Сомерсет Моэм

Три толстухи на Антибах

Одну звали миссис Ричман, она была вдовой. Другую — миссис Сатклиф, она была американкой и дважды разведена. Третья, мисс Хиксон, была старой девой. Им давно перевалило за сорок, все они были дамы состоятельные. У миссис Сатклиф было забавное имя — Стрелка. Когда она была юной и стройной, оно ей очень нравилось. К тому же, оно ей подходило, и шутки, которые оно вызывало, хотя окружающие повторяли их слишком часто, ей льстили — она склонна была думать, что ее имя соответствовало ее характеру, так как предполагало прямолинейность, подвижность и целеустремленность. Теперь оно нравилось ей гораздо меньше: нежные черты ее лица заплыли жиром, руки и плечи располнели, а бедра стали массивными. Ей все труднее становилось находить наряды, в которых она выглядела бы так, как хотела. А шутки, которые раньше произносили при ней не стесняясь, теперь отпускали за ее спиной, и она прекрасно понимала, что они были далеко не лестными. Но она ни в какую не хотела сдаваться старости. По-прежнему любила голубые тона, подчеркивающие цвет ее глаз, и с помощью различных ухищрений сохраняла блеск волос. Ей нравилось в Беатрис Ричман и Фрэнсис Хиксон, что те были много полнее ее. На их фоне она казалась даже стройной; они были старше ее и обращались с ней как с юным созданием — это тоже было приятно. Будучи от природы женщинами добродушными, они беззлобно подшучивали над ее поклонниками; они-то давно расстались с мыслями о подобной чепухе, а мисс Хиксон и вовсе никогда ни о чем таком не помышляла. Но обе дамы с пониманием относились к ее заигрываниям с мужчинами. Им было ясно, что в один прекрасный день Стрелка осчастливит третьего воздыхателя.

— Только не прибавляй в весе, дорогая, — наставляла миссис Ричман.

— И умоляю, сперва выясни, хорошо ли играет он в бридж, — советовала мисс Хиксон.

Ее новый избранник виделся им мужчиной лет пятидесяти, но прекрасно сохранившимся, с гордой осанкой, адмиралом в отставке и отличным игроком в гольф — или же вдовцом без потомства, но обязательно с солидным состоянием. Стрелка слушала их с удовольствием, но в глубине души знала, что это не ее идеал. Конечно, она хотела снова выйти замуж, однако ее воображению рисовался стройный смуглый итальянец с горящим взором и звучным титулом или испанский дон благородных кровей — и ни на день не старше тридцати. Порой, глядя на себя в зеркало, она обретала уверенность, что и сама выглядит не старше этих лет.

Они были закадычными подругами — мисс Хиксон, миссис Ричман и Стрелка Сатклиф. Объединила их полнота, а бридж сцементировал этот союз. Они познакомились в Карлсбаде — остановились в одном отеле, у них был общий доктор, обращавшийся с ними одинаково грубо. Беатрис Ричман была огромных размеров. Она была привлекательной, с красивыми глазами, румянами на щеках и ярко напомаженными губами. Она не жаловалась на свой жребий вдовы с кругленьким капитальцем и обожала поесть. Обожала хлеб с маслом, сливки, картошку, сдобные пудинги, поэтому одиннадцать месяцев в году ни в чем себе не отказывала, а на месяц отправлялась в Карлсбад похудеть. Но с каждым годом становилась все полнее. В своих бедах она винила доктора, а тот не щадил и не жалел ее, постоянно напоминая о простых непреложных истинах.

— Но если я откажу себе в любимых блюдах, тогда и жить не стоит, — возражала она.

Он неодобрительно пожимал плечами. Позднее она поделилась с мисс Хиксон своими подозрениями: врач, похоже, совсем не такой умный, как она считала. Мисс Хиксон в ответ громко захохотала. Да, она была такой — с низким басом, крупным, плоским, болезненного цвета лицом, на котором сверкали яркие глазки; ходила сутулясь, руки в карманах, а при удобном случае, так, чтобы не шокировать окружающих, любила выкурить длинную сигару. Одеваться она старалась, как мужчина.

— Да я на черта буду похожа во всех этих рюшечках и оборках, — говорила она. — Таким толстым, как я, надо носить просторную, удобную одежду.

Она носила твидовые костюмы и тяжелые ботинки, а когда могла — ходила с непокрытой головой. Была сильной, как бык, и хвастала, что мало кто из мужчин может послать мяч так же далеко, как она. Говорила простым языком, а ругаться умела похлеще портового грузчика. Хотя имя ее было Фрэнсис, она предпочитала, чтобы ее звали Фрэнк. Властная, но тактичная, она, благодаря своему общительному и сильному характеру, берегла их дружеский союз. Они пили вместе лечебную воду, в одно и то же время принимали ванны, ходили на прогулки, топтались на теннисном корте, играя с профессионалом, который заставлял их побегать, и ели за одним столиком свою скудную диетическую пищу. Ничто не могло нарушить их безмятежного настроения — ничто, кроме весов, но когда одна из них обнаруживала, что весит ровно столько, сколько весила накануне, то ни грубые шутки Фрэнк, ни bonhomie* Беатрис, ни кошачьи повадки Стрелки не могли развеять мрак, в который погружалась провинившаяся. На помощь привлекались самые крутые меры, несчастная не вставала с постели круглые сутки и ничегошеньки не брала в рот, кроме знаменитых овощных супов, прописанных доктором и напоминавших горячую воду, в которой прополоскали капусту.

Три дамы были поистине закадычными подругами, другой такой неразлучной троицы свет не видывал. Они бы довольствовались своей компанией, когда б им не был нужен четвертый партнер для бриджа. Они были азартными и заядлыми игроками и, закончив дневной курс лечения, без промедления садились за карточный столик. Стрелка, несмотря на свою женственность, играла лучше всех — по-мужски, блистательно, без снисхождения и уступок, никогда не отказывая себе в удовольствии воспользоваться промахом противника. Беатрис играла ровно, была надежным партнером. Фрэнк была лихим игроком, к тому же великим теоретиком, так и сыпала фамилиями авторитетов. Они подолгу спорили о системе торговли. В качестве аргументов приводили примеры из Кульбертсона и Симса. Можно не сомневаться — ни одна из них не делала хода, не обдумав его раз пятнадцать, но из последующего обсуждения становилось столь же очевидным, что существовало не менее пятнадцати причин, в силу которых ей не следовало ходить именно этой картой. Жизнь была бы замечательной даже с перспективой суточной диеты из мерзкого супа, когда отвратные (Беатрис), проклятые (Фрэнк), противные (Стрелка) весы доктора почему-то показывали, что одна из них за два дня не потеряла ни унции. Да, жизнь была бы замечательной, если б не вечная морока с поисками игрока их класса.

Именно по этой причине, из-за которой и произошли описываемые нами события, Фрэнк пригласила Лину Финч пожить у них на Антибах. Подруги остановились там на несколько недель по предложению Фрэнк. Ей, с ее трезвым взглядом на вещи, казалось диким, что, как только лечение закончится, Беатрис, терявшая обычно двадцать фунтов, непременно даст волю своему неуемному аппетиту и тут же снова их наберет. Слабохарактерная Беатрис нуждалась в том, чтобы рядом находился человек с сильной волей и следил за ее диетой. Вот Фрэнк и предложила, чтобы после Карлсбада они сняли домик на Антибах и занимались там гимнастикой, плавали — все знают, что плавание очень помогает сохранить фигуру, — ходили на дальние прогулки и вообще боролись, как могли, с толщиной. Они наняли повара, чтобы с его помощью избегать хотя бы таких блюд, от которых толстеют. Почему бы им всем не сбросить еще по нескольку фунтов? Эту идею все горячо одобрили. Беатрис знала, что ей полезно, а что вредно, и могла устоять перед искушением, если только ей не подносили его на блюдечке. К тому же она любила азартные игры, и перспектива два-три раза в неделю поволноваться в казино представлялась ей весьма заманчивой. Стрелка обожала Антибы, а после месяца в Карлсбаде она была в отличной форме. Так что ей предстояло самой выбирать из стаи поклонников — юных итальянцев, страстных испанцев, галантных французов и длинноногих англичан, разгуливающих целыми днями в плавках и разноцветных халатах. План Фрэнк удался. Они потрясающе проводили время. Два дня в неделю ничего не ели, кроме сваренных вкрутую яиц и сырых помидоров, а потому по утрам вставали на весы с легким сердцем. Миссис Сатклиф похудела до одиннадцати стоунов* и чувствовала себя просто девочкой; Беатрис и Фрэнк осторожно ступали на весы, стараясь, чтобы стрелка не доходила до тринадцати. Они купили весы, которые показывали килограммы, и, демонстрируя силу своего интеллекта, в мгновение ока переводили эти цифры в фунты и унции.

Но их главной заботой оставался четвертый партнер для бриджа. Один играл, как чурбан, другой так туго соображал, что терпение лопалось, этот был сварливым, тот постоянно проигрывал, третий разве что не мошенничал в открытую. Даже странно, как трудно было найти именно такого партнера, какой был нужен.

Однажды утром, когда они сидели в пижамах на террасе с видом на море, пили чай (без молока и сахара) и ели сухарики, приготовленные по рецепту доктора Хьюдберта, от которых нельзя потолстеть, Фрэнк оторвалась от своей корреспонденции и изрекла:

— Лина Финч приезжает на Ривьеру.

— Это кто такая? — спросила Стрелка.

— Вдова моего кузена. Прошло два месяца, как он умер, она до сих пор приходит в себя от нервного потрясения. Давайте пригласим ее к нам на две недели.

— Она играет в бридж? — спросила Беатрис.

— Еще бы не играла! — пророкотала Фрэнк своим низким басом. — И отлично играет. С нею нам никто не будет нужен.

— А сколько ей лет? — поинтересовалась Стрелка.

— Моя ровесница.

— Вполне подходит.

На том и сошлись. Фрэнк, будучи дамой решительной, сразу же после завтрака отправилась послать телеграмму, и три дня спустя Лина Финч приехала. Фрэнк встречала ее на вокзале. Гостья была в глубоком, но не слишком навязчивом трауре по недавно почившему супругу. Фрэнк не видела ее два года. Она нежно поцеловала ее и внимательно оглядела.

— Ты очень худая, дорогая, — сказала она.

Лина мужественно улыбнулась.

— Мне здорово досталось. И я очень похудела.

Фрэнк вздохнула — то ли соболезнуя горю вдовы, то ли завидуя ей.

Однако горе Лины не было безутешным. Быстро приняв ванну, она собралась идти с Фрэнк к Иден-Рок. Фрэнк познакомила ее со своими подругами, и они расположились в так называемом «Домике обезьян». Это был павильон из стекла с видом на море, в глубине стоял бар, в нем постоянно толпилась публика: отдыхающие в купальниках, пижамах и халатах сидели за столиками, болтали и выпивали. У Беатрис было отзывчивое сердце, и она сразу же прониклась симпатией к безутешной вдове, а Стрелка, увидев, какая она бледная, неприглядная и выглядит на все свои сорок восемь, тоже готова была полюбить ее всей душой.

Подошел официант.

— Что ты будешь, Лина, голубушка? — спросила Фрэнк.

— Ну, я не знаю, то же, что и вы, сухой мартини или «Белую леди».

Стрелка и Беатрис метнули на нее взгляд. Ведь всем известно, как от коктейлей полнеют.

— Подозреваю, ты очень утомилась с дороги, — миролюбиво заметила Фрэнк.

Она заказала сухой мартини для Лины, а для себя и подруг — смесь лимонного и апельсинового соков.

— В такую жару, по нашему мнению, лучше воздержаться от алкоголя, — объяснила она.

— А на меня жара совсем не действует, — беспечно ответила Лина. — Я люблю коктейли.

Стрелка слегка побледнела под румянами (ни она, ни Беатрис никогда не мочили лицо, когда принимали ванны, и считали, что Фрэнк поступает просто дико, притворяясь, что ей нравится нырять в воду — с ее-то габаритами!), но промолчала. Завязалась веселая легкая беседа: они с упоением говорили банальности, а вскоре отправились домой на ленч.

В салфетке для каждой дамы были приготовлены по два маленьких постных сухарика. Лина лучезарно улыбнулась и положила их возле тарелки.

— А мне можно хлеба? — спросила она.

Самая неприличная фраза не могла бы повергнуть трех дам в такой шок. Ни одна из них не ела хлеба уже лет десять. Даже Беатрис при всей ее прожорливости провела для себя тут запретную черту. Фрэнк, гостеприимная хозяйка, первая пришла в себя.

— Конечно, дорогая, — сказала она и попросила дворецкого принести хлеба.

— И масла, — произнесла Лина своим милым непринужденным тоном.

Повисла неловкая тишина.

— Не уверена, что в доме есть масло, — сказала Фрэнк, — но я выясню. Может, на кухне найдется.

— Обожаю хлеб с маслом. А вы? — спросила Лина, поворачиваясь к Беатрис.

Беатрис кисло улыбнулась и что-то уклончиво ответила. Дворецкий принес длинную хрустящую французскую булку. Лина разрезала ее пополам и намазала маслом. Подали жареного на гриле палтуса.

— У нас тут совсем простая еда, — сказала Фрэнк. — Надеюсь, ты не против.

— Ах, что ты, я люблю простую еду, — ответила Лина, взяла кусочек масла и намазала на палтуса. — Хлеб с маслом да картошка со сметаной — больше мне ничего не надо.

Подруги переглянулись. Крупное бледное лицо Фрэнк вытянулось, и она с отвращением взглянула на сухую безвкусную рыбину у себя на тарелке. На помощь пришла Беатрис.

— Такая досада, здесь нигде не продают сметану и сливки, — сказала она. — На Ривьере приходится обходиться без них.

— Очень жаль! — воскликнула Лина.

Затем были котлетки из молодого барашка (из них предварительно удалили жир, чтобы не искушать Беатрису), потом отварной шпинат, а на десерт — грушевый компот. Лина попробовала компот и вопросительно взглянула на дворецкого. Этот сообразительный мужчина мгновенно ее понял и, хотя тут не было заведено подавать сахар, не мешкая вручил ей сахарницу. Лина не скупясь насыпала в компот песка. Подруги сделали вид, что ничего не заметили. Подали кофе, Лина положила себе три кусочка сахара.

— А вы сладкоежка, — сказала Стрелка тоном, в который постаралась внести дружеские нотки.

— Мы считаем, что сахарин слаще, — заявила Фрэнк, кладя в кофе крошечную таблетку.

— Фу, какая гадость! — фыркнула Лина.

Уголки рта Беатрис поползли вниз, и она бросила тоскливый взгляд на сахарницу.

— Беатрис! — строго прогрохотала Фрэнк.

Беатрис подавила вздох и потянулась за сахарином.

Фрэнк успокоилась, только когда они сели за карточный столик. Для нее было очевидно, что Стрелка и Беатрис расстроены. А она-то хотела, чтобы им понравилась Лина, а той понравилось у них. Первый роббер Стрелке выпало играть в паре с новенькой.

— Вы играете по Вандербильту или по Кульбертсону? — спросила она.

— Я играю без всяких схем, — ответила Лина с безмятежно-счастливым видом. — Играю, как подсказывает интуиция.

— А я — строго по Кульбертсону, — желчным тоном заметила Стрелка.

Три полные дамы бросились в атаку. Подумать только — без всяких схем! Они ее проучат. Когда дело касалось бриджа, даже материнские чувства Фрэнк отступали на второй план, и она, как и ее подруги, преисполнилась решимости разгромить новенькую. Но интуиция не изменяла Лине. У нее были врожденный дар игрока и огромный опыт. Она играла быстро, храбро, изобретательно и уверенно. Ее партнерши и сами были весьма высокого класса, поэтому быстро поняли, что Лина твердо движется к поставленной цели, а так как были они, в сущности, женщины добросердечные и великодушные, то постепенно смягчились. Это был настоящий бридж. Все получали от игры истинное удовольствие. Стрелка и Беатрис сменили гнев на милость по отношению к Лине, и Фрэнк, заметив это, вздохнула с облегчением. По всему было видно, что партия удалась.

После двухчасовой игры они расстались: Фрэнк и Беатрис отправились играть в гольф, Стрелка — на прогулку со своим новым знакомым, молодым князем Роккамаре. Он был такой душка, юный, красивый! А Лина сказала, что хочет отдохнуть.

Перед ужином они снова встретились.

— Надеюсь, Лина, у тебя все в порядке? — спросила Фрэнк. — Мне было не по себе, что я тебя бросила и тебе нечем было заняться.

— Да полно! Я выспалась, а потом спустилась к Хуану и выпила коктейль. И знаешь, что я выяснила? Ты очень порадуешься. Я нашла чайную лавочку, где продают отличные, густые, свежие сливки. Я заказала баночку сливок на каждый день, велела приносить их прямо домой. Пусть это будет моим скромным вкладом в наше хозяйство.

Глаза у нее сияли. Безусловно, она рассчитывала, что дамы придут в восторг от ее сообщения.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала Фрэнк, пытаясь погасить негодование, которое читала на лицах подруг. — Но мы не пьем сливок. В здешнем климате это очень вредно для печени.

— Тогда я сама буду их пить, — сказала весело Лина.

— А вы когда-нибудь следили за своей фигурой? — ледяным тоном процедила Стрелка.

— Доктор сказал, мне надо есть.

— Так и сказал, что вам надо есть хлеб с маслом и картошку со сливками?

— Да. А я думала, что вы именно эту еду называете простой.

— Но вы расползетесь до гигантских размеров! — ужаснулась Беатрис.

Лина весело рассмеялась.

— Нет, не расползусь. Знаете, я никогда не полнею, всю жизнь ем, что хочу, — и ни малейших последствий.

Могильную тишину, наступившую после этой фразы, нарушил дворецкий.

— Кушать подано, — объявил он.

Они вернулись к этой больной теме, собравшись в комнате Фрэнк поздно вечером, после того как Лина ушла спать. Весь вечер они веселились до упаду, по-приятельски друг над другом подшучивали, так что даже самый внимательный наблюдатель поверил бы в их искренность. Но теперь они сбросили маски. Беатрис сидела мрачнее тучи, Стрелка кипела от злости, а Фрэнк совсем пала духом.

— Не очень приятно сидеть и смотреть, как она поглощает еду, которую я так люблю, — пожаловалась Беатрис.

— Всем неприятно, — огрызнулась Фрэнк.

— И нечего было ее сюда приглашать, — сказала Стрелка.

— Откуда мне было знать? — возмутилась Фрэнк.

— Не могу отделаться от мысли, что если бы она действительно горевала по мужу, то не ела бы столько, — сказала Беатрис. — Ведь его всего два месяца назад похоронили. Я хочу сказать, по-моему, надо чтить память усопших.

— Почему бы ей не есть то же, что и мы? — злобно спросила Стрелка. — Она же в гостях.

— Ты же слышала, что она сказала. Доктор велел ей есть больше.

— Значит, ей надо отправляться в санаторий.

— Это невыносимо, Фрэнк, — простонала Беатрис.

— Раз я выношу, значит, и вы сможете.

— Она твоя кузина, а не наша, — возразила Стрелка. — Я лично не собираюсь наблюдать две недели за тем, как эта женщина превращается в борова.

— До чего вульгарно придавать еде столько значения, — пророкотала Фрэнк, при этом голос ее звучал ниже обычного. — В конечном счете, главная ценность человека — дух.

— Это ты меня считаешь вульгарной, Фрэнк? — спросила Стрелка, сверкая глазами.

— Нет, конечно, не тебя, — вмешалась Беатрис.

— Не удивлюсь, если узнаю, что по ночам, когда мы спим, ты спускаешься на кухню и тайком лопаешь за обе щеки.

Фрэнк вскочила.

— Как ты смеешь, Стрелка! Я никогда не требую от других того, на что не способна сама. Ты ведь знаешь меня столько лет — и считаешь, что я способна на подобную низость?

— Почему же ты тогда не теряешь в весе?

Фрэнк ойкнула — и разрыдалась.

— Сказать такую гадость! Да я на глазах таю!

Она всхлипывала, как ребенок. Огромное тело содрогалось, а крупные слезы капали на громадную грудь.

— Дорогая, я не хотела тебя обидеть! — закричала Стрелка.

Она бросилась на колени и обняла Фрэнк. Вернее, ту ее часть, которую оказалась в силах обхватить своими полными руками. Она заплакала, и тушь для ресниц потекла по ее щекам.

— Ты хотела сказать, что на вид я нисколько не похудела? — всхлипывала Фрэнк. — И это после всех моих мучений!

— О, дорогая, конечно видно, как ты похудела! — воскликнула Стрелка сквозь слезы. — Все это заметили.

Беатрис, хотя и была от природы более уравновешенной, чем ее подруги, тоже принялась тихонько плакать. Какая трогательная сцена! В самом деле, только черствое существо не дрогнуло бы, глядя на рыдающую Фрэнк, эту женщину с львиным сердцем. Вскоре, однако, они вытерли слезы, выпили по капле бренди с водой, от чего — тут были единодушны все доктора — почти не толстеют, и им полегчало. Они решили, что Лине и впредь следует есть питательные продукты, которые рекомендовали ей врачи, и торжественно поклялись, что это зрелище не выведет их из равновесия. Лина, несомненно, была первоклассным игроком в бридж, к тому же испытание продлится всего две недели. А они постараются, чтобы ей у них понравилось. Они с нежностью поцеловались и расстались на ночь в непривычно приподнятом настроении. Ничто не должно омрачать их дружбу, которая подарила им столько счастливых мгновений.

Но человек — существо слабое. Не требуйте от него слишком многого. Они ели жаренную на гриле рыбу, а Лина уплетала макароны с сыром и маслом; они жевали паровые котлетки и вареный шпинат, а Лина наслаждалась паштетом из гусиной печенки; два раза в неделю они давились крутыми яйцами и сырыми помидорами, а Лина ела зеленый горошек со сметаной и картофель с вкуснейшими приправами. Повар у подруг был отличный, он обрадовался возможности готовить сочные, вкусные, аппетитные блюда.

— Бедняжка Джим, — вздыхала Лина, вспоминая о супруге, — он так любил французскую кухню.

Дворецкий признался, что умеет готовить с полдюжины коктейлей, а Лина сообщила дамам, что доктор рекомендовал ей пить за ленчем бургундское, а за ужином — шампанское. Три полные дамы упорно соблюдали диету. Они были оживлены, разговорчивы, даже веселы (этот природный дар женщины частенько пускают в ход, чтобы обмануть противника), но Беатрис стала вялой и несчастной, нежные голубые глаза Стрелки приобрели стальной блеск, а в низком басе Фрэнк прорезалась хрипотца. Когда же они играли в бридж, внутреннее напряжение прорывалось наружу. Обычно они любили болтать за картами, причем вполне мирно. А теперь в их беседы прокралась горечь, и нередко одна из дам, поймав другую на ошибке, сообщала об этом с неуместной прямолинейностью. На смену спокойным разговорам пришли споры, а на смену последним — перебранки. Иногда партия заканчивалась в зловещей тишине. Однажды Фрэнк обвинила Стрелку в том, что та нарочно ее подставила. Пару раз Беатрис, самая мягкая из них, плакала. В другой раз Стрелка бросила карты, надулась и выскочила из комнаты. У них явно стал портиться характер. Лина выступала в роли миро¬творицы.

— По-моему, глупо ссориться, когда играешь в бридж, — говорила она. — В конце концов, это всего лишь игра.

У нее все было распрекрасно. Она ни в чем себе не отказывала, ела сытно и выпивала полбутылки шампанского. К тому же она была удивительно везучей и постоянно выигрывала. После каждой партии итоги записывались в книгу, ее счет рос изо дня в день с завидным постоянством. Нет в мире справедливости. Подруги начали ненавидеть друг друга. Лину они тоже возненавидели, но не могли устоять перед искушением поделиться с ней своими обидами. Они приходили к ней поодиночке, и каждая жаловалась на своих мерз¬ких подруг. Стрелка высказала убеждение, что ей вредно видеть так часто женщин много старше ее. Она готова была бросить все и уехать на остаток лета в Венецию — и Бог с ними, с деньгами, заплаченными за аренду. Фрэнк призналась Лине, что ей, в силу ее мужского склада ума, нет больше мочи терпеть пустоголовую Стрелку и безнадежно тупую Беатрис.

— Мне нужно интеллектуальное общество, — гудела она. — Людям с таким менталитетом, как мой, требуются собеседники их уровня.

Беатрис мечтала всего лишь о тишине и покое.

— Я просто ненавижу женщин, — говорила она. — Они такие ненадежные, такие зловредные.

К концу двухнедельного пребывания Лины три полные дамы почти не разговаривали друг с другом. Они держали себя в руках в присутствии Лины, но, когда ее не было рядом, не притворялись. Теперь они уже и не ссорились. Они просто не замечали друг друга; когда же отмолчаться было никак нельзя, обращались одна к другой с ледяной вежливостью.

Наконец Лина отправилась погостить к друзьям на итальянскую Ривьеру, и Фрэнк проводила ее на тот же поезд, на котором она приехала. Гостья увозила с собой кругленькую сумму их кровных денежек.

— Не знаю, как тебя и благодарить, — сказала Лина, садясь в вагон. — Я замечательно отдохнула с вами.

Фрэнк Хиксон гордилась тем, что не уступит любому мужчине, но еще больше — тем, что она истинно благородная дама; в ее ответе аристократизм соединился с изяществом.

— Нам всем было очень приятно с тобой, Лина, — сказала она. — Мы получили огромное удовольствие.

Но когда Фрэнк повернулась спиной к отходящему поезду, она испустила такой могучий вздох облегчения, что под ней закачалась платформа. Она расправила свои могучие плечи и двинулась к вилле.

— Уф! — клокотала она время от времени. — Уф!

Она переоделась в закрытый купальник, надела матерчатые сандалии и мужской халат (к этому предмету туалета она относилась весьма серьезно) и отправилась к Иден-Рок. До ленча еще оставалось время — как раз успеть окунуться. Она вошла в «Домик обезьян», оглядываясь по сторонам, чтобы поприветствовать знакомых, и двинулась по залу. Фрэнк чувствовала себя в ладу со всем человечеством, но внезапно остановилась как вкопанная. Она не верила собственным глазам. За столиком сидела Беатрис, одна, в пижаме, которую купила в Молино пару дней назад, с ниткой жемчуга на шее; цепкий взгляд Фрэнк сразу же уловил, что она только что сделала себе прическу, щеки и губы подкрасила, а глаза подвела. Полная, даже необъятная дама, но кто бы стал отрицать, что она удивительно привлекательная особа? Что это она делает? Своей привычной тяжелой походкой неандертальца Фрэнк двинулась к Беатрис. В черном купальнике она смахивала на огромного кита, каких японцы ловят в Торресовом проливе, — в народе их называют морской коровой.

— Беатрис, что ты делаешь? — воскликнула она басом.

Казалось, где-то в горах прогремел гром. Беатрис подняла на нее отсутствующий взгляд.

— Ем, — ответила она.

— Черт побери, вижу, что ешь.

Перед Беатрис стояли тарелка с круассанами и блюдечко с маслом, горшочек с клубничным джемом, кофе и кувшинчик со сливками. Беатрис намазала толстый слой масла на изумительно горячий хлеб, сверху положила джем и добавила взбитых сливок.

— Ты погубишь себя, — сказала Фрэнк.

— А мне плевать, — пробурчала Беатрис набитым ртом.

— Ты потолстеешь сразу на несколько фунтов.

— Иди к черту!

Она откровенно издевалась над Фрэнк. Господи, какой дивный запах шел от круассанов!

— Ты разочаровала меня, Беатрис. Я думала, у тебя характер сильнее.

— Сама виновата! Все из-за этой проклятой бабы! Почему ты ее не поставила на место? Мне пришлось целых две недели глядеть, как она обжирается, словно боров. Сил не было терпеть. Вот я и решила наесться до отвала, и пропади все пропадом.

Слезы застлали глаза Фрэнк. Внезапно она почувствовала себя женщиной слабой и беззащитной. Ей захотелось, чтобы рядом оказался сильный мужчина, посадил бы ее к себе на колени, приласкал, убаюкал, назвал маленькой девочкой. Потеряв дар речи, она опустилась на стул рядом с Беатрис. Подошел официант. Точно извиняясь, она показала ему на стол и попросила со вздохом:

— Принесите мне то же.

Потом робко протянула руку за булочкой, но Беатрис отдернула тарелку.

— Нет уж, — сказала она. — Подожди, пока тебе принесут.

Фрэнк обозвала ее таким словом, какое дамы весьма редко произносят, обращаясь к любимой подруге. В ту же минуту официант принес круассаны, масло, джем и кофе.

— А где сливки, болван? — прорычала она, как загнанная львица.

И принялась за еду. Она ела ненасытно, жадно. В павильон стекались отдыхающие, чтобы выпить коктейль после того, как выполнили свой долг — искупались и позагорали. Вскоре появилась Стрелка с князем Роккамаре. На ней была красивая шелковая шаль, которую она, чтобы выглядеть стройной, туго натягивала одной рукой. Голову она старалась держать как можно прямее, чтобы ее спутник не заметил второго подбородка. Она беззаботно смеялась. Она чувствовала себя девчонкой. Он только что сказал ей (по-итальянски), что по сравнению с ее глазами Средиземное море напоминает гороховый суп. Он оставил ее, чтобы отлучиться в мужскую комнату, — привести в порядок свои шелковистые черные волосы; они договорились встретиться через пять минут и что-нибудь выпить. Стрелка направилась в дамскую комнату чуть-чуть подрумянить щеки и подкрасить губы. Но тут она заметила Фрэнк с Беатрис и остановилась. Она не могла поверить своим глазам.

— Господи! — крикнула она. — Скоты! Свиньи! — Она схватила стул. — Официант!

О свидании с князем она напрочь забыла. В мгновение ока официант возник у столика.

— Мне то же самое, что у этих дам, — распорядилась она.

Фрэнк подняла от тарелки свою массивную голову.

— А мне принесите паштета, — прогудела она.

— Фрэнк! — воскликнула Беатрис.

— Заткнись.

— Ну что ж, тогда и мне тоже.

Принесли кофе, хлеб, сливки, джем, и они принялись за еду. Поглощали паштет, уплетали джем ложками. Алчно уничтожали изумительно вкусный хрустящий хлеб. Какое значение в те минуты имела для Стрелки любовь? Пусть себе князь живет в своем римском дворце и в замке в Апеннинах. Занятые слишком серьезным делом, они хранили полное молчание и поглощали еду в каком-то неистовом торжественном исступлении.

— Я не ела картошки уже двадцать пять лет, — сказала Фрэнк каким-то потусторонним отрешенным голосом.

— Официант, — потребовала Беатрис, — принесите жареный картофель, три порции.

— Tres bien, madame*.

Принесли картошку. Далеко не все ароматы Аравии так же заманчивы. Они ели руками.

— Принесите мне сухой мартини, — попросила миссис Сатклиф.

— Сухой мартини, Стрелка, не пьют во время еды, — заметила Фрэнк.

— Не пьют, вот как? Сейчас увидишь.

— Что ж, тогда и мне двойную порцию сухого мартини.

— Три раза по двойной порции сухого мартини, — подытожила Беатрис.

Заказ принесли, и мартини был выпит залпом. Дамы переглянулись и вздохнули. Завеса непонимания, мешавшая им две последних недели, спала, и искренняя привязанность, которую они друг к другу питали, снова заполнила их сердца. Они не могли поверить, что были способны подумать о том, чтобы разорвать узы дружбы, той самой дружбы, которая подарила им столько радости.

Подруги разделались с картошкой.

— Интересно, у них есть шоколадные эклеры? — поинтересовалась Беатрис.

— Конечно, есть.

Конечно, у них были эклеры. Фрэнк забросила в рот пирожное целиком, проглотила его и схватила другое, но перед этим взглянула на своих подруг и вонзила кинжал мести в сердце этой чудовищной Лины.

— Можете говорить, что хотите, но, не кривя душой, скажу: она бездарно играет в бридж. Уж вы мне поверьте.

— Отвратно, — согласилась Стрелка.

А Беатрис вдруг поняла, что ей хочется безе.

Content

Сомерсет Моэм
Три толстухи на Антибах