрозрачными на свет. Он решил передать их вместе с записной книжкой в лабораторию.

На благоприятный исход анализа, так же, впрочем, как и на дешифрирование цифр, обнаруженных на бумажном пепле, он почти не надеялся. Вообще положение теперь представлялось ему осложнившимся. И виной всему он считал неудачу ночной операции, в результате которой был убит вражеский радист. Показания его могли бы пролить свет на многое, так как Астахов почти не сомневался, что между таинственным проникновением секретных сведений за пределы штаба инженерных войск и этим подозрительным радистом существовала какая-то связь.

Весь день капитан строил разнообразные догадки, однако все они казались шаткими, неубедительными. Для построения стройной гипотезы были необходимы бесспорные фактические данные, а их пока не имелось.

Приходилось набраться терпения и ждать результатов раскодирования шифра и лабораторного анализа

Вечером капитан направился наконец к шифровальщикам. По веселому виду подполковника Глебова, руководившего работой шифровальщиков, Астахов догадался, что им удалось добиться успеха. До войны Глебов был профессором математики в Московском университете и теперь блестяще разгадывал самые хитроумные коды радиограмм противника.

— Шифровку вашу мы раскодировали, — заявил Глебов. — В ней нет полного текста, но из того, что вы дали нам, получилось примерно следующее: «Нет четкости… увеличьте усилие…»

Астахов долго размышлял над этими отрывочными словами, но понять, что они означали, не мог.

В лаборатории его ожидала еще большая неожиданность. На одном из кусочков желтой бумаги, переданной им для анализа, оказался снимок топографической карты с нанесенной обстановкой.

Астахов завернул отпечаток карты в бумагу и забрал с собой. Дома с помощью лупы, к немалому своему удивлению, он обнаружил, что это был снимок карты инженерного обеспечения последней (фиктивной) армейской операции.

«Что же это такое? — взволнованно подумал капитан. — Как попал к радисту этот снимок?»

И вдруг вспыхнуло мрачное подозрение… Он вспомнил фотопленку Кедровой с изображением оперативных карт. Вспомнил, что Кедрова имела некоторое отношение и к последней карте инженерного обеспечения, над которой работал полковник Белов. Правда, она, по словам Яценко, сделала только надпись на карте. Но ведь в штабе тогда никого не было, а полковник мог отлучиться на несколько минут. Разве не имела она возможность щелкнуть в это время затвором фотоаппарата?

Все самым неприятным образом складывалось против чертежницы, и все-таки Астахов не мог допустить измены с ее стороны. Капитан был уверен, что к предательству должны быть особые причины, у Кедровой же он не находил и намека на них. Она была дочерью рабочего, мастера одного из московских военных заводов. Старший брат ее, кадровый офицер, командовал гвардейским артиллерийским полком. Сама Наташа — комсомолка, училась два года в Архитектурном институте, добровольно пошла на фронт.

Астахов часто встречался с Кедровой в штабе инженерных войск и в армейском Доме Красной Армии на киносеансах и в концертах, много беседовал с ней, и хотя, может быть, не все ему было понятно в ее вкусах, в благонадежности ее он никогда не сомневался.

И все-таки теперь он должен был заподозрить эту девушку…

Явившись с докладом к генералу, он высказал ему свои подозрения.

— Сможете вы окольным путем узнать, отлучался полковник Белов, когда Кедрова делала надпись на карте? — спросил генерал. — Мне бы не хотелось до поры до времени вести с ним официальный разговор на эту тему.

— Будет выполнено, товарищ генерал! — отвечал. Астахов.

Неожиданное посещение

Капитан зашел в штаб инженерных войск в обеденное время. Все офицеры ушли в столовую. За перегородкой секретной части дремал, положив голову на пухлую папку, старший сержант Яценко.

— Здравствуйте, товарищ Яценко! — весело приветствовал его Астахов.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — встрепенулся Яценко.

— Где же начальство?

— Обедает.

Астахов прошелся по землянке, рассматривая развешанные по стенам карты и плакаты.

— Похоже, что вы здорово недосыпаете, товарищ Яценко? — сказал он. — Уж очень вид у вас измученный.

— Так точно, товарищ капитан, нормального сна давно не имею. Дождаться бы только, когда война кончится, — целый бы год тогда отсыпался!

— Что и говорить, нелегко вам приходится, — посочувствовал Астахов. — Но ведь сейчас всем достается. Надо полагать, что и начальство тоже недосыпает? Вот полковник Белов, к примеру?

— Так точно, полковник Белов определенно недосыпает. Тоже, вроде меня, иногда на ходу спит. Сам видел. Позавчера ночью, например. Сначала еще ничего, пока он сам над картой работал, а когда уже все готово было и Наташа надпись стала делать, так форменным образом клевать стал. Меня тоже здорово ко сну клонило. Я даже выходил раза два на свежий воздух, чтобы не заснуть. Одна Наташа только бодрствовала. Вот, знаете ли, у кого железная выдержка!

— Выносливая? — спросил капитан.

— Исключительно выносливая. Двое суток свободно может без сна обходиться. Вообще, знаете ли, редкостная девушка…

Он хотел добавить еще что-то, но, заметив ироническую улыбку капитана, смутился и покраснел.

«Похоже, что влюблен в нее парень», — подумал капитан, собираясь уходить.

— Ну, счастливо оставаться, товарищ Яценко. Зайду к вам попозже.

«Что же получается? — думал Астахов, выбравшись из землянки. — Все факты не в ее пользу. Неужели я должен заподозрить ее? Но тогда я отказываюсь понимать что-нибудь…»

Расстроенный, шел капитан по деревянному настилу улицы, никого не замечая: генерал, узнав все собранные им факты, пожалуй, может приказать арестовать Кедрову. Факты эти вызывают, конечно, подозрения, по внутренней уверенности в виновности Кедровой у Астахова все еще не было.

Задумчиво подошел капитан к своему дому и вдруг увидел у дверей Кедрову. Это было так неожиданно, что он забыл даже поздороваться и смотрел на девушку с явным недоумением.

Наташа, видимо, тоже была чем-то сильно расстроена.

— Здравствуйте, товарищ капитан! — взволнованно сказала она. — Прошу извинить, что беспокою вас, но у меня серьезное дело. Я уже была у вас час назад, но не застала…

— Если дело серьезное, прошу зайти, — сказал Астахов, стараясь не глядеть на Кедрову, и, открыв дверь, пропустил ее вперед.

Пригласив девушку сесть, капитан холодным, официальным тоном сказал:

— Слушаю вас.

— Видите ли, — смущенно начала Наташа, — позавчера я ошибочно передала вам не ту пленку, на которой сфотографированы вы, а совсем другую… на которой засняты мной две оперативные инженерные карты.

Астахов притворился удивленным:

— Оперативные карты? Для чего понадобилось вам делать такие снимки?

— Я выполняла приказание полковника Белова и сфотографировала их для штабного фотоальбома.

Наташа отвечала теперь совершенно твердо. От недавнего замешательства ее не осталось и следа.

Астахов, теряясь в догадках, спросил строго:

— Почему же вы не сообщили мне об этом раньше?

— Да ведь я же объяснила вам только что, товарищ капитан, что ошиблась. Я не была уверена, что карты именно на этой пленке. По моим расчетам, они должны были находиться на другой пленке. Но вот только что я разрядила вторую кассету и поняла, что ошиблась.

Похоже, что дело было именно так. Кедрова не решилась бы выдумать все это — он ведь мог тотчас же снять телефонную трубку и выяснить все у Белова. Ну да, по всему было видно, что она говорила правду. Капитан стал понемногу успокаиваться. Однако, продолжая разговор с Наташей, он все еще хмурился.

— Почему вы носите с собой эти негативы? — спросил он.

Тон, которым капитан задавал Наташе вопросы, создавал впечатление официального допроса. Наташа почувствовала это, удивленно посмотрела на него и спросила, в свою очередь:

— А вы уже проявили мою пленку, товарищ капитан?

Астахов, решив, что целесообразнее не говорить пока правду, ответил:

— Я был занят все эти дни и не мог выбрать время, чтобы зайти в нашу фотолабораторию.

Капитану показалось, что Кедрова облегченно вздохнула:

— Тогда я объясню вам, в чем дело, — сказала она. — Карты эти, видите ли, фотографировала я на пленку, на которой еще раньше были сделаны другие снимки… В штабе у нас, как вы знаете, нет фотолаборатории, и поэтому я вынуждена была брать их с собой, чтобы проявлять и печатать в лаборатории армейской газеты. Кроме того, сфотографированные мной карты — прошлогодние.

— Зачем же вы, в таком случае, пришли заявить мне о них?

— Я сделала это потому, что на картах стоит гриф «секретно», хотя все нанесенные на них данные перестали быть секретными, — спокойно ответила Наташа.

Астахов задумался. Формально получалось, что за Кедровой не было никакой вины. Но почему же она была так взволнована в начале их разговора? Склонному теперь к подозрительности Астахову то казалось, что это неспроста, то, напротив, представлялось лишним подтверждением ее невиновности. Чтобы несколько разрядить обстановку, он пошутил:

— А я-то думал, что вы пришли ко мне каяться в страшном преступлении. Можете не беспокоиться — ваша пленка у меня, как в несгораемом шкафу. Не сегодня, так завтра я возвращу ее вам.

Пожав Наташе руку, Астахов с облегчением отпустил девушку. Спустя полчаса он отправился на доклад к генералу Погодину.

Положение осложняется

Выслушав Астахова, Погодин спокойно заметил:

— Я всегда считаюсь с субъективными ощущениями, однако отдаю предпочтение объективным фактам. Ваша убежденность в невиновности Кедровой ничем, по сути дела, не подтверждена, кроме разве биографических данных, так что, в общем, я отношу это за счет ваших чисто субъективных впечатлений. Не подозревать Кедрову мы не имеем права. В создавшейся обстановке она, конечно, имела возможность сфотографировать карту инженерного обеспечения нашей фиктивной операции.

Генерал внимательно и, как показалось Астахову, сурово посмотрел на него и заключил:

— Мое решение следующее: вы немедленно связываетесь с полковником Беловым и выясняете, действительно ли он поручал Кедровой фотографировать карты для фотоальбома. Если поручал, дело усложняется, если нет, немедленно арестуйте ее. По некоторым причинам я вынужден торопиться. Все! Действуйте, товарищ капитан.

Астахов вышел от генерала с самыми мрачными мыслями. Ему почему-то показалось, что генерал почувствовал в его словах личную заинтересованность в судьбе Кедровой. Под влиянием этих подозрений Астахов решил на этот раз исполнить свой долг особенно тщательно и беспристрастно.

Однако это было не так-то просто. Он хорошо понимал, что мог ошибиться, что нельзя доверять голосу чувства, и все-таки не мог заглушить этого голоса, не мог не считаться с ним. Он, конечно, исполнит свой долг, но теперь ему будет нелегко заглушить в себе какое-то новое чувство, смутное и волнующее…

Явившись в штаб инженерных войск и застав полковника Белова в его землянке, капитан хотел сразу же приступить к делу, но полковник опередил его.

— По вашему мрачному и решительному виду, — заявил он, — чувствую, что вы зашли ко мне неспроста. Наверно, не ошибусь, если предположу, что вас интересует пленка с негативами двух оперативных карт, сфотографированных Кедровой. Так?

— Так.

— Удивляетесь?.. Не удивляйтесь — я еще не научился читать чужие мысли. Просто Кедрова была у меня только что и сама обо всем доложила. Страшного ничего нет. Я действительно поручил ей сфотографировать несколько старых карт для штабного фотоальбома.

Внутреннее чувство подсказало Астахову, что это именно так и должно быть, но он понимал, что торжествовать рано. Он все еще не имел права снять подозрение с Наташи…

Но тут неожиданно мелькнувшая догадка сразу изменила весь ход его мыслей. Он торопливо попрощался с полковником и поспешил в свое отделение. Достав из секретного ящика карту, обнаруженную у убитого радиста, капитан принялся тщательно изучать ее через сильную лупу.

— Ну да, так оно и есть! — воскликнул он. — Как же я сразу не сообразил! Это же чертовски важное открытие!

Астахов поспешил к телефону. Вызвав адъютанта Погодина, он попросил его доложить генералу, что имеет донести нечто чрезвычайно важное. Погодин был занят чем-то, и адъютант не сразу смог попасть к нему. Наконец он позвонил капитану и сообщил, что генерал ждет его. Капитан торопливо накинул шинель и поспешил к Погодину.

— Ну, что у вас нового? — спросил генерал Астахова, когда тот явился.

— Я только что тщательно изучил снимок карты… — начал было Астахов.

Но генерал перебил его:

— …и обнаружил на ней подписи Тихомирова и Белова?

— Так точно, товарищ генерал, — удивленно подтвердил капитан.

— Когда вы отдали желтый клочок бумаги на анализ в лабораторию, — объяснил Погодин, — я велел после проявления его изготовить для вас копию, подлинник же забрал себе. Выслушав же ваш доклад о подозрениях, невольно падавших на Кедрову, я снова тщательно изучил этот документ. Наличие подписи на снимке карты ставит Кедрову вне подозрений. Она ведь не могла сфотографировать карту после того, как ее подписали генерал и полковник. По словам полковника Белова, карта после подписания ее генералом Тихомировым пролежала на чертежном столе всего несколько секунд. При этом в штабе никого, кроме Тихомирова и Белова, не было.

Генерал нервным движением достал из коробки папиросу и, сунув ее в рот, зажал зубами, забыв закурить. Встав из-за стола, он медленно принялся прохаживаться по комнате. Астахов никогда еще не видел его таким взволнованным. Видно, на фронте замышлялось что-то серьезное.

— Положение, как вы видите, чрезвычайно затруднительное, — продолжал генерал. — И оно еще более усложняется тем обстоятельством, что с завтрашнего дня начнется подготовка операции фронтового масштаба. Командарм только что вернулся из штаба фронта. Он докладывал там о создавшейся обстановке, но командующий фронтом своего решения отменять не стал. Нам же приказано срочно ликвидировать источник информации противника. Понимаете теперь, каково положение?

Круг суживается

Астахов испытывал странное, противоречивое чувство. С одной стороны, он не мог не сознавать, что в связи со снятием подозрения с Наташи наметившийся след потерян, что опять придется блуждать в темноте, пробираясь вперед ощупью. Но, с другой стороны, он был рад за Наташу, и в этом ощущении была не только удовлетворенность, но и глубокая заинтересованность в судьбе девушки.

Теперь все приходилось начинать заново, но это не пугало капитана, напротив — он с еще большим рвением готов был взяться за работу. Он никогда еще не чувствовал себя более бодрым и деятельным.

Капитан решил было тотчас же приняться за работу, но вспомнил, что еще не завтракал. Есть не хотелось, но он все же поспешил в столовую, чтобы не нарушать своего обычного распорядка дня.

Возвращаясь к себе, капитан увидел вдалеке женскую фигуру, идущую ему навстречу. Сердце подсказало ему, что это Наташа. Заметив его, она, казалось, хотела было перейти на другую сторону улицы, но Астахов ускорил шаги и окликнул девушку.

Наташа остановилась и холодно поздоровалась.

— Что у вас такой кислый вид? — весело спросил капитан. — К тому же такие воспаленные глаза, будто вы плакали.

Кедрова усмехнулась:

— Не имею обыкновения плакать, товарищ капитан. Да и отчего плакать? А вы все подшучиваете надо мной.

— Ну что вы, Наташа! Никогда не позволю себе этого ни над кем, тем более над вами…

Девушка удивленно посмотрела на него и спросила:

— Разве я для вас составляю какое-нибудь исключение?

Астахов смутился.

— Да, — негромко сказал он. — Составляете…

Наташа вдруг заторопилась:

— Я очень спешу, товарищ капитан. Работы сегодня много…

— Ну, у вас вечно много работы! — засмеялся Астахов. — Вот возьмите-ка лучше вашу пленку. Как видите, проявлена она по всем правилам. Все негативы контрастные.

Наташа протянула руку за пленкой и впервые улыбнулась:

— Вот за это спасибо! А то мне за нее уже досталось от полковника. Ну, я пойду, товарищ капитан!

Она крепко пожала руку Астахову и поспешила в штаб.

Астахов с новой энергией взялся за работу. Он снова принялся рассматривать раскодированную шифрограмму, но ее короткий текст, так же как и прежде, не объяснил ему, о чем идет речь. Он не допускал возможности условного смысла этих слов, ибо их тогда незачем было передавать кодом. Но что означает это «усилие»?

Отложив в сторону шифрограмму, капитан попытался подвести итог достигнутому за эти дни, и он оказался не таким уж жалким, как представлялось Астахову вначале. Круг, в котором было порочное звено, все более суживался. Если еще совсем недавно его площадь лежала где-то в пределах штаба армии, то теперь она сократилась до пределов штаба инженерных войск, а сегодня уже ограничилась штабной землянкой. Известно стало и время фотографирования карты: оно было в пределах всего лишь нескольких секунд, в течение которых карта лежала на чертежном столе после ее подписания. Но как и кто мог ее сфотографировать?

На мгновение закралось подозрение: не в землянке ли дело? Ведь штаб инженерных войск размещен в помещении, которое раньше занимал штаб фашистского полка. Но он тут же отверг эту мысль, так как вспомнил, что сам тщательно обследовал эту землянку вместе со старшим помощником Белова еще до размещения в ней штаба инженерных войск. Нужно было, значит, искать разгадку в чем-то другом…

Капитан знал, что раскрытием секрета немецкой информации занимается не только он один. Над этим работали все старшие офицеры отдела генерала Погодина. Среди них были люди значительно опытнее его, молодого офицера, однако это не мешало капитану считать себя главным лицом, от которого зависел успех или неуспех дела.

Эта убежденность побуждала Астахова к самой энергичной деятельности, и он жил теперь только одной мыслью — найти источник немецкой информации.

В этом желании не было ничего эгоистичного. Он просто страстно желал помочь командованию сохранить тайну готовящейся операции, помочь выиграть эту операцию.

Чертежный столик

Утром следующего дня капитан Астахов пришел в штаб инженерных войск с намерением самым тщательным образом осмотреть чертежный стол Кедровой. В штабе было оживленно. Полковник Белов, обычно работавший в своей землянке, сидел за столом старшего помощника. Остальные офицеры тоже были в сборе и усердно рылись в пухлых делах и справочниках. Кедрова за высоким чертежным столом переписывала какой-то график.

— Что это у вас сегодня с самого утра такое оживление? — поздоровавшись, спросил Астахов полковника. — Ведь вы же привыкли ночами работать.

— На фронте затишье, — отвечал полковник, — велено боевой подготовкой заниматься. Вот составляем план-программу. Но вы-то, конечно, знаете, в чем дело? — добавил он, понизив голос.

Да, капитан знал, в чем дело. Он знал, что с утра уже качалась подготовка к новой крупной операции фронтового масштаба, но штабам было категорически запрещено говорить об этом. С этого дня не разрешалась телефонная, телеграфная и радиосвязь с войсками по оперативным вопросам. Большинство телефонов, связывающих отделы армии с корпусами и дивизиями, также было выключено. Запрещалось пользоваться рациями. Разговаривать с войсками позволялось только по вопросам боевой подготовки. Необходимо было создать у противника впечатление перехода армии к длительной обороне.

— У меня к вам просьба, товарищ полковник, — сказал Астахов, подсаживаясь к столу Белова. — Я хочу попросить схему вашего чертежного столика. Мы собираемся себе такой же соорудить. Мне кажется чрезвычайно удобной его конструкция.

— Пожалуйста, он у нас не засекреченный, — пошутил полковник. — Обратитесь к Наташе, это ее изобретение. Капитан подошел к Наташе:

— А вы не возражаете, Наташа? Не боитесь, что я присвою ваше изобретение?

— Вряд ли вы на него польститесь, — засмеялась Наташа. — Это ведь далеко не шедевр конструкторской мысли.

— А мне и не нужно шедевра. Стол ваш прельщает меня своей портативностью. Он ведь разбирается?

— Да, разбирается. Могу продемонстрировать… Помогите-ка мне, товарищ Яценко.

— Нет, нет, товарищ Яценко, — возразил Астахов. — Занимайтесь своим делом, я сам помогу Наташе.

Вместе с Наташей он быстро разобрал чертежный столик и внимательно осмотрел его детали. Все было естественно, очень просто и удобно.

— Отличный столик! — похвалил Астахов. — Надеюсь, вы дадите мне его чертеж?

— Да, конечно. Сегодня вечером сделаю.

Когда капитан Астахов попрощался, к Наташе подошел старший сержант Яценко и шепнул:

— Что-то уж очень стал интересоваться тобой капитан… Ему этот столик нужен, как мне бальное платье. Не собирается ли он за тобой ухаживать?

— Ну, что ты, Остап, чушь какую-то мелешь! — недовольно возразила Наташа и вдруг со страхом почувствовала, что краснеет.

Войска идут к фронту

Вечером, когда Астахов, по заданию генерала Погодина, выехал в штаб фронта, все основные дороги были забиты артиллерией, танками и пехотой. Под прикрытием ночи в район предстоящих крупных операций стягивались войска. Спокойные, почти безлюдные днем дороги ожили.

Мощный шум моторов, лязг металла, ржание лошадей, человеческие голоса все слилось теперь в сплошной глухой шум.

Астахов всегда любил наблюдать эти ночные передвижения войск, полные затаенной могучей силы. Люди, моторы, орудия — все тут было подчинено единой непреклонной воле. Ею все соединялось, все цементировалось, все направлялось в одну точку. И даже тогда, когда танкисты шли в пункт А, артиллеристы — в пункт Б, а пехота — в пункт В, все они шли к одной общей цели.

Проникнутые той чудодейственной силой, которая в военных приказах именовалась волей к победе, советские войска неутомимо шли, ехали, плыли и летели, вытаскивая из непролазной грязи машины, биением собственного сердца оживляя заглохшие моторы.

Машина Астахова лавировала между танковыми громадами, всползала на крутые подъемы, увиливала от страшных гусеничных тягачей и самоходок, осторожно огибала неутомимую, всюду поспевающую пехоту.

Астахов знал, что вся эта кипучая, напряженная ночная жизнь прекратится с первыми лучами рассвета. Неумолимые регулировщики перечеркнут дороги шлагбаумами и без специального пропуска не выпустят за их пределы ни одной машины, ни одной живой души. Все уйдет тогда в лес, обрастет искусственными насаждениями, зароется в землю. Заботливые руки укроют густыми ветвями стволы орудий, составят в козлы винтовки, освободят от седел коней. Остынут в густой тени деревьев горячие тела машин. На траве, на шинелях, на плащ-накидках разлягутся уставшие люди. Все заснет, притаится от хищного взгляда воздушной разведки противника, и все внешне будет казаться спокойным, неизменным, ничем не угрожающим.

А где-то там, на других участках, откуда ушли уже многие части, где все перешло к жесткой обороне, саперы станут имитировать оживление. По ночам будут загораться многочисленные костры, грохотать моторы грузовиков со снятыми глушителями, а днем будут перетаскиваться на просматриваемых участках фронта макеты танков и артиллерийских орудий.

Астахов хорошо знал всю эту многообразную военную хитрость, неистощимую выдумку и напряженную, никогда не прекращающуюся деятельность. Он любил эту тяжелую, суровую, полную опасности жизнь, требующую хороших мускулов, выдержки, мужества и ума. Здесь не было ни дня, ни ночи, тут были лишь двадцать четыре часа. Одинаково заполненные напряженной деятельностью. Здесь не было скидок на времена года, хотя и тут совершался их неизменный круговорот. Весна с ее паводками и половодьями, лето с жарой и засухой, осень с дождями, зима с морозами и снежными заносами — ничто не могло сломить волю советских воинов.

Любовь к Родине и лютая ненависть к врагам делали их неутомимыми.

Астахов знал, что спустя еще несколько дней советские войска придут в район сосредоточения и станут занимать исходные позиции. На них будут падать снаряды и бомбы противника, но вновь прибывшие части ничем не выдадут своего присутствия, не ответят на выстрелы, не обстреляют самолеты: противник до конца, до грозного сигнала атаки, должен считать, что имеет дело только с прежними частями.

Но когда вылезут на передний край саперы и, делая вид, что минируют свои подступы, на самом деле станут проделывать проходы в минных полях для готовящихся ринуться вперед войск, когда в ночь перед наступлением поползут они к минным полям противника и, распластавшись под мигающим, недоверчивым оком ракеты, будут затем в непроглядной мгле снимать вражеские мины, — тогда все вылезет из-под земли, застынет в напряженном ожидании.

Зная эту почти титаническую работу по подготовке к наступлению, все сложнейшие этапы ее, Астахов мучительно остро сознавал свою ответственность, ибо не только его начальники, но и он лично должен был обеспечить сохранение тайны оперативных замыслов советского командования, не допустить проникновения сведений об этих замыслах к противнику. Он гордился этой ответственностью и был глубоко убежден, что именно в этой борьбе за сохранение военной тайны было его настоящее призвание, требующее предельного напряжения ума и чувств.

Еще одно звено

Астахов возвратился в штаб армии на следующий день утром. Капитан не сомкнул глаз всю ночь, и, хотя генерал отпустил его отдохнуть до обеда, он и не думал ложиться спать. Перекусив наскоро, капитан поспешил в штаб инженерных войск за чертежом, который должна была приготовить для него Кедрова.

Астахов застал ее в штабе одну. Офицеры ушли на совещание к начальнику штаба, и даже Яценко вышел куда-то.

— Приветствую вас, Наташа! — улыбнулся ей капитан. — Надеюсь, вы сдержали обещание?

— Да, конечно, товарищ капитан. Чертеж был готов еще вчера вечером.

Кедрова протянула Астахову лист плотной бумаги, на котором был очень тщательно исполненный чертеж.

— Вот, пожалуйста, — сказала она.

— Спасибо, спасибо! — Астахов с удовольствием пожал Наташину руку, показавшуюся ему очень холодной.

— Почему вы так подозрительно смотрите на меня, товарищ капитан? — спросила Наташа, смущенная не столько этим пожатием, сколько пристальным взглядом Астахова.

— Меня глаза ваши удивляют. Но не смущайтесь, это не в порядке комплимента — я не специалист по этой части… У вас просто очень усталые глаза.

— Вы, кажется, второй раз уже об этом говорите… У меня в самом деле переутомлены глаза. И это все от лампочки, наверно. — Наташа указала на висящую над чертежным столом лампочку.

— Что же, она очень тусклая или слишком яркая? — спросил Астахов.

— Исключительно яркая. От этого и болят у меня глаза. Я ведь больше ночами работаю…

Поговорив с Наташей еще немного, Астахов попрощался. Неподалеку от своего дома он встретил лейтенанта Ершова и приказал ему поинтересоваться электриком штаба инженерных войск.

Возвратившись к себе, капитан с удивлением увидел за своим столом генерала Погодина. Генерал сидел без шинели и, судя по окуркам в пепельнице, был здесь уже давно. Перед ним лежала его рабочая папка с документами.

— Вот пришел вас проведать, — пошутил он. — Интересуюсь вашими бытовыми условиями. Что же вы стоите? Раздевайтесь, вы у себя дома, и прошу присаживаться.

Капитан Астахов быстро разделся и сел против Погодина. Генерал бросил в пепельницу окурок и продолжал:

— У меня начальство из штаба фронта, сам Лаврецкий. Работает в моем кабинете, а я до вечера займу вашу избушку… Ну, что у вас нового?

— Кажется, обнаружилось еще одно звено этого таинственного круга, — отвечал Астахов. — Я начинаю догадываться об одном пункте, казавшемся мне неясным…

— О каком же? — нетерпеливо спросил генерал.

— Мне было совершенно непонятно, каким образом ночью, без магния, в столь сложной обстановке можно было производить почти мгновенную съемку в штабе инженерных войск…

— Да, это весьма важный пункт, — согласился генерал. — Я тоже думал над этим. Любопытно, до чего же вы додумались?

— Одним умозаключением я, пожалуй, не пришел бы ни к какому выводу, если бы не обратил внимание на то, что у чертежницы Кедровой по утрам постоянно воспалены глаза. И вот оказалось, что это от слишком яркого света электрической лампочки, висящей над ее столом. Сегодня вечером я постараюсь лично посмотреть на эту лампочку. Мне думается, что именно она является источником освещения при съемке.

— Вы сделали ценное открытие, — одобрительно заметил генерал. — У меня есть дополнительные данные, которые могут подтвердить вашу догадку. Мне удалось установить, что шифрограмма убитого радиста раскодирована не совсем точно. Я установил, что в ней вместо слова «усилие» следует читать «напряжение». Таким образом, у нас получается: «Нет четкости… увеличьте, напряжение…» Если допустить, что в данном случае имеется в виду электрическое напряжение, то ваша догадка вполне уместна.

— Это бесспорно так, товарищ генерал! — воскликнул Астахов. — Тогда ведь и весь смысл шифрограммы становится понятным. Читать ее в этом случае нужно так: «Нет четкости линий (или контуров), увеличьте напряжение электрического тока».

Генерал достал из папки какую-то бумажку, разгладил ее ладонью и произнес задумчиво:

— Похоже на то, что этой шифровкой шпионам дается указание делать более четкие снимки. Но при чем тут напряжение тока?..

Помолчав, генерал добавил:

— Учтите, товарищ Астахов, и еще одно обстоятельство: нашей лабораторией установлено, что снимок карты, найденный у убитого радиста, сделан под углом в семьдесят пять градусов к плоскости карты.

— Это, пожалуй, пригодится нам, — заметил капитан.

— Я тоже полагаю, — согласился генерал Погодин, — что наклон карты совсем не случаен. Скорее всего, это результат какой-то помехи при съемке. Обратили вы внимание. Что верхние и нижние контуры снимка не имеют достаточной четкости? Ведь это свидетельство того, что условия съемки были неблагоприятны и, видимо, наклона в семьдесят пять градусов невозможно было избежать. У нас с вами, товарищ Астахов, считанные часы. Подумайте над этими семьюдесятью пятью градусами и поинтересуйтесь лампочкой… — Генерал подошел к окну, открыл форточку, глубоко вдохнул свежий воздух, ворвавшийся в комнату, и спросил: Кажется, погода сегодня очень хорошая?

— Так точно, товарищ генерал.

— Воспользуйтесь этим обстоятельством, товарищ капитан, и прогуляйтесь на электростанцию штаба инженерных войск. По моим данным, она расположена в живописном месте.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — ответил Астахов, надевая шинель. — Мне ясна ваша мысль. Я уже послал туда лейтенанта Ершова на предварительную разведку. Взглянув на часы, капитан добавил: — Через двадцать минут мы должны встретиться с ним в роще, неподалеку от электростанции.

Короткая аудиенция

В тот же день генерала Погодина вызвал к себе командарм. Он был задумчив и долго не начинал разговора. Погодин не задавал вопросов. Он молча сидел перед столом командарма, лишь изредка поглядывая на его усталое, озабоченное лицо. Погодин знал, что две последние ночи командарм провел в своем рабочем кабинете, не смыкая глаз. Знал он также, что командарм только что имел разговор с начальником штаба фронта и тот поставил перед ним жесткий срок готовности армии к выполнению боевой задачи.

Положение было исключительно напряженным. Подготовка к операции уже началась. Об этом, правда, знали пока только старшие начальники, и в армейских штабах не разрабатывали еще частных задач. Но работа эта должна была начаться со дня на день.

Совсем недавно противовоздушная оборона штаба армии вела мощный зенитный огонь по вражеским самолетам. От страшного грохота сотрясалось все вокруг, но теперь установилась такая тишина, что слышно было, как тяжело дышал командарм, нервно постукивая кончиками пальцев по стеклу своего огромного письменного стола. Перед ним лежали стопка телеграмм и клубки телеграфных лент, которые адъютант не успел еще наклеить на бумагу.

Когда певучие стенные часы неторопливо пробили десять, командарм, встрепенувшись от глубокого раздумья, внимательно посмотрел в глаза Погодину и сказал:

— Ну что ж, генерал, нам, пожалуй, и не о чем говорить… Тебе ведь и так, наверно, все ясно?

— Все, товарищ командующий.

— Завтра в восемь утра ждут моего доклада. Сможешь ты доложить мне что-нибудь к семи?

— Смогу, товарищ командующий. Разговор был окончен. Командарм встал, протянул руку Погодину и крепко пожал ее.

— За эти годы, Михаил Алексеевич, не однажды приходилось нам рисковать головой, но никогда еще не было так туго. Ну, иди… Не спрашиваю, как у тебя дела, завтра в семь утра ты сам все скажешь. Желаю успеха!

Поздно вечером

В роще, неподалеку от сарая, в котором находилась электростанция штаба инженерных войск, Астахов встретил лейтенанта Ершова.

— Узнали что-нибудь? — тихо спросил капитан.

— Так точно, — ответил лейтенант.

Астахов повернулся, и они пошли в сторону поселка.

— Докладывайте, — приказал он Ершову.

— Мне удалось навести кое-какие справки, — сказал лейтенант. — Электрик Нефедов, обслуживающий электростанцию штаба инженерных войск, оказался не военнослужащим, а вольнонаемным. Сегодня он весь день навеселе. С некоторого времени его вообще не покидает веселое расположение духа. Где он достает водку, неизвестно. Лампочкой я тоже интересовался. Беседовал с ним по этому поводу. Уверяет, что выменял ее у электрика артиллерийского управления. Спрашиваю, как фамилия электрика. Отвечает: «Не знаю». А имя сообщил и внешность описал. Ходил специально по этому поводу к артиллеристам. Они тут недалеко, по соседству с инженерами. Оказалось, однако, что у них вообще никогда такого электрика не был

— А под каким предлогом вы беседовали с Нефедовым? — встревоженно спросил Астахов.

— Сделал вид, что хочу раздобыть хорошую лампочку. Я же понимаю, что это дело тонкое, и действовал осторожно. Предлагал ему деньги и водку. Он обещал раздобыть. Сейчас лучше не заходите к нему: это может показаться подозрительным.

Капитан Астахов и сам понимал, что сейчас не время для этого. Только дождавшись сумерек, снова направился он к электростанции. Не доходя немного до сарая, в котором была установлена динамо-машина, он крикнул:

— Есть тут кто?

Ему не ответили. Он постоял немного, прислушиваясь, и вошел в сарай. Там над трофейной динамо-машиной тускло горела электрическая лампочка. На ящике в углу дремал человек. Это был электрик Нефедов.

Капитан внимательно осмотрелся, но все вокруг было обычным. Заглянув под небольшой верстак, под которым находились ящики с проводами и электроарматурой, он отошел к дверям и крикнул громче:

— Эй, электрик!

Нефедов открыл глаза и зевнул:

— Кого там черти носят? — спросил он сердито, но, заметив офицерские погоны Астахова, нехотя поднялся с ящика и добавил: — Сюда нельзя, товарищ капитан. Не разрешается.

— У меня дело к вам, товарищ электрик, — вкрадчивым голосом произнес Астахов. — Нельзя ли подключиться к вашей электростанции на сегодняшний вечер? В нашей штабной автомашине аккумуляторы сели. Работа срочная, а мы без света.

— Ничего не выйдет, товарищ капитан, — хмуро ответил Нефедов. — Полковник Белов не разрешает мне никого подключать к нашей линии.

— А если я получу разрешение?

— Едва ли, — усомнился электрик.

— Попробую все-таки. Как мне отсюда ближе к нему добраться?

— Окраиной поселка нужно идти, — ответил Нефедов, потирая взлохмаченную голову, видимо болевшую после недавней выпивки.

Астахов посмотрел на небо и покачал головой:

— Темновато. Не заблудиться бы. А что, если по линии электрокабеля попробовать пойти? Куда линия-то эта идет?

— В штаб инженерных войск. Она напрямик проложена, так что вам по кустам да по оврагам придется карабкаться. Шли бы лучше поселком…

— Мне время дорого, — ответил на это Астахов. — Пойду по кабелю. Это ближе и надежнее.

С трудом различая провода над головой, капитан пошел по их направлению. Теперь ему важно было выяснить, по какой местности проходит их трасса.

Идти целиной было неудобно, а возле оврага, поросшего кустарником, Астахов чуть не угодил в топкий ручей.

С трудом отыскав мостик из бревен и перейдя на другую сторону ручья, капитан стал взбираться по крутому склону, цепляясь руками за кусты. В одном из них он нащупал запутанные в ветвях провода. Их было два. Они шли откуда-то из оврага и кончались возле куста, в котором стоял шест с подвешенным электрокабелем. Провода имели изоляцию, но оба конца их были оголены.

Хотя тут не было ничего удивительного, так как, по всей вероятности, провода оставили здесь связисты, собираясь использовать попутный шест, Астахов насторожился и заметил это место. Затем он двинулся дальше и вскоре без особых приключений добрался до штаба инженерных войск.

В штабе было пусто. Офицеры ушли ужинать. Наташи тоже не было. За складным походным столом сидел лишь Яценко и лениво подшивал какие-то бумаги в толстую папку. Лицо у него было пасмурное, недовольное.

— Скоро ли придут офицеры? — спросил Астахов.

— Кто их знает, — неопределенно ответил Яценко. Капитан посмотрел на лампочку над чертежным столом — она горела значительно ярче всех остальных. Астахов прошелся несколько раз по землянке, пристально приглядываясь к чертежному столику, который был залит ярким светом и, казалось, невольно привлекал внимание капитана. Астахов пошатал его, то опуская, то поднимая рабочую плоскость. Неожиданно возникла смутная догадка. Изменив первоначальное намерение дождаться кого-нибудь из офицеров, он решил немедленно возвратиться к себе. Прежде чем уйти, спросил Яценко:

— А где же Наташа? Тоже ужинает?

— Может быть, и ужинает, — неопределенно ответил Яценко. — Полковник ее вызывал, так что с ним, может быть, и ужинает.

— Почему это вдруг именно с ним?

— Как — почему? Очень ее уважает полковник. С братом ее он, оказывается, хорошо знаком. К тому же, видно, нравится она полковнику…

— Не он ли подарил ей эту великолепную лампочку, что над столом висит? — усмехнулся Астахов.

— Совершенно верно, — подтвердил Яценко. — Когда принес эту лампочку в штаб электрик Нефедов, генерал хотел было себе ее забрать, но Наташа убедила полковника, что такая лампочка ей более всего необходима. И вот полковник отвоевал лампочку у генерала для Наташи, а вы понимаете, конечно, каково было ее у генерала нашего отвоевывать?

Капитан Астахов действует

На мгновение все смешалось в голове Астахова. Он шел спотыкаясь, не выбирая дороги, испытывая легкое головокружение. Уснувшие подозрения с новой силой проснулись в нем: «Неужели ошибся? Неужели не разгадал ее?»

Не хотелось верить, что Наташа имеет отношение к лампочке, висящей у нее над столом. Яценко явно не в духе сегодня. Мог ведь он поссориться с Наташей и потом по злобе наговорить, будто она специально выпросила эту лампочку у полковника. Не стоит придавать большого значения его словам.

Астахов старался взять себя в руки. Теперь, когда дело шло к развязке, нельзя было терять равновесие…

Залп зенитных орудий нарушил ход его мыслей. Капитан остановился и стал прислушиваться. Над поселком кружил фашистский самолет. Пулеметы цветными пунктирами трассирующих пуль чертили небо. Снаряды зениток где-то очень высоко яростно рвали непроглядную мглу. А когда замер вдалеке рокот моторов и утих наконец грохот обстрела, капитан различил далекий, но уже явственно слышный шум танков и артиллерии, идущих к местам сосредоточения. Это подействовало на него отрезвляюще. Чувство долга с новой силой поднялось в нем, заслоняя и заглушая все остальное.

Астахов вызвал лейтенанта Ершова и приказал ему срочно выяснить несколько вопросов в штабе начальника связи, а сам принялся изучать чертеж стола Кедровой. Когда лейтенант возвратился и доложил, капитан облегченно воскликнул:

— Я так и думал! Теперь нам не следует терять время, товарищ Ершов. Срочно вызовите два отделения автоматчиков и будьте наготове. Нужно было немедленно доложить обо всем генералу.

Астахов поспешил к Погодину и, пробыв у него всего десять минут, направился к полковнику Белову. Не задержался он и у Белова. Обстановка требовала решительных действий, и капитан не терял даром времени.

Спустя несколько минут он уже был в штабе инженерных войск. Все офицеры находились теперь в сборе. Наташа тоже была в штабе. Она надевала плащ-накидку, видимо собираясь куда-то.

— Похоже, что вы Кедрову отдыхать отпускаете? — спросил Астахов старшего помощника.

— Да, — ответил майор Рахманов, — я отпускаю ее, так как она работала всю прошлую ночь.

— Жаль, конечно, срывать заслуженный отдых, но ничего не поделаешь, заметил Астахов, — ей придется изготовить карту вот по этой схеме. — Капитан протянул майору исчерченный лист бумаги и добавил: — Это приказание полковника Белова.

В это время позвонил сам полковник и подтвердил слова Астахова.

Наташа слышала весь разговор и медленно принялась развязывать шнур плащ-накидки.

— Вам не везет, — улыбаясь, обратился Астахов к девушке.

Наташа внимательно посмотрела на него и, резким движением сбросив плащ-накидку, пошла к чертежному столу.

— Вам придется склеить листы участка нашей армии, — продолжал Астахов.

— Какого масштаба? — сухо спросила Наташа.

— Пятидесятитысячного.

— У меня уже есть склеенные.

— В таком случае, нанесите передний край по последним данным, а границы корпусов и обстановку возьмите с этой вот схемы.

Астахов протянул Наташе схему, и она, беря ее, пристально посмотрела ему в глаза. Капитан был несколько смущен, но твердо выдержал этот взгляд.

— Мне почему-то кажется, — задумчиво произнесла Наташа, — что вы сегодня в плохом настроении.

— Напротив, у меня сегодня отличное настроение… — ответил Астахов и, попрощавшись, вышел из штаба.

Подозрительная землянка

Как и предполагал Астахов, провода, обнаруженные им вечером, были теперь подключены к электрокабелю штаба инженерных войск.

— Будем осторожно двигаться вперед, — прошептал Астахов лейтенанту Ершову. — Держите людей на некотором расстоянии, но чтобы связь была идеальной.

Провода, скрытые кустарником, лежали почти на земле. Капитан, нащупывая их руками, медленно пошел вперед. Ершов следовал за ним. Было настолько темно, что стоило отнять руку от проводов, как терялась всякая ориентировка. Спустя полчаса Астахов и Ершов прошли склоном оврага около километра. Провода теперь круто поворачивали вправо и уходили в лес.

Хотя и раньше вокруг было очень темно, все-таки в лесу оказалось еще темнее. Ершов вынужден был держаться за полу шинели капитана, чтобы не потерять его из виду. Автоматчики цепочкой двигались вслед за ними. Тишина вокруг была настороженной. Даже артиллерийская перестрелка, доносившаяся совсем недавно с левого фланга фронта, смолкла. Дождик, начавший было накрапывать и робко шуршать по листве, тоже прекратился. Слышно было только, как равномерно дышит позади капитана Астахова невозмутимый лейтенант Ершов.

— Вам знаком этот лес? — шепнул капитан.

— Да, я был здесь недавно. Тут стояли когда-то немецкие части, и весь лес изрыт их землянками.

Астахов шел теперь еще медленнее и вскоре совсем остановился. Провода, вдоль которых он двигался, ушли вдруг куда-то в землю. Попытка откопать их оказалась безуспешной. Офицеры присели под деревом, не решаясь разговаривать. Было очевидно, что цель их поисков находилась где-то неподалеку.

В лесу по-прежнему было тихо. Но вот чуть слышно хрустнула ветка, а затем послышались чьи-то шаги. Кто-то совсем близко прошел мимо. Астахов и Ершов притаились за стволом дерева. Судя по звукам шагов, неизвестный направился к опушке леса. Он шел уверенным шагом — видимо, не раз уже совершал эту прогулку.

Спустя несколько томительных минут снова раздались его шаги. Человек возвращался назад и остановился возле дерева, за которым сидели капитан с лейтенантом. Слышно было, как он рылся в карманах. Затем послышался характерный звук трущегося о камень колесика зажигалки. Вспыхнуло желтое трепещущее пламя, вырвав из темноты несколько сырых, морщинистых стволов.

Астахов и Ершов затаив дыхание замерли за своим деревом. В свете короткой вспышки они увидели рослого человека в длинном плаще с капюшоном, стоявшего спиной к ним. Судя по отведенным в стороны и слегка приподнятым локтям, он, очевидно, прикуривал от зажигалки.

Свет погас, и все снова утонуло в еще более густой и почти осязаемо плотной тьме. Человек двинулся дальше, и путь его теперь был заметен по призрачному огоньку папиросы. Он остановился вскоре метрах в пятнадцати от Астахова и Ершова. В это время зашуршали редкие, не опавшие еще листья деревьев и хвоя на соснах под ударами первых капель снова начавшегося дождя. Огонек папиросы медленно опустился куда-то вниз и, казалось, скрылся под землей.

— Наверно, тут землянка где-то, — чуть слышно шепнул капитан.

— Будем действовать? — тихо спросил лейтенант.

— Нет. Подождем еще.

Дождик кончился так же неожиданно, как и начался. Спустя несколько минут снова показался из-под земли огонек папиросы и медленно стал подниматься вверх.

— Идите к вашим автоматчикам, — шепнул Астахов. — Постарайтесь бесшумно схватить этого человека, если он дойдет до опушки. У вас есть с собой веревка или шпагат?.. Оставьте у меня конец для связи. Двумя рывками я дам сигнал, что этот тип прошел мимо меня и направился в вашу сторону. Вы же дайте мне знать тремя рынками, когда все будет сделано.

Ершов ушел, а Астахов принялся напряженно следить за огоньком папиросы. Теперь он был хорошо виден, так как человек направлялся в его сторону. Он шел медленно, не выпуская папиросы изо рта. В тусклом свете ее при затяжках можно было заметить продолговатое лицо с острым носом и массивным подбородком.

Подождав, пока он пройдет мимо, капитан подал условный сигнал и стал прислушиваться. Минут через пять ему послышалось приглушенное хрипение, несколько глухих ударов, и все стихло. Три коротких рывка шпагата известили его о благополучном выполнении замысла.

Привязав шпагат к дереву, Астахов направился к своей группе. Когда он добрался до места, лейтенант Ершов доложил ему:

— Все в порядке, товарищ капитан.

— Что вы обнаружили у него? — торопливо спросил Астахов.

— В кармане его плаща были резиновые перчатки. Вот посмотрите.

Астахов, пощупав холодную резину, поднес перчатки к носу:

— Нет сомнений, — с помощью этих перчаток он подключался к электрокабелю штаба инженерных войск. Оставьте с ним кого-нибудь, остальные пусть оцепят землянку, из которой он вышел.

Лейтенант отдал приказание автоматчикам и последовал за капитаном. Они прошли несколько шагов и остановились, прислушиваясь.

Вокруг все было тихо.

Постояв немного, капитан стал медленно спускаться в землянку, осторожно нащупывая ступени. Лейтенант Ершов и два сержанта шли за ним следом.

На нижней ступеньке Астахов остановился и нащупал деревянную дверь. Она была плотная, без зазоров.

Капитан приложил к двери ухо и прислушался. За дверью было тихо. Астахов осторожно надавил на нее. Она слегка подалась внутрь, образовала щель.

В землянке был полумрак. Человек в форме советского офицера сидел за столом и наблюдал за каким-то прибором, из которого шел тусклый свет. Видимо, свежий воздух, проникший в землянку через образовавшуюся щель, привлек его внимание. Он поднял голову и взглянул на дверь.

— Кто там? — спросил он.

Капитан Астахов распахнул дверь и стремительно вошел в землянку. Свет мгновенно погас, но Ершов и сержанты, стоявшие уже рядом с капитаном, мгновенно зажгли электрические фонари и направили их на неизвестного.

Астахов счастлив

Генерал Погодин не спал всю ночь. Он взволнованно ходил по своей комнате, ожидая возвращения Астахова. Предчувствие подсказывало ему, что капитан напал на верный след.

Когда Погодину доложили о приходе капитана, он бросил в пепельницу недокуренную папиросу и велел немедленно впустить Астахова.

В нескольких словах капитан доложил о своей ночной операции. Генерал выслушал его с нескрываемой радостью и крепко пожал ему руку.

— Ну, а теперь, — сказал он, — ступайте спать и постарайтесь отоспаться за все эти лихорадочные дни.

Астахов вышел, но он не спешил отдыхать, как советовал ему генерал. Он торопливо направился к штабу инженерных войск, где Наташа еще должна была работать над ложной оперативной картой, чтобы привлечь ею внимание шпионов. Эту приманку придумал Астахов, когда стал догадываться о способе получения информации немецким командованием.

Никогда еще не волновался так капитан, подходя к штабу инженерных войск. Здесь ли еще Наташа или ушла, окончив работу? Теперь Астахов шел к ней уже без всяких подозрений, так как был совершенно уверен в непричастности ее ко всей этой истории.

Возле землянки штаба инженерных войск его остановил часовой. Капитан назвал пропуск и стал спускаться по лесенке. В землянке было тихо, большинство лампочек выключено. Над чертежным столом склонилась Наташа. Астахов подошел к ней и долго стоял, не окликая девушку. Наконец он дотронулся до ее плеча, и Наташа, вздрогнув, оглянулась.

— Простите, пожалуйста, — сказал смутившийся Астахов. — Я, наверно, напугал вас?

— Ничуть, — ответила Наташа. — Получайте вашу карту, товарищ капитан, она готова… Не хочу вас ни о чем спрашивать, но у вас такое счастливое лицо, что так и хочется поздравить вас с какой-то удачей.

Капитан весело засмеялся, ничего не ответив, а Наташа спросила:

— Можно мне теперь идти спать?

— Да, конечно! — воскликнул Астахов и спросил, понизив голос: — Не могу ли я проводить вас?

— Если к человеку пришла большая удача, не стану доставлять ему мелкие огорчения. Идемте.

Они вышли, и Астахов осторожно взял ее под руку. Было свежо и необычно тихо. Легкий ветерок принес откуда-то издалека нежный запах полевых цветов. Небо очистилось от облаков, и тоненький серп месяца робко выглядывал из-за острой крыши какого-то сарая.

— Будто и нет никакой войны… — задумчиво произнесла Наташа.

Капитан шел молча. Он был по-настоящему счастлив и жалел лишь о том, что путь до квартиры Наташи был недалек.

Система умозаключения Астахова

В семь часов утра Погодин явился к командарму.

— Вижу по твоим глазам, генерал, что ты пришел ко мне с добрыми вестями, — поднимаясь навстречу Погодину, сказал командарм.

— Да, с добрыми. Разрешите докладывать?

— Приказываю докладывать, — усмехнулся командарм.

— Этой ночью, — начал Погодин, — капитан Астахов задержал двух немцев, великолепно говоривших по-русски и имевших безукоризненные документы. В землянке, в которой их захватил капитан, был оборудован телевизионный приемник. Шпионы были пойманы с поличным, и у них хватило здравого смысла во всем признаться. Вот в основном и все.

— Так, значит, тут телевидение? — оживился командарм. В раздумье он постучал пальцами по столу и добавил: — Впрочем, здесь нет, пожалуй, ничего удивительного. Применяют же теперь реактивные «летающие бомбы», которые с некоторой дистанции начинают «видеть» впереди лежащую местность и цель. Такие бомбы снабжены телевизионными передатчиками, которые автоматически передают изображение на экран оператора, сопровождающего их на самолете. Интересно, однако, как шпионам удалось осуществить телепередачу из нашего штаба?

Погодин вынул из кармана электрическую лампочку и протянул ее командарму:

— С помощью вот этой штуки. Шпионы рассчитывали через электрика Нефедова поместить ее над столом генерала Тихомирова или полковника Белова, но лампочка оказалась повешенной над столом чертежницы Кедровой, и это если не погубило все предприятие шпионов, то значительно помогло нам разоблачить их.

— Но позволь, — заметил командарм, — ведь одной только лампочки недостаточно для телепередачи?

— Да, но это была не обычная лампочка — в нее были вмонтированы мельчайшие фотоэлементы и все остальные детали телепередатчика. Таким образом, лампочка освещала объект передачи, а фотоэлементы превращали освещенное изображение в электрические сигналы и передавали их по специальной проводке в землянку с приемной телеаппаратурой.

— Откуда же, однако, появилась у них эта проводка? — удивился командарм.

— Она ниоткуда не появилась. Вы же знаете, что штаб инженерных войск разместился в землянке, в которой раньше был штаб фашистского полка. Уходя, немцы оставили эту проводку вмонтированной в электрокабель, и, поскольку кабель этот был вполне исправен, электрик штаба инженерных войск, не задумываясь, использовал его для освещения штаба. Точно так же была использована брошенная гитлеровцами совершенно исправная электростанция. Способствовал ли электрик шпионам невольно или преднамеренно, пока неизвестно. Мы уже арестовали его, но допросить еще не успели.

— Но как же все-таки удалось вам нащупать шпионов?

Генерал Погодин достал из папки фотографию топографической карты с нанесенной на ней обстановкой, положил ее перед командармом и стал объяснять:

— Когда мы проявили этот снимок, найденный у убитого радиста, о котором я вам докладывал, то нам удалось установить, что он был сделан под углом в семьдесят пять градусов. И вот капитан Астахов, занимавшийся расследованием этого дела, принялся рассуждать. Он допустил, что угол этот мог получиться при двух положениях: во-первых, если бы карта лежала на горизонтальной плоскости, а фотоаппарат при съемке был наклонен к ней под углом в семьдесят пять градусов; во-вторых, он допустил обратное положение, то есть что аппарат при съемке мог быть строго перпендикулярен к горизонтальной плоскости, а карта наклонена под углом в семьдесят пять градусов. Результат при этом был бы один и тот же.

Погодин перелистал какие-то документы в своей папке, нашел чертеж, подал его командарму и продолжал:

— Установив это, Астахов принялся изучать чертеж стола Кедровой и обнаружил, что рабочая плоскость его наклонена как раз под углом в семьдесят пять градусов. Это и заставило капитана укрепиться в подозрении, что лампочка, висевшая над чертежным столом и служившая сильным источником света, являлась в то же время и телепередатчиком, то есть, по существу, выполняла роль фотоаппарата. Следует отметить также, что наклон чертежного стола Кедровой очень мешал шпионам. Они уверяют даже, что он испортил им многие донесения.

— Молодец капитан! — восхищенно воскликнул командарм. — Вызвать его ко мне немедленно!

Так как Астахов был поблизости, он тотчас же явился на вызов.

Командарм внимательно посмотрел в его серые глаза и крепко пожал руку.

— Так вот вы какой, капитан Астахов! — сказал он, будто впервые увидел капитана, хотя знал его уже не первый год.

Помолчав немного, все еще пытливо вглядываясь в Астахова, командарм медленно повернулся к генералу Погодину:

— Как хочешь, Михаил Алексеевич, а я совершенно убежден, что глубокая вера в наших генералов, офицеров и солдат помогла капитану Астахову верно решить задачу. Ведь если бы он стал подозревать каждого из них, кто знает, сколько бы времени это отняло и как долго смогли бы в связи с этим фашистские шпионы пользоваться своей телевизионной установкой!.. — Командарм снова протянул Астахову руку и энергично потряс ее: — Ну, спасибо, товарищ капитан!..

* * *

А жизнь армии между тем шла своим чередом. По-прежнему войсковые разведчики вели наблюдение за передним краем обороны противника, продолжали сосредоточиваться войска, штабы завершили разработку новой операции. И вся эта напряженная, но скрытая деятельность должна была вылиться вскоре в сокрушительный удар по врагу. Но даже и тогда почти никто не должен был знать о другой, молчаливой, невидимой и никогда не прекращающейся войне, в которой было не меньше напряжения и опасностей, чем в той большой войне, которую вела вся Советская Армия и успех которой очень часто зависел от этой маленькой войны, происходящей в тишине.

1946 г.

ВЗРЫВ ПРОИЗОЙДЕТ СЕГОДНЯ

Предупреждение Хмелева

В дверях появился седой бородатый мужчина в брезентовом плаще. Высокий, слегка сутуловатый, он будто нес на плечах своих непосильную тяжесть. Широкое, с крупными чертами лицо его казалось усталым.

— Разрешите, товарищ Дружинин? — низким, чуть-чуть глуховатым голосом спросил он.

Секретарь райкома партии молча кивнул. Он хорошо знал старика Хмелева еще в довоенные годы.

Хмелев твердым шагом подошел к столу, попросил разрешения сесть.

— Да, пожалуйста, — с любопытством разглядывая старика, ответил Дружинин.

— Я не оправдываться к вам пришел, Владимир Александрович, — взволнованно произнес Хмелев, — хотя и знаю, что мне теперь не очень-то доверяют.

Большим клетчатым платком он вытер пересеченный глубокими морщинами загорелый лоб, вздохнул и продолжал, чуть понизив голос:

— Я к вам по важному делу… — Помолчав, будто собираясь с мыслями, добавил: — Предупредить вас пришел.

— Предупредить? — резко поднял брови Владимир Александрович.

Хмелев спокойно выдержал пристальный взгляд Дружинина.

— Я знаю, что вы только что из области вернулись. Надо полагать, директивы важные привезли?

— Какое это имеет отношение к вашему предупреждению? — насторожился Дружинин.

— Прямое. Я хочу сообщить вам, что один из краснорудских заводов заминирован. А ведь их, наверно, скоро будут восстанавливать.

— То есть как это заминирован? — не понял Дружинин.

— Немцы поставили на одном из заводов мину замедленного действия, — пояснил Хмелев.

— Откуда вам это известно?

— Длинная история…

— Рассказывайте.

Дружинин достал папиросы, закурил, предложил Хмелеву. Тот вежливо отказался.

— По-прежнему, значит, некурящий?

— По-прежнему, Владимир Александрович. А о замысле фашистов узнал я таким образом… Но тут мне придется рассказать, как жил я в те дни. В партизаны, как вы знаете, я не пошел, а остался в городе. Фашисты, видя, что человек я немолодой, беспартийный, к тому же собственный домик имею, решили привлечь меня на свою сторону. Предлагали частную мастерскую открыть или пойти работать в полицию. Хвалиться не буду — в морду за такие предложения я им не плевал, а отвечал очень спокойно, что человек я нейтральный и люблю тишину. На деле-то, впрочем, помогал я кое-чем местным партизанам… Разные сведения полезные им сообщал, кое-какие поручения выполнял. Были бы живы командир с комиссаром партизанского отряда, они бы это засвидетельствовали…

Хмелев бросил смущенный взгляд на Дружинина и невесело усмехнулся:

— Вот видите: обещал не оправдываться, а не сдержался. Уж очень обидно мне, Владимир Александрович!.. Ну да ладно, не будем об этом… А фашисты между тем все обхаживали меня. Особенно обер-лейтенант Гербст старался. На квартире у меня он стоял и добряка передо мной разыгрывал. Похлопал как-то меня по плечу и говорит: «Папаша, советской власти капут. Надо привыкать к новым порядкам. Местечко тепленькое себе облюбовать, пока не поздно». Вижу я — дело плохо. Надо либо врагам служить, либо в лес подаваться. Но тут Михаил Петрович, комиссар партизанского отряда, которому я обо всем докладывал, вдруг предложил: «Соглашайся на их предложение, Тихон Егорыч. Открывай частную лавочку, она будет нам хорошим прикрытием: мы при ней явочную квартиру организуем…»

Помолчав немного, будто переводя дух, Хмелев продолжал с тяжелым вздохом:

— Однако тут беда случилась. В тот же день в тяжелом бою погиб комиссар, не успев сообщить о своем замысле командиру отряда. А мне о смерти его ничего не было известно. Удивлялся я только, почему никто из партизан ко мне не приходит. Это уж позже рассказал мне кто-то, что попал партизанский отряд в засаду и потерял многих своих бойцов. Между тем, выполняя задание комиссара, я дал обер-лейтенанту Гербсту согласие открыть частную кузнечную мастерскую. Гербст был офицером инженерных войск и имел от командования задание организовать механические мастерские. На восстановление заводов у них силенок не хватало…

Хмелев говорил все это задумчиво, низко опустив седую голову. Но вдруг встрепенулся и тихо спросил Дружинина:

— Не длинно я, Владимир Александрович?

— Нет, ничего, продолжайте.

— Ну так вот, прежде чем отпустить мне средства на предприятие, Гербст потребовал, чтобы я присягнул ему письменно. Писарь прочел мне гербовую бумагу, в которой говорилось о сотрудничестве с германским военным командованием, а обер-лейтенант протянул мне свою автоматическую ручку. Я не задумываясь отверг бы это требование Гербста, если бы не приказание комиссара соглашаться на все. И я подписал этот документ… А время шло, и вскоре гитлеровцам стало не до частных предприятий. Дела у них на фронте с каждым днем ухудшались, а советская артиллерия гремела все ближе. И вот однажды утром узнали мы, что комендант на нагруженной награбленным добром машине выехал из города. Бежали за ним и остальные фашисты. Только несколько небольших воинских частей да саперная рота Гербста остались в городе. Утром того же дня обер-лейтенант вызвал меня к себе.

«Хмелев, вы, кажется, работали мастером на одном из местных заводов?» — спросил он.

«Работал», — ответил я.

«На каком?»

«На заводе имени Лазо».

«Это, кажется, один из самых крупных в районе?»

«Да, самый крупный».

«И его при случае русские будут в первую очередь восстанавливать?»

«Восстанавливать-то будут все заводы, конечно», — заметил я.

Но обер-лейтенант Гербст свирепо посмотрел на меня и закричал:

«Отвечайте только на то, о чем спрашивают, черт бы вас побрал! В первую ли очередь будут восстанавливать этот завод?»

«Полагаю, что в первую», — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

Обер-лейтенант не стал меня больше ни о чем спрашивать. Он набросил на плечи плащ и вышел на улицу с одним из своих унтеров. Подождав немного, я направился следом за ними, держась на некотором расстоянии. Фашисты пришли на завод имени Лазо. Я не рискнул последовать за ними и спрятался неподалеку, за развалинами дома. Минут через десять к заводу подъехала немецкая военная машина с солдатами. Среди них я увидел ефрейтора Шретера, часто приходившего к Гербсту, и догадался, что это были саперы обер-лейтенанта. Солдаты сгрузили с машины несколько ящиков, в которых обычно паковались немецкие стандартные заряды взрывчатки. Я сообразил, что фашисты затевают что-то недоброе, и хотел было пробраться к заводу поближе, но в это время чья-то цепкая рука схватила меня за плечо. Я обернулся и увидел Гербста.

«Что это вы разгуливаете по городу в такую скверную погоду, господин Хмелев?.. — ядовито процедил он сквозь зубы. Потом повернулся к одному из своих подчиненных и добавил: — Ефрейтор, проводите господина Хмелева на квартиру и заприте его там на ключ».

Я просидел взаперти до вечера.

Гербст вернулся домой усталый и злой. Мундир его был выпачкан глиной и известью. Вскоре зашел ко мне денщик его Ганс и втолкнул меня в комнату Гербста.

«Хмелев, — строго сказал Гербст, — помните ту бумагу, которую я дал вам подписать?»

«Помню», — ответил я.

«Ну, так вы теперь ею крепко связаны с нами. Мы собираемся оставить русским сюрприз — сотню-другую килограммов тола. Знайте же, что в один из ящиков с толом я положил подписанный вами документ с клятвенным обещанием служить немецкому командованию. Если кто-нибудь найдет нашу мину, он найдет и этот документ. По-моему, вам будет выгоднее, если мина спокойно взорвется и уничтожит компрометирующую вас бумагу. Не так ли?»

«Да, конечно, — пришлось согласиться мне. — Но как же я буду оберегать мину, если не знаю, где она поставлена?»

«Ничего, — успокоил меня Гербст, — вам и незачем это знать. Постарайтесь только отвлечь внимание от этой мины, если будут ее разыскивать. Это в наших общих интересах».

На этом наш разговор окончился. Гербст торопливо принялся писать что-то, и я подумал, что, может быть, это донесение коменданту города…

Недописанное донесение

Хмелев облизнул пересохшие губы и попросил воды. Дружинин молча подал ему стакан. Старик отпил несколько глотков, вытер платком рот и продолжал:

— В городе между тем все чаще раздавались выстрелы. И вдруг где-то недалеко разорвалась граната. В комнату Гербста с диким криком «Русские автоматчики!» вбежал денщик. Обер-лейтенант выругался, надел шинель и быстро вышел во двор. Денщик, схватив чемодан, поспешил за ним следом. Тут уж и я не стал больше медлить. У меня в сарае был спрятан немецкий парабеллум. Я вытащил его, проверил обойму и выбежал на улицу. Вдалеке мелькали две темные фигуры. В одной из них, высокой и тощей, я узнал Гербста. За ним спешил Ганс с чемоданом. Они направлялись к зданию комендатуры, где их ожидала последняя немецкая машина, уходившая из города. Нагнав гитлеровцев, я, почти не целясь, разрядил пистолет. Гербст упал на землю, а Ганс, бросив чемодан, скрылся за углом. Я не стал его преследовать: сумерки сгустились настолько, что трудно было ориентироваться…

— А Гербста вы убили?

— Он лежал без движения. Я нагнулся над ним и пощупал пульс. Песенка Гербста была спета. Торопливо обыскав карманы обер-лейтенанта, я вынул все, что там находилось. Среди его документов было и донесение коменданту города майору фон Циллиху…

Хмелев умолк, а Дружинин спросил нетерпеливо:

— Что же было в донесении?

— Доклад о произведенном минировании. Но в нем не было самого главного — указания места минирования… Видимо, он не успел этого написать или решил доложить об этом устно.

— Но что же он написал все-таки?

— Вес мины и время, когда она должна взорваться.

— Когда же?

— В нынешнем году.

Дружинин пристально посмотрел в глаза Хмелеву и спросил строго:

— Почему сообщаете вы об этом только сегодня?

— О том, что какой-то из наших заводов заминирован, — спокойно ответил Хмелев, — я доложил, как только в город вошли наши войска. И даже передал командиру саперной части донесение Гербста, полагая, что оно пригодится ему.

Дружинин широко зашагал по комнате, размышляя об услышанном.

— Разве не были тогда предприняты поиски мины? — спросил он, почти вплотную подойдя к Хмелеву.

— Мину искали. Занимался этим капитан инженерных войск Овсянников. Высокий такой, красивый молодой человек. Обшарил он со своими саперами все три завода и нашел мину в канализационных трубах завода Лазо. Я после этого немного успокоился, решив, что опасность устранена. К тому же до сих пор мина, по сути дела, и не угрожала никому: заводов-то фактически не было. А вот сегодня, узнав, что вы вернулись из области и, наверно, привезли директиву о восстановлении заводов — об этом ведь давно в городе поговаривают, — снова встревожился. Немцы могли ведь, кроме канализационных труб, и еще где-нибудь мину поставить.

— А расписку-то вашу нашли саперы? — поинтересовался Дружинин.

— Не знаю… Овсянников ничего не говорил мне о ней. Не нашли, пожалуй…

Дружинин задумался, прошелся еще несколько раз по комнате и спросил:

— Может быть, вам еще что-нибудь известно?

— Это все, что я знаю, Владимир Александрович, — ответил Хмелев, вставая. — Если у вас не будет больше вопросов, могу я уйти?

— Да, конечно. Вопросов пока больше не будет.

Опасения Шубина

Секретарь Краснорудского райкома партии Владимир Александрович Дружинин давно уже с нетерпением ждал решения центра о восстановлении заводов своего района. А когда дождался наконец этого решения, вот вдруг какая помеха!.. С трудом сдерживая раздражение, долго ходил он по кабинету, не зная, что предпринять. Потом распахнул дверь в приемную и сказал своему секретарю Варе Воеводиной:

— Зайди-ка на минутку, мне нужно с тобой посоветоваться.

Он знал Варю еще девочкой, так как она была дочерью его друга, погибшего на фронте, и по-отечески называл ее на «ты».

— Ты ведь была в городе, когда уходили из него гитлеровцы? — спросил он, когда Воеводина вошла в кабинет.

— Была, Владимир Александрович.

— Не слыхала ли ты в те дни разговоров, будто фашисты заводы заминировали?

— Нет, не слыхала. А что, разве есть такое опасение? — встревожилась Варя.

Дружинин кратко сообщил ей о своем разговоре с Хмелевым и тотчас же строго предупредил:

— Только об этом никому ни слова!

— Понимаю, Владимир Александрович, не маленькая.

Заметив, что Варя слегка побледнела, Владимир Александрович спросил:

— Чего же ты разволновалась так?

— Как же не волноваться, Владимир Александрович! — подняла она удивленные глаза на Дружинина. — Ведь дело идет о судьбе краснорудских заводов, значит, и о нашей с вами судьбе. Ну что за жизнь у нас в городе, да и во всем районе, без этих заводов?

Дружинин успокоил ее:

— Не волнуйся, Варюша, страшного тут ничего нет. Если мина и стоит где-нибудь, она не ускользнет от нас. Сегодня же мы начнем искать ее, и это не должно отразиться на восстановительных работах. А у нас с тобой забот теперь прибавится. И вот тебе первое задание: адреса всех бывших инженеров, техников и кадровых рабочих краснорудских заводов завтра же должны быть у меня на столе. Справишься?

— Так точно, Владимир Александрович!

Дружинин улыбнулся:

— Ты у меня молодец, Варя! По-военному отвечаешь. Это хорошо. Мы ведь теперь солдаты восстановительной армии, и все у нас должно быть, как на войне, — быстро и четко. Договорились?

Варе нравился этот большой беспокойный человек. Он был неутомим в работе и от других требовал того же, однако с ним легко и весело было делать любую, даже самую трудную работу.

— Получай и еще одно задание, — весело продолжал Дружинин, — срочно пригласи ко мне капитана Шубина.

…Начальник районного отделения государственной безопасности капитан Шубин зашел к Дружинину спустя полчаса. Это был высокий, худощавый человек с резкими чертами лица. Поздоровавшись с Владимиром Александровичем, он пристально посмотрел на него.

— Чувствую, что вы неспроста меня пригласили, Владимир Александрович. Серьезное что-нибудь? — спросил он, закуривая папиросу.

Дружинин сообщил ему все, что узнал от Хмелева. Капитан слушал его внимательно, делая глубокие затяжки и нервно покусывая кончик папиросы. Сообщение Хмелева заинтересовало его. Когда Владимир Александрович кончил свой рассказ, Шубин спросил:

— Ну, а что вы сами об этом думаете? Как по-вашему: хитрит или не хитрит старик?

Дружинин ответил не сразу. Помолчав, произнес задумчиво:

— Может быть, и мало оснований доверять Хмелеву, но мне почему-то кажется, что он не обманывает. И в самом деле могло так случиться: старик помогал партизанам, был строго законспирирован, знал об этом всего один человек, и вот человека этого не стало… Комиссар местного партизанского отряда действительно ведь погиб до освобождения города.

— Все это верно, — подтвердил Шубин, — допускаю и я такую возможность, но есть одно обстоятельство, которое заставляет меня насторожиться.

— Что именно?

— Все, что вам рассказал Хмелев, он сообщил и мне еще в прошлом году, однако почему-то умолчал о том, что кроме мины, обнаруженной в канализационной трубе, могут быть заминированы и другие участки завода, и это кажется мне подозрительным.

— А мне нет, — возразил Дружинин. — Он не сказал об этом потому, что до сих пор никакой взрыв не мог ничему повредить. Развалины завода не очень пострадали бы от этого. Я допускаю даже, что он, если так можно выразиться, надеялся на взрыв вхолостую: взрыв уничтожил бы неприятный для него документ. После смерти комиссара Хмелеву нелегко ведь было бы оправдаться. Но когда до него дошел слух, что заводы хотят восстанавливать, и взрыв будет угрожать уже не развалинам, а строительству, людям, занятым на стройке, в нем сказался наш, советский человек, и он пренебрег личными интересами.

— А может быть, просто пошел на провокацию?

— На провокацию? — удивился Дружинин.

— Да, на провокацию, — повторил Шубин. — Разве не мог он пустить слух о мине, чтобы взвинтить наши нервы, посеять страх перед возможным взрывом, затормозить восстановление заводов? Если к делу подойти с психологической точки зрения, то миной замедленного действия может ведь оказаться сама выдумка Хмелева о нависшей над нами опасности.

Капитан налил в стакан воды из графина, жадно выпил ее и продолжал возбужденно:

— Все это, может быть, очень тонко задумано. Уличить его в обмане почти невозможно. Он ведь ничего не говорит наверняка, ничего не утверждает. Он только высказывает предположение, но вы уже сомневаетесь, уже не можете быть спокойным. А как будут работать на строительстве инженеры и рабочие, все время чувствуя себя на пороховой бочке, которая вот-вот взорвется?..

— Но для чего же тогда понадобилось ему рассказывать историю о компрометирующем его документе? — спросил Дружинин.

— Для убедительности. Это ведь чисто психологический прием.

Владимир Александрович задумчиво прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Нет, — упрямо тряхнул он головой, остановившись перед Шубиным, — не убедили меня ваши доводы. Кто такой Тихон Хмелев? Старый потомственный рабочий, один из лучших кузнечных мастеров на заводе. В общем, честный советский человек. И вот он оказался в городе, оккупированном гитлеровцами… Вам кажется, что они сломали его, что поддался Хмелев их уговорам и стал предателем, а по-моему, он не мог пойти на это.

Шубин налил себе еще воды, но, так и не выпив ее, поспешно заметил:

— А вы думаете, Владимир Александрович, меня не огорчает мысль, что он может оказаться провокатором? Однако я должен предусмотреть и эту возможность, тем более что знаю некоторые, видимо, неизвестные вам черты характера Хмелева.

— Что-нибудь порочащее его?

— Нет, всего лишь болезненное самолюбие. Но в условиях оккупации фашисты могли сыграть и на этом.

— Не думаю, чтобы это было так, — с сомнением покачал головой Владимир Александрович. — Повторяю, я знал его как одного из лучших кадровых рабочих завода. Мы ведь не раз премировали его…

— Да, да, все это так, — перебил Дружинина Шубин. — Он на самом деле добросовестно работал и других учил своему мастерству. Это я по собственному опыту знаю. До того, как меня в органы НКВД откомандировали, я ведь кузнецом был и искусству кузнечному у Хмелева учился. Мастер он первоклассный. Это я сразу увидел, но увидел также и кое-что другое. Хмелев был человеком старого закала, делал все больше по старинке, новые приемы осваивал туго. Некоторые молодые рабочие, пришедшие из фабзауча и теоретически лучше подготовленные, часто его позади оставляли. И это крепко задевало Хмелева… Чем дальше, тем больше скоплялось обиды в сердце старика. Помнится, кто-то из руководителей завода посочувствовал Хмелеву: не трудно ли, мол, работать кузнецом в такие годы? Не пора ли на пенсию? А он понял это так, будто им пренебрегают, что он уже не нужен на заводе, и оскорбился, стал мрачен, замкнулся в себе. Ну, а тут оккупация… всякие похвалы и посулы со стороны гитлеровцев. Разве это не могло его подкупить? «Вот когда оценили меня по достоинству!» — мог подумать старик и попасться на удочку. Я бы рад был ошибиться в таком предположении, но бдительность вынуждает меня быть предельно осторожным.

Дружинин долго ходил по комнате, устало переставляя ноги, наконец заметил:

— Вы правы, конечно. Хладнокровие и беспристрастность тут необходимы. Однако мину мы все-таки начнем искать… и немедленно, сегодня же. Есть ведь у нас в городе саперные части?

— Всего один саперный взвод во главе с полковым инженером. Я знаком с ним. Синицын его фамилия. Совсем еще молодой человек. Боюсь, что невелик у него военно-инженерный опыт, а ведь мины замедленного действия — чертовски замысловатые штуки.

— Конечно, тут опытный человек нужен, — согласился Дружинин. — Но что поделаешь! Пока запросишь специалиста, много времени потеряешь. Придется поручить это дело Синицыну.

Поиски начались

После переговоров с командиром полка в распоряжение Дружинина было послано три отделения саперов во главе со старшим лейтенантом Синицыным. Синицын в самом деле был очень молод и почти не имел боевого опыта, так как попал на фронт прямо из военно-инженерного училища незадолго до окончания войны.

Владимир Александрович объяснил ему задачу и отпустил лишь после того, как убедился, что он понял серьезность создавшейся обстановки.

Мину начали искать одновременно на всех трех заводах. Лейтенант и его солдаты работали с большим рвением, однако вечером Синицын доложил Дружинину, что обнаружить пока ничего не удалось.

Опасаясь, что и дальнейшие поиски будут столь же безрезультатны, Владимир Александрович решил посоветоваться с председателем райисполкома о дальнейших действиях. Он уже взялся за телефонную трубку, когда в его кабинет вошла Варя Воеводина.

— Владимир Александрович, — возбужденно сказала она, — могу я сегодня уйти пораньше?

— Случилось что-нибудь? — спросил Дружинин. — Вид у тебя какой-то странный.

Варя засмеялась.

— Не странный, Владимир Александрович, а счастливый! Телеграмму мне только что принесли. Алеша с девятичасовым поездом приезжает.

— Алеша? — задумчиво произнес Дружинин. — Это кто же такой — Алеша?

— А вот вспомните-ка, Владимир Александрович!

Дружинин наморщил лоб.

— Алеша… — повторил он. — Позволь, это не муж ли твой?

— Он самый, Владимир Александрович, — счастливо улыбнулась Варя. — Алексей Воеводин, мой муж.

— Рад за тебя, Варя! — весело отозвался Дружинин. — Поздравляю. Надеюсь, ты познакомишь нас? Я ведь Воеводина только по твоим рассказам знаю. Ну, спеши на вокзал — до прихода поезда полчаса осталось.

А когда Варя была уже у дверей, Дружинин вдруг окликнул ее:

— Постой-ка, Варя!.. Воеводин-то твой, кажется, сапер? Капитан инженерных войск?

— Майор инженерных войск! — с гордостью поправила Варя.

— Тот самый майор Воеводин, о котором в газетах писали, как он разминировал Ольшанские шахты?

— Тот самый, Владимир Александрович.

— И он надолго к тебе?

— Нет, наверно, ненадолго. На месяц, не больше, — ответила Варя, сообразив, почему Дружинин спрашивает об этом. Улыбка невольно сбежала с ее счастливого лица. — Не везет мне, Владимир Александрович, — печально добавила она. — Едва замуж вышла — война началась. И вот с тех пор, как ушел Алексей на фронт, так и не виделись ни разу…

— Ну-ну, — дружески похлопал ее по плечу Владимир Александрович, — не огорчайся, насмотришься еще на своего Алешу. Я на него посягать не собираюсь, хотя, по правде тебе сказать, такой человек очень бы нам пригодился сейчас… Ну, торопись! Времени до поезда в обрез. Можешь машину мою взять — она мне пока не нужна.

Майор Воеводин

На следующий день утром, как только Дружинин вошел в свой кабинет, Варя спросила его:

— Владимир Александрович, когда вы Алексея принять сможете?

— Какого Алексея? — не понял Дружинин. — Твоего, что ли?

— Моего.

— А почему ты таким официальным тоном спрашиваешь? В любое время приму. Приходите ко мне в выходной на чашку чая.

— Да нет, Владимир Александрович, я не о том. По делу когда вы его принять сможете?

— Ах, по делу! — оживленно воскликнул Дружинин. — Выходит, не выдержала, рассказала ему обо всем?

— Рассказала, Владимир Александрович.

— И решили, значит, вы… — начал было Дружинин.

Но Варя не дала ему договорить:

— Решили приняться за дело. Лучшего специалиста по минам вам ведь и в военном округе не сыскать.

— А ты Алешу своего опять, значит, целыми днями видеть не будешь?

Варя лишь тяжело вздохнула в ответ и спросила:

— Можно ему сейчас к вам?

— Как, уже сейчас? — удивился Дружинин.

— Ну да, он вас в приемной ждет.

Дружинин весело хлопнул ладонью по столу:

— Молодец ты у меня, Варюша! Приглашай же своего Алексея!

Вошел высокий и, как показалось Дружинину, немного неуклюжий офицер, с большими руками и добродушной улыбкой.

— Разрешите представиться? Гвардии майор Воеводин.

Владимир Александрович протянул ему руку.

— Будем знакомы — Дружинин, — приветливо сказал он и добавил: — Подполковник запаса… Присаживайтесь, пожалуйста.

Воеводин сел. Дружинин посмотрел на его добродушное, с крупными чертами лицо и спросил:

— Где воевали?

— Под Сталинградом, Белгородом, Невелем. Последние годы — в Прибалтике.

— Знакомые края, — заметил Дружинин, — тоже довелось там побывать. Давно в армии?

— Можно сказать, со школьной скамьи. Прямо из средней школы — в военно-инженерное училище. Войну начал командиром взвода. Теперь вот саперный батальон получил.

— Извините, что так экзаменую, — улыбнулся Владимир Александрович. — Серьезная работа предстоит. Знаете, надеюсь, в чем дело?

— Так точно. Варя рассказала.

Длинными, узловатыми пальцами майор взял папиросу, закурил и добавил:

— Я познакомился уже с полковым инженером старшим лейтенантом Синицыным. Не с того конца, по-моему, принялся он за дело. Приборами такую мину трудно обнаружить. Немцы несомненно поставили химический взрыватель замедленного действия. А они обычно из пластмассы изготовляются, так что миноискатели против них бессильны.

— Чем же тогда обнаруживать их? Ведь не щупами же?

— Собаками-миноискателями, — ответил Воеводин. — Они себя в этом отношении великолепно зарекомендовали. В полку, к счастью, есть несколько таких собак. Если заряд состоит из тола или мелинита и зарыт неглубоко, собаки должны почувствовать его. Но может случиться, что гитлеровцы применили вещество повышенной мощности, например, тетрил, не имеющий запаха, или гексоген, не обладающий ни запахом, ни вкусом. Тогда дело усложнится…

Откинув голову на спинку кресла, Воеводин глубоко втянул в себя папиросный дым. А Дружинин все присматривался к нему. Какое-то противоречивое впечатление производил на него этот майор. Когда он улыбался или отвечал на обычные вопросы, то казался простоватым, неловким и даже стеснительным человеком. Когда же речь заходила о вещах, очень хорошо ему знакомых, все в нем преображалось вдруг, менялась даже интонация голоса. Движения больших и по виду не очень ловких рук обретали, казалось, несвойственную им точность, становились выразительными.

Владимир Александрович, всегда немного спешивший делать заключения о людях по первому впечатлению, на этот раз благоразумно воздержался от преждевременных выводов.

— Позвольте и вам задать вопрос? — обратился к нему Воеводин. — Когда вы намерены приступить к восстановлению заводов?

— Немедленно, — ответил Дружинин. — Но вы, конечно, сами понимаете всю сложность положения. Если один из заводов в самом деле заминирован, то взрыва можно ожидать каждый день, каждый час, а я не могу рисковать людьми. Какое ваше мнение о возможном сроке замедления мины?

Майор бросил окурок в пепельницу и не торопясь высказал свою точку зрения:

— У всех известных нам типов мин замедленного действия наибольший срок замедления не превышает двенадцати месяцев. Вообще же замедление можно продлить и на несколько лет. Немцы ушли из Краснорудска в 1943 году; следовательно, мина находится под замедлением почти три года. Срок, конечно, критический.

Дружинин одобрительно кивнул. «Майор, кажется, неплохо разбирается в тонкостях взрывной механики», — подумал он и, вставая, протянул Воеводину руку:

— Не буду вас больше задерживать, Алексей Сергеевич. Я позвоню сейчас начальнику местного гарнизона и попрошу его временно подчинить вам саперный взвод. Ставьте меня в известность о всех ваших мероприятиях. Желаю успеха!

Предложение Воеводина

На другой день вечером Алексей зашел к Дружинину доложить, как идут дела.

— Очень кстати! — оживленно воскликнул Владимир Александрович, направляясь навстречу Воеводину. — Давно вас ожидаю.

— Зайти раньше не имел возможности: весь день работал с собаками на заводах.

— А миноискатели или другие приборы совсем, значит, непригодны?

— Если бы был установлен взрыватель с часовым механизмом, могли бы пригодиться пьезостетоскопы или даже миноискатели. Но, мне думается, нам могут помочь только собаки, если, конечно, заряд находится неглубоко. Они ведь очень чувствительны к запаху тола.

— А может случиться, что и собаки не помогут?

— Может.

— Что же тогда?

— Останется предположить, что заряд или зарыт слишком глубоко, или его нет вовсе.

Дружинин сделал энергичный жест рукой и поднялся с кресла:

— Для меня нет этого «или — или». Все, в конце концов, зависит от точки зрения. Наша точка зрения такова: нужно исходить из худшего, то есть предположить, что минирование произведено.

— Ну, а если предположить, — заметил Воеводин, — что просто пущен слух, будто где-то что-то заминировано и должно взорваться?..

Спокойным голосом Дружинин ответил:

— Мы сделали и это предположение, но худшее все-таки — взрыв. Есть у вас запасный ход на тот случай, если собаки ничего не найдут?

— Да, есть. Мы прибегнем тогда к детонации.

— Объясните.

Воеводин взял со стола лист бумаги и быстро набросал схему:

— Мы заложим несколько небольших зарядов, расположив их вот таким образом в разных местах фундамента, и произведем взрыв. От этого должна детонировать, то есть взорваться от сотрясения, вызванного взрывной волной, и запрятанная где-то мина, если только она окажется неподалеку.

Дружинин внимательно слушал майора. Предложение Воеводина показалось ему заслуживающим внимания, хотя и не было пока необходимости им воспользоваться.

— Это избавит нас, — продолжал майор, — от дамоклова меча — постоянной угрозы взрыва, препятствующей восстановительным работам.

— А эти детонирующие взрывы придется производить на всех трех заводах? — спросил Владимир Александрович.

— Может быть, и на всех трех.

Дружинин задумался. Помолчав, заметил:

— Не спорю, возможно, это и не плохое средство, однако сначала нужно еще раз хорошенько обследовать завод имени Лазо.

— Но ведь я же докладывал вам, Владимир Александрович, что мы ничего там не нашли, — удивился Воеводин.

— Где вы искали ее?

— В подвалах и вообще на всей территории завода.

— А в канализационных трубах?

— Мы не обнаружили там никаких канализационных труб.

— Однако такие трубы на этом заводе должны быть. Непременно поинтересуйтесь ими, — посоветовал Дружинин, умышленно умолчав о том, что именно в этих трубах, по словам Хмелева, была обнаружена немецкая мина.

Странный читатель

В это утро читальный зал районной библиотеки был почти пуст. За одним из столиков у окна сидел широкоплечий седой старик, перед которым лежала стопка книг. Неподалеку от него молодой человек, похожий на студента, просматривал комплект газет, то и дело с любопытством поглядывая на старика. Старик брал по очереди каждую из книг, лежавших перед ним, торопливо перелистывал и откладывал в сторону, что-то отмечая на листке бумаги. Когда вся стопка оказывалась просмотренной, он относил книги дежурному библиотекарю, заменяя их новыми. Затем повторялось то же самое — книги перелистывались и возвращались.

Старик прекратил свое непонятное занятие только в два часа дня. Попрощавшись с библиотекарем, он ушел, предупредив его, что зайдет после обеда. Поднялся и молодой человек, читавший газеты.

— Странный читатель, — кивнул он в сторону только что ушедшего старика.

— Очень странный, — согласился библиотекарь. — Просит Короленко. Даю ему новенький экземпляр, а он не берет, требует старое издание. И вообще, чем потрепанней книга, тем больше она его привлекает.

— Да ведь он и не читает их вовсе, а лишь перелистывает, — сказал молодой человек.

— Я тоже это заметил. Вообще непонятный какой-то старик. Не вполне нормальный, наверно…

Сдав газеты, молодой человек вышел из библиотеки, походил немного по улицам города и направился в управление государственной безопасности. Остановившись перед кабинетом Шубина, он постучал в дверь.

— Войдите! — раздался голос капитана.

Молодой человек вошел в кабинет и вытянулся по-военному:

— Разрешите доложить, товарищ начальник?

— Докладывайте, товарищ лейтенант.

— Старик был сегодня в районной библиотеке. Так же как и в городской, он брал книги, перелистывал их и возвращал.

— Делал он при этом какие-нибудь выписки?

— Нет. Только всякий раз, прежде чем взять новую стопку книг, сверялся с какой-то запиской.

— Какими же книгами он интересовался?

— Преимущественно художественной литературой старых изданий.

— Дореволюционными или довоенными?

— И теми и другими.

— Любопытно, — задумчиво произнес Шубин. — Ну, а какой же вы делаете вывод из этого? — обратился он к лейтенанту.

— По-моему, он ищет что-то.

— Это бесспорно, — согласился капитан. — Сможете вы достать список тех книг, которые он уже просмотрел?

— Попытаюсь.

— Узнайте также, откуда эти книги поступили. Местные библиотеки были ведь разгромлены фашистами и комплектовались заново совсем недавно.

— Слушаюсь, товарищ начальник, все будет выполнено, — ответил лейтенант.

…В тот же день Шубин встретился с Владимиром Александровичем Дружининым.

— Удалось вам узнать что-нибудь новое о Хмелеве? — спросил его Владимир Александрович.

— Пока нет, — ответил Шубин. — Роль Хмелева в дни оккупации все еще нам неясна. Формально, правда, не к чему придраться, однако многое в поведении Хмелева вызывает подозрение. Вот, к примеру, хотя бы его заявление о том, что он будто бы сообщил воинским частям, освободившим город, о минировании заводов. Части эти, по свидетельству краснорудцев, в самом деле производили разминирование, но они в основном снимали мины-сюрпризы на перекрестках дорог и в городских зданиях. О поисках же мин замедленного действия никому в городе не известно.

— Согласен с вами, — заметил на это Дружинин. — Многое тут действительно неясно. Но не бывает ведь такого положения, которое нельзя было бы распутать. Хмелев говорил мне, что саперы нашли мину в канализационных трубах завода имени Лазо. Завтра проверим, так ли это. Следы разминирования, если оно действительно было произведено, должны ведь остаться.

В канализационной трубе

На следующий день утром помощнику Воеводина удалось раздобыть в городском коммунальном отделе схему давно уже бездействующей канализационной системы завода, и полковые саперы тотчас же приступили к раскопкам труб. А когда работа была в полном разгаре, один из сержантов доложил Воеводину, что его хочет видеть какой-то старик.

Майор хотя и удивился этому, но приказал привести его. Старик был рослый, бородатый, держался непринужденно.

— Думается мне, что вы канализационную трубу разыскиваете, в которой немецкая мина была поставлена? — спросил он Воеводина.

— А вам-то какое до этого дело? — нахмурясь, спросил майор.

— Я, видите ли, Хмелев, — спокойно заявил старик, — и вы обо мне, должно быть, уже слышали. Позвольте мне указать вам канализационную трубу, в которой когда-то нашли мину. Ход в нее, прорытый нашими саперами, обрушился, так что найти его нелегко.

— А откуда вы знаете, что мы ищем именно эту трубу? — подозрительно покосился на Хмелева майор.

— Потому знаю, товарищ майор, — ответил Хмелев, — что я же и сообщил о ней товарищу Дружинину. Зачем же вам перекапывать тут все, когда я вам точно укажу, где находится вход в нее.

— Показывайте, — согласился Воеводин и последовал за Хмелевым мимо разрушенных стен.

Старик шел уверенно: видимо, местность была ему хорошо знакома. Возле неглубокой воронки, поросшей сорной травой, он остановился и произнес:

— Вот, товарищ майор, тут был когда-то ход к центральной трубе заводской канализации.

— Спасибо, — поблагодарил его Воеводин. — Можете теперь быть свободны, дальше мы сами разберемся.

— Счастливо оставаться! — по-военному козырнул майору Хмелев и не спеша стал выбираться из развалин.

Солдаты Воеводина между тем расширили воронку, указанную Хмелевым, и вскоре действительно добрались до канализационной трубы, в которой имелось небольшое овальное отверстие. Майор зажег электрический фонарь, приказал двум самым опытным саперам взять миноискатели и щупы и полез в трубу.

Центральная труба была довольно широка, однако не настолько, чтобы в ней можно было свободно двигаться. Приходилось согнувшись, с трудом преодолевать каждый метр. Видимость тоже была неважная: серая поверхность трубы поглощала свет, а луч фонаря не мог пробить густую мглу. Он освещал лишь ближайшие два-три метра и терялся в темноте. Саперы тщательно просматривали и ощупывали каждую пядь пути.

Во многих местах верхняя часть трубы была повреждена, и в образовавшиеся отверстия просыпалась земля. Она лежала кучками на дороге, мешая движению. Длинные полосы теней возникали на пути луча за каждой такой кучкой.

Сержант Полунин был меньше других ростом. Ему не приходилось так сгибаться, как остальным, поэтому и двигаться было легче.

— Впереди что-то виднеется! — взволнованно воскликнул он.

Майор поднял фонарь повыше и увидел какие-то квадратные предметы. Когда подошли к ним ближе, они оказались стандартными ящиками из-под толовых шашек. Воеводин тщательно осмотрел их, определил размеры и приказал вынести все наружу, а сам начал измерять длину, диаметр и глубину залегания трубы под фундаментом завода. Потом, сделав какие-то расчеты в своем блокноте, ушел в райком партии.

Следы минирования

Капитан Шубин сидел в кабинете секретаря райкома и нетерпеливо посматривал на часы.

— Вы, значит, надеетесь, что это даст нам что-нибудь? — с сомнением спрашивал он Владимира Александровича.

— Надеюсь, что даст, — отвечал тот. — Если в трубе обнаружат следы разминирования — значит, немцы в самом деле заминировали ее и в словах Хмелева есть, стало быть, доля правды.

Некоторое время они сидели молча, но каждый думал об одном и том же: удалось ли майору Воеводину найти что-нибудь в канализационных трубах?

— Вы, конечно, понимаете, товарищ Шубин, как для нас это важно теперь, — произнес наконец Дружинин. — Из обкома мы получили разрешение отозвать к себе инженеров, техников и других специалистов, работавших раньше на краснорудских предприятиях. Во время войны многие из них перебрались в другие города, но мы уже списались с некоторыми, чьи адреса удалось раздобыть. И вот теперь представьте себе положение: инженеры, техники и мастера увольняются со своей новой работы и едут к нам, а мы заявляем им: «Извините, товарищи, вам придется отдохнуть некоторое время — заводы наши, к сожалению, нельзя еще восстанавливать…»

— Будем надеяться, что этого не случится, — заметил Шубин. — Воеводин производит впечатление опытного специалиста. Если и ему не удастся найти следов мины — значит, ее не было вовсе и Хмелев просто провоцировал нас.

— А я все еще не верю в это, — покачал головой Дружинин. — Однако поживем — увидим.

— Вы, конечно, поставили обком в известность об этой мине? — немного помолчав, спросил Шубин.

— А как же иначе? — удивился Дружинин. — Доложил в тот же день, как только самому стало об этом известно.

— Ну, а какое произвело на них впечатление ваше сообщение?

— Их это не очень удивило. Они поинтересовались нашими планами, предлагали помощь, но я заявил, что справимся собственными силами…

В это время отворилась дверь, и Варя доложила:

— Воеводин.

— Наконец-то! — воскликнул Дружинин и торопливо пошел навстречу майору.

Воеводин не сразу начал свой рассказ. Он молча сел в кресло против Дружинина и достал из планшетки блокнот. Владимир Александрович и Шубин настороженно следили за его неторопливыми движениями и терпеливо ждали.

— Канализационную трубу завода имени Лазо действительно кто-то минировал, — произнес наконец Воеводин.

— Ну, я так и думал! — с облегчением проговорил Дружинин.

— Мы нашли в ней шесть пустых ящиков из-под взрывчатки, — продолжал Воеводин. — Ящики стандартные. Вмещается в них по сто сорок четыре немецких подрывных шашки, весом в двести граммов каждая, или по двести сорок буровых шашек, весом по сто граммов каждая. Всего, стало быть, либо сто семьдесят три килограмма, либо сто сорок четыре. Вот и судите: можно ли таким количеством взрывчатки взорвать завод?

— А что, разве этого мало? — поинтересовался Шубин.

— Мало, — ответил Воеводин. — Взрывчатки потребовалось бы для этого гораздо больше.

— Но, может быть, там были еще и другие ящики? — предположил Дружинин. — Часть их могли вынести при разминировании.

— Едва ли, — усомнился майор. — На дне трубы непременно остались бы от них следы, а мы обнаружили только отпечатки тех ящиков, которые нашли.

— Какой же вывод из этого? — спросил Дружинин.

— Вывод таков: либо фашисты начали минировать трубу, да передумали, найдя другой, более удобный объект, либо произвели это ложное минирование для отвода глаз, чтобы отвлечь внимание от главного объекта.

Наступило короткое молчание; слышен был только скрип сапог Владимира Александровича, ходившего по кабинету. Воеводин задумчиво курил папиросу, Шубин машинально вертел в руке портсигар.

— А что, если это все же трюк Хмелева? — произнес вдруг капитан. — Может быть, для большей убедительности своего рассказа он сам втащил в трубу пустые ящики из-под взрывчатки? Мог он один проделать все это?

— Дело нехитрое, — сказал майор. — Мог и он начинить трубу пустыми ящиками, но я не думаю, чтобы это было так.

— Почему же?

На вопрос Дружинина майор ответил вопросом:

— По словам Хмелева, минирование производил, кажется, обер-лейтенант Гербст?

— Совершенно верно.

— Мне довелось познакомиться с каким-то Гербстом, вернее, с его работой, в Ольшанских шахтах. Там место установки мин тоже было ложными следами запутано. Так что маневр с фиктивным минированием вполне в его стиле.

— Значит, по-вашему, поиски мины нужно продолжать? — спросил Шубин.

— Непременно.

— Как же вы намерены искать ее теперь?

— До сих пор мы искали в местах, наиболее вероятных для минирования, — ответил майор. — Теперь начнем сплошное обследование.

— А это надолго?

— Да, дело нескорое. Территория заводов очень захламлена, работать на ней нелегко. Боюсь, что времени на это понадобится много.

— А нам дорога каждая минута! — возбужденно воскликнул Дружинин. — Завтра начнут прибывать строительные рабочие. Уже сегодня прибудет бывший главный инженер одного из наших заводов. Вскоре ожидается и начальник восстановительных работ, назначенный министерством. Нам бы очень не хотелось охлаждать их пыл. Нельзя ли как-нибудь ускорить поиски этой проклятой мины?

— Тогда позвольте осуществить мой проект с детонирующими взрывами, — предложил Воеводин.

— Я полагаю, что теперь это дело решенное, — подумав немного, заявил Владимир Александрович. — Ваш проект осложнит восстановление и вызовет дополнительные расходы, но ждать больше невозможно. Сегодня же согласую это с обкомом.

Еще одна неудача

У окна в приемной райкома за небольшим письменным столом сидела Варя и разбирала какие-то документы. Вошедший в приемную майор Воеводин с восхищением смотрел на ее золотившиеся на солнце густые волосы. Видя, что Варя не обращает на него внимания, он подошел ближе.

— Ты так увлеклась своей работой, что даже замечать меня перестала?

Варя подняла голову, улыбнулась:

— В этом нет ничего удивительного, Алеша. Мы так редко видимся, к тому же ты ухитряешься так перепачкаться в заводских подвалах, что узнать тебя, право, мудрено.

— Мы же условились не упрекать друг друга, — смущенно проговорил Алексей. — Не делать того, что делаю, я не могу, да и не имею права, ты это прекрасно понимаешь…

— Искать мину, конечно, нужно, Алеша, — перебила его Варя. — Но ведь ты обещал мне найти ее быстро.

— Что поделаешь, Варя! — вздохнул Алексей. — Я и так стараюсь изо всех сил. Доложи-ка обо мне Владимиру Александровичу.

Варя застала Дружинина у телефонного аппарата. Он разговаривал с секретарем обкома партии.

— Все в порядке, товарищ Егоров! — говорил Владимир Александрович в трубку. — Нет-нет, никакой помощи не требуется. У вас ведь и своих хлопот достаточно. Справимся своими силами. Сегодня мы должны поднять эту мину на воздух…

Он слушал некоторое время, поддакивая собеседнику, и вдруг оживился:

— Как, уже приехали? Кто?.. Инженер Серов?.. И Демченко тоже? Это здорово! Немедленно направляйте их к нам!.. Квартиры?.. Да, все готово. Можете не беспокоиться. Всего хорошего, товарищ Егоров!

Дружинин положил трубку и весело взглянул на Варю:

— Ну, а как дела с квартирами?

— Все в порядке, Владимир Александрович. Тимофеев просил доложить вам, что все готово. Да я и сама их осматривала. Не очень шикарно, конечно, но зато уютно.

Дружинин довольно потер руки:

— Очень хорошо! А где же Тарасенко?

— На совещании в горсовете.

— Вернется — пусть ко мне зайдет. Да, передай еще Ковалевой, что совещание агитаторов проведем завтра. Пусть она зайдет ко мне.

— Разрешите доложить… — вспомнила Варя об Алексее, но Дружинин перебил ее:

— Погоди! Позвони в гороно и скажи, что я жду Иванова в девятнадцать ноль-ноль. Вызови ко мне еще и Свирского. Ну, что там у тебя?

— Майор Воеводин пришел.

— Воеводин? Да что же ты об этом сразу не сказала? Он мне вот как нужен! — Дружинин провел ладонью по горлу и добавил: — Зови его скорее!

Майор, громко стуча каблуками, вошел в кабинет. Сегодня он шел как-то особенно неуклюже.

Дружинин пристально всматривался в лицо Воеводина, пытаясь по выражению его угадать, с какими новостями он явился.

— Ну-с, чем порадуете?

— Радовать нечем, — мрачно ответил Воеводин. — Неважные дела.

Дружинин заметно изменился в лице:

— Произвели уже, значит, детонирующие взрывы?

— Произвел.

— На всех трех заводах?

— На всех трех.

— И?..

— Никакого эффекта.

Дружинин нахмурился.

— Может быть, в самом деле решил Хмелев поиздеваться над нами? — раздраженно произнес он и бросил в пепельницу давно уже потухшую папиросу. — Но нет, не выйдет у него это!..

Вошла Варя.

— Владимир Александрович, — сказала она, — к вам Строгановы — отец и сын.

— Вот это здорово! — Дружинин поспешно повернулся к Воеводину: — Вы знаете, кто такие Строгановы? Это лучшие в области специалисты по монтажу заводского оборудования. Мастера высокого класса. Артисты!.. Зови их, Варя.

Воеводин поднялся, собираясь уйти.

— Нет-нет! — запротестовал Дружинин и, взяв его за плечи, усадил на место. — Я прошу вас остаться. Не мешает и вам послушать наших кадровых рабочих.

Совет Строгановых

Широко распахнулась дверь. Вошли рослые, широкоплечие отец и сын Строгановы.

— Иван Прокофьевич! Илья Иванович! — радостно воскликнул Дружинин. Спасибо, что не забыли! Откуда вы? Я ведь адреса вашего раздобыть не мог. Ходили даже слухи, будто погибли вы на фронте.

Строганов-старший сказал степенно, с легкой усмешкой:

— Погибать-то погибали, и не раз, да вот, как видите, не погибли. Я партизанил, а Илья в армии был. Гвардии старшина, полный кавалер ордена Славы. Можете поздравить.

Владимир Александрович крепко пожал руку Илье Строганову, и тут взгляд его упал на Воеводина.

— Прошу познакомиться, — обратился он к Строгановым, кивая в сторону Алексея, — гвардии майор Воеводин.

Строгановы пожали майору руку.

— Ну, а теперь присаживайтесь и рассказывайте, — сказал Дружинин, подвигая Строгановым стулья.

— Мы к вам, Владимир Александрович, прямо из областного центра, — начал Иван Прокофьевич. — Только что кончили там монтаж оборудования. Работа, скажу я вам, была мелкая, а мы прямо-таки истосковались по большому делу.

Илья Строганов поддержал отца:

— Что верно, то верно. Уж я не раз вспоминал горячие денечки, когда вы у нас на трансформаторном секретарем парткома работали. Боевое было время!

— Верно говоришь, — подтвердил Строганов-старший. — Вот и теперь, Владимир Александрович, хотим мы так поработать. Узнали, что вы всем районом командуете, и решили к вам податься. Пошли в обком, думали — драться придется за путевку к вам, а нам говорят: «К Дружинину? Пожалуйста!»

Владимир Александрович улыбнулся и спросил с любопытством:

— Ну, а как догадались-то, что у меня дело большое? Говорят, что ли, много об этом в области?

Илья Строганов собрался ответить, но отец опередил его:

— Да что говорить! И без того каждому ясно. Заводы у вас в Краснорудске транспортного машиностроения, а на транспорт в послевоенной пятилетке отпущена одна шестая всех капиталовложений в народное хозяйство. Как же тут не сообразить, что заводы эти будут и в первую очередь, и в широком масштабе восстанавливаться? — Старик подкрутил усы и усмехнулся: — Мы ведь в политике малость разбираемся.

— Все, значит, будем на ноги ставить? — удалось наконец и Илье вставить словечко. — Всю районную промышленность?

— Все и всю, — весело ответил Дружинин. — Но только теперь придется работать еще быстрее, чем до войны

— Когда прикажете в строй становиться? Мы готовы.

— Успеете еще, — уклончиво ответил Владимир Александрович. — Устраивайтесь пока с квартирами.

— Да что нам устраиваться-то? Мы уже у родичей своих определились.

— Устраивайтесь, устраивайтесь обстоятельнее. С работой все равно придется повременить.

— Как же это так — повременить? — удивился Иван Строганов.

— Не в вашем это характере, Владимир Александрович, — поддержал отца Илья. — Непонятно это…

Иван Прокофьевич нахмурился и сказал строго:

— Вы уж выкладывайте все начистоту. Мы свои люди, скрывать от нас нечего. Поговаривают, будто фашисты с заводами что-то натворили. Мины вроде поставили. Правда это, Владимир Александрович?

— Правда, — угрюмо ответил Дружинин. — Один из заводов враги заминировали. Пока не отыщем мину, работу начинать нельзя. Я не могу рисковать людьми.

— А ее ищут?

— Ищут. Вот майор Воеводин с саперами ищет.

— Очень хорошо, — одобрительно отозвался Строганов-старший. — Искать ее, конечно, нужно, но зачем же восстановительные работы из-за этого приостанавливать, непонятно. Выходит, нас мина страшит? А разве не ходили мы в годы войны по минным полям? Не таскали эти мины в вещевых мешках, уходя на боевые задания в тыл противника?

Дружинин повернулся к окну, избегая взгляда Ивана Прокофьевича.

— Оно, может быть, и негоже простому рабочему самого секретаря райкома партии учить, — взволнованно продолжал старик, — но я тебе все же как коммунист коммунисту скажу: собери ты, Владимир Александрович, народ, скажи ему прямо, что завод заминирован, и предложи идти работать тем, кто не боится этой мины. Вот увидишь, все пойдут! А майор между тем пусть делает свое дело.

Дружинин порывисто протянул руку Строганову:

— Спасибо, Иван Прокофьевич, спасибо за совет! Поверьте моему слову — недолго осталось ждать. Вопрос всего нескольких дней.

Илья легонько толкнул отца локтем:

— Не пора ли нам?

Иван Прокофьевич решительно поднялся:

— Ну, мы пойдем. Извините, если чего лишнего наговорили, но ведь мы свои люди, на нас нельзя быть в обиде. А совет наш попомните.

Проводив Строгановых до дверей, Дружинин вернулся к Воеводину и сказал восхищенно:

— Какой народ! Разве испугаешь их какой-то фашистской миной!

По-прежнему все в тумане

Следующий день был спокойным. С утра Дружинин ездил в горсовет по неотложным делам, потом совещался в райисполкоме с прибывшими инженерами, принимал у себя заведующего гороно. А когда наконец немного освободился и взялся за газеты, вошла Варя и доложила, что пришел инженер Орликов.

— Сергей Сергеевич? — удивился Дружинин. — Да ведь он был у меня сегодня! Что там у него такое?

— Говорит, по неотложному делу.

— Ну что ты будешь делать со стариком! — вздохнул Дружинин. — Пригласи его.

Пожилой, седоволосый инженер Орликов вошел, слегка прихрамывая и опираясь на толстую палку с массивным набалдашником.

— Извини, Владимир Александрович, что я к тебе вторично, — густым басом начал он, — но я с жалобой на саперов. Что же это такое! Оцепили все заводы и никого не подпускают. Как же я смету составлять буду?

— Ну-ну, успокойся! — улыбнулся Дружинин. — Раскипятился! Ничего, дорогой Сергей Сергеевич, не поделаешь. Ты же знаешь, что заводы заминированы и могут в любой момент взорваться?

— Ну, так что же из того, что заминированы? — не успокаивался Орликов. — А когда я мост через Дон строил, нас день и ночь бомбили и обстреливали, а я его все-таки построил. И ничего, жив-здоров, как видишь.

— Ну, тогда была война, а теперь другое дело.

— Как «другое дело»? Разве дух боевой из нас уже выветрился?

— Не узнаю тебя, Сергей Сергеевич! Очень ты ершистым стал, — засмеялся Дружинин и серьезно добавил: — Дело тут, конечно, не в боевом духе, а в простом благоразумии, так что ты два-три дня воздержись от посещений заводов. Я тебе просто запрещаю это. И не будем больше трепать нервы друг другу. У тебя все?

— Все, — мрачно отозвался Орликов.

Дружинин подал ему руку:

— Ну, будь здоров!

Когда инженер ушел, Владимир Александрович снова взялся за газеты. Но тут Варя доложила о приходе капитана Шубина.

Хмурое лицо капитана не предвещало ничего хорошего. Это отметил Дружинин еще до того, как Шубин успел открыть рот.

— Ну, что новенького? — спросил его Владимир Александрович. — По-прежнему, значит, плывем в тумане? А как же Хмелев ведет себя теперь?

— Очень странно, — ответил Шубин, закуривая папиросу. — Все свободное время проводит в библиотеках, хотя, как мне известно, никогда не увлекался чтением.

— Пристрастился, значит, на старости лет.

— Не похоже что-то. Книги он берет по какому-то списку, перелистывает их и, не читая, возвращает.

— Да… — пожал плечами Дружинин. — Странновато…

Что же ищет Хмелев?

Владимир Александрович давно уже не имел отдыха. Он терпеть не мог безделья. А теперь, в дни великой восстановительной страды, выходные дни были для него особенно тягостны. Дружинину почти физически больно было смотреть на остановившиеся станки, опустевшие комнаты учреждений. Начинало казаться, что все вокруг замерло, перестало двигаться и совершенствоваться.

А в последние дни забыл Владимир Александрович уже не только об отдыхе, но и о спокойном сне. Днем и ночью думал он теперь о мине, видя в ней коварного врага, который, хотя и не наносил пока осязаемого удара, но ежечасно, ежеминутно грозил большой бедой. И уже в одной только этой угрозе таилась немалая опасность.

Дружинин был волевым, темпераментным человеком. Он привык принимать быстрые, смелые решения, но теперь нужна была другая тактика. Он обязан был проявлять особую осторожность, выдержку, тщательно анализировать создавшуюся обстановку. Хорошо понимая необходимость всего этого, Владимир Александрович очень досадовал, однако, что приходится терять драгоценное время.

В газетах уже сообщалось о первых успехах соседних промышленных районов. Во всех уголках страны шла стройка, а в Краснорудске работа застопорилась из-за угрозы взрыва. Дружинин верил в искусство Воеводина и не сомневался, что рано или поздно он найдет мину. Вопрос только в том — когда?

Шубин шел к той же цели своим путем. Он видел разгадку тайны в самом Хмелеве, который не договаривал чего-то. Дружинин был с ним отчасти согласен в этом, но ему казалось, что Шубин ошибается, исходя из одних только подозрений. И вот Владимир Александрович сам решил сходить к Хмелеву и вызвать его на откровенный разговор.

Небольшой аккуратный домик бывшего кузнечного мастера находился в конце тихой, безлюдной улицы. Владимир Александрович вышел из машины неподалеку от него и пошел дальше пешком. Подойдя поближе к домику Хмелева, он заглянул в низкое окошко. Его удивил беспорядок, царивший в комнате: подоконник, стол и даже пол ее были завалены книгами, тетрадями и какими-то бумагами.

«Уж не сошел ли с ума старик?» — мелькнула у Владимира Александровича тревожная мысль. Он хотел уже было отказаться от своего намерения зайти к нему, но в это время Хмелев, сидевший на полу спиной к окну, обернулся и увидел Дружинина. Старый мастер поспешно вскочил на ноги и, крикнув что-то, побежал открывать дверь.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! — приветливо сказал он, ничуть не растерявшись. — Заходите, пожалуйста. Вот уж не ожидал вас у себя увидеть! Премного вам за это благодарен.

— Вы ведь не знаете, зачем я пришел. Может быть, зря благодарите-то, — заметил Дружинин.

Хмелев улыбнулся:

— Если бы кто-нибудь другой пришел, я бы не решился, пожалуй, так вдруг благодарить, а вас вот благодарю.

— Почему же?

— Я знаю, мне теперь не доверяют. Однако таким людям, как вы, легче, чем другим, разобраться — сломлен во мне дух советский или не сломлен. Вам полагается знать человека глубже и верить в него крепче, чем другим.

— Любопытно рассуждаете, — задумчиво произнес Дружинин, дивясь неожиданной для него логике Хмелева. — Вот только ведете себя не совсем понятно. Если бы дух советский не был в вас сломлен, вы не примирились бы с недоверием, которое к вам питают, старались бы рассеять его. — Он обвел глазами пол, заваленный книгами, и добавил раздраженно: — Черт знает что у вас тут творится! Прямо-таки погром какой-то…

Хмелев, казалось, не обратил никакого внимания на это замечание и спросил:

— А откуда это видно, что дух советский во мне сломлен? Нет, Владимир Александрович, я еще не отказался от надежды защитить свое достоинство. А ход мыслей у меня такой: перво-наперво нужно было мне решить, что у нас сейчас самое главное. Прикидывал я и так и этак, и выходило, что главное сейчас — это судьба заводов. Значит, если я помогу решить главное, то буду действовать по-советски, а люди потом пусть уж сами решат, что я за человек. Короче говоря, хочу я помочь мину найти, а что при ней, может, документы, порочащие меня, окажутся, так это уж дело второстепенное.

Увидев, что Дружинин все еще стоит посреди комнаты, Хмелев спохватился вдруг и подал ему стул.

— Садитесь, пожалуйста, — смущенно проговорил он. — Простите, что сразу не предложил. Тяжело мне, Владимир Александрович, на старости лет такое недоверие к себе видеть… Об этом день и ночь неотступно думаю, потому, может быть, чудаком стал казаться. Вот эти книги почему разбросаны? Перевод донесения Гербста я ищу. Оно ведь по-немецки было написано, а я не мог разобраться в нем. Попросил племянника, ученика восьмого класса, перевод сделать. Он перевел мне донесение на русский язык, а я для памяти записал его на переплете какой-то книги. У меня ведь большая библиотека сына осталась. После войны я передал ее горсовету на пополнение городских читален, разграбленных фашистами. Вот и хожу теперь по библиотекам, ищу ту книгу, на переплете которой перевод записан. Подлинник-то я капитану Овсянникову передал, когда он стал мину разыскивать. Донесение Гербста хотя и не дописано было, но в нем есть кое-какие цифры, которые, возможно, пригодились бы.

— Что же это за цифры? Вы разве не помните? — спросил Дружинин.

— Нет, не помню. Забыл за три-то года.

Владимир Александрович посмотрел на часы и поднялся со стула.

— Ну, мне пора, Тихон Егорович, — проговорил он. — Если вам посчастливится и вы ту книгу найдете, обязательно покажите ее мне.

— А как же иначе, Владимир Александрович! — возбужденно воскликнул Хмелев. — Для чего же тогда искать ее?

Взрыв произойдет сегодня

Едва Владимир Александрович пришел в райком, как к нему явился капитан Шубин.

— Вы, кажется, от Хмелева только что? — спросил он.

— А вы откуда знаете?

— У секретаря вашего навел справку, — ответил капитан. — Любопытно, что поведал вам старик?

Владимир Александрович рассказал ему о своей встрече с Хмелевым и предложил:

— А не попробовать ли нам разыскать этого капитана Овсянникова, на которого ссылается Хмелев?

— Пробовал уже, — ответил со вздохом Шубин. — Запрашивали мы Министерство обороны, но, по их сведениям, в инженерных войсках оказалось около десятка носящих эту фамилию капитанов и майоров, значительная часть которых уже демобилизовалась из армии. Имени же и отчества нужного нам Овсянникова Хмелев не помнит. Теперь, однако, и нет в этом нужды. Опередили мы Хмелева. Раньше его нашли перевод донесения обер-лейтенанта Гербста.

С этими словами Шубин вынул из своей полевой сумки какую-то потрепанную книгу.

— А как же догадались вы, что он именно перевод донесения разыскивает? — удивился Дружинин.

— Должен вам признаться, я об этом и не догадывался вовсе. Ясно мне было лишь, что Хмелев упорно разыскивает что-то в книгах, которые, как нам удалось выяснить, сам же пожертвовал местным библиотекам. Раздобыв список всей пожертвованной им литературы, мы по абонементным листкам Хмелева установили, какие из своих книг он уже просмотрел, а остальные перелистали сами. И вот на переплете этой нашли копию донесения Гербста.

— Выходит, что Хмелев не обманывал нас, — с облегчением сказал Дружинин, но так как Шубин ничего не ответил на это, спросил: — Вы разве еще сомневаетесь в чем-то?

— Я просто не тороплюсь с таким выводом. Если перевод донесения Гербста поможет нам отыскать мину, никаких сомнений у меня уже не останется. Не думаю, впрочем, что можно будет извлечь что-нибудь из этих скудных данных. Вот взгляните-ка сами.

Капитан протянул Дружинину найденную книгу. Владимир Александрович подошел к окну и не без труда прочел на ней потускневшую от времени карандашную запись:

«Господину майору фон Циллиху.

В соответствии с Вашим распоряжением, минирование произведено 12 мая 1943 года. Поставлено 168 кг взрывчатого вещества (6 зарядов по 28 кг). Замедление взрывателя рассчитано на три года. Исходя из идеи вашего замысла и будучи уполномочен на самостоятельные действия, я решил…»

На этом донесение обрывалось. Дружинин дважды перечитал его и вдруг воскликнул:

— Позвольте, какое же у нас сегодня число? Двенадцатое мая? Черт побери, как раз ровно три года с тех пор, как была установлена мина! Взрыв-то, значит, произойдет сегодня!..

Снова поиски

Варя, взволнованная и возбужденная, встретила Воеводина у дверей приемной.

— Как хорошо, что ты пришел, Алеша! А я уже хотела тебя разыскивать.

— Случилось что-нибудь? — тревожно спросил Воеводин.

— Я не знаю подробностей, — ответила Варя, — но то, о чем говорили при мне Владимир Александрович и Шубин, показалось мне очень важным. Тебя они пока не спрашивали, но я не сомневаюсь — ты им очень понадобишься. Подожди минутку, я доложу о тебе.

Оказалось, Воеводин в самом деле был очень нужен Дружинину, и он приказал немедленно пригласить его. Владимир Александрович тотчас же ввел Алексея в курс дела и подал ему книгу с донесением обер-лейтенанта Гербста.

— Может, это пригодится вам? — спросил он.

Майор внимательно прочел донесение. Подумав немного, ответил:

— Пригодится, конечно. Я попытаюсь сделать кое-какие расчеты, хотя должен признаться, и на этот раз общий вес зарядов меня очень смущает.

Дружинин взволнованно ходил по комнате. Шубин почти растворился в клубах дыма. Возле него стояла пепельница, переполненная окурками.

— В конце концов, обстановка, по-моему, разряжается, — произнес наконец Дружинин. — Пусть эта мина, черт бы ее побрал, взрывается сегодня! С этим, видно, ничего не поделаешь, но зато завтра мы сможем спокойно приняться за работу.

— Не думаю, чтобы она взорвалась именно сегодня, — заметил Воеводин.

— Как? Вы разве сомневаетесь в точности работы взрывателя? — удивился Шубин.

— Если бы взрыв должен был произойти ровно через три года, — пояснил Воеводин, — то он уже произошел бы еще одиннадцатого мая, так как из этих трех лет один год был високосным. Но дело в том, что Гербст вообще не мог указать точного срока взрыва. Это ведь совершенно невозможно. Двенадцатое мая может быть лишь теоретической датой. Практически же совершенно неизбежны отклонения в сторону уменьшения или увеличения этого срока.

— Это ваше предположение или тут существует какая-то закономерность? — спросил Шубин

— Нет, это не только мои предположения. Даже такие точные взрыватели, как часовые, имеют значительное отклонение в ту или иную сторону. Финский восьмисуточный, например, имеет точность установки плюс-минус один час. У немецкого двадцатисуточного взрывателя с часовым механизмом при установке его на предельный срок точность хода плюс-минус шесть часов. А в электрохимическом взрывателе при установке его на сто двадцать суток возможно отклонение до пятнадцати процентов в сторону увеличения этого срока. Вот и судите, каково может быть отклонение при трехгодичном сроке замедления.

— Давайте все-таки хладнокровно во всем разберемся, — предложил Дружинин. — Выходит, что взрыватель на заминированном заводе должен сработать двенадцатого мая или в промежутке между двенадцатым мая и, допустим, двенадцатым августа. Так?

— Да, пожалуй, — согласился Воеводин.

— Если бы он сработал сегодня или завтра, — продолжал Дружинин, — это еще полбеды. Но ждать три месяца, три месяца жить в неизвестности, в ожидании взрыва — невозможно. Что делать в таком случае?

— Искать, — твердо произнес Воеводин. — Снова искать!

— Но как же будем мы искать теперь? — спросил Дружинин.

— Теперь искать будет легче, — убежденно заявил Воеводин.

— Почему же легче?

— Потому, Владимир Александрович, что у нас есть сейчас некоторые данные: количество установленных зарядов и их вес. Сложное уравнение со многими неизвестными превращается, таким образом, в уравнение с одним неизвестным. Я тотчас же приступаю к его решению и, если у вас нет ко мне больше вопросов, прошу отпустить меня.

Майор ушел.

Следом за ним поднялся и Шубин. Дружинин остался один. Невесело думал он о сложившейся обстановке. Ну чем, в самом деле, могут помочь Воеводину эти жалкие данные?..

Размышления Дружинина неожиданно прервала Варя. Она вошла со стаканом чая и бутербродами.

— Вы ведь не обедали сегодня, Владимир Александрович, — сказала она, ставя стакан на стол. — Выпейте хоть чаю.

— Спасибо, Варя! С удовольствием выпью. Никакие потрясения не убивают во мне аппетита.

Он отпил несколько глотков горячего чая и, остановив Варю, направившуюся к двери, спросил:

— Знаешь, как дела-то обстоят?

— Догадываюсь.

— Выходит, что в самом деле эта проклятая мина стала нам поперек дороги. Но, черт побери, не так-то просто нас остановить!.. Ты раздобыла подробные схемы наших заводов?

— Раздобыла, Владимир Александрович, — ответила Варя. — Пришлось все Архивное управление перевернуть и переругаться со всеми архивариусами, но схемы я все-таки раздобыла. Сейчас принесу их вам.

Спустя несколько минут Варя принесла три больших, сильно помятых свертка и положила перед Дружининым. Владимир Александрович развернул их и с интересом стал рассматривать. Варя, смотревшая на них через плечо Дружинина, заметила:

— А что, если мы дадим эти схемы Алексею? Тут видны все мельчайшие детали заводских территорий.

— Это идея, — согласился Дружинин. — Непременно нужно передать их Алексею. Поезжай к нему немедленно.

У рыбака Рощина

Продолжал напряженно обдумывать создавшееся положение и капитан Шубин, хотя ему казалось, что теперь он мало чем может помочь Воеводину.

Еще вчера он вызвал всех своих оперативных работников и дал им задание: расспросить краснорудцев, проживающих в районе заводов, не замечали ли они немецких солдат на заводской территории в день эвакуации гитлеровцев из города.

Помощники Шубина навели необходимые справки. Выяснилось, что никто из краснорудцев не видел в тот день на заводах немецких солдат. Некоторые из опрошенных ежедневно бродили по заводским территориям в поисках топлива и, следовательно, не могли не встретиться с гитлеровцами, если бы они там находились.

Хотя все собранные сведения были малоутешительными, это не обескуражило Шубина. Он вспомнил, что один из его офицеров рассказывал ему историю, приключившуюся с местным рыбаком Рощиным. Вызвав этого офицера, капитан спросил его:

— Помните, товарищ Никитин, вы докладывали мне о Рощине, у которого гитлеровцы отобрали лодку в тот день, когда эвакуировались из города? Как, по-вашему, для чего она могла им понадобиться в такой момент?

— Да уж не для увеселительной прогулки, конечно, — ответил Никитин. — Старик Рощин, вспоминая об этой лодке, говорил, что фашисты куда-то поспешно на ней поплыли.

— Не удирать же они на ней вздумали? — продолжал размышлять Шубин.

— Река течет на восток, а это им явно не по пути. Грести же против течения просто нелепо, — заметил Никитин.

— Знаете вы, где живет Рощин? — спросил Шубин.

— Так точно, знаю, товарищ капитан. Пригласить его к вам?

— Нет, зачем же старика беспокоить. Мы можем и сами съездить к нему. Вызовите мою машину.

…Рощина Шубин застал за просушкой сетей на берегу реки. Старик приветливо поклонился ему, сняв белый парусиновый картуз.

— Ну, как жизнь, папаша? Как рыбачите? — спросил его капитан.

— Ничего себе. Жаловаться не на что.

Присмотревшись, Шубин заметил старую лодку, до половины вытащенную на берег, и сказал сочувственно:

— Плоховата лодочка-то у вас.

— Верно говорите, — согласился старик. — Хорошую фашисты угнали при отступлении. Офицер ихний вдобавок еще по зубам мне надавал.

— Зачем же им лодка понадобилась?

— А кто их знает! Ящиками они ее какими-то нагрузили. Помнится, очень уж осторожно укладывали, будто хрупкую посуду. Я так и подумал тогда: не иначе как добро награбленное куда-то переправляют.

— Ну, а еще у них было что-нибудь, не помните? Может быть, инструменты какие?

— Было, кажись, и еще что-то, да я уж запамятовал. А вот ящики запомнились, потому как уж больно они церемонились с ними.

Капитан Шубин слушал рыбака, задумчиво прохаживаясь вдоль развешанных на шестах сырых сетей. Остановившись перед стариком, он спросил:

— А направились-то они куда: вниз или вверх по течению?

— Вниз, — уверенно ответил рыбак. — Это я точно помню.

— Ну, спасибо, папаша! — Шубин протянул Рощину руку. — Извините за беспокойство.

Трудная задача

За столом, заваленным справочниками, таблицами и номограммами, сидел майор Воеводин. На книгах лежала целая стопа исписанной бумаги, но дело не шло на лад. Расчет на подрывание заводов никак не совпадал с цифрами отчета, составленного Гербстом. Вес указанных им зарядов казался ничтожным. Что можно было взорвать таким количеством взрывчатки? К тому же было непонятно, почему поставил он шесть зарядов одинакового веса.

В подрывном деле есть свои жесткие правила, пренебречь которыми может только человек, незнакомый с техникой подрывания. Но Воеводин знал: минирование производил саперный офицер, к тому же немец, следовательно, он должен был с особенной педантичностью соблюдать эти законы. Не мог же он, начинив фугас 168 килограммами взрывчатого вещества, рассчитывать разрушить им мощный заводской корпус? Чтобы подорвать завод, ему потребовались бы многие сотни килограммов. Даже если допустить, что он применил взрывчатые вещества повышенной мощности, как, например, гексоген, то и этого оказалось бы недостаточно.

«Нет, — решительно тряхнул головой майор, — так далеко не уйдешь. Вес взрывчатки нужно пока оставить в покое…»

И он снова принялся размышлять о количестве зарядов. Целесообразно ли было минировать завод шестью одинаковыми по весу зарядами?

Майор развернул схемы заводов и попытался разместить в фундаменте их шесть пакетов взрывчатки, но убедился вскоре в полной неосуществимости этой затеи. Воеводин знал все способы подрывания каменных и железобетонных зданий, однако способ, примененный Гербстом, был беспримерным. Он больше подходил для минирования мостов.

И тут на мгновение мелькнула мысль: «А что, если в самом деле мост?»

Нет, это нелепо… Какой мост? Река огибала город в двух километрах от его восточной окраины, и лишь в трех местах ее стояли деревянные четырехпролетные мосты. И потом, какое отношение имели мосты к заводам? Нет, уж если допустить, что заминирован не завод, а какой-то другой объект, то он непременно должен иметь отношение к заводам. Если тут действовал тот же самый Гербст, со стилем которого он познакомился в Ольшанских шахтах, то обер-лейтенант именно так и запутал бы все. Разными хитрыми ходами отвел бы он внимание от главного. Скольких трудов стоило тогда, в Ольшанских шахтах, нащупать участки минирования! Вначале все казалось очень простым. Были и следы какие-то и очевидцы, уверявшие, что именно здесь немецкие саперы зарывали что-то. А на деле мины оказались совсем в другом месте. Надо, значит, и теперь идти не прямым, а окольным путем…

Телефонный звонок нарушил ход мыслей Воеводина. Он снял трубку и услышал голос Шубина:

— Ну, как у вас дела, товарищ Воеводин?.. Все еще не удалось решить задачу? А у меня догадка одна мелькнула. Не допускаете вы возможности, что минированы не заводы, а что-то другое, имеющее к ним прямое отношение? Я проверю еще кое-что и заеду к вам, выскажу свои соображения подробнее.

«Выходит, что и Шубин пришел к такому же заключению, — подумал майор, вешая трубку. — Не случайно это…»

Конечно, и здесь Гербст пошел на хитрость. Но что же все-таки он заминировал? Воеводин хотел было позвонить Дружинину и посоветоваться с ним, но тут внимание его привлек шум машины. Воеводин подошел к окну и увидел автомобиль, остановившийся у его дома.

— Варя?! — удивленно воскликнул Алексей, узнав в женщине, вышедшей из машины, свою жену.

— Ну, как у тебя дела? — спросила Варя, входя к нему в комнату.

— Без изменений.

— Перепробовал ли ты все на свете и поставил ли на ноги всю свою военно-инженерную науку?

Варя прислонила голову к его плечу, зябко вздрогнула и закрыла глаза:

— Как таинственно и страшно все это! Вот где-то там, под землей, спрятана смерть. Я бы даже сказала — консервированная смерть…

— В мине — консервированная смерть! — воскликнул Воеводин. — Чертовски верное сравнение!

Сжав его руку, Варя еще крепче прижалась к нему и прошептала:

— По правде сказать, я очень боюсь за тебя, Алеша. Мина ведь может взорваться совсем неожиданно. Разве могу я не думать об этом?..

Воеводин нежно обнял ее и ласково утешил:

— Ну-ну, Варюша, не будем говорить об этом… Я ведь не первую снимаю.

И, чтобы успокоить ее, он стал рассказывать, как снимал мины на переднем крае обороны и в глубине позиций противника. Его бомбили, обстреливали из минометов, а он лежал на сырой земле и ночью на ощупь вырывал жало у злых, настороженных мин. Одно неверное движение — и все было бы кончено. Не только собственная жизнь, но и успех готовящейся операции зависел от его умения. Подорвись он на минах — враги тотчас поняли бы, что делается проход в минном поле и, значит, готовится наступление.

И он научился быть безошибочно точным.

Однажды фашисты заминировали городской театр. Предполагалось, что они поставили мину замедленного действия. В помещении театра нужно было срочно разместить бойцов, а в батальоне вышли из строя все пьезостетоскопы, которыми такие мины обнаруживаются.

И вот тогда, без приборов, обдирая в кровь уши и щеки, почти целые сутки прослушивал он стены театра и уловил наконец стук часового механизма. Стук этот был так тих, что ощутил он его скорее сердцем, чем ухом…

— Ну, а теперь-то как же? — спросила Варя, взволнованная рассказом мужа. — Теперь-то не поможет разве сердце?..

Она посмотрела Алексею в глаза и, не дождавшись ответа, протянула ему длинный сверток плотной бумаги.

— Вот, привезла тебе подробные схемы заводов. Пригодятся они?

— Если бы ты мне подробный план города и его окрестностей раздобыла, он, пожалуй, больше бы мне пригодился. Я ведь почти не знаком с Краснорудском.

— Зачем же план? — удивилась Варя. — Ведь это мой родной город, я в нем каждую улицу, каждый дом знаю. Девочкой бегала я по этим улицам, училась здесь и никуда отсюда не выезжала. Все заводы и все большие здания на моих глазах строились. Это же совсем молодой город, почти ровесник мне. С чего же начать, Алеша?

— Перечисли сначала все предприятия города. Особенно меня интересуют электростанции.

— Хорошо, начнем с электростанции. Дай-ка мне лист бумаги. Я тебе все сейчас наглядно изображу.

Воеводин подал ей лист трофейной топографической карты и предложил писать на оборотной стороне его.

Варя вычертила условные границы города, широкой линией обозначила реку и сказала:

— Электростанция наша находится в пяти километрах от города, вот в этом месте примерно.

— А ты была на ней после войны?

— Конечно, и не раз. Ее ведь восстановили сразу же после освобождения города.

— Плотину ее помнишь?

— Помню. Очень красивая плотина, совсем как…

— А сколько бычков у этой плотины? — нетерпеливо перебил ее Алексей.

— Ну, этого я не знаю точно. Пять или шесть, кажется… Но что же ты так разволновался, Алеша?

Воеводин, не ответив, спросил ее:

— Не могу ли я воспользоваться твоей машиной? Мне срочно нужно побывать на этой электростанции.

— Машина Владимира Александровича, — ничего не понимая, сказала Варя. — Но если она нужна для дела, то я рискну разрешить тебе воспользоваться ею.

Подвиг Воеводина

Спустя пятнадцать минут майор Воеводин был уже за городом. Машина почти на полной скорости неслась по шоссе вдоль реки. Было около шести часов вечера, и Алексей торопился. Конечно, невероятно, чтобы мина взорвалась именно двенадцатого мая, но чем черт не шутит!..

Воеводин всегда ругал шоферов за лихачество, но сегодня ему казалось, что машина идет недостаточно быстро. От волнения стало душно. Он снял фуражку. Ветер, со свистом врываясь в машину, ожесточенно трепал его волосы. Склонившееся к закату солнце, отражаясь в ветровом стекле, слепило глаза. Река сверкала золотой чешуей легкой зыби.

— Эх и денек сегодня, товарищ майор! — восхищался шофер.

— Да, денек… — согласился Воеводин и вытер платком потный лоб.

Наконец показалось белое здание Краснорудской гидроэлектростанции. Майор на ходу сосчитал количество бычков плотины. Их было шесть.

— Стоп! — крикнул он шоферу, когда они поравнялись с электростанцией.

Выскочив из машины, Воеводин поспешил к дежурному инженеру.

— Какова толщина бычков вашей плотины? — без всякого предисловия начал он.

— Четыре метра, — ответил инженер, с удивлением рассматривая майора. — Но зачем это вам?

— Одну минутку! — взволнованно произнес Воеводин и поспешно раскрыл блокнот.

Формулу расчета сосредоточенного заряда Алексей знал на память. На чистом листе блокнота он написал: C = αβR^3. C — это вес заряда. Воеводин обозначил его через икс и начал расшифровывать вторую половину уравнения. Ему был известен радиус бычков плотины: он составлял два метра. Кубическая степень его равнялась, следовательно, числу 8. Коэффициент альфа для бетонной кладки бычка при двухметровом радиусе был равен 3,5.

Каково же значение коэффициента бета? Воеводин задумался. Какой могла быть забивка и как расположена заряды? Несомненно, немецкие саперы должны были избрать самый верный способ: заряд в центре бычка и обязательно с забивкой. Тогда коэффициент бета должен быть равен единице.

Майор быстро заменил в формуле буквы цифрами:

x = 3,5 × 1 × 8 = 28 кг.

Это и был вес заряда, указанный в донесении обер-лейтенанта Гербста. Теперь не могло быть сомнений: он на верном пути. Воеводин с облегчением вздохнул и тут только заметил, с каким изумлением смотрит на него инженер.

Все еще не объясняя ему, в чем дело, он попросил разрешения позвонить и побежал к телефону. В дверях почти столкнулся с капитаном Шубиным.

— Как, и вы здесь! — удивился Воеводин.

— Да, как видите, — ответил капитан. — Я хотя и не сапер, но тоже почувствовал, что тут что-то есть. Кому звонить собираетесь?

— Дружинину. И саперов хочу вызвать.

— Саперов вызывайте, а Дружинину я уже позвонил, — сказал Шубин.

Воеводин торопливо набрал нужный ему номер. Подошедшему к телефону командиру взвода приказал немедленно выслать на машине два отделения саперов…

Саперы прибыли первыми, за ними — Дружинин и Варя.

В нескольких словах Воеводин рассказал о своем намерении обследовать бычки плотины.

— Вы полагаете, что заминирована только плотина? — спросил Шубин.

— Судя по указанному в донесении количеству и весу зарядов — да. Им, собственно говоря, и незачем было минировать здание электростанции — все равно оно без плотины никуда не годится. На всякий случай мы проверим, конечно, и всю территорию.

— Мне непонятно одно, — заметил Дружинин — как же они заминировали плотину, когда она, так же как и электростанция, была взорвана нашими саперами при отступлении?

— А по-моему, тут все ясно, — ответил Воеводин. — Плотину взрывали наши саперы. Они учитывали, что рано или поздно нам же придется все это восстанавливать, поэтому и взорвали только верхнюю часть бычков, а фашисты заложили мины в уцелевшую нижнюю часть.

— Тогда позвольте еще один вопрос, — продолжал Дружинин, — как получилось, что речь все время шла о заводах, а заминированной оказалась электростанция?

— И это объясняется просто. Ведь нам не было известно ничего определенного об объекте минирования. Мы только знали, что заводы находятся под угрозой. Так оно и было в действительности. Судьба заводов, в случае если бы они были восстановлены, зависела бы от состояния питающей их электростанции. Теперь это понятно, конечно, но для этого нам пришлось размотать весьма запутанный клубок.

— Выходит, Гербст неточно выполнил приказание Циллиха?

— От него и не требовалось точного выполнения, — заявил Воеводин. — Ведь Циллих поручил ему произвести минирование по собственному усмотрению.

Когда Дружинин с Шубиным отошли немного в сторону, Варя с тревогой спросила Алексея:

— Что же ты намерен делать теперь?

— Вскрою бычки и обезврежу взрыватели мин.

— Это опасно?

— Как тебе сказать…

Варя нахмурилась и строго прервала его:

— Только говори всю правду! Я хочу знать, опасно ли это.

— Опасно.

— Мина ведь должна взорваться, кажется, сегодня? Можно ли трогать ее в такой момент?

— Она может взорваться и через три месяца.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос, Алексей. Разрешается проводить разминирование в такой критический момент?

— Видишь ли…

— Ты же всегда говорил мне правду, — снова перебила его Варя. — Разрешается ли разминирование?

— Не разрешается.

— И ты будешь разминировать ее сам?

— А кто же? — удивился Алексей. — Кому я доверю это дело? И как ты можешь спрашивать меня об этом?

— Не кричи на меня, — еле сдерживая слезы, прошептала Варя. — Я твоя жена и хочу знать, на что ты идешь.

Между тем саперы обнаружили в нижней части бычков плотины неоднородность кладки. Прослушивание подозрительных участков пьезостетоскопом не дало никаких результатов, и Воеводин приказал осторожно проделать брешь.

Лишь спустя час во всех шести бычках удалось разобрать заделку. Когда все приготовления были закончены, Воеводин пробрался к первому бычку. В углублении его лежала мина замедленного действия. Она была заключена в деревянный ящик. Он протянул к нему руки, но взял не сразу. Одного прикосновения могло оказаться достаточно, чтобы все мгновенно взлетело на воздух.

Конечно, было страшно. Но разве мог Воеводин допустить взрыв плотины, не попытавшись спасти ее? Разве он мог допустить, чтобы город снова погрузился во тьму, как в мрачные дни фашистской оккупации, чтобы остановились уже начавшие действовать предприятия и затормозилось восстановление краснорудских заводов?..

Собрав все свое мужество, с затаенным дыханием Воеводин осторожно приподнял ящик. Руки его дрожали, и он ничего не мог с этим поделать. Челюсти сами собой стиснулись, на скулах вздулись мускулы. Во рту пересохло. Он опирался правым коленом о край выемки, проделанной в кладке бычка, левую ногу держал на выступе, почти у самой воды. Река, переливаясь через плотину, шумела за спиной, обдавая холодными брызгами.

Мина была теперь у него в руках, груз тянул его вниз, а Алексею нужно было сделать движение на себя, чтобы вытащить мину из ниши. Дорога была каждая минута, но он будто окаменел от напряжения…

По заранее обдуманному плану, нужно было опустить мину на плотик, привязанный у основания бычка, и пустить его вниз по течению, чтобы саперы затем расстреляли мину из винтовок вдали от гидроэлектростанции.

Желтый ящик, который Воеводин держал в руках, был плотно закупорен, но майору казалось, что он отчетливо видит цилиндрический корпус взрывателя с завинченной до отказа крышкой, раздавившей ампулу с кислотой. Едкая жидкость, в течение трех лет разъедавшая металлический стержень, вот-вот должна была завершить свою долгую работу. Боевая пружина взрывателя расправит тогда стальные суставы, готовясь вонзить жало ударника в капсюль-воспламенитель…

Часы или секунды остались до взрыва — узнать невозможно. Ясно одно: время до этого рокового мгновения сокращалось с каждым ударом сердца, бившегося все учащеннее.

Сделав над собой усилие, Воеводин стал медленно поворачиваться всем корпусом. Будто сведенные судорогой, окостеневшие руки его, описав дугу, медленно вынесли мину из ниши. Теперь нужно было осторожно снять колено с упора и, выпрямив ногу, поставить ее на самый нижний выступ бычка.

То, что так легко проделал бы Воеводин без мины, казалось теперь почти неосуществимым. Тяжелая ноша все сильнее тянула вниз, нарушая равновесие. Скользили намокшие подошвы сапог. Рябило в глазах от быстро текущей воды. Хотелось разжать руки и бросить мину в воду, но майор, стиснув зубы, предельным напряжением воли подавил минутную слабость.

Плотно прижавшись боком к стенке бычка, Воеводин медленно сполз вниз. Вскоре он уже сидел на корточках, и мина была теперь у самой воды. Не разжимая рук, майор осторожно опустил ее на плотик и тогда только перевел дыхание и рукавом гимнастерки вытер со лба холодный пот…

Остальные мины Воеводин извлекал уже спокойнее. Движения его стали решительнее, точнее. И хотя, поскользнувшись, он чуть было не упал в воду с третьей миной, уверенность в окончательной победе уже не покидала его. Только после того, как все было сделано, он почувствовал вдруг, что колени его подгибаются, а руки трясутся мелкой, противной дрожью.

После он вспомнил: первой к нему подбежала Варя, но что говорила, что он отвечал ей, не осталось в памяти.

…На другой день Дружинин пригласил к себе Хмелева и сообщил ему, что нашлась наконец злополучная мина. Старый мастер вздохнул облегченно и спросил:

— А как же документ немецкий с моей подписью? Нашли вы его, Владимир Александрович?

— Э, да черт с ним, с этим документом! — небрежно махнул рукой Дружинин. — Не нашли мы документа. Да, видно, и не клали его туда немцы, а хотели только запугать вас. Надеялись, что страх заставит вас оберегать их тайну. Ничего не вышло, однако. Дух советский победил в вас этот страх! — И он крепко пожал руку старому кузнецу.

1948 г.

«MADE IN…»

1

— Вы понимаете, что вы говорите? — сердито смотрит на старшину Костенко майор Васин. — Как мог Чукреев подорваться? На чем?

— На чем он подорвался — этого я не знаю, товарищ майор, — хмуро отвечает старшина. — Но факт остается фактом — ефрейтор Чукреев действительно подорвался. Взрыв все слышали, а я собственными глазами видел воронку и… тело…

— Но на чем же все-таки, черт побери? — уже ни к кому не обращаясь, повторяет майор Васин.

А спустя полчаса тот же вопрос задает ему начальник полигона подполковник Загорский.

— Может быть, ваши саперы проводили там занятия и случайно оставили какую-нибудь мину? — строго спрашивает он.

— Ну как это — мину забыть, товарищ подполковник? Да ведь за это… И потом, кто же проводит занятия с боевыми минами? А взрыв этот вы слышали? Разве рвутся так мины? Я в армии не первый год, не то что по звуку — по запаху вам определю, что взорвалось: гремучая ртуть, азид свинца, тротил, мелинит или даже динитронафталин…

— Что вы мне читаете лекцию по подрывному делу! — раздраженно прерывает майора подполковник. — Вы мне лучше скажите, как это могло произойти? Ваш ефрейтор взорвался ведь на пустом месте, в километре от пусковых установок и стендов, почти в трех километрах от лаборатории и складов. Там не могло быть ничего такого… А не мог он сам притащить туда что-нибудь?

— Об этом не может быть и речи! — решительно возражает майор Васин. — У меня военное подразделение, а не детский сад. И потом я же докладываю вам: звук взрыва совершенно незнакомый. А ефрейтор Чукреев был дисциплинированным, серьезным сапером.

Подполковник Загорский знает Васина давно. Он уважает его, как хорошего специалиста по многим вопросам саперной техники, и ему досадно, что майор не может определить причины взрыва. Мало того, майор почему-то считает, что взорвалось что-то незнакомое, необычное. Этого только не хватало! Может быть, таинственная мина свалилась с неба? Оттуда теперь может упасть все что угодно…

Майор Васин тоже очень расстроен. Это хорошо видно по его помрачневшему лицу. Пожалуй, не нужно было говорить с ним так резко.

Тяжело вздохнув, подполковник Загорский садится за свой стол, заваленный какими-то схемами и чертежами, устало произносит:

— Бросьте все свои дела и немедленно займитесь этим взрывом. Привлеките всех, кого найдете нужным. Завтра, не позже двенадцати ноль-ноль, я жду вашего заключения.

…С шести часов утра и почти до полудня лучшие специалисты по минно-подрывному делу исследуют каждый квадратный метр участка полигона, где подорвался ефрейтор Чукреев. Прощупывается каждая былинка, просеивается каждая горсточка почвы, подбираются и исследуются все осколки стекла и обломки металла.

А в час начальник полигона уже держит в руках акт расследования вчерашнего ЧП. Он перечитывает его дважды. Затем опускает на стол исписанные аккуратным почерком майора Васина листки и задумывается. Он знает, что Васин и его помощники сделали все возможное. Ими подтверждается факт взрыва, но об этом было известно и раньше. Определена и приблизительная температура взрыва по состоянию обгоревшей растительности и оплавленным песчинкам грунта, но ведь это ничего практически не дает. Найдены даже осколки металла, стекла и пластмассы, входившие в состав взорвавшейся «мины», но они настолько мелки, что установить по ним ее конструкцию не представляется никакой возможности. Одним словом, что именно и каким образом взорвалось — по-прежнему остается тайной.

— Значит, все сплошной туман и никаких догадок? — мрачно произносит подполковник Загорский, нервно разглаживая складки на бумаге акта.

— Одно предположение можно сделать все-таки, — не очень уверенно заявляет Васин. — Оно, правда, настолько зыбкое, что я даже не решился внести его в акт…

— Выкладывайте! — мгновенно оживляется Загорский. — А уж я решу — включать его или не включать…

Майор не спеша расстегивает левый карманчик своей гимнастерки, достает аккуратно сложенную бумажку и осторожно разворачивает ее. Загорский видит в складках бумаги какие-то коричневые кристаллики и поднимает на майора удивленные глаза.

— Вы знаете, что это такое? — спрашивает Васин.

Загорский смущенно пожимает плечами.

— Кремний, — почему-то шепотом произносит майор.

— Полупроводник?

— Да. Его кристаллы высокой химической чистоты.

— А не мог он оказаться там случайно?

— Весьма возможно. Мы ведь широко применяем полупроводниковые приборы.

Подполковник Загорский долго ходит по канцелярии, тяжело вздыхает несколько раз и наконец решает:

— Давайте все-таки включим в ваш акт и эту находку.

2

Никогда еще лицо генерала не казалось полковнику Астахову таким суровым, как сегодня. Вот уже несколько минут неподвижно сидит он за своим письменным столом и, не произнося ни слова, внимательно рассматривает какую-то иллюстрированную немецкую газету. Судя по выражению глаз генерала, он не читает текста. Значит, интересуется только фотографиями. Несомненно также, что они тревожат его — он почти не скрывает своего волнения. Такое случается с ним не часто.

Тот, кто плохо знает генерала, может подумать, что смотрит он на эти фотографии впервые. Но Астахов хорошо знает генерала и не сомневается, что он давно уже изучил эти снимки досконально. Астахову неизвестно пока, что на них изображено, но он уже предчувствует неприятности.

— Вот, полюбуйтесь, — произносит наконец генерал, протягивая Астахову газету.

Это западноберлинский «Шварц адлер». Полковник внимательно всматривается в крупный снимок полигона, недоумевая, что тут могло привлечь внимание генерала.

— Обыкновенный полигон ракетного оружия… — медленно произносит он, не отрывая глаз от снимка и все еще надеясь заметить на нем хоть какую-нибудь деталь, ускользнувшую от его внимания.

— Вот именно, — недовольно перебивает его генерал, — самый обыкновенный полигон. Но ведь это же наш советский испытательный полигон тринадцать дробь три! Не скажете ли вы, полковник Астахов, каким образом снимок его попал в «Шварц адлер»?

Да, это действительно полигон тринадцать дробь три. Астахов даже краснеет от досады. Как же он сразу не обратил внимания на хорошо знакомый ему следящий телескоп, смонтированный на поворотном лафете зенитного орудия? Вспоминает он и расположение пусковых установок, испытательных стендов, смотровых вышек.

— Разве не на этом полигоне были вы всего три дня назад? — вскидывает генерал строгие глаза на Астахова.

— Так точно, товарищ генерал. На этом…

— Мало того, — снова перебивает его генерал, — полигон этот сфотографирован именно в тот день, когда вы на нем находились. На пусковой установке тут изображена ведь ракета «Тау-двадцать один», испытание которой началось тридцать первого июля. Полюбуйтесь-ка на это сами!

Генерал, не глядя на Астахова, достает из стола лупу и протягивает ее полковнику. Астахов отчетливо видит теперь характерные очертания действительно запускавшейся в тот день ракеты «Тау-21».

— Да-с, — мрачно продолжает генерал, все еще не глядя на Астахова, — пикантная получается ситуация: прославленный контрразведчик, ответственный работник комитета государственной безопасности, едет проверять состояние секретности испытаний, производимых на полигоне ракетного оружия. Возвратясь, докладывает, что все вполне благополучно, что вражеской разведке не подобраться к полигону и на пушечный выстрел. А тем временем полигон этот фотографирует кто-то как раз в момент запуска новой ракеты.

Пораженный полковник Астахов лишь сокрушенно разводит руками…

Генерал барабанит по столу кончиками пальцев. Астахов никогда еще не видел его таким взволнованным. Надо бы сказать хоть что-нибудь в свое оправдание, но что? Как могло произойти такое?

— Я пока не требую от вас объяснений, — сухо заключает генерал, — но приказываю немедленно заняться этим делом и не позже понедельника доложить, как это могло произойти.

— Ясно, товарищ генерал…

3

У капитана Уралова еще не иссяк юношеский задор, студенческая ершистость, но полковнику Астахову именно это и нравится в нем. К тому же он очень эрудирован, этот капитан. В области физики и математики никто из отдела Астахова не может с ним тягаться. Даже инженер-полковник Шахов. Для Астахова просто непостижимо, когда только успевает этот мальчишка читать всю новую литературу. Главное же увлечение капитана — кибернетика. Он ведь защитил недавно кандидатскую диссертацию по теории информации.

— А вот посмотрим, как ты с криптограммами будешь справляться, — задирают Уралова товарищи.

— Времена корпения над криптограммами вообще уже миновали, — немедленно парирует капитан. — Этим с гораздо большим успехом занимаются теперь вычислительные машины.

Не задумывается он и над вопросом: все ли посильно электронным устройствам?

— Почти все! С простыми кодами вообще не может быть никаких затруднений. Подобные задачи электронные машины решают, опираясь на статистические свойства текстов. В случае же сложных кодов, в которых для изменения статистической структуры используются таблицы случайного набора символов, расшифровка ведется пробами на разных кодах. При колоссальных скоростях современных счетных машин это не занимает много времени.

Говорить о вычислительных машинах, о теории информации и о математической логике капитан может в любое время дня и ночи. Но сегодня, к удивлению Астахова, он молчалив. Вот уже второй час едут они в отдельном купе скорого поезда, а Уралов не обмолвился еще ни единым словом, если не считать кратких ответов на вопросы полковника.

— Что это вы такой мрачный сегодня? — с любопытством спрашивает его Астахов, хотя и у самого настроение неважное. — Рассказали бы что-нибудь новенькое… Выяснилось наконец, могут ли «электронные мозги» быть совершеннее человеческих?

Капитан вздыхает.

— Не ожидал я, Анатолий Сергеевич, что и вы будете надо мной подшучивать…

— А я и не шучу вовсе. С чего это вы взяли? Я ведь тоже физиком себя считаю. Во всяком случае — учился когда-то на физико-математическом.

— Знаю я это, — недовольно бурчит Уралов. — Потому и удивляюсь, что вы мне такие банальные вопросы задаете…

— Ну, ладно, ладно, — смеется Астахов. — Мне не нравится только, что вы такой хмурый сегодня.

— Почему же хмурый? — пожимает плечами Уралов. — Просто не хочется надоедать. Знаю — вам теперь не до меня.

— Слыхали, значит, о наших неприятностях?

Капитан молча кивает.

Полковник высовывается в окно, подставляя голову встречному ветру. За окном непроглядная ночь, лишь цепочки электрических фонарей четким пунктиром прочерчивают улицы невидимого поселка.

Вспоминая недавний разговор с генералом, полковник молча стоит некоторое время у окна, потом, повернувшись к капитану, спрашивает:

— А вы не очень довольны, что я вас от лаборатории вашей оторвал?

— Можно мне тоже вопрос задать?

— Пожалуйста.

— Могу я узнать, с какой целью вы сделали это?

— Просто так. Решил, что вам не мешает проветриться.

Капитан смотрит на Астахова долгим, недоверчивым взглядом. Говорит задумчиво:

— А Шахов сказал, что вы хотите на оперативную работу меня перевести…

— А если бы и так?

Теперь высовывается в окно капитан и, не отвечая Астахову, долго всматривается в ночную тьму. Она беспросветна — ни огонька на земле, ни звездочки в небе. Поселок с бусинками электрических лампочек остался где-то позади, и не понять уже, что там во тьме — поля или леса. А поезд все мчит вперед, не сбавляя хода даже на станциях. Сильно бьет в лицо встречный ветер, принося запах паровозного дыма.

Астахов терпеливо ждет. Он догадывается, почему капитан так медлит с ответом.

— Неспособен я к оперативной службе, товарищ полковник, — скучным голосом произносит наконец Уралов.

— Не способны или не имеете желания?

— Могу я быть с вами откровенным, Анатолий Сергеевич? — резко поворачивается к нему Уралов и, не ожидая ответа, взволнованно продолжает:

— Не в оперативной работе дело — вообще все нужно по-другому… Не то время! И не улыбайтесь, пожалуйста, я знаю, что вы мне возразите. Я ведь не против той работы, которую вы называете оперативной. Нужна и она… Но нужно быть готовыми и к новым формам разведки и контрразведки. Время подвигов Вильгельма Штибера и Мата Хари — далекое прошлое. Мы живем в век термоядерного оружия, космических полетов, электронных машин. Все теперь иного масштаба, иного качества, иных возможностей.

Полковник слушает, не перебивая и не удивляясь, — ему ясно, куда клонит капитан. А Уралов, опасаясь, что его могут прервать, не дослушав, сыплет торопливые и не очень складные слова:

— Повторяю — пока нужны все формы. И те, у кого есть способности, а может быть, даже талант контрразведчика старой школы, пусть продолжают… Но ведь меня учили на физико-математическом, а потом в аспирантуре, я кандидат наук, зачем же и меня на это?..

— Теперь только вижу, как мудро я поступил, взяв вас с собой, — добродушно смеется Астахов. — Засиделись вы в лабораториях и современную оперативную работу представляете себе, видимо, по библиотечке военных приключений. Надеюсь, что поездка наша поможет вам кое в чем разобраться. Ну, а теперь спать!

4

Больше всего беспокоит подполковника Загорского то обстоятельство, что полковник Астахов ничего ему не объясняет, хотя совершенно очевидно — приехал он неспроста. Неужели в прошлый раз не понравилось ему что-то на полигоне?

Действует ему на нервы и этот долговязый капитан Уралов. Скептически смотрит он на все прищуренными глазами и хотя бы слово вымолвил.

Они обходят те же самые объекты, которыми интересовался Астахов в свой первый приезд. А когда полковник спрашивает у капитана время, Загорский вспоминает, что именно в этот час Астахов осматривал полигон неделю назад. Случайно ли такое совпадение? У Загорского и так много неприятностей сегодня, а тут еще эта головоломка…

Удивляет Загорского и то обстоятельство, что полковник вдруг останавливается именно на том месте, на котором неожиданно заспорили они в прошлый раз. Загорскому хорошо запомнилось, что разговаривали они тогда о книге летчика Уильяма Бриджмэна «Один в бескрайнем небе». Полковнику она нравилась, а Загорского оставила равнодушным. Неужели и теперь Астахов будет расхваливать эту книгу?

Но нет, не похоже что-то, чтобы полковник собирался продолжить прежний спор. Осмотревшись по сторонам, он достает из своей полевой сумки иностранную газету. Развернув ее, пристально всматривается в какую-то фотографию. Похоже, что и капитан Уралов не понимает, в чем дело, — он смотрит на Астахова с явным недоумением.

— Как по-вашему, — обращается к нему полковник, протягивая газету, — откуда мог быть сделан этот снимок?

Загорский, заглядывая через плечо капитана, видит на снимке свой полигон в момент запуска ракеты «Тау-21». Ничего не понимая, он почти вырывает газету из рук капитана, но полковник решительным движением отбирает ее и возвращает Уралову.

— Потом посмотрите, товарищ Загорский. Пусть капитан ответит сначала на мой вопрос.

Уралов внимательно рассматривает снимок. Конечно, сделать его можно было только на виду у всех со стороны поля, совершенно голого до самого горизонта.

— Итак?..

— Фотографировали метров со ста — ста пятидесяти… Вон примерно с той точки, — кивает капитан в сторону ромашек, украшающих макушку небольшого холмика.

— Ну, а если с помощью телеобъектива?

— В этом случае съемку можно было бы вести с расстояния трехсот и даже четырехсот метров. Но опять-таки на виду.

— Да, тут действительно все как на ладони, — подтверждает подполковник Загорский. На продолговатом, сухощавом лице его не только удивление, но и явный испуг. — Я хорошо помню тот день. Было тут тогда то же, что и сейчас, — ни единой души и ни единого предмета в поле. Ума не приложу, как в таких условиях смогли сфотографировать мой полигон.

А капитан уже мерит поле своими длинными ногами. Ходит взад и вперед возле холмика, на котором растут ромашки. Опускается даже на колени, ощупывает траву вокруг.

— Вы, конечно, понимаете мое положение, товарищ полковник, — оправдывается Загорский. — Я ведь…

— Да, я понимаю, — перебивает его Астахов, — потому и не спрашиваю вас ни о чем. Этого никто пока не может объяснить. Или, может быть, вы рассеете наше недоумение? — обращается он к подошедшему капитану.

— Нет, я тоже ничего пока не понимаю, — признается Уралов.

— Тогда сфотографируйте, пожалуйста, общий вид полигона, — просит полковник Астахов, передавая капитану немецкую газету. — Постарайтесь, чтобы снимки были в таком же ракурсе, как и на фотографии, помещенной в этой газете.

— Есть, товарищ полковник! — прикладывает руку к козырьку фуражки капитан Уралов. — Позвольте мне так же обследовать некоторые участки полигона.

— Делайте все, что найдете необходимым, — разрешает Астахов и поворачивается к подполковнику: — А вы, товарищ Загорский, учтите, что вашу технику и все ваши действия на полигоне кто-то тайно фотографирует в любое время дня, а может быть, и ночи.

5

Инженер-полковник Шахов несколько лет подряд давал себе слово заняться «приведением в порядок своего фюзеляжа». Он имел в виду ежедневную физзарядку и регулярные занятия спортом. Конкретно — теннисом. Составлялись программы максимум и минимум, ни одна из коих не была осуществлена. Мешали этому и чрезмерная занятость, и некоторые другие обстоятельства, главным же образом — элементарная леность. А когда перевалило за пятьдесят, Шахов вообще махнул на все рукой, стал только китель заказывать попросторнее.

Лишний вес между тем все чаще давал себя знать. Сказывалось это не только на работе сердца, но и на нервах. Поэтому-то скверное настроение, не покидавшее его в последние дни, Шахов был склонен приписывать своей тучности.

Скверно у него на душе и сейчас. Изнемогающий от жары и усталости, вот уже более получаса лежит он на диване и хмуро смотрит в потолок. Весь день сегодня пришлось нервничать, доказывая свою точку зрения, а зачем? Если полковник Астахов намерен больше считаться с фантастическими теориями капитана Уралова, а не с его, Шахова, опытом, то какой смысл во всех этих спорах? Нужно, пожалуй, пойти к самому генералу и доложить ему свою точку зрения…

Уралов, конечно, толковый малый. Начитанный, знающий. Но зачем же быть еще и фантазером? Он воображает, что вражеская агентура оснащена чуть ли не карманными электронными машинами, и не сомневается, что испытательный полигон ракетного оружия фотографировался какими-то кибернетическими средствами. Практика показывает, однако, что вражеские агенты великолепно обходятся и обыкновенным фотоаппаратом. А каким образом удалось им сфотографировать не только полигон, но и самого полковника контрразведки Астахова, это уж результат сноровки агента, производившего съемку. Вот послушаем завтра, что скажут эксперты, изучавшие эти снимки, тогда и будем делать выводы…

Но ждать до завтра не приходится. Раздается звонок, и Шахов слышит веселый голос полковника Астахова:

— Извините, что беспокою вас так поздно, Семен Ильич, но экспертиза уже готова, эксперты у меня, а за вами послана машина.

Приходится вставать с уютного дивана, и весьма вероятна перспектива снова провести всю ночь без сна. А ведь вчера и позавчера было то же самое. Другой бы похудел от такой жизни безо всякой физкультуры…

Машина приходит через десять минут. Шахов, ждавший ее на улице, молча распахивает дверцу и тяжело плюхается на заднее сиденье.

Конечно, эксперты доложат что-нибудь такое, что подтвердит точку зрения Уралова, в противном случае Астахов не стал бы так торопиться. Будет, видимо, допущено, что вражеская разведка использует какую-то новую аппаратуру. А как они завезли ее к нам? Разве над этим кто-нибудь из наших «поборников нового» задумывается? Все буквально загипнотизированы этими самонастраивающимися, самообучающимися и, кажется, даже самомонтирующимися кибернетическими машинами, для коих будто бы все возможно…

«Физики и лирики», — невольно вспоминает Шахов заголовки недавних дискуссионных статей и задает себе вопрос: «А я-то кто же: физик или лирик?» — И усмехается: «Лирик, наверно. Лирик испытанных старинных методов разведки и контрразведки. Ну что ж, послушаем теперь физиков и не станем без особой нужды омрачать их нашим скептицизмом. Любопытно, однако, чем, кроме смутных догадок, подтвердят они свою точку зрения?..»

6

У Астахова действительно все уже в сборе. Спокойно сидят в его кабинете и пьют чай. Полковник умеет проводить свои совещания в почти домашней обстановке.

— Угощайтесь, Семен Ильич, — протягивает он чашку инженер-полковнику. — И начнем, пожалуй. Прошу вас, товарищ Павлов.

Майор Павлов, худощавый, подтянутый — типичный штабной офицер. В компетентности его у Шахова нет ни малейших сомнений. В вопросах фототехники он непререкаемый авторитет. Не торопясь, монотонно читает майор машинописный текст заключения экспертов, из которого следует, что все снимки полигона ракетного оружия сделаны… не фотоаппаратом! Далее следует длинное объяснение причин такого заключения.

Все действительно может быть и так, но кое-что можно толковать по-иному. И Шахов столь же неторопливо, как и Павлов, принимается излагать свои возражения.

А капитан Уралов со скучающим видом пьет чай. Астахов краем глаза наблюдает за ним. Бесстрастие капитана кажется ему напускным. Не может он оставаться равнодушным к тому, что говорит Шахов. Окажись прав инженер-полковник — гипотеза Уралова потеряет весь смысл…

— Ну хорошо, — спокойным голосом замечает наконец капитан, как только умолкает Шахов, — допустим, что вы правы и снимки нашего полигона действительно сделаны обычным аппаратом. Когда они в таком случае могли попасть в редакцию западноберлинской газеты «Шварц адлер»?

Шахов молчит, прикидывая что-то в уме, а Уралов продолжает после небольшой паузы:

— Нам ведь известно, когда они были сделаны. Было это тридцать первого июля, примерно в четыре часа дня. Известно нам и время выхода из печати западноберлинской газеты.

— Мы действительно можем точно все подсчитать, — оживляется и Астахов, поняв мысль Уралова. — Вот газета «Шварц адлер». На ней стоит дата первого августа.

— Значит, с момента съемки до выхода этой газеты из печати времени было не более суток, — все тем же спокойным голосом заключает Уралов. — Мог ли тот, кто производил эту съемку, преодолеть расстояние более чем в три тысячи километров в течение двадцати четырех часов?

Для Шахова уже ясно, что его точка зрения не верна, но он все еще не хочет сдаваться.

— А почему бы не допустить, что агент, производивший съемку, покрыл это пространство самолетом? — спрашивает он, поворачиваясь к Астахову и избегая пристального взгляда Уралова.

— На каком самолете? — пожимает плечами полковник Астахов. — Не на собственном же?

— Я имею в виду обычный самолет ближайшего аэродрома.

— Ну что ж, — одобрительно кивает Уралов, — нужно обсудить и такую возможность. Так как военным самолетом тайный агент явно не мог воспользоваться, ему, следовательно, нужно было преодолеть расстояние до ближайшего гражданского аэродрома, равное примерно двумстам километрам. Создадим ему для этого наиболее благоприятные условия и посадим его на попутную машину. На такую поездку по местным дорогам ушло бы не менее трех часов. На аэродром он прибыл бы, значит, не раньше семи вечера. На запад в это время не летит ни один самолет — последний отправился в три часа дня, ближайший уходит только в четыре утра. А в четыре утра — это уже первое августа. Мог ли он в оставшееся время…

— Нет, не мог, — перебивая Уралова, заключает Шахов и поднимает руки. — Я капитулирую и готов принять версию капитана Уралова. Однако теперь мне хотелось бы услышать, как он ее аргументирует.

Заметив, что победитель не злорадствует и не торжествует, Шахов смотрит на него уже без предубеждения. Сам бы он не упустил случая поддеть капитана.

Все теперь поворачиваются к Уралову, который мелкими глоточками не спеша пьет чай.

— Аргументы? — спрашивает он, ставя свою чашку на блюдце. — Разве и без того не очевидно, что имеем мы дело с каким-то электронным устройством?

— Это догадки или есть конкретные доказательства? — щурится инженер-полковник Шахов.

— А помните таинственный взрыв на полигоне у Загорского?

— Это когда погиб ефрейтор?

— Да, ефрейтор Чукреев.

— Но ведь когда это было! — пренебрежительно машет рукой Шахов. — Почти полгода назад.

— Зачем же полгода — всего три месяца. Но то, что тогда было непонятно, теперь предстает совсем в другом свете. Помните кристаллики кремния, найденные майором Васиным на месте взрыва таинственной мины?

— Вы полагаете, следовательно…

— Вот именно! У меня нет никаких сомнений в том, что тогда взорвалось устройство, которое вело передачи с нашего полигона. И это устройство было электронным, на полупроводниках, о чем свидетельствуют крупинки чистейшего кремния.

— Допустим, что это действительно так, — не очень охотно соглашается инженер-полковник. — А каков, по-вашему, его внешний вид?

Капитан задумчиво смотрит некоторое время в темные прямоугольные окна, потом берет синий карандаш из деревянного стакана, стоящего на письменном столе Астахова, и торопливо набрасывает на листе бумаги какие-то эскизы.

— Внешний вид его может быть какой угодно. Такая вот танкетка, например. Или подобие приплюснутого шара-сфероида. Весьма возможно даже, что эта штука сама, автоматически, так сказать, окрашивается под цвет окружающей местности.

— Обладает своеобразной мимикрией?

— Да, нечто в этом роде, — утвердительно кивает капитан.

«Принципиально это, конечно, возможно» — мысленно соглашается с ним Шахов. Вслух он спрашивает:

— Ну хорошо, допустим, что такая управляемая на расстоянии замаскированная танкетка действительно вкатилась на один из наших полигонов. А как же она передает изображение? Вы, конечно, ответите: с помощью телевидения. Допускаю и это, но как? Размеры ее не могут быть велики. Где же она берет энергию для передач? Ведь телепередачи требуют огромных затрат энергии…

Шахов задал Уралову вопрос, который интересует всех. И эксперты, давно уже забывшие о своем чае, и полковник Астахов — все выжидательно смотрят на капитана. Этот пункт его гипотезы кажется им особенно уязвимым.

— Я не думаю, что «электронный шпион» ведет обычную телепередачу, — задумчиво произносит капитан. — На это действительно потребовалось бы слишком много энергии. Видимо, тут найдено какое-то иное решение. Современная теория информации дает возможность выработать очень простые, экономные коды. С помощью таких кодов любую информацию, в том числе телевизионную, можно передать в сжатом виде в течение нескольких секунд. А телевизионные приемники, расшифровав ее, воспроизведут затем на своих электронно-лучевых трубках в натуральных масштабах времени.

— Дело тут, значит, в статистическом составе информации? — спрашивает Астахов, имеющий некоторое представление о теории связи.

— Да, конечно, — кивает Уралов и наливает себе еще чашку чая. — Несмотря на необычайную сложность статистического состава телевизионной информации, она все же поддается исследованию методами общей теории связи. Информацию эту можно измерить, установить наименьшее количество единиц для ее передачи и подыскать для них наиболее экономные коды.

— М-да, — задумчиво произносит Шахов, отодвигая пустую чашку. — Не очень конкретно, конечно, но вполне вероятно.

— Можно, значит, начинать поиски «электронного шпиона»? — спрашивает Астахов.

— Полагаю, что можно, — отвечает Шахов.

7

Казалось бы, кроме капитана Уралова, некого было послать на такое задание, и все-таки полковник Астахов не очень уверен — правильно ли он поступил, послав именно его. Капитану придется ведь иметь дело не только с техникой. За этой техникой — люди, опытные разведчики врага. Как-то он справится с этим? А тут еще Шахов смотрит весь день укоризненным взглядом. Надо поговорить с ним об этом…

— А вы бы кого послали? — безо всяких предисловий спрашивает Астахов инженер-полковника.

Шахов молчит, раздумывая. Кроме Уралова, послать на такое дело действительно некого…

— Я, собственно, не против Уралова, — говорит он наконец. — Но надо бы не одного. Я бы вместе с ним обязательно кого-нибудь из опытных оперативных работников послал. Одному ему трудно будет. Он ведь неопытен в делах оперативного характера. Да и точка зрения у него слишком уж…

Не закончив мысли, Шахов широко разводит руками и замолкает.

— А вы, значит, не разделяете этой точки зрения?

— Не вполне, — признается Шахов. — Она отрывает его от сегодняшнего дня, от повседневной практики нашей работы, хотя и выглядит весьма прогрессивной. Но вы не думайте, что я совсем уж погряз в будничной работе. Я слежу и за всем новым. Допускаю даже теоретическую возможность телеграфной передачи человеческого тела, высказанную Норбертом Винером.

Он произносит это без улыбки, и нелегко понять, шутит он или говорит серьезно.

— Представляю себе, как усложнится работа контрразведок, — усмехается Астахов, — если тайных агентов начнут забрасывать таким способом. К счастью, сам же Винер опровергает такую возможность. Любое «развертывание» организма должно ведь представлять собой процесс прохождения электронного луча через все его клетки. А это неизбежно разрушит живые ткани, и если кому-нибудь удастся «протелеграфировать» в наш адрес тайного агента, мы получим лишь труп его. А мертвый агент не так уж страшен.

Оба смеются. Потом Шахов замечает задумчиво:

— Может быть, и к лучшему, что Уралов поехал один. Это приучит его к самостоятельности.

— А в существование «электронного шпиона» вы верите?

— Весьма возможно, что он и существует, — уклончиво отвечает инженер-полковник. — Во всяком случае, современная техника дает возможность осуществить разведку подобным образом. Но даже если это и так, не сомневаюсь, что это всего лишь эксперимент. Основные методы разведки, конечно, все те же. Они себя еще не изжили.

— Согласен с вами. Но согласитесь и вы, что прежними методами агентурной разведки работать становится все труднее и труднее. Секреты современных лабораторий и испытательных полигонов уже не получишь так просто, как получала их в свое время «Филд информейшн эдженси текникал».

— О, эту офис я хорошо помню! — смеется Шахов. — Ее руководитель полковник Путт еще в сорок шестом хвастался, что ему было доставлено из Германии двести тридцать тонн документов и около трех тысяч тонн оборудования.

Мог бы и Астахов рассказать кое о чем, с чем сталкивался за время своей долгой работы в контрразведке. О том, например, что директор Американского национального фонда Уотерман проговорился как-то, что усовершенствование радара, атомной бомбы, реактивных самолетов и пенициллина осуществлялось в Соединенных Штатах на основе иностранных открытий и исследований, к которым американцы имели легкий доступ. Но не Шахову же сообщать об этом! Его такими фактами не удивишь. Он знает их побольше, пожалуй, чем сам Астахов.

— Научно-технической разведке, — продолжает между тем инженер-полковник, медленно прохаживаясь перед Астаховым, — и сейчас предписывается уделять наибольшее внимание сбору информации в области ядерной физики, электроники, аэродинамики сверхзвуковых скоростей и ракетной техники. Добывать эти сведения будут они, конечно, всеми методами — и новыми, и старыми, так что работы хватит даже таким консерваторам, как я, — заключает он с усмешкой.

8

Загорский беседует с Ураловым уже около часа и не перестает удивляться странным вопросам капитана. Уралов спрашивает о вещах, не имеющих, казалось бы, ничего общего с фотографированием полигона. Заинтересовался вдруг происшествиями. Просит перечислить все, что произошло на полигоне за последние три месяца.

Можно было бы просмотреть рапорты дежурных по полигону, но Загорский и без них отлично помнит все мало-мальски значительные события за весь год. А так как угадать, что именно нужно капитану Уралову, почти невозможно, начинает перечислять все подряд.

Некоторое время капитан сосредоточенно слушает и вдруг задает вопрос:

— А почему вы не говорите о происшествии с ефрейтором Чукреевым?

— Так ведь мы же донесли вам об этом.

— Меня интересуют подробности.

— Какие же подробности? — удивляется Загорский. — В донесении я достаточно подробно изложил, как было дело.

— Да, вы действительно подробно изложили, но лишь техническую сторону дела, — уточняет Уралов. — А меня интересует ефрейтор Чукреев. Можете вы сообщить что-нибудь о нем?

Загорский задумывается, вспоминая погибшего ефрейтора, потом решает:

— Пригласим лучше старшину Костенко.

Старшина является через несколько минут. Узнав, чем интересуется капитан, принимается рассказывать биографию Чукреева.

— Этого сейчас не требуется, товарищ старшина, — останавливает его Уралов. — Меня интересует пока лишь последний день его жизни. Видели вы его в тот день? Что он делал, где был? Нес службу или отдыхал? Как оказался в том месте, где произошел взрыв?

— Под вечер это было, товарищ капитан, уже после занятий. Я его тогда по делу одному к связистам посылал. Потом отпустил отдыхать. Ушел он от меня, а минут через десять грохнул взрыв…

— А куда ушел и, главное, зачем?

— Ну, куда — это ясно теперь. Туда, где подорвался. А вот зачем, этого он прямо мне не сказал. Только так, в шутку, наверно, обронил: «Ежа побегу ловить, товарищ старшина».

— И все?

— Да, все. А уже потом от младшего сержанта Егорова я узнал, что он и ему пообещал ежа поймать. И это все. Больше никто его не видел и не слышал…

— Ну, а как вы поняли эти его слова о еже?

Старшина пожимает плечами.

— Может, он действительно ежа в поле заметил, когда от связистов возвращался, да вот… так и не поймал…

…В полночь капитана Уралова вызывает к телефону полковник Астахов.

— Какие у вас успехи? — спрашивает он капитана.

— Кое-что проясняется, — неопределенно отвечает Уралов.

— Ну, а все-таки?

— Похоже на то, что «штука», которой мы интересовались, действительно кончает жизнь «самоубийством», как я и предполагал.

Некоторое время в трубке слышится лишь сухое потрескивание электрических разрядов, а когда капитану начинает казаться, что Астахов его не понял, снова раздается голос полковника.

— Чем подтверждается подобное предположение?

— Подробностями гибели ефрейтора Чукреева.

— Значит, «общение» с этой «штукой» небезопасно?

— Да, в какой-то мере.

Снова молчание, на этот раз более короткое. Затем строго, почти в форме приказа:

— Будьте в таком случае предельно осторожны. Зря не рискуйте.

9

Командир подразделения связистов старший лейтенант Джансаев, к которому заходит капитан Уралов, очень молод. Он внимательно слушает капитана, не сводя с него пристального взгляда. Скуластое, смуглое лицо его сосредоточенно, черные, слегка раскосые глаза прищурены.

— Нет, не было за это время ничего такого, — уверенно говорит он. — Ни одной подозрительной передачи. У нас хорошая аппаратура, непременно бы засекли.

— Ну, а если не передачи? Сигналы какие-нибудь? Или просто помехи? Что-то, мешающее вашим передачам?

— Такие помехи были, конечно, — почему-то смущенно признается Джансаев. — На ультракоротких принимались одно время подозрительные импульсы.

— Так что же вы не донесли нам об этом? — удивляется Уралов. — Разве вы не знаете инструкцию?

— Знаю. И донести собирался. Но ведь все это через начальство идет. Через подполковника Загорского. А он прочитал мое донесение и говорит: «Зачем панику поднимать? Еще раз проверить надо». Стали проверять, а импульсы больше не повторились. Получилось, вроде я придумал все это. Распекал меня потом подполковник. «Хотите, — говорит, — чтобы опять у нас ЧП было?..»

— А долго эти импульсы длились?

— Секунд десять примерно.

— Вы их один раз засекли?

— Нет, два раза и все в одно и то же время.

Капитан задумывается, прикидывая что-то в уме, а Джансаев, помолчав немного, добавляет:

— Как хотите, а я все-таки убежден, что это не случайность.

— Интуиция или есть еще какие-нибудь факты? — серьезно спрашивает капитан, хотя Джансаеву почему-то кажется, что он шутит.

— Есть и факты. Примерно в то же время на экранах местных телевизоров появлялись помехи. В течение нескольких секунд два или три дня подряд корежилось на них изображение, хотя никаких естественных причин к тому не было.

— Во всех телевизорах?

— Нет, не во всех, а лишь в определенном секторе. Я специально опрашивал владельцев телевизоров не только нашего военного городка, но и рабочего поселка в тридцати пяти километрах от нас.

Сообщение это еще более настораживает Уралова. Он достает свой блокнот и, торопливо набросав на нем расположение полигона, военного городка и рабочего поселка, протягивает старшему лейтенанту авторучку:

— Изобразите на этой схеме хотя бы приблизительные очертания сектора, в котором обнаруживались телевизионные помехи. Из какой примерно точки исходили его радиусы?

— Точно я не укажу, но приблизительно точка эта могла быть где-то вот тут. — И он не очень уверенно чертит на блокноте капитана две линии, исходящие из точки, находящейся в районе стартовой площадки полигона.

— Я догадываюсь, товарищ капитан, почему вас это интересует, — замечает он, возвращая Уралову авторучку. — Едва ли, однако, стал бы кто-то вести свои передачи на диапазоне волн нашего телевидения. Да и никакого изображения, кроме помех, в те дни никем замечено не было.

«И не могло быть, — думает Уралов. — Там ведь иной принцип передачи. Она шифрованная, потому и не страшно вести ее на любых ультракоротких волнах».

— То, что вы рассказали, — говорит он вслух, — чрезвычайно важно для нас. Кстати, когда это было?

— Примерно четыре месяца назад. После вообще не замечалось ничего подозрительного.

10

На другой день, запросив телеграммой у инженер-полковника Шахова пеленгатор ультракоротких волн, Уралов направляется в радиомастерскую старшего лейтенанта Джансаева. Внимательно осмотрев ее оборудование, особенно установки для обнаружения ультракоротковолновых передач, он с трудом скрывает свое разочарование. Старший лейтенант, ревниво наблюдающий за выражением его лица, обиженно замечает:

— Это вы зря, товарищ капитан. Такую радиомастерскую, как у нас, разве только в штабе округа найдете…

— А я разве сказал о ней что-нибудь плохое?

— Зачем же говорить, и так видно…

— Ишь какой обидчивый! — смеется капитан. — Мастерская у вас хорошая, а вот пеленгаторы УКВ неважные. Такими трудновато кого-нибудь обнаружить.

— Но ведь обнаружили же! Я, правда, и сам в этом немного сомневался — аппаратура у нас действительно не очень совершенная. Но теперь, после этих снимков нашего полигона, попавших в иностранную газету, ручаюсь, что засекли мы тогда какую-то шпионскую передачу. Может быть, попробуем еще раз поохотиться?

Хотя капитан Уралов ненамного старше Джансаева, старший лейтенант заметно робеет перед ним. Он знает, что Уралов кандидат наук, и это кажется Джансаеву недосягаемой степенью учености. Он почти не сомневается, что капитан непременно высмеет его. Но Уралов, видя, что Джансаеву очень хочется хоть чем-нибудь ему помочь, неожиданно соглашается:

— Ну что же, давайте попробуем. Думается мне только, что тот аппарат, с помощью которого велась засеченная вами передача, погиб, как только его обнаружил ваш ефрейтор.

— А разве ефрейтор его обнаружил? — удивляется Джансаев, и черные глаза его становятся совсем круглыми. — Это ведь Чукреева имеете вы в виду? Прямо-таки не верится! Думали же, что мина… А это, значит, передающий аппарат какой-то?

— Да, кибернетическое существо, — улыбаясь, поясняет Уралов. — Электронное устройство с элементами функций, имитирующих нервную систему. Оно заключено, видимо, в маленькую танкетку или в шар, свободно перекатывающийся с места на место…

— Похожий на ежа, да? — не сдержавшись, перебивает Уралова Джансаев. Теперь только понял он наконец связь между гибелью ефрейтора и «электронным шпионом».

— Да, весьма возможно, что оболочке заброшенного к нам электронного устройства придана форма ежа — типичного обитателя степной полосы. Отличная маскировка!

— А почему же этот «еж» взорвался при встрече с Чукреевым?

— Похоже, что он покончил «самоубийством». Взорвался, чтобы скрыть тайну своего устройства. В связи с этим новый «еж», наверно, не ведет больше передач ни на одной из прежних волн коротковолнового диапазона.

— Вы думаете, что гибель ефрейтора их насторожила?

— Гибель не ефрейтора, а «ежа». О ефрейторе они, пожалуй, и не подозревают даже.

Чувствуя, что Джансаев его не понял, Уралов объясняет подробнее:

— Приемная телевизионная камера «ежа» работает, видимо, не все время, а периодами, в целях конспирации и экономии энергии.

— А все заснятые ее кадры тотчас же передаются?

— Едва ли. Скорее всего, они хранятся в запоминающем устройстве «ежа» до тех пор, пока он не получит радиокоманду о посылке их в эфир остронаправленной антенной.

— Почти так же, значит, как при приеме информации с наших искусственных спутников? Там она тоже хранится либо в кратковременной, либо в долговременной «памяти», — пользуется случаем Джансаев продемонстрировать свою осведомленность в вопросах современной техники связи.

— Да, принцип, видимо, один и тот же, — соглашается Уралов.

— Ну, а если информация с «ежа» передается какое-то время спустя после происшедшего события, кто же подал «ежу» сигнал, что ему грозит опасность? — любопытствует Джансаев, щуря свои раскосые глаза.

— А никто. В такой ситуации некогда ждать команды. Тут необходимо немедленное действие. Это, конечно, учли конструкторы «ежа». Решить же такую проблему нетрудно. Достаточно для этого снабдить «ежа» фотоэлементом, а уж он мгновенно включит взрывное устройство, как только «ежу» будет угрожать опасность. По такому принципу действовали многие минные устройства еще в ту войну.

— А те, кто послал к нам «ежа», так и не знают, что с ним произошло?

— Если бы он не покончил «самоубийством», блок его «памяти» проинформировал бы их потом, как наш ефрейтор охотился за ним. Не зная же этого, они могли предположить, что «еж» был обнаружен скорее всего с помощью пеленгаторов. В связи с этим их новый «электронный шпион» ведет теперь передачи на каких-то других волнах и в иное время.

— Но на метровых все-таки?

— Почему же? Может быть, и на дециметровых или даже на сантиметровых.

В тот же день Уралов с Джансаевым пытаются запеленговать «ежа» на дециметровых и сантиметровых волнах. На это уходит весь вечер и значительная часть ночи. Все, однако, оказывается безрезультатным.

— Видно, действительно, слишком маломощна моя техника, — вздыхает Джансаев, печально глядя на свои пеленгаторы.

11

Утром неожиданно приезжает Шахов с несколькими сотрудниками своей лаборатории. Не ожидая вопросов Уралова, кратко объясняет причину своего приезда:

— Дана команда — разобраться во всем в самый кратчайший срок. Что тут у вас нового?

Уралов лаконично докладывает обстановку.

— Все, значит, на том же месте, — разочарованно вздыхает Шахов, пухлыми пальцами набивая трубку душистым табаком. — Ничего конкретного, одни догадки…

Заметив удивленный взгляд капитана, обращенный на трубку, инженер-полковник смущенно улыбается:

— Пятнадцать лет не курил и вот снова… Может быть, поможет от излишеств избавиться.

Он похлопывает себя по животу и добавляет со вздохом:

— А ведь когда-то и я таким же стройным был, как вы… Ну-с, а теперь за дело!

С помощью приехавших с Шаховым техников капитан Уралов к полудню налаживает привезенные пеленгаторы. К работе приступают тотчас же. Разбившись на три группы, все рассаживаются по машинам, предоставленным подполковником Загорским в распоряжение Уралова, и разъезжаются по полигону.

Капитан работает со старшим лейтенантом Джансаевым. Этот любознательный смышленый офицер нравится капитану. Льстит ему и то, что Джансаев прочел почти все его статьи о применении кибернетики в военном деле. Он о многом спрашивает Уралова, задавая то наивные, то неожиданно серьезные вопросы, свидетельствующие о живом уме. А капитан рад случаю поговорить о своем любимом предмете.

Они разговаривают весь день, не спуская глаз с экрана осциллографа. Но экран не регистрирует ни единого импульса. К вечеру капитан мрачнеет.

— Это ничего, — успокаивает его Джансаев. — Вы же сами говорили, что «он» передает не непрерывно, а по чьей-то команде. Я даже думаю, что в целях наибольшей скрытности передачи эти ведутся не более одного-двух раз в сутки. Так что придется набраться терпения.

Капитан Уралов связывается по радио с инженер-полковником Шаховым и инженер-капитаном Серегиным. У них тоже никаких успехов.

— Вы полагаете, что нужно подежурить еще и ночью? — спрашивает Шахов.

— Непременно, — убежденно заявляет Уралов. — Ночью-то и может все произойти…

— Ну, если вы в этом так уверены, попробуем, — без особого энтузиазма соглашается инженер-полковник. — Хотя, сказать вам по правде, я бы с гораздо большим удовольствием провел ночь в постели.

— Тогда вместо вас можно кому-нибудь из ваших техников это поручить.

— Нет, нет, зачем же! Я ведь похудеть собираюсь, — смеется Шахов.

Но и ночь не приносит успеха. На рассвете все собираются в штабе Загорского. Капитан все еще бодрится, а инженер-полковник совсем приуныл. Вид у него какой-то помятый.

— Поручим это дело связистам, — устало говорит он. — Вы только хорошенько проинструктируйте их. А нам пора и отдохнуть.

…Никаких результатов не приносит и следующий день. Теперь уже и Уралова начинают одолевать сомнения. Один только Джансаев по-прежнему непоколебимо верит в удачу.

Вечером Уралову передают телефонограмму от полковника Астахова. Полковник сообщает, что завтра лично прибудет в хозяйство Загорского.

12

Астахов прилетает на специальном самолете в девять утра. За ночь на полигоне не происходит никаких перемен. Зато Астахов привозит еще один номер «Шварц адлера» со снимком полигона Загорского, добытый им в Министерстве иностранных дел. На газете стоит дата: двадцатое мая.

— Это, конечно, старый снимок, — замечает Уралов. — Об этом свидетельствуют не только дата на газете, но и качество изображения. Наверно, они тогда еще только осваивали технику своего первого «ежа».

С любопытством и огорчением рассматривает снимок и подполковник Загорский.

— И чего они в меня вцепились? — недоуменно разводит он руками. — Непонятно! Что тут можно выведать? Ракеты делаются ведь не у меня. Секрета их изготовления тут, следовательно, не подсмотришь. Ну, а с теми ракетами, которые монтируются у нас, все необходимые операции производятся в далеко отстоящих друг от друга зонах. С одной позиции их не обозришь. Полета их тоже не увидишь. Мы и сами фиксируем его лишь с помощью киноаппаратов, телескопических установок да спаренных радиолокаторов.

— А за ракетой особенно важно ведь проследить в течение всего ее полета, — замечает инженер-полковник Шахов. — Только это дает возможность определить ее траекторию и скорость.

— Вот именной — оживленно кивает обрадованный поддержкой Загорский. — Мы применяем для этого не только радиолокаторы, но и специальный следящий телескоп, смонтированный на поворотном лафете. Так что не знаю, что они тут могут высмотреть, кроме разве только вспышек при запуске ракет.

— А вы не успокаивайте себя этим, — строго замечает полковник Астахов. — Если им и не удается с помощью «ежа» выведать что-либо существенное, то для пропагандистских целей он себя вполне оправдывает.

— А почему все вы с такой уверенностью говорите об этом гипотетическом «еже»? — удивляется подполковник Загорский. Его ведь никто не видел.

— Его видел ефрейтор Чукреев, — убежденно говорит Уралов.

Полковник Астахов достает из своей полевой сумки отпечатанные на машинке листки и медленно читает:

— «В наш век кибернетики и абсолютного оружия возникает вопрос о необходимости абсолютной разведки. Такой разведки, от беспристрастного и всевидящего ока которой не укроется ни один секрет. Мы успешно решаем сейчас эту задачу. Свидетельством тому получаемые нами изображения секретного советского полигона ракетного оружия. До недавнего времени ни один из наших агентов не мог и мечтать достаточно близко подобраться к подобным объектам…»

— Это перевод статьи одного из руководителей НАТОвской разведки, — поясняет Астахов. — Ясно вам теперь, что мы на верном пути?

— Да уж яснее ясного, — мрачно произносит подполковник Загорский. — В последнее время проваливались они много раз со своей разведкой, а теперь, видно, норовят взять реванш…

— Ну-с, а что же мы предпримем в связи с этим? — нетерпеливо спрашивает Шахов.

— А нам нужно будет не только обезвредить, но и взять, так сказать, живьем этого «электронного Пауэрса», — усмехается Астахов. — Таков, во всяком случае, приказ. Я не знаю, как мы это сделаем, но приказ этот должен быть выполнен. Мы сможем тогда продемонстрировать «ежа» иностранным журналистам на пресс-конференции, как когда-то демонстрировали им обломки пауэрсовского У-2. Думаю, что это произведет на них впечатление, ибо НАТОвский бюллетень расписывает их «электронного шпиона» как абсолютно неуязвимого. Считают они также, что никому не удастся раскрыть секрет его конструкции. Тут, конечно, имеется в виду его способность к «самоубийству». Но они в свое время и У-2 считали неуязвимым, а Пауэрса тоже ведь снабдили всем необходимым для самоубийства.

— А не попытаются они перевести «ежа» в другое место? — с тревогой спрашивает Уралов.

— Не думаю. Это ведь не так просто. На всякий случай, однако, все наши полигоны и соответствующие организации уже оповещены и находятся настороже. А чтобы подольше удержать этого «ежа» здесь, мы попробуем заинтересовать его хозяев возможностью обнаружить на полигоне Загорского кое-какие новинки.

Все с недоумением смотрят на Астахова. Особенно встревожен подполковник Загорский.

— Почему бы, например, не инсценировать нам подготовку к испытанию совершенно нового типа ракет? — поясняя свою мысль, хитро улыбается Астахов.

Ночевать полковник устраивается в той же комнате, в которой уже обосновался капитан Уралов. Они решают лечь пораньше, с тем, чтобы завтра подняться на рассвете. Заснуть, однако, долго не удается ни капитану, ни полковнику. Астахов часто переворачивается с боку на бок, проклиная шумные пружины своего дивана.

— Вы все еще не спите? — негромко окликает его Уралов.

— Не спится, няня… — кряхтит полковник.

— Может быть, поговорим тогда?

— Давайте попробуем.

Под Ураловым резко скрипят пружины, и Астахов видит, как стремительно возникает на фоне оконного переплета силуэт его головы с всклокоченными волосами.

— А не могли мы прозевать все это?.. — безо всяких предисловий спрашивает он полковника. — Не заметить, что нам «ежа» подбросили?

— Вначале и мне казалось, — признается Астахов. — Я тогда думал ведь, что генерал случайно послал меня проверить состояние секретности на полигоне Загорского.

— А разве было не так?

— В том-то и дело, что это не было случайностью. Конечно, генерал и сам тогда ничего еще не знал конкретно, но у него уже были основания насторожиться. Ему, оказывается, было известно, что наша станция «Дельта-семнадцать», контролирующая эфир западнее полигона Загорского, трижды засекла какие-то подозрительные импульсы. Разгадать их назначение не удалось, но было все же установлено, что излучались они остронаправленной антенной. Удалось также совершенно точно определить их «трассу», так сказать. Тут-то и выяснилось, что начинается она на полигоне Загорского, так как станция «Дельта-шестнадцать», расположенная несколько восточное, приняла только случайные отражения, «зайчики» от этих импульсов. Следовательно, даже до снимков полигона Загорского, появившихся в печати, мы заподозрили неладное и начали искать «электронного шпиона», хотя и не знали тогда, что он электронный.

— Да, теперь мне это ясно, — с облегчением произносит Уралов, и силуэт головы его так же стремительно опускается вниз — видимо, капитан снова ложится. — И знаете, что еще меня убеждает в том, что мы все равно этого бы не прозевали? — уже спокойным голосом продолжает он. — Не только совершенство аппаратуры наших станций «Дельта», но и бдительность наших войсковых связистов. Старшего лейтенанта Джансаева, например…

— А ефрейтора Чукреева вы не считаете разве?

— Да, и ефрейтора Чукреева тоже, конечно, — поспешно подтверждает капитан Уралов. — Вряд ли стал бы он охотиться за подобной кибернетической штукой, если бы думал, что это обычный еж. Я спрашивал солдат — ежей здесь сколько угодно, стало быть, никого этим не удивишь…

— Ну, а теперь спать! — тоном приказа произносит полковник и решительно натягивает на голову простыню.

13

Весь следующий день капитан Уралов усердно изучает фотографию полигона, сделанную почти три месяца назад. С помощью подполковника Загорского ему удается установить, что снимок этот был произведен в период между первым и пятым мая, так как на нем обнаруживаются первомайские плакаты и лозунги, висевшие в эти дни на стенах одного из зданий.

— Похоже, что время съемки определено вами правильно, — соглашается полковник Астахов. — Ну, а каковы выводы?

— А выводы таковы, товарищ полковник, — с необычной для него торжественностью произносит Уралов, — теперь не остается уже никаких сомнений, что майские и июльские снимки нашего полигона были сделаны конструктивно разными «ежами».

— Объясните.

— Такой вывод напрашивается не только в связи с различной четкостью изображения, но и вследствие разности между временем фотографирования и опубликованием их в «Шварц адлере».

— Тоже не очень понятно.

Довольно улыбаясь, капитан поясняет:

— Снимок нашего полигона, на который мы впервые обратили внимание, появился в газете примерно через сутки. А тот, что был сделан три месяца назад, только через две недели.

— Ну, знаете ли, это еще не доказательство, — качает головой полковник. — Могло быть множество причин, по которым майский снимок оказался опубликованным так поздно.

— А вы выслушайте меня до конца… Да, конечно, причин к тому могло быть немало. Но дело-то как раз в том, что тогда они и не могли доставить этот снимок в Западный Берлин так же быстро, как июльский.

Уралов умышленно делает паузу, ожидая удивленного вопроса Астахова, но полковник лишь поднимает брови.

— Да, тогда они не имели такой возможности, — убежденно повторяет капитан, — ибо тогдашний «еж» вел передачи на ультракоротких волнах, устойчивый прием которых ограничен радиусом в сто — сто пятьдесят километров. Сверхдальние передачи на этих волнах случайны, спорадичны. Устойчивый прием их возможен лишь в периоды наибольшей солнечной активности, увеличивающей концентрацию ионов и свободных электронов в ионосфере.

— Это вы мне не объясняйте. Это я и сам знаю, — нетерпеливо говорит полковник. — А не могли они разве вести передачу диффузно-рассеянными ультракороткими волнами?

— Едва ли. Для этого потребовался бы передатчик огромной мощности, а энергетические ресурсы «ежа», конечно, ограниченны. По этой же причине не могли они использовать и «метеорные следы» — облака ионизированных частиц, остающихся от сгоревших в атмосфере метеоров. Облака эти, как известно, являются идеальными зеркалами для радиоволн. В общем, все здесь упирается в мощность передатчика и в его габариты.

— Ну хорошо, — сдается Астахов. — Допустим, что они действительно не могли тогда осуществить дальнюю передачу. А теперь?

— Теперь они используют более «дальнобойные» короткие волны.

Брови полковника опять вздымаются. Ему еще не известно ни одного случая телепередач на коротких волнах.

— Да как же удалось им втиснуть в коротковолновый диапазон частоту телевизионной передачи, составляющую сотни миллионов герц? — удивленно спрашивает он.

У капитана Уралова необычайно важный вид. Видимо, он очень доволен своей догадкой. Полковнику Астахову стоит большого труда сдержать улыбку, хотя он хорошо понимает чувства Уралова.

— Если передавать по телевидению все точки изображения, для этого действительно потребуются большие частоты, — солидно объясняет Уралов. — Но в этом и нет необходимости, так как не все точки телевизионного изображения движутся. Гораздо проще передать полным только первый кадр, а из каждого последующего «вычитать» все, что уже было передано, и посылать в эфир лишь «остаток». Это дает возможность вести передачу специальным кодом, сообщая только о том, как и что меняется в кадрах.

— Так, так, — оживляется Астахов, начиная понимать идею Уралова. — Возможно ведь, что они вообще передают только отдельные неподвижные кадры. Тогда им и вычитать ничего не нужно.

— Ну конечно же, товарищ полковник! Таким образом резко сокращается частота сигналов, что дает возможность осуществлять телепередачи на коротких волнах. Вот почему последние снимки, сделанные «ежом», попадают прямо в Западный Берлин, а не через резидента их разведки на нашей территории…

— Считайте, что вы меня окончательно убедили! — весело восклицает полковник Астахов. — Попробуем в таком случае запеленговать «ежа» на коротких волнах. Узнайте, кстати, все ли готово у подполковника Загорского. Думаю, наше «представление» должно привлечь внимание хозяев «ежа» и вынудить их вести более частые передачи.

14

Но и на коротких волнах запеленговать «ежа» оказывается не просто, хотя «приманка» для него уже пущена в ход: на полигоне идет энергичная подготовка к запуску «новой» ракеты. Роль «новой» играет прошлогодняя, не оправдавшая себя, но внешне очень эффектная конструкция. Ее привозят из зоны заправки на гигантских транспортерах и не торопясь устанавливают на стартовой площадке.

На центральном контрольном пункте весь день демонстративно суетятся кинооператоры, устанавливая свою аппаратуру. Радиотехники приводят в боевую готовность ажурные антенны спаренных локаторов. Вся эта напряженная деятельность умышленно затягивается до позднего вечера, чтобы создать впечатление, что запуск ракеты будет осуществлен ранним утром.

— Ну, удалось вам что-нибудь засечь? — без особой надежды спрашивает Уралова Астахов, как только утихает суета на полигоне.

— Пока все по-прежнему, — спокойно отвечает капитан. Теперь он уже не теряет надежды на успех, и это радует полковника. — Я не сомневаюсь, что «еж» все уже отснял, а передачу будет вести ночью, когда лучше распространяются короткие волны.

— Вы связывались с «Дельтой-семнадцать»?

— Связывался, но они засекли пока только один очень короткий импульс, пришедший с запада. Видимо, это какая-то команда «ежу».

— На какой волне?

— На короткой, как я и предполагал.

— Частота известна?

— Известна, но едва ли это нам пригодится. Не думаю, чтобы «еж» вел передачи на такой же волне.

— Ну что же, наберемся терпения и посмотрим, что принесет нам ночь, — с напускным спокойствием произносит Астахов, хотя Уралову известно, что утром ему предстоит не очень приятный разговор с генералом.

После жаркого дня ночь оказывается неожиданно холодной. Астахову, страдающему хроническим бронхитом, полученным еще на фронте, приходится надеть шинель. Уралов набрасывает плащ-накидку. Медленно разъезжают они по степи от одной пеленгаторной установки к другой, различая их в темноте лишь по цветным точечкам сигнальных фонарей.

Резко пахнет травами и полевыми цветами. Звонко стрекочут кузнечики. Трепетно блещут крупные южные звезды в темном небе. Клонит ко сну. Чтобы не заснуть, Астахов спрашивает Уралова, запрокинув голову:

— А как вы по части астрономии, Василий Иванович?

— Кое-что смыслю, — улыбается Уралов. — Физика и астрономия в наши дни продвинули свой фронт дальше всех других наук — как же этим не интересоваться?

— Читал я где-то, что американская радиообсерватория «Грин Бэнк» уже второй год ведет наблюдение за какими-то звездами, в надежде принять оттуда сигналы разумных существ.

— Такие наблюдения действительно ведутся, — подтверждает Уралов. — Звезды эти — «тау» Кита и «эпсилон» Эридана. Это соседи нашего Солнца. Однако искусственных сигналов принять от них пока не удалось.

Облокотившись на руль медленно двигающейся автомашины, капитан пристально всматривается в сигнальные огоньки пеленгаторных станций, разъезжающих по полигону. Потом замечает с глубоким вздохом:

— Вот бы на что направить все усилия ученых! А мы чем занимаемся из-за этих сволочей?..

Слышно, как он плюет в темноте и даже скрипит зубами.

— Радиогалактики и радиогалактики, вспышки «сверхновых», излучение межзвездного водорода — ведь это же черт знает как интересно! А этот межзвездный водород знаете чем любопытен? Каждый атом его, оказывается, подает свой «радиоголос» в среднем лишь один раз в одиннадцать миллионов лет. И только потому, что этого водорода в космическом пространстве невероятно много, мы принимаем его сигналы беспрерывно. А тайны границ метагалактик и возможность аннигиляции материи на их стыках? Представляете себе, что это такое? А мы выслеживаем тут каких-то паршивых шпиков, пусть даже электронных…

Уралов снова умолкает, а Астахов напряженно ждет, что он скажет дальше. Что это с ним такое — результат усталости, перенапряжение или в самом деле ему все надоело, стало казаться ничтожным?..

— Вы не подумайте только, что я разочаровался в нашей работе, — словно угадав мысли Астахова, продолжает капитан. — Я знаю, что это очень нужно. Это нужно потому, чтобы позже, может быть, уже после нас, люди могли спокойно смотреть на небо, изучать звезды, покорять космос…

«Значит, я не ошибся в нем», — тепло думает Астахов и хочет сказать Уралову что-нибудь ободряющее, но замечает вдруг частое мигание сигнального огонька одной из самых дальних пеленгаторных установок.

— Смотрите-ка! — толкает он в плечо капитана, но Уралов уже и сам выруливает машину и прибавляет газу.

— Ну что?! — почти выкрикивает полковник, как только они останавливаются возле «газика» Джансаева.

Старший лейтенант, поднявшись во весь рост, официально докладывает:

— Товарищ полковник, координаты «ежа» засечены. В течение пятнадцати секунд он излучал импульсы на частоте девять и двадцать пять сотых мегагерца.

— Это где примерно? — взволнованно спрашивает Астахов, пристально вглядываясь в темную степь.

— Вон в том направлении, только сейчас не разглядишь ведь ничего. Но у меня есть точный план территории полигона. Вот взгляните, пожалуйста.

Полковник некоторое время сосредоточенно рассматривает ватман, который развернул перед ним Джансаев. Рослый лейтенант-связист подсвечивает им электрическим фонарем.

— Сейчас, конечно, идти туда нет смысла, — задумчиво, будто размышляя вслух, замечает Астахов. — Можем только все дело испортить. Впотьмах ничего не заметишь, а освещать опасно. Но и ждать до утра рискованно — «еж» может переменить позицию… А вы как считаете, товарищ капитан?

— Я не разделяю ваших опасений, товарищ полковник, — спокойно произносит Уралов. В последние дни он очень нервничал, всячески скрывая это от других. Теперь же, когда его гипотеза почти подтвердилась, прежнее хладнокровие вернулось к нему. — Найти позицию с хорошим обзором местности в степи, да еще при ограниченных размерах «ежа», не так-то просто. Думаю, что без крайней надобности он не двинется с места, ибо, надо полагать, никто не подаст ему команды сменить позицию, чтобы не прозевать завтра запуск «новой» ракеты.

— А тот импульс, который засекла «Дельта-семнадцать»?..

— Он, скорее всего, означает команду «внимание», предписывая этим стабильность позиции «ежа». Весьма возможно, правда, что импульсом этим изменяется режим его работы.

— Вы полагаете, что от него теперь потребуется более частая информация?

— Да, весьма возможно.

— Ну что ж, — заключает Астахов, — будем в таком случае считать, что мы достигли первого существенного успеха. А теперь — спать! Пусть только ваши радисты, товарищ старший лейтенант, дежурят у пеленгаторов всю ночь.

15

На рассвете в помещение, в котором спит Уралов, осторожно входит старший лейтенант Джансаев. Опасаясь потревожить полковника Астахова, он идет очень тихо, на цыпочках. Ему не приходится долго будить капитана — тот мгновенно просыпается, едва старший лейтенант приоткрывает дверь.

Повинуясь жесту Уралова, Джансаев осторожно садится возле него на диван и прерывающимся от волнения шепотом докладывает:

— Обнаружил я его, товарищ капитан… Зеленый весь, как жаба. А по форме на дыню похож, шар такой приплюснутый…

Но тут вдруг грохочут пружины дивана, на котором лежит Астахов. Хрипловатым со сна голосом полковник спрашивает:

— Вы что это там шепчетесь? Вместо того чтобы разбудить меня, улизнуть незаметно собираетесь?

Он проворно вскакивает с дивана и начинает торопливо одеваться.

— А у Джансаева новость, — очень веселым голосом объявляет капитан. — Он уже «ежом» любовался!

— Как любовался?! — круто поворачивается к Джансаеву Астахов. — Кто позволил? Вы ведь могли спугнуть его!

— Не спугнул, товарищ полковник, — успокаивает Астахова счастливый Джансаев. Широкоскулое мальчишеское лицо его сияет, раскосых глаз почти совсем не видно — одни только черные щелочки. — Я его в бинокль наблюдал. Только он совсем на ежа не похож…

— Ведите нас туда поскорее! — приказывает Астахов и первым выбегает из комнаты.

— А инженер-полковника не надо будить? — озабоченно спрашивает Уралов.

— Не надо, — досадливо машет рукой полковник. — Это не так-то просто сделать, а нам время дорого. У вас что, один только бинокль?

— Два, товарищ полковник, — отвечает Джансаев. — Один вам, другой товарищу капитану.

Джансаев идет так быстро, что полковник с капитаном едва поспевают за ним. А когда он наконец останавливается, они с удивлением видят, что в траве рядом с младшим лейтенантом связи расположился Шахов.

— Думали, наверно, что я безмятежно храплю? — смеется инженер-полковник. — А я всю ночь глаз не мог сомкнуть и, как только стало рассветать, поспешил к связистам. Они и проводили меня сюда. Нате вот, берите мой бинокль — я уже насмотрелся на этого зверя.

Солнце еще не взошло, а в степи уже совсем светло. Уралов не без трепета подносит к глазам бинокль и наводит его на ориентиры, которые указывает ему Джансаев. Там, на небольшом холмике, поросшем зеленым ежиком травки, видит он что-то похожее не то на продолговатый зеленый камень, не то на дыню.

«Да, вряд ли бедный Чукреев мог принять это за настоящего ежа», — думает Уралов.

На гладкой издали поверхности зеленого сфероида в бинокль видны темные впадины, — видимо, отверстия для объективов. И словно крошечный растрепанный кустик неподвижно торчит сложная фигурная антенна, тоже выкрашенная под цвет травы. Да, действительно, заметить такой предмет случайным взглядом трудно. Пожалуй, невозможно…

— Ну-с, что же мы теперь будем с ним делать? — нарушает размышления Уралова инженер-полковник Шахов, зябко поеживаясь на влажной от росы траве. — Каким образом подступимся к нему?

— Может быть, осторожно сетку набросим? — предлагает Джансаев.

— Нет, это не годится! — отрицательно мотает головой Уралов. — Даже если при этом не сработают его фотоэлементы, ему все равно сразу же подадут команду к «самоубийству», как только он передаст хоть один кадр сквозь эту сетку.

— Разве он передаст это тотчас, а не будет ждать ночи?

— Сегодня он может вести передачи и днем, — убежденно заявляет Уралов. — Его хозяева непременно захотят знать возможно раньше все, что тут будет происходить.

— Значит, нужно получше присмотреться к нему, может быть, и обнаружится где-то слабое звено, — решает полковник.

Приняв решение оставить тут старшего лейтенанта Джансаева, Астахов приказывает всем остальным идти завтракать, чтобы с семи часов продолжать инсценировку запуска «новой» ракеты.

16

Старший лейтенант Джансаев смотрит на «ежа» с таким вниманием, что боится даже глазом мигнуть, чтобы не прозевать какое-нибудь его движение. И хотя «еж» по-прежнему неподвижен, Джансаеву все время кажется почему-то, что он лишь притаился до поры до времени, чувствуя себя под надзором людей. Стоит, однако, отвести от него взор, как тотчас же предпримет он что-то…

Так ли это было на самом деле, или произошло все дальнейшее совершенно случайно, только «еж» действительно пришел вдруг в едва заметное движение, едва Джансаев отвел глаза от бинокля, чтобы взглянуть на часы. Может быть, правда, «еж» и раньше совершал это движение, но так медленно и осторожно, что глаз старшего лейтенанта не улавливал его. Однако, прервав на какое-то мгновение наблюдение за ним, Джансаев замечает теперь, что ноздреватое тело его сместилось немного вправо.

«А что делать, если он вдруг покатится? — тревожно думает старший лейтенант. — Неизвестно ведь, какая у него скорость?.. К тому же вон там, правее, густая трава. Ищи его потом!..»

Положение усложняется еще и тем, что к «ежу» нельзя подойти близко, чтобы не попасть в поле его зрения. Мало ли что может он предпринять, увидев возле себя человека… Но вот он, кажется, снова замер. Надолго ли? Готовится, может быть, предпринять что-то более решительное?

Летят секунды, минуты, а он по-прежнему неподвижен. Не померещилось ли Джансаеву, что «еж» двигался? Движение было ведь таким незначительным. Он сместился, видимо, всего на несколько сантиметров. Но что это происходит с его антенной?.. Она, кажется, поворачивается вокруг своей оси? Ну да, конечно! Очень медленно, но определенно поворачивается. И еще какая-то былинка вырастает из центра его корпуса… Очень тоненькая, зеленая, с небольшим утолщением на вершине.

Джансаев торопливо отстраивает окуляры своего бинокля на еще большую резкость. Утолщенная головка стерженька видна теперь совершенно отчетливо. Похоже, что она, так же как и антенна, медленно вращается.

«Уж не перископ ли это? — думает Джансаев. — Он выдвинулся на целых полметра. Осматривает местность, наверно…».

Предположив такое, старший лейтенант невольно прижимается к земле, опасаясь попасть в поле зрения «ежа». А «еж» снова приходит в движение, но не катится, а разворачивается примерно на сорок пять градусов то вправо, то влево. Перемещаясь зигзагами, он взбирается вскоре на холмик, покрытый выгоревшей на солнце желтой травой.

«Наверно, может он и перекатываться, — размышляет Джансаев, не отрывая глаз от окуляров бинокля. — Сейчас ему антенна и перископ мешают. Но они, конечно, убираются, когда ему нужно преодолевать большие расстояния».

А «еж» вполз уже на вершину холмика и, повертевшись в разные стороны, занял, видимо, более выгодную, чем раньше, позицию для наблюдения за стартовой площадкой полигона.

«Начинает он, кажется, и желтеть, — замечает вдруг Джансаев. — Прав, значит, Уралов — обладает он мимикрией, раз окрашивается под цвет местности. Совсем как хамелеон!»

«Еж» действительно становится постепенно почти таким же желтым, как и выжженная солнцем трава на холмике. Его уже нелегко отличить от нее.

Увлеченный наблюдением за «ежом», Джансаев не замечает, как подползают к нему Астахов с Ураловым.

— Ну-с, что у вас нового, товарищ старший лейтенант? — спрашивает его Астахов.

Джансаев даже вздрагивает от неожиданности. Пытается вскочить, чтобы доложить полковнику обстановку, но вовремя вспоминает о перископе «ежа» и лишь поворачивается с живота на бок. Да и Астахов прикосновением руки к его спине приказывает ему оставаться на месте. Сбивчиво от волнения сообщает он полковнику о поведении «ежа».

— А не в связи ли с только что засеченными нами импульсами проделывал «еж» эти эволюции? — спрашивает Астахов Уралова. — Когда это было, товарищ старший лейтенант?

— В шесть тридцать пять, товарищ полковник, — отвечает Джансаев. — Я как раз в это время на часы посмотрел.

— Время совпадает, — подтверждает Уралов. — Неужели «ежа» корректирует кто-то, находясь неподалеку от нашего полигона?

— Почти не сомневаюсь в этом, — убежденно произносит Астахов. — Импульсы были ведь на ультракоротких волнах. При столь малых размерах антенны «ежа» она могла принять их лишь с расстояния двадцати пяти — тридцати километров. А то, что кто-то должен был корректировать перемещение и позицию «ежа», — для меня всегда было несомненно.

Некоторое время он смотрит в бинокль, потом спрашивает:

— А инженер-капитану Серегину, обнаружившему эти импульсы, не удалось запеленговать район их излучения?

— Они были слишком краткими, — отвечает полковнику капитан Уралов. — Первый длился всего полторы секунды, второй — полсекунды.

— Это очень осложнит нашу работу, — задумчиво произносит полковник Астахов. — Хорошо, однако, что мы теперь хоть знаем об этом.

— А разве этих корректировщиков нельзя обнаружить без пеленга? — спрашивает Джансаев. — Если они подавали сигналы с расстояния тридцати километров, то это ведь в зоне нашего полигона. А если это так, то их легко будет обнаружить и ликвидировать. Полигон ведь хорошо просматривается и охраняется.

— А нужно ли, вернее — разумно ли ликвидировать их? — спрашивает Уралов. И Астахов понимает его.

— Да, я тоже об этом подумал, — говорит он. — Нельзя, нецелесообразно их сейчас ликвидировать. Это сразу же насторожит тех, кто ведет прием информации «ежа». Они ведь связаны, наверно, с корректировщиками какой-нибудь сигнализацией. А вот обнаружить, где именно могут находиться корректировщики «ежа», необходимо! Подумайте, как это можно сделать, товарищ Уралов. Посоветуйтесь с начальником охраны полигона.

17

Начальник охраны полигона «тринадцать дробь три» капитан Хасанов, разостлав на столе большую крупномасштабную карту территории полигона, водит по ней карандашом, знакомя Уралова с рельефом:

— Топография здешней местности, как вы сами видите, степная, равнинная, хорошо просматриваемая во всех направлениях. Тут все как на ладони. А в радиусе тридцати километров она вообще переходит в голую пустыню.

— Да, маскироваться тут, конечно, нелегко, — соглашается Уралов.

— А вы не знаете, удалось ли установить направление импульсов, поданных «ежу» на ультракоротких волнах? — спрашивает Хасанов.

— Инженер-капитан Серегин установил это совершенно точно. Они шли с юго-востока.

— А что же у нас тут на карте? — оживляется капитан Хасанов. — Ага, вот какая картина! Видите направление бергштрихов на горизонталях? Они показывают понижение местности. Да это видно и по отметкам высот. Весь этот район лежит, значит, значительно ниже, чем стартовая зона полигона. Не думаю, чтобы отсюда без высокой антенны можно было бы вести передачу ультракороткими волнами на расстояние не только в тридцать, но и в двадцать километров.

— А откуда, по-вашему, можно было бы с помощью УКВ подать какой-нибудь сигнал «ежу»? — спрашивает Уралов, проникаясь уважением к рассудительности Хасанова.

Начальник охраны полигона еще ниже склоняется над картой, вглядываясь в ее юго-восточный участок.

— Полагаю, что это может быть где-то за пределами территории полигона, — произносит он наконец и, усмехнувшись, добавляет: — Не думайте только, что я это утверждаю потому…

— Ну что вы, товарищ Хасанов! — смеясь перебивает его Уралов. — Я и не думаю подозревать вас в защите чести своего мундира. Приглядевшись к вашей карте, я и сам теперь вижу, что скорее всего подошел бы для передачи сигнала «ежу» ультракороткими волнами вот этот район. Тут местность идет на подъем, много холмов и даже растут, кажется, деревья.

— Да, тут есть даже рощи, — подтверждает Хасанов.

— Значит, можно вести передачу не только с вершины одного из этих холмов, но и с вершины какого-нибудь дерева?

— Можно ведь все это точно высчитать, — предлагает Хасанов, беря лист чистой бумаги. — Определим сначала взаимное превышение точек в этих районах. Тут есть абсолютные отметки высот, так что подсчитать нетрудно. Расстояние между стартовой площадкой и этими холмами тоже нам известно. Прикинем приблизительно и высоту дерева. Ну вот, пожалуйста. Я вам все тут записал, — протягивает Хасанов бумагу Уралову. — Вы ведь знаете радиус распространения ультракоротких волн в зависимости от высоты места их передачи, вот и прикиньте теперь, как далеко они смогут проникнуть.

Капитан Уралов раздумывает некоторое время, подсчитывая что-то в уме. Потом чертит на карте прямую линию, соединяющую стартовую зону полигона с самым высоким холмом в юго-восточном углу карты.

— А тут нет никаких возвышенностей, которые могли бы помешать прямолинейному распространению этого луча? — спрашивает он Хасанова. — Ну, в таком случае передача могла, конечно, вестись и с расстояния до пятидесяти километров.

— Нужно, значит, принять какие-то меры для обнаружения лиц, ведущих эти передачи? — спрашивает Хасанов.

— Этим займется сам полковник Астахов. Я сейчас доложу ему обо всем.

…Выслушав капитана Уралова, полковник Астахов замечает:

— А я уже связался с республиканскими работниками государственной безопасности. Нужно будет только дать им теперь более точные координаты. Ну, а у нас все готово для продолжения «спектакля», который, видимо, заинтересовал уже «ежа».

18

Полдень. Немилосердно печет солнце. Капитан Уралов и старший лейтенант Джансаев, мокрые от пота, лежат в густой траве с биноклями в руках. Русую голову капитана стискивает стальной обруч телефона полевой радиостанции. Уралов только что доложил полковнику Астахову обстановку и теперь, переключившись на прием, слушает его указания.

— Ну, что там у них? — спрашивает Джансаев, как только капитан выключает рацию. — Собираются они запускать эту бутафорию? — Он кивает в сторону стартовой площадки, на которой, окруженное ажурными фермами направляющих, возвышается грозное тело ракеты. Вокруг нее давно уже кипит энергичная деятельность. Пожалуй, еще ни одна из ее предшественниц не привлекала к себе такого внимания механиков. Одни из них внизу, у стабилизаторов, возятся с воздушными и газовыми рулями, другие на подъемных кранах причудливой конструкции осматривают что-то в ее носовой части. Суетятся вокруг и электрики с радистами. Впечатление такое, будто и в самом деле на стартовой площадке происходит что-то очень значительное.

— Да, — улыбаясь произносит капитан Уралов, вытирая рукавом пот со лба, — зрелище внушительное. Из подполковника Загорского вышел бы неплохой режиссер. Думаю, они на это клюнут. Для них ведь важен не столько сам запуск, сколько подготовка к нему, позволяющая строить догадки о конструкции. Запускать ее мы, конечно, не будем, а примерно через часок можно сделать вид, будто у нас что-то не ладится, и начать опускать ракету на землю.

— А они не догадаются, что мы хитрим?

— Не думаю. Со стороны ведь все выглядит очень правдоподобным. А что касается неполадок, то на полигонах Вумера в Австралии и на Атлантическом побережье Америки это самое обычное явление…

Джансаев приглушенно смеется, прильнув глазами к окулярам бинокля. А солнце будто рассвирепело — печет все ожесточеннее. Лишь легкий ветерок, приносящий многообразные запахи степи, слегка освежает потные спины офицеров. Уралов не выспался, его клонит ко сну, но он героически сопротивляется, бесплодно размышляя о том, как обезвредить «электронного Пауэрса», не дав ему взорваться…

А «еж» лежит совершенно неподвижно, будто пожелтевший от времени булыжник. Лишь кустик замысловатой антенны его шевелится иногда не то от ветра, не то под воздействием каких-то скрытых внутри «ежа» механизмов. Уралов хочет обратить на это внимание Джансаева, но тут в рации, все время включенной на прием, раздается щелчок. Капитан плотнее прижимает наушники и слышит напряженный от волнения голос радиотехника:

— «Ежик» (за «электронным шпионом» осталось прежнее прозвище) ведет передачу!.. «Ежик» ведет передачу!.. Включаю метроном. Выключу его, как только передача прекратится.

Уралов слышит теперь дробный монотонный звук маятника метронома, аккуратно отмеряющего полусекунды.

— Следите за ним внимательнее, Ахмет, — торопливо шепчет капитан Джансаеву. — «Еж» ведет передачу…

Уралов и сам поспешно хватает бинокль, но в это время раздается испуганный крик старшего лейтенанта:

— Куда же ты, мерзавец! Назад, Шайтан, назад!..

Теперь и Уралов видит, как через поле к ним стремглав несется черная лохматая собачонка. Он узнает в ней пса Джансаева, по кличке Шайтан. Утром Шайтана закрыли в сарае, но он каким-то образом вырвался на волю и вот несется к своему хозяину прямо через холмик, на вершине которого лежит «еж».

— Ложитесь, капитан!.. — хриплым от волнения голосом кричит Джансаев, видя, что собаку не остановить. А Шайтан уже возле «ежа». Еще мгновение — сработает фотоэлемент, и «электронный шпион» вместе с Шайтаном взлетят на воздух!..

Джансаев плотнее прижимается к земле, а Уралов лишь втягивает голову в плечи, не отрывая глаз от бинокля. Но вот Шайтан перемахивает через «ежа», слегка задев его мохнатым хвостом, и… ничего не происходит. Еще несколько прыжков, и Шайтан уже радостно повизгивает возле хозяина, норовя лизнуть его в нос.

— Ну просто форменный шайтан! — недоуменно восклицает Джансаев. — Не взорвался!..

И как раз в это время умолкает метроном. Передача с «ежа» кончилась. Капитан жестом просит старшего лейтенанта замолчать и настороженно прислушивается. Но телефоны наушников молчат.

Лишь через несколько томительных секунд раздается голос радиотехника:

— Все. Кончилась передача. Длилась она дольше обычного — целых двадцать пять секунд. А как там у вас? Есть что-нибудь новое?

— Все по-прежнему, — вяло отвечает капитан и приказывает радиотехнику: — А вы не выключайтесь. Дежурьте непрерывно и держите со мной связь.

— Как же это так могло произойти, товарищ капитан? — растерянно произносит Джансаев, едва Уралов прекращает разговор с радиотехником. — Почему «еж» не взорвался? Или он не реагирует на собак?

— А какая разница — собака или человеческая рука? — пожимает плечами Уралов. — Фотореле «ежа» и в том, и в другом случае должно было сработать, ибо ваш Шайтан на какое-то мгновение перекрыл доступ света к фотоэлементам.

— А может быть, этот «еж» и не взрывается вовсе?..

— Не думаю.

— Тогда выходит, что этот чертов пес чуть все дело нам не испортил, — грозно смотрит Джансаев на Шайтана, поджавшего хвост и виновато опустившего морду.

А капитан Уралов, задумавшийся о чем-то, восклицает вдруг:

— А может быть, наоборот, дорогой Ахмет! Может оказаться, что ваш Шайтан хорошую службу нам сослужил.

Джансаев удивленно мигает черными глазами.

— Непонятно, товарищ капитан…

Уралов некоторое время молчит, обдумывая неожиданно родившуюся догадку и сам еще не веря в ее достоверность. Потом произносит уже более спокойно:

— Мне думается, Шайтан остался жив только потому, что ему очень повезло.

— Как всякому шайтану, — смеется Джансаев. А опальный пес, почувствовав, что гроза миновала, подползает поближе к своему хозяину, кладет морду ему на спину и тяжело вздыхает.

— Насчет прочих шайтанов не знаю, а этому определенно повезло, — совершенно серьезно повторяет Уралов. — Ваш Шайтан перемахнул через «электронного шпиона» как раз в то время, когда он вел передачу. На это, видимо, уходила вся энергия «ежа», и остальные его механизмы, в том числе и фотореле, бездействовали. Вот почему не сработал его взрывной механизм и уцелел Шайтан. Как по-вашему, естественно такое допущение?

— Еще как естественно! — восторженно восклицает Джансаев. — Ничего другого и придумать невозможно! Ай, молодец Шайтан! Будет тебе за это королевский обед. Весь мой шашлык получишь до последнего кусочка! При свидетелях говорю.

19

Выслушав Уралова, полковник Астахов задумчиво качает головой. Он не очень верит в догадку капитана. Уж очень все просто получается. Зато инженер-полковник Шахов, который еще совсем недавно больше всех во всем сомневался, сразу же всему поверил.

— А меня убеждает именно эта простота объяснения происшествия с Шайтаном, — твердо заявляет он. — В связи с этим я хотел бы предложить следующий план дальнейших действий.

Торопливо расстегнув гимнастерку, он вытирает потную шею и продолжает:

— Поскольку нам теперь известно, что во время передачи «еж» безопасен, в это-то время, следовательно, его и можно взять… Подождите улыбаться, я ведь не все еще сказал. Как, однако, это сделать в короткие двадцать пять секунд, не зная его устройства?

Он снова делает паузу.

— Да не выматывайте вы наши нервы, — полушутя-полусерьезно просит Астахов. — Драматизма тут и без того хватает.

— Ничего, ничего, — усмехается Шахов, — для наших нервов это хорошая закалка, ибо то, что я предложу, потребует от нас большого хладнокровия. А теперь хотелось бы, чтобы вы вспомнили, что когда-то я работал экспертом в отделе научно-технической экспертизы военной прокуратуры.

Все смотрят на него с удивлением. Старший лейтенант Джансаев даже рот открывает в ожидании чего-то сверхъестественного. А изнемогающий от жары тучный Шахов снова расстегивает гимнастерку.

— Вот мы и воспользуемся теперь моим опытом в этой области и произведем техническую экспертизу «ежа», — очень просто заключает он, будто речь идет не о рискованном эксперименте, а об исследовании вещественных доказательств какого-то заурядного уголовного дела.

Полковник Астахов, начиная злиться, собирается заметить Шахову, что сейчас не до шуток, а инженер-полковник, покопавшись в своем чемодане, торжественно кладет на стол небольшой свинцовый контейнер цилиндрической формы, металлический штатив и несколько рентгеновских кассет.

— Знаете, что это такое? — спрашивает он. — Гаммаграфическая установка. Я захватил ее, полагая, что нам придется кое-что просвечивать. Капитан Уралов, конечно, знает, что это за штука, остальным я коротко объясню. В общем, это почти то же самое, что и рентген, только гораздо проще и удобнее. Заряжается она различными радиоактивными изотопами, в зависимости от того, какие предметы нужно просвечивать.

— Тут что — кобальт-шестьдесят? — спрашивает Уралов.

— Нет, тулий-сто семьдесят. Из всех известных в настоящее время радиоактивных изотопов с мягким гамма-излучением, он наиболее приемлем для просвечивания не очень толстых стальных пластинок, алюминия и пластмасс. «Еж», видимо, сооружен именно из этих материалов. Снимки, произведенные гаммаграфической установкой, обладают хорошей контрастностью и дают возможность отчетливо различить все детали внутреннего устройства просвечиваемого объекта.

— А какая экспозиция необходима для этого?

— Я зарядил установку тулием самой высокой активности, — заверяет Шахов. — Кассеты тоже заряжены очень чувствительной пленкой, так что величина экспозиции будет незначительной. Думаю, что за двадцать пять секунд мы вполне успеем сделать несколько снимков.

— А я бы не стал рассчитывать на двадцать пять секунд. Нужно уложиться в пятнадцать, — советует полковник Астахов.

— Да, это резонно, — соглашается Шахов. — Нужно к тому же отработать все необходимые действия с гаммаграфической установкой на макете «ежа». Это позволит приобрести необходимую сноровку. Ну так как же, Анатолий Сергеевич, благословляете вы мою идею?

Прежде чем окончательно решиться на эксперимент, предлагаемый Шаховым, полковник Астахов, на котором лежит ответственность за всю операцию, долго раздумывает. Другого выхода, однако, нет, и он соглашается, наконец, на план инженер-полковника.

Но тут возникает новая трудность: кому поручить? Уралов молод и отважен, но ведь он никогда не работал с таким аппаратом. Шахов же хотя и опытен в подобных делах, но немолод, тучен и неповоротлив… «Репетиция», которую собирается он провести, мало что даст, да и времени для этого почти не остается…

— А над тем, кого благословить на это, вы голову не ломайте, Анатолий Сергеевич, — будто прочитав мысли Астахова, спокойно произносит инженер-полковник. — Доверьте это мне, как бывшему эксперту, имеющему необходимый навык в обращении с гаммаграфическими установками. Живот мой этому не помешает. Придется ведь не художественной гимнастикой заниматься. А руки у меня еще достаточно крепки и проворны. Дайте мне только старшего лейтенанта Джансаева в помощники, он парень толковый. А за Ураловым останется потом, может быть, самое трудное — обезвреживание «ежа».

Разве можно что-нибудь возразить против этого? И Астахов молча кивает в знак согласия.

А когда Шахов с Джансаевым уходят отрабатывать технику гаммаграфирования «ежа», полковник решает посоветоваться с Загорским, какой «спектакль» организовать на стартовой площадке, чтобы привлечь еще большее внимание «электронного шпиона» и вынудить его вести более частые передачи.

— Инсценируем неудачу, — предлагает Загорский. — Сделаем вид, будто обнаружились неполадки в системе управления нашей ракетой. Я лично стану распекать за это своих инженеров и техников. И можете не сомневаться — разыграем все, как по нотам.

— Ну что ж, давайте попробуем сыграть такую сценку, — соглашается Астахов. — Только не переигрывайте.

20

Может быть, и не так уж много времени уходит на осуществление рискованной операции, предложенной Шаховым, полковнику Астахову кажется, однако, что длится она целую вечность. Но вот наконец инженер-полковник и старший лейтенант стоят перед ним, живые и невредимые, и он крепко жмет им руки.

— Ну, герои, рассказывайте, как вам это удалось, — радостно говорит он, похлопывая по плечу старшего лейтенанта Джансаева. — Можете мне на слово поверить, до чего я тут за вас переволновался.

— А рассказывать особенно нечего, — каким-то усталым голосом неохотно отвечает инженер-полковник, с ожесточением выжимая мокрый носовой платок. — Пришлось, конечно, слегка струхнуть, сами понимаете, работали не в фотоателье. Да и «еж» тоже ведь не девица, готовая сидеть перед аппаратом сколько угодно, лишь бы хорошо получилось… В общем — пришлось поторапливаться. Никогда еще, пожалуй, не ощущали мы так остро, что такое время… Задержись мы еще хоть на одну секунду, снимать было бы нечего… и некому.

Он махнул рукой и, тяжело ступая, пошел прочь. Лишь от старшего лейтенанта Джансаева удается узнать подробности.

— Вначале все шло хорошо, — возбужденно размахивая руками, рассказывает Джансаев. — Инженер-полковник дежурил у рации, а я, облачившись в маскхалат, пополз к «ежу» и в полутора метрах от него осторожно выкопал окопчик. А как только передали по радио, что «еж» начал передачу, мы тотчас же бросились к нему — дорога была каждая секунда. Так как нами заранее было все отрепетировано, я действовал довольно четко. И у инженер-полковника тоже все ладилось сначала. Расчеты свои мы хотя и основывали на том, что передача будет вестись около двадцати пяти секунд, решили сделать, однако, всего две гаммаграфии с разной выдержкой. На это у нас уходило на репетиции пятнадцать секунд.

Джансаев очень волнуется и то и дело вытирает ладонью мокрый лоб.

— Может быть, хотите газированной воды, Ахмет? — предлагает Уралов.

— Нет, спасибо. От воды только больше пить хочется. Лучше перетерпеть… Ну так вот — первый снимок сделали мы, значит, довольно быстро. Я держал штатив с контейнером, инженер-полковник занимался экраном. А когда понадобилось сменить кассеты, он вдруг уронил их… Обе сразу… Ну, думаю, сдали, значит, нервы… Хотел подхватить его под мышки, чтобы оттащить от этого чертова «ежа», но он схватил вдруг кассеты и какими-то судорожными движениями стал их ощупывать. А на исходе уже пятнадцатая секунда… Как он второй снимок сделал, я и не заметил даже. Помню только, как он сказал: «Ну, теперь все!..» и подтолкнул меня к окопчику. Долго мы потом лежали совершенно без сил. На инженер-полковника просто смотреть было страшно. Да и я, наверно, был хорош…

Разволновавшийся Джансаев все-таки протягивает руку к сифону с газированной водой и жадно выпивает целый стакан, не переводя дыхания.

— Потом, когда мы отлежались немного, — продолжает он, — инженер-полковник объяснил мне, что с ним произошло: «Чуть было не испортил я все дело, Ахмет. И не потому, что уронил кассеты, — от волнения никак не мог найти сделанных на них пометок. А сунуть вторично отснятую кассету значило погубить оба снимка. Потом все-таки нащупал нужную пометку»… Вот ведь какая история приключилась! Я бы, правда, на его месте и не стал бы второго снимка делать, а он упрямым оказался…

«А может быть, это он из-за меня так рисковал? — взволнованно думает Уралов о Шахове. — Знает ведь, что моя работа по обезвреживанию «ежа» зависит от этих снимков. Чем больше снимков, тем больше шансов на успех. Может быть, даже и на то, чтобы в живых остаться…»

Изучать гаммаграфии собирается целый «консилиум», состоящий из Астахова, Шахова, Уралова, Джансаева, нескольких радиотехников и командира саперного подразделения майора Васина. Изображение «нутра» «ежа» на гаммаграфиях оказывается достаточно четким. Во всяком случае, верхний ряд его механизмов вполне различим. Радиотехники сразу же распознают электронно-лучевую трубку и отдельные элементы программного устройства.

— А вот это, видимо, кремниевые батареи, преобразующие солнечную энергию в электрическую, — замечает старший лейтенант Джансаев. — Надо полагать, имеются тут и химические источники питания.

— Не это сейчас главное, — повышает голос инженер-полковник Шахов. — Важнее всего — раскрыть взрывную систему. Вы ничего тут по своей части не заметили, товарищ майор? — обращается он к Васину.

— Пока не замечаю, — смущенно признается майор. — Видимо, взрывчатка либо не получилась при просвечивании, либо находится где-то в самом центре «ежа»…

— Весьма возможно, что ее вообще нет, — замечает кто-то.

— А мы должны исходить из худшего — полагать, что «еж» все-таки заминирован, — убежденно заявляет Астахов.

— Абсолютно согласен с вами, — одобрительно кивает головой инженер-полковник. — Исходить будем только из этого. Нужно и искать, следовательно, если не взрывчатку, то механизм, подающий сигнал к взрыву. Это даже важнее, чем сама взрывчатка.

— А таким механизмом может быть только фотореле, — замечает молчавший до того капитан Уралов. — И вот один из его фотоэлементов.

— Один? — усмехается Шахов. — А я думаю, что не один. «Ежу» для полной безопасности необходим круговой обзор, так сказать. И мне думается, что вот это пятнышко — тоже фотоэлемент.

— Да, пожалуй, — соглашается полковник Астахов. — Где-то, значит, должен быть выключатель этих фотоэлементов. В противном случае «еж» может ведь подорвать и своих хозяев… Но я не вижу тут никаких признаков такого выключателя. Может быть, он под кожухом?

— А я не думаю, что выключатель фотоэлементов находится под кожухом, — упрямо качает головой Шахов. — Он должен быть где-то на поверхности «ежа». Я даже догадываюсь, где именно. «Еж», видимо, сконструирован таким образом, что центр его тяжести смещен к одной из стенок. Тогда всякий раз, как только «еж» прекращает движение, эта стенка оказывается внизу и становится донной частью. Вот там-то, в каком-нибудь углублении, и нужно искать выключатель. Логично?

— Логично, — соглашается Астахов.

Посовещавшись еще некоторое время, все, кроме дежурных радистов, отправляются отдыхать. Операция по обезвреживанию «ежа» назначается на следующий день, когда возобновится инсценировка запуска «новой» ракеты.

21

В тот же день решается и вопрос: кто будет разминировать «ежа». Кандидатура Уралова является бесспорной. В помощь ему предполагается дать одного из техник-лейтенантов, но тут к полковнику Астахову является старший лейтенант Джансаев и почти слезно просит назначить помощником Уралова его.

— Вы были уже помощником у инженер-полковника Шахова, — строго замечает ему полковник. — Зачем же вам рисковать вторично?

— Потому и прошусь, что уже был, — с обезоруживающей улыбкой отвечает Джансаев. — Я вроде обстрелянный уже.

— Ну, а как вы на это смотрите, товарищ капитан? — обращается полковник к Уралову.

Капитану очень хочется, чтобы помощником у него был именно Джансаев, но ему жаль Ахмета — неизвестно ведь, чем еще может все это кончиться…

— Я тоже думаю, товарищ полковник, что вторично рисковать ему не следует.

— Ну, вот видите, товарищ Джансаев…

И все-таки Ахмет ухитряется уговорить их обоих.

— Ай-ай-ай… — укоризненно качает он головой. — Совсем, значит, нет в меня веры у товарища капитана? А ведь если бы не я в тот раз и не мой Шайтан, знали бы вы разве ахиллесову пяту «ежа»? Нельзя так, товарищ капитан… Несправедливо это. Прикажите ему, товарищ полковник, взять меня с собой…

От волнения Джансаев, безукоризненно владеющий русским языком, начинает вдруг говорить с акцентом.

— Ну что с ним поделаешь! — сдаваясь, восклицает Уралов. — Придется, видно, взять. Идемте, дружище Ахмет!

И он крепко обнимает старшего лейтенанта за плечи.

— Ну, а теперь идите отдыхать, — советует им Астахов. Завтра у вас будет нелегкий день.

Они ложатся спать в одиннадцать часов вечера и долго не могут заснуть. Около двенадцати Уралов осторожно поднимается с дивана и, стараясь не разбудить Астахова, выходит в небольшой дворик, за которым начинается степь. Долго стоит, запрокинув голову в звездное небо. Темно и тихо вокруг, только лучи прожекторов изредка прощупывают территорию полигона, помогая солдатам капитана Хасанова нести их службу. Знает Уралов, что кроме них не спит сейчас и еще кто-то, дежуря у аппаратуры, засекающей импульсы, принимаемые и излучаемые «ежом».

Пора, однако, возвращаться — может быть, удастся все-таки заснуть.

…На рассвете Астахова и Уралова бесцеремонно будит Шахов.

— Вставайте! «Еж» исчез!

Полковник и капитан вскакивают почти одновременно.

— Как?.. Когда?.. — охрипшим голосом спрашивает Астахов.

— Неизвестно.

— Но как же так? — недоумевает полковник. — Без сигнала он ведь не мог ничего предпринять. Неужели прозевали сигнал?

— В том-то и дело, что не прозевали. Не было никакого сигнала. Я сам дежурил всю ночь вместе с инженер-капитаном Серегиным и двумя техниками. За всю ночь вообще не было зарегистрировано ни одного импульса ни на коротких, ни на ультракоротких.

— Так в чем же тогда дело? Чем объяснить его исчезновение?

— Я бы сам хотел это знать, — разводит руками Шахов.

— А что, если ему это было заранее задано? — неожиданно произносит молчавший до сих пор Уралов.

— То есть как это задано?

— Когда наблюдал за ним вчера вечером Джансаев, он заметил, как «еж» с помощью перископчика изучал местность, — высказывает свое предположение Уралов. — Может быть, он присмотрел тогда более удобную позицию для наблюдения за стартовой площадкой полигона. Сообщил о том во время передачи и получил задание перебраться туда ночью.

— Но почему ночью? Перекатывался же он и днем.

— А на какое расстояние? Всего пять-шесть метров. Да и то фактически не перекатывался, а переползал. А тут пришлось, видимо, преодолеть значительно большее расстояние, и, чтобы не привлечь случайно чьего-нибудь внимания, ему было предписано сделать это ночью.

— Не очень это убедительно, — качает головой Шахов. — Я скорее поверил бы, что мы чем-то насторожили хозяев «ежа» и они временно вывели его из игры.

— Но нужно ведь срочно что-то предпринять, — не очень уверенно произносит Астахов.

— А что? — пожимает плечами инженер-полковник. — Ходить искать его по полю, чтобы этим еще более насторожить его корректировщиков?

— А может быть, пришла пора ликвидировать этих корректировщиков? — спрашивает Уралов. — Их ведь, наверное, обнаружили уже?

— В том-то и дело, что еще не обнаружили, — вздыхает Астахов.

— Тогда нужно набраться терпения, — предлагает Уралов, — и продолжать инсценировку запуска новой ракеты. Возможно, «еж» передаст об этом какую-нибудь информацию в течение дня.

Уралов, однако, не совсем уверен, что «еж» исчез бесследно. Перекатился, наверно, как и раньше, на несколько метров и лежит себе где-нибудь в траве. Вот взойдет солнце, посветлеет степь и обнаружится беглец.

И он не спешит к Джансаеву, который, конечно же, все глаза уже просмотрел, всматриваясь в чахлую растительность степи и подозревая в каждой кочке притаившегося «ежа». Умывшись, он собирается позавтракать, хотя и не чувствует никакого аппетита. А когда выходит на свежий воздух, направляясь в столовую, неожиданно решает:

«Надо немедленно идти к Джансаеву. Все равно ведь ничего не удастся проглотить в таком состоянии…»

Еще издали замечает он непривычно ссутулившуюся фигуру старшего лейтенанта.

— Что приуныли так, Ахмет? — деланно бодрым голосом спрашивает он.

Джансаев пытается объяснить ему что-то, но капитан перебивает его:

— Я уже в курсе дела. Не думаю, однако, что «еж» от нас удрал. Вот взойдет солнце…

— Э, какое там солнце! — сокрушенно машет рукой Джансаев. — И без него совсем уже светло. Вон там он вчера лежал, а теперь и след его простыл. Сами видите, на какое расстояние степь просматривается, не заметили бы мы разве, если бы он поблизости был? Я ведь с биноклем все тут просмотрел.

Укрыться от взора внимательного наблюдателя «ежу» действительно негде. Это ясно и Уралову, но он все еще не теряет надежды.

— Подождем все-таки солнышка, — говорит он. — В его лучах прорисуются тут все детали и обнаружится наш беглец.

— Ох, едва ли!.. — вздыхает Джансаев. — «Еж» мастак маскироваться. До самой ночи, наверно, притаится теперь в каком-нибудь тайничке.

— А перископчик? Он непременно ведь будет им манипулировать.

— Это пожалуй. Однако, заметишь его разве? Он ведь как былинка, а их вон сколько вокруг. Нет, товарищ капитан, наш слишком несовершенный глаз этого не уловит. Тут необходимо специальное устройство, но нет еще, наверно, такого…

— Почему же? Специалисты по бионике уже сконструировали такое устройство, имитирующее лягушачий глаз.

— Лягушачий?

— Именно. И по той причине, что он способен по-разному реагировать на движущиеся и неподвижные предметы. Эта способность дает лягушке возможность сосредоточивать внимание только на своей добыче. На летящей мошке, например. А информация о неподвижных предметах даже не поступает в ее мозг. Она отсеивается и не мешает мозгу производить расчеты для прыжка на мошку.

— Конечно, мозг лягушки не так сложен, как наш, — усмехается Джансаев, — однако это все-таки мозг.

— А что такое мозг? Система нервных клеток — нейронов. Ученые давно уже научились имитировать их работу. Живой нейрон может ведь находиться всего в двух состояниях: возбужденном и спокойном, точно так же, как и электрическая лампочка может лишь гореть или не гореть.

— Это-то я знаю. По этому принципу работают и электронные вычислительные машины.

— Ну так вам тогда легко себе представить, что путем соединения искусственных нейронов друг с другом или с какими-либо электронными приборами, как, например, с фотоэлементами, можно создать и такое устройство, которое будет имитировать работу глаза лягушки.

— Ну да, конечно, я представляю себе это. Но ведь у нас с вами нет такого устройства, — снова вздыхает Джансаев. — Надежда, значит, только на то, что «еж» начнет передавать какую-нибудь информацию и мы тогда запеленгуем его.

— Да, к сожалению, главная надежда действительно только на это, — соглашается капитан Уралов.

…Теперь у пеленгаторов дежурят почти все сотрудники полковника Астахова. Лишь инженер-полковника удается отправить спать, но и он, отдохнув после бессонной ночи всего три часа, возвращается в штабную машину с пеленгационной аппаратурой.

Заметив хмурый вид Астахова, он оправдывается:

— Все равно ведь почти не спал, а только нервную систему выматывал…

Время переваливает уже за полдень, а «еж» все помалкивает, хотя на стартовой площадке теперь оживленнее, пожалуй, чем вчера. Подполковник Загорский мастерски разыгрывает необычайную суету вокруг ракеты в связи с «неполадками» в ее системе управления.

— Прямо-таки настоящий МХАТ! — усмехается инженер-полковник Шахов.

Ничто, однако, не помогает — «еж» безмолвствует весь день. А вечером Астахову сообщают наконец, что республиканская оперативная группа государственной безопасности напала на след какой-то подозрительной личности именно в том районе, из которого предполагалась корректировка «ежа».

— А опытные ли люди в этой опергруппе? — с тревогой спрашивает Шахов.

— Вполне, — успокаивает его Астахов. — Ее возглавляет подполковник Бекбулатов, которого я лично знаю. Думается мне также, что корректировщик «ежа» давно покинул бы свой пост, если бы «еж» был выведен с полигона. Нужно, значит, в самом деле набраться терпения и ждать. Не сомневаюсь, что рано или поздно, но он еще подаст свой голос.

А ночью действительно удается засечь передачу «ежа». Она длится на сей раз целую минуту.

— Выговорился, значит, за весь день, — усмехается Шахов.

— Поверьте моему слову, — убежденно заявляет подполковник Загорский, — завтра они «обяжут» его информировать их и днем.

— Это почему же? — удивляется Шахов.

— А потому, что наша ракета снова на стартовом столе. Это значит, что завтра мы должны будем ее запустить. Думаю, что хозяевам «ежа» интересно будет узнать об этом не ночью, а возможно скорее. Им ведь известно уже, что первый старт ее «сорвался».

— Да, пожалуй, это действительно должно их заинтересовать, — соглашается Астахов. — Значит, нам нужно с утра быть наготове. «Ежа» ведь запеленговали уже?

— Так точно, товарищ полковник! — докладывает Джансаев. — Мы теперь оборудуем возле него хорошо замаскированный окопчик, удобный для наблюдения.

— Нужен не один, а два таких окопчика, — приказывает Астахов. — Один будет для наблюдения, а второй поближе к «ежу» для укрытия в случае возможного взрыва.

— Есть, товарищ полковник! Все будет сделано!

22

И вот капитан Уралов со старшим лейтенантом Джансаевым снова настороженно прислушиваются к шорохам электрических разрядов в наушниках радиотелефонов. Внешне Уралов очень спокоен, но мысли его тревожны. Надо было бы написать письмо матери, мало ли что… Все ведь очень туманно. Выключателя фотоэлементов у «ежа» скорее всего вообще нет. Да и зачем он нужен? Управляют ведь им издалека, а выкатывать его с полигона и разряжать никто, наверно, не собирается. Скорее всего, как только он сослужит свою службу, его подорвут специальным импульсом.

Беспокойные мысли Уралова нарушает Джансаев:

— А известно вам, товарищ капитан, как они этого «ежа» сюда закатили?

— Ну, это дело нехитрое.

— А все-таки?

— Через государственную границу его перевезли, конечно, в разобранном виде, по частям. Каждая отдельная деталь «ежа» была при этом, наверно, так расчленена, что догадаться о ее назначении не представлялось возможным. А осуществить перевозку всех этих деталей могли какие-нибудь иностранные «туристы». Весьма возможно даже, что «еж» прибыл в Советский Союз с дипломатической почтой какого-нибудь иностранного посольства.

— А потом кто-то из этих «дипломатов», наверно, подбросил его к развилке шоссе у юго-восточного участка нашего полигона, — хмуро замечает Джансаев. — Теперь я почти не сомневаюсь, что это именно так и было. Примерно месяц назад мои связисты линию там прокладывали и видели, как какая-то подозрительная машина слишком уж долго у той развилки «ремонтировалась». Я, правда, думал тогда, что это случайность, но доложил все-таки кому следует. Ваше начальство должно было бы знать об этом.

— О том, что к полигону вашему проявляет интерес иностранная разведка, начальству нашему действительно давно уже известно, — подтверждает Уралов. — Кроме нас с полковником Астаховым этим и другие ведь занимаются. Примерно полгода назад в вашем районе задержали какую-то подозрительную личность. Но тогда они и мечтать не могли проникнуть так близко к пусковым установкам полигона. А теперь вот «еж» дал им такую возможность. Наверно, они действительно сгрузили его у развилки шоссе. А потом уж, корректируемый специальными импульсами, покатился он в заданном направлении.

— А ведь такого «ежа» можно было бы на Луну или на какую-нибудь другую планету забросить, — задумчиво произносит Джансаев. — Сколько бы он интересных сведений передал на Землю о наших космических соседях!

Потом они умолкают на некоторое время, пристально всматриваясь в ноздреватое тело «ежа». Уралов задумчив сегодня, да и у Джансаева что-то пропала охота разговаривать. В голову лезут назойливые мысли: «А что, если корректировщик нас все-таки засек?.. Не мог он разве догадаться, что нам известна ахиллесова пята «ежа»? Тогда ему ничего не стоит прервать его передачу на первой же секунде и предоставить все остальное фотоэлементам. А они сразу же сработают, как только станет к ним поступать достаточное количество энергии, чтобы привести в действие фотореле, подключенное к взрывателю заряда «электронного шпиона».

У Джансаева даже дрожь пробегает по спине от таких мыслей…

Но вот наконец в наушниках радиотелефонов раздается условный сигнал. Капитан и старший лейтенант мгновенно выскакивают из окопчика и, пригнувшись, словно под огнем противника, стремительным броском преодолевают расстояние, отделявшее их от «ежа». И сразу же падают перед ним на траву. Какую-то долю секунды нервная спазма сковывает мышцы Уралова, но он тотчас же овладевает собой и протягивает руку к «ежу» с таким ощущением, будто кладет ее в пасть льву.

Ничего, однако, не происходит. Рука ощущает лишь твердую шершавую поверхность. «Еж» невелик, не больше футбольного мяча. Офицеры заранее договариваются, что капитан попробует перевернуть его, а старший лейтенант постарается хорошенько разглядеть со всех сторон. И вот Уралов без особых усилий переворачивает «ежа» набок, а Джансаев осматривает его нижнюю поверхность.

Она ничем не отличается от верхней. На ней не видно никаких углублений и кнопок. И вообще ни малейших признаков каких-либо креплений, резьбы или швов. Все тут монолитно. Единственная деталь, торчащая над корпусом «ежа», — это замысловатая антенка.

Как ни мало уходит времени на осмотр всего этого, оно все же идет. В распоряжении офицеров остаются теперь всего десять секунд. И тогда, не спрашивая разрешения Уралова, Джансаев выхватывает из кармана кусачки и резким движением стискивает ими тонкий стерженек антенки у самого ее основания. Капитан пытается остановить его, но антенна уже у старшего лейтенанта, а времени в запасе — всего три секунды…

Раздосадованный самовольством Джансаева, Уралов делает ему знак немедленно уходить. И они мгновенно откатываются в сторону второго, ближнего к «ежу» окопчика. Некоторое время лежат молча, переводя дух и осмысливая происшедшее…

— Не ругайте меня, товарищ капитан, — робко произносит наконец старший лейтенант. — Что же было делать?.. Не уходить же с пустыми руками?

Уралов не удостаивает его ответом.

— Зато теперь они над ним больше не властны, — убежденно заявляет Джансаев.

А капитан даже не понимает, о чем это он говорит. Кто над кем не властен? Это он о «еже», конечно… А ведь и в самом деле связь с ним теперь нарушена. Никуда он больше не пошлет информации, и ему никто ничего не прикажет. Это ведь совсем новая ситуация, и в ней нужно спокойно разобраться.

— Вы, значит, считаете, Ахмет, что он теперь неуправляем?

— Он же без связи, товарищ капитан! — горячо восклицает Джансаев. — А мы гарантированы от сюрпризов — кроме нас, никто уже его не взорвет.

— Но ведь и мы теперь не сможем к нему приблизиться, так как не будем знать, когда он начнет вести передачу…

А Джансаев так и сияет весь, хотя и сам он только сейчас окончательно осознает все значение своего поступка.

— Наоборот, товарищ капитан, именно теперь мы сможем подойти к нему безо всякого риска. Он если и заметит нас, то все равно никому уже не сообщит!

— Конечно же, черт побери! — радостно восклицает Уралов. — Спасибо, Ахмет! Ну, пошли же к нему…

— Не очень, однако! — предостерегающим жестом останавливает его Джансаев. — Фотореле у него ведь осталось…

— Конечно, Ахмет, — смеется капитан. — Не ближе чем на полметра.

— Лучше на метр.

— Ладно, не возражаю, хотя уверен, что его фотоэлементы срабатывают не дальше чем на полметра.

Они снова лежат у «ежа» и спокойно рассматривают его. Теперь он уже не кажется им коварным существом, готовым к убийству. Просто слегка приплюснутый зеленый шар. Он, правда, может еще обороняться и причинить вред, может быть, даже убить кого-нибудь, но это уже не активная оборона. Теперь это будет лишь актом отчаяния…

— Надо, наверно, сообщить что-нибудь полковнику Астахову, — вспоминает наконец о начальстве старший лейтенант Джансаев, вопросительно глядя на капитана.

— Да, обязательно надо доложить ему обо всем, — спохватывается Уралов.

Он встает и почти бегом устремляется к рации. А радист командного пункта уже надорвал голос, выкрикивая его позывные.

— Наконец-то! — облегченно вздыхает он. — Живы вы, товарищ капитан? И старший лейтенант тоже? А мы тут за вас… Передаю микрофон товарищу полковнику.

— Товарищ Уралов?! — слышит капитан голос Астахова. — Ну как там у вас? В бинокль мы видали, что вы держали в руках этого «ежа»… Что? Обезвредили? Ну ладно, не рассказывайте, мы к вам сейчас приедем. Поздравляю вас, герои!

Астахов с Шаховым приезжают через десять минут. Спрыгнув с машины, полковник молча целует сначала Уралова, затем Джансаева. Его примеру следует инженер-полковник.

— Ну, докладывайте, как удалось с этим коварным существом справиться? — кивает Астахов на «ежа».

— А докладывать, собственно, и нечего, товарищ полковник. Откусили мы у него антенну, и теперь он у нас во власти.

— И уже не взорвется?

— От этого мы не гарантированы. Неосторожным движением можно, конечно, вызвать его взрыв. Но теперь мы не торопясь подумаем, как предотвратить и это. А может быть, и предпринимать ничего не придется. Может быть, он тихо скончается естественной, так сказать, смертью — от истощения.

Полковнику это непонятно, но он не торопит капитана, ждет, когда тот сам все объяснит.

— А ведь это идея! — восклицает вдруг инженер-полковник Шахов. — Нужно только заставить его работать непрерывно!

— Это уже сделали за нас его хозяева, — смеется счастливый Уралов. — Намереваясь получить как можно больше сведений об испытании нашей «новой» ракеты, они, конечно, перевели работу «ежа» на повышенный режим и переключить уже не смогут. Ни одной из их команд он не примет теперь. А мы постараемся, чтобы он не имел больше возможности заряжать свои батареи солнечной энергией и работал бы до полного истощения, получая и передавая информацию, которая ни к кому уже больше не попадет.

— А хозяева «ежа» существуют еще? — спрашивает Шахов. — Их не ликвидировали разве?

— Того, который обосновался тут у нас в квадрате двадцать ноль пять, подполковник Бекбулатов возьмет теперь, — сообщает Астахов. — Высота сто три, находящаяся в этом квадрате, уже окружена его оперативной группой. Взять корректировщика «ежа» они имели возможность еще утром, но я попросил их пока не делать этого. Опасался, что корректировщик успеет подать «ежу» сигнал к «самоубийству». Теперь опасность эта миновала, и я сообщу им сейчас, что они могут действовать.

…А спустя несколько дней полковник Астахов докладывает генералу:

— Я уже договорился с Министерством иностранных дел, товарищ генерал. Они назначили на завтра пресс-конференцию, на которую приглашены все аккредитованные у нас иностранные журналисты.

— А «экспонаты» у вас готовы?

— Да, товарищ генерал. «Еж» разобран на составные части, на каждой из которых стоит марка: «Made in…» Они ведь были совершенно уверены, что их «электронный Пауэрс», попав к нам в руки, непременно «покончит с собой» и скроет тайну своего происхождения. Объяснение его «анатомии» будет давать капитан Уралов.

— Пригласите ко мне этого капитана, — приказывает генерал.

И почти то же, что много лет назад на одном из фронтов Великой Отечественной войны сказал Астахову командующий одной из наших армий, говорит теперь один из генералов Комитета государственной безопасности капитану Уралову:

— Так вот вы какой, Уралов!.. Ну, спасибо вам, товарищ капитан!

1962 г.

Content

Томан Николай Владимирович Прыжок через невозможное

Томан Николай Владимирович. Прыжок через невозможное М.: Воениздат, 1965. (Военные приключения)

Рассказы о саперах

В ТЫЛУ ВРАГА

НАЕДИНЕ СО СМЕРТЬЮ

ПРОКЛЯТЫЙ ДЗОТ

ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ НЕВОЗМОЖНОЕ

1. Ночью на Гремучей

2. Полковник Штрэлер встревожен

3. В штабе генерала Кунакова

4. Подготовка к «репетиции»

5. Раздумья майора Черкасского-Невельского…

6. Полковник Штрэлер хочет все предусмотреть

7. Голиков обнаруживает на пойме следы минирования

8. Разведотдел подтверждает опасения Голикова

9. Час от часу не легче

10. Решение генерала Кунакова

11. Бессонная ночь командарма

12. На том берегу

13. Прыжок через невозможное

Повести

НА ПРИФРОНТОВОЙ СТАНЦИИ

Майор Булавин

На тормозной площадке

Расценщик Гаевой

Подозрения капитана Варгина

Никандр Филимонович сообщает важные сведения

Две с половиной тысячи тонн

Квартирант тети Маши

Диспетчер Анна Рощина

Разгадка крапленого письма

Решение Военного совета

Доклад капитана Варгина

На привокзальной улице

Жизнь подсказывает Булавину решение

Письмо Глафиры Добряковой

В ожидании решения

Агент номер тринадцать дает указания Гаевому

Поздравительная открытка

Первый рейс по уплотненному графику

«Тринадцатый» запрашивает Гаевого

На диспетчерском участке Рощиной

В ожидании

Три тысячи тонн

Нерасшифрованное донесение Гаевого

С двойным составом

На крутом подъеме

Мнение генерала Привалова о майоре Булавине

Анализ предполагаемых действий Гаевого

План генерала Привалова

Гаевой посещает паровозное депо

Еще одна шифровка Гаевого

Мария Валевская

Решение Сергея Доронина

Замысел командования остается в тайне

Эпилог

ЧТО ПРОИСХОДИТ В ТИШИНЕ

Командарм анализирует обстановку

В маленьком домике

Генерал ставит задачу

Логика капитана Астахова

Рождение замысла

В штабе инженерных войск

Разведсводка

Фотопленка Кедровой

Ход генерала Погодина

Проявленные негативы

В зеленом квадрате

Неужели Наташа?

Неожиданное посещение

Положение осложняется

Круг суживается

Чертежный столик

Войска идут к фронту

Еще одно звено

Короткая аудиенция

Поздно вечером

Капитан Астахов действует

Подозрительная землянка

Астахов счастлив

Система умозаключения Астахова

ВЗРЫВ ПРОИЗОЙДЕТ СЕГОДНЯ

Предупреждение Хмелева

Недописанное донесение

Опасения Шубина

Поиски начались

Майор Воеводин

Предложение Воеводина

Странный читатель

В канализационной трубе

Следы минирования

Еще одна неудача

Совет Строгановых

По-прежнему все в тумане

Что же ищет Хмелев?

Взрыв произойдет сегодня

Снова поиски

У рыбака Рощина

Трудная задача

Подвиг Воеводина

«MADE IN…»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22