Теодор Драйзер

Выбор

«Дорогая Шерли!

Ведь Вам не нужны Ваши письма. Их всего шесть и — Вы знаете — это единственное, что у меня есть от Вас, единственное, что придает мне бодрость в моих скитаниях. Зачем они Вам — маленькие записки, в которых Вы сообщали, что знаете меня, — но для меня... Подумайте обо мне! Если я отошлю письма Вам, Вы разорвете их, а если согласитесь, чтобы они остались у меня, я смогу надушить их мускусом и амброй и хранить в маленькой серебряной шкатулке, что всегда у меня под рукой.

Ах, Шерли, дорогая, Вы и не представляете себе, как милы и дороги мне! Все, что мы вместе делали, я вспоминаю до мельчайших подробностей. Поверьте, воспоминания о Вас, Шерли, для меня дороже и восхитительнее всего, что у меня есть...

Но я слишком молод, чтобы жениться. Вы и сами знаете это, Шерли, не так ли? Я еще не наметил своего пути и, по правде говоря, не знаю, удастся ли мне при моем неугомонном характере когда-либо его наметить. Только вчера старый Роксбаум (мой теперешний хозяин) спросил у меня, не придется ли мне по вкусу должность надсмотрщика на одной из его кофейных плантаций на Яве; он сказал, что год или два я буду зарабатывать только на самое необходимое, но позже могу рассчитывать на солидное жалованье. Я ухватился за это предложение. Мысль о Яве, о том, чтобы отправиться туда, соблазнила меня, хотя я знаю, что достиг бы большего, оставаясь здесь. Можете ли Вы, Шерли, понять меня? Я слишком неугомонен и слишком молод. Я не смог бы как следует заботиться о Вас, и вскоре Вы перестали бы меня любить.

Но, ах, милая Шерли, Вы для меня дороже всего на свете! Не проходит, кажется, и часа, чтобы ко мне не возвращались воспоминания о Вас — дорогие, милые воспоминания: о той ночи, когда мы вместе сидели на траве в Трэгор-парке и смотрели на звезды, мерцавшие сквозь листву деревьев; о нашем первом вечере в Спэрроуз-Пойнт, когда мы опоздали на последний поезд и нам пришлось идти пешком в Лэнгли. Помните, Шерли, древесных лягушек? А потом этот теплый апрельский день в Этолбийском лесу! Ах, Шерли, на что Вам шесть записок? Пусть они останутся у меня. Но вспоминайте обо мне; будете, милая? Вспоминайте, где бы Вы ни были и что бы ни делали. Я всегда буду думать о Вас, искренне желать, чтобы Вы встретили лучшего и более уравновешенного человека, чем я, или чтобы я оказался достойным Вас и стал таким, каким Вы хотели бы меня видеть. Спокойной ночи, милая. В этом месяце я, вероятно, отправлюсь на Яву. Если это случится и если Вы выразите желание, я пришлю Вам оттуда несколько открыток с видами; надеюсь, что я их там найду.

Недостойный Вас Артур».

Она сидела в немом отчаянии и вертела письмо в руках. Конечно, это его последнее письмо. В этом она была уверена. Он покинул ее, покинул навсегда. Она только один раз писала ему, не выражая явных упреков, а лишь прося вернуть свои письма. И вот получила этот нежный, но уклончивый ответ; в нем ничего не говорилось о возможности возвращения; только высказывалось желание сохранить ее письма в память прошлого — в память тех счастливых часов, что они провели вместе.

Счастливые часы! О, да, да, да... счастливые часы!

Теперь, когда после дня работы она сидела дома, уносясь мыслями ко всему тому, что произошло в те немногие короткие месяцы от его появления до разлуки с ним, в ее памяти вставал светлый, красочный мир, такой светлый и красочный, что казался неземным. Увы, теперь этот мир рассыпался в прах. В нем было так много всего, чего она жаждала: любви, романтики, радостей, смеха. Артур был такой веселый, беспечный, настойчивый, такой юношески романтичный, так любил игры и всякие перемены, любил болтать на какую угодно тему и заниматься чем угодно. Он умел весело танцевать, свистеть, петь, играть на рояле, играть в карты, показывать фокусы. Он казался таким непохожим на всех других ее знакомых, был такой веселый и жизнерадостный, отличался врожденной вежливостью и в то же время нетерпимостью к тупости, ко всему тусклому, бесцветному, характерному, например, для... Но дальше ее мысли не пошли. Она не хотела думать ни о ком, кроме Артура...

Сидя в своей маленькой спальне, в первом этаже их дома на Битьюн-стрит, она смотрела в окно на двор Кессела и дальше — заборов на Битьюн-стрит не существовало — на дворы или лужайки Полардов, Бейкеров, Крайдеров и других и думала о том, каким неприглядным все должно было казаться ему с его тонкой, впечатлительной душой, с его любовью к переменам и радости, ему, привыкшему к чему-то лучшему, чем все, что ей приходилось когда-либо видеть. Возможно, ей не хватало красоты или темперамента, чтобы искупить все это — бесцветность ее работы или ее жилища — ту бесцветность, которая, вероятно, и оттолкнула его. Она была молода и красива и знала, что многие восхищаются ею, что многим ее скромная красота вскружила голову, — и все же для Артура она не много значила, и он покинул ее.

Теперь она перебирала в уме прошлое, и ей казалось, что ее родители, ее работа в аптекарском магазине, ежедневные хождения на службу и обратно домой, только этого она и заслуживает, именно такую жизнь она обречена вести всегда. Многие девушки гораздо счастливей ее! У них красивые платья, уютные жилища, целый мир удовольствий, возможность проявить себя. Им не приходилось высчитывать, экономить, зарабатывать себе на жизнь. А ей всегда приходилось это делать, но она никогда не жаловалась, никогда до сегодняшнего дня или, вернее, до того времени, когда он появился. До тех пор Битьюн-стрит с ее шаблонными домами и дворами, и этот дом, такой похожий на все остальные, и ее родители, поистине также похожие на всех остальных, казались ей достаточно хорошими и вполне ее удовлетворили. Но теперь, теперь!

Там, в кухне, ее мать — худая, бледная, но добрая женщина; утром и вечером, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год она чистила картошку, мыла салат, жарила на сковороде ломтики мяса, или котлеты, или печенку. А рядом то же самое делала миссис Крайдер. А еще дальше — миссис Полард. Но раньше все это не казалось ей таким ужасным. А теперь... теперь... О! И по всей улице, у подъездов или на лужайках, мужья и отцы, большей частью пожилые или, как ее отец, старики, сидели и читали газеты, а не то косили перед обедом траву или, пообедав, глубокомысленно курили. Ее отец — сутулый, терпеливый и мечтательный человек — сейчас во дворе. Закройщик по профессии, он после долгих лет труда и экономии, когда жена была его верной помощницей, приобрел этот маленький заурядный дом. Как часто говорил отец, справедливо считавший, что только поведение человека открывает ему вход в царство небесное, они не придерживались никакой определенной религии; но иногда они посещали методистскую церковь на Николас-стрит, а однажды и она сопровождала их туда. Но больше она не ходила в церковь, увлекшись другими обычными для ее круга развлечениями.

Потом в эту, как она поняла, бесцветную жизнь вошел он — Артур Бристоу — молодой, энергичный, красивый, честолюбивый, мечтательный, порывистый. И все переменилось, а как это произошло, она сама хорошенько не знала. Он появился совершенно неожиданно.

До него был Бартон Уильямс, коренастый, флегматичный, добродушный, благонамеренный, который давным-давно, до появления Артура, сделал ей предложение. Она дала ему основание думать, что почти согласна. Он нравился ей; она считала его человеком добрым, подходящим к окружавшей ее среде, способным стать хорошим мужем, воображала, что питает к нему нежные чувства, и до появления Артура действительно предполагала выйти за него замуж. Это не был бы брак по любви, как она сейчас поняла, но тогда она думала иначе, и ее заблуждение, возможно, не помешало бы ей стать счастливой. Она вспомнила, как быстро пелена спала с ее глаз. Почти в одно мгновение весь мир переменился. Явился Артур, а с ним чувство чего-то необычайного.

Мейбл Гоув пригласила ее к себе в Уэстли, соседний пригород, провести канун праздника и праздничный день. Ничего не предчувствуя, она отправилась, ибо Бартон был занят на службе в Большой восточной железнодорожной компании и не мог прийти к ней. И в первую же минуту, едва она увидела Артура, его гибкую стройную фигуру, темные волосы и глаза, безукоризненно правильные черты лица, такие правильные и привлекательные, как на античной монете, ее охватило невыразимое блаженство. А когда он с улыбкой взглянул на нее и принялся рассказывать о своих забавных приключениях, она оказалась совершенно очарована. После обеда они все отправились к Эдит Берингер потанцевать; там, танцуя с ней, он крепко прижимал ее к себе, говорил, что у нее прекрасные глаза и волосы и такой нежно-округлый подбородок, что она изящно танцует и очень мила. От удовольствия у нее чуть не закружилась голова.

— Я вам нравлюсь? — спросил он во время вальса. И. словно против собственной воли, она взглянула ему в глаза.

С этого мгновенья она безумно влюбилась в Артура, ни о чем не могла думать, кроме его волос и глаз, его улыбки и стройной фигуры.

Хотя она и старалась ничем не выдать себя, Мейбл Гоув все видела, и когда позже, вернувшись домой к Мейбл, они ложились спать, та прошептала:

— А, Шерли, я видела. Вам понравился Артур, не правда ли?

— По-моему, он очень мил, но я не потеряла головы из-за этого, — ответила Шерли, так как Мейбл знала ее отношение к Бартону и была к нему расположена. Эта маленькая измена заставила ее почти всю ночь вздыхать во сне, полном чудесных грез.

На следующий день, исполняя просьбу и свое обещание, Артур снова явился к Гоувам, чтобы пойти с ней и Мейбл на представление бродячего цирка. Оттуда они отправились в кафе, и он угостил их мороженым. И при каждом удобном случае, если только Мейбл не смотрела в их сторону, он жал ей руку и целовал в шею; в эти мгновения у нее захватывало дыхание и сердце замирало.

— Вы разрешите мне навестить вас, разрешите? — прошептал он.

Она ответила:

— В среду вечером, — а потом написала на клочке бумаги свой адрес и дала ему.

Но каким далеким прошлым все это кажется сейчас!

Этот дом, теперь такой печальный, казался в вечер его первого посещения таким романтичным; и гостиная с ее банальной обстановкой и — позже, весной — веранда, окруженная разрастающимся виноградом, и майские лунные ночи. О, лунные ночи в мае, июне и июле, когда он был здесь! Сколько ей приходилось лгать Бартону, чтобы сохранять вечера для Артура, а иногда и Артуру, чтобы не допустить его встречи с Бартоном. Она никогда не говорила Артуру о Бартоне, потому что... потому что... да, потому что Артур гораздо лучше, и в то же время (теперь в этом можно признаться) она не была уверена в долговечности чувств Артура и даже в том, что он их вообще питал. А тогда... тогда, если быть откровенной, и Бартон мог оказаться достаточно хорош. Она вовсе не стала ненавидеть его, потому что встретила Артура, — ни в коем случае. Он все еще отчасти нравился ей: он был такой добрый и доверчивый, такой печальный и справедливый, относился к ней, конечно, гораздо внимательнее, чем Артур. Она хорошо помнила, что до появления Артура Бартон казался ей вполне подходящим человеком. Он исполнял все ее желания по части развлечений, навещал ее, и — что Артур делал редко — постоянно доставал ей билеты в театр, приносил цветы и конфеты; и хотя бы только за это она не могла перестать немножко любить и жалеть его. Наконец, как она уже призналась себе, если Артур покинет ее...

Разве его родители не живут лучше, чем ее?.. И разве он не занимает хорошего для своих лет положения; сто пятьдесят долларов в месяц и уверенность, что в будущем будет больше? Незадолго до встречи с Артуром эта сумма казалась ей вполне приличной, во всяком случае, достаточной, чтобы прожить двоим, и она думала, что рано или поздно ей придется испробовать это на опыте... Но теперь... теперь...

Этот вечер его первого посещения — как хорошо она помнила его, как изменилась и наполнилась чем-то необычным комната, соседняя с той, где она сейчас сидела; изменился и подъезд, обвитый засохшим, потерявшим листья виноградом; и даже улица, мрачная, банальная Битьюн-стрит. Днем, пока она работала в магазине, разразилась снежная метель, и земля покрылась белым ковром. Когда она возвращалась со службы, все соседние дома, в которых сквозь занавеси и закрытые ставни пробивался свет, казалось, выглядели симпатичней, чем когда-либо прежде. Она торопливо вбежала домой, зажгла в гостиной большую лампу с красным абажуром, которую считала единственной у них изящной вещью, поставила ее между пианино и окном, расставила стулья, а затем принялась поспешно прихорашиваться. Ради него она вынула свое лучшее домашнее кисейное платье, сделала себе прическу, которая, по ее мнению, ей больше всего шла — и которой он еще не видел, — попудрила щеки и нос, подвела глаза, как делали некоторые ее сослуживицы, надела новые туфельки из серого атласа и, принарядившись, стала нетерпеливо ждать, не в силах что-либо есть, не в силах думать о чем-нибудь, кроме него.

Наконец, когда она уже начала волноваться, что Артур не придет, он явился и с лукавой улыбкой обратился к ней:

— Привет! Здесь-то вы и живете? Я заблудился. Бог ты мой, да вы вдвое милее, чем я думал! Ведь так?

А потом в маленькой передней он обнял ее и целовал в губы, она же делала вид, будто отталкивает его, сопротивляется, и говорила, что ее родители могут услышать.

А после — комната, и он в красном свете лампы, его бледное красивое лицо при этом освещении казалось еще красивей! Он усадил ее рядом с собой, завладел ее руками и стал рассказывать о своей работе и мечтах, о всех своих планах на будущее; и тогда она почувствовала непреодолимое желание разделить такую жизнь — его жизнь, принять участие во всем, что бы он ни надумал делать; однако она с болью подумала, захочет ли он этого: он казался таким молодым, мечтательным, честолюбивым, гораздо моложе и мечтательней ее, хотя на самом деле был несколькими годами старше. Так начался светлый период ее жизни — от декабря до этих последних сентябрьских дней, период, ознаменовавшийся всеми этапами любви. О! Эти чудесные дни наступившей весны, когда, с появлением первых бутонов и листьев, он как-то в воскресенье поехал с ней в Этолби, где был огромный лес. Там они собирали ранние весенние цветы, сидели на склоне холма, глядя вниз на реку, где мальчишки снаряжали парусную лодку; затем они поплыли, совсем так, как она хотела бы плыть с Артуром — куда-нибудь далеко-далеко, прочь от всех банальных вещей и обыденной жизни! Потом он обнял ее, целовал и щеки и шею, ласково теребил ей ухо, гладил волосы и, о! там, на траве, среди весенних цветов, под навесом из молодых зеленых листьев наступило завершение любви — такой чудесной любви, что при одном воспоминании даже сейчас слезы подступили к ее глазам!

Помнила она и последующие дни, субботние вечера и воскресенья в Этолби и в Спэрроуз-Пойнт, где росли высокие березы, и в милом Трэгор-парке, в одной-двух милях от ее дома. Туда они ходили по вечерам и сидели в беседке или около нее, ели мороженое и танцевали или следили за танцующими. О, звезды, летние встречи и шелесты тех дней! Увы, увы!

Естественно, с первой же минуты ее отношения к Артуру и Бартону вызывали недоумение ее родителей, так как Бартон проявлял свои намерения весьма недвусмысленно и, казалось, нравился ей. Но она была единственным балованным ребенком, привыкла пользоваться этим, и они не решались вмешиваться в ее дела. В конце концов, она была молода и красива и имела право менять свои планы. Только ей пришлось по отношению к Бартону ступить на путь лжи и уверток, так как Артур был настойчив и в любой вечер, когда ему ни вздумается, заходил к ней в магазин, чтобы вместе отправиться куда-нибудь обедать или в театр.

Артур вовсе не походил на Бартона — застенчивого, флегматичного, послушного, долго и покорно ожидавшего малейшего доказательства расположения; напротив, он держал себя властно и нетерпеливо, осыпал ее поцелуями и ласками, мучил и играл с нею, как кошка с мышью. Она никогда не могла оказать ему сопротивления. Он претендовал на все ее свободное время и на ее любовь и не признавал никаких отсрочек, ни препятствий. Он вовсе не был эгоистичным или жестоким, каким могли бы оказаться другие на его месте; иногда он держал себя с ней легкомысленно, не намеренно легкомысленно, а иногда, большею частью, бывал любящим и нежным.

Но о своем будущем он постоянно говорил так, словно она стала игрушкой в чужих руках и конец может оказаться для нее печальным. Артур, как она думала, все еще горячо любил ее и, по-видимому, все еще восхищался ею, но в долговечности его любви не было уверенности. Она стала, вначале нерешительно (именно из-за своей неуверенности), ласково задавать ему наводящие вопросы о нем и о себе; будут ли они всегда вместе, действительно ли он нуждается в ней, любит ли ее, не захочет ли жениться на ком-нибудь другом; пойдет ли ей подвенечное платье из белого атласа с длинной креповой вуалью и атласные туфельки.

Уже давно в ее воображении постепенно сложилась эта сцена венчания с Бартоном; а когда пришел он, переменилось только второе действующее лицо. Но скоро она стала с грустью спрашивать себя, осуществится ли это вообще когда-нибудь. Артур беспечно, часто невпопад, отвечал: «да, да» или «конечно, конечно», «правильно», «понятно, так», «серьезно, милочка, у вас будет очень славный вид!»

Но ей всегда почему-то казалось, что все происходящее — только блестящая прелюдия, за которой не последует продолжения. Слишком беззаботным и легкомысленным был Артур, слишком неясно он сам представлял себе свое будущее. Его мечты о путешествиях, о жизни в различных городах, об окончательном устройстве потом в Нью-Йорке или Сан-Франциско казались ей ужасными, ибо он никогда не упоминал о ней до тех пор, пока она не задавала прямого вопроса; только тогда он весело успокаивал ее: «Конечно! Конечно!» И все же она не могла всерьез верить ему, и по временам ее охватывала острая печаль и ужасное уныние. У нее так часто являлось желание плакать, а почему — она сама с трудом могла бы сказать.

Из-за своей великой любви к нему она окончательно, или почти окончательно, поссорилась с Бартоном. Произошло это несколько недель назад, когда ей невольно пришлось обмануть его. В порыве великодушия она сказала зашедшему к ней в магазин Бартону, что тот может прийти к ней в четверг, так как ждала Артура в среду. Потом она об этом пожалела — настолько сильна была ее любовь к Артуру. А когда наступила среда, Артур переменил свое решение и сообщил, что придет только в пятницу, но в четверг вечером он явился в магазин и предложил ей отправиться в Спэрроуз-Пойнт. И она не успела предупредить Бартона. Он пришел, до половины одиннадцатого просидел с ее родителями, а через несколько дней, хотя она и послала извинительную записку, зашел в магазин и слегка упрекнул ее.

— Вы думаете, Шерли, что поступили правильно? Вы могли бы черкнуть несколько слов, могли ведь? Что это за новый парень, о котором вы не хотите мне говорить?

Шерли мгновенно вспыхнула.

— Предположим, я с кем-то была. Какое вам дело? Я еще не ваша, не так ли? Я говорила вам, что у меня нет никого, и я хотела бы, чтобы вы больше не приставали ко мне с этим. Я ничего не могла поделать в четверг... Вот и все... Я вовсе не желаю выслушивать ваши замечания... Вот и все. Если это вам не по душе, можете больше не приходить.

— Не говорите так, Шерли, — взмолился Бартон. — Вы ведь этого не думаете. Но если я вам больше не нужен, я не буду надоедать.

И так как Шерли не нашла лучшего выхода, как надуться, он ушел, и с тех пор она его не видела.

Как-то, вскоре после того как она порвала с Бартоном и стала избегать посещения железнодорожной станции, где тот работал, Артур в условный день не явился, даже не предупредив. Только назавтра она получила в магазине записку: он сообщал, что по делам своей фирмы уехал из города до воскресенья и не мог известить ее об этом, и что придет во вторник.

Это было для нее страшным ударом. Шерли сразу же представила себе, что последует дальше. На мгновение ей показалось, что весь мир обратился в пепел, повсюду остались только черные обуглившиеся развалины и среди них она обречена провести всю жизнь. Она совершенно ясно сознавала, что это только начало ряда подобных дней и подобных извинений, что скоро-скоро он уйдет навсегда. Она ему начала надоедать, и недалеко то время, когда он перестанет даже извиняться. Она чувствовала это, и холод и ужас охватили ее.

Немного спустя Артур стал проявлять то равнодушие, которого она боялась и ожидала. Сначала — какое-то деловое свидание, назначенное ему в среду вечером, как раз тогда, когда он должен был прийти к ней. Затем он опять уехал из города до воскресенья. Потом он уехал на целую неделю — это было абсолютно необходимо, сказал он, его коммерческие дела разрослись. А как-то он бросил фразу, что никогда ничто не сможет стать ему на пути, если дело будет касаться ее. Никогда! Ей и в голову не приходило напоминать ему об этом: она была слишком горда. Если он собирается уходить — пусть уходит. Она не желает, чтобы ей пришлось самой себе говорить, что она пыталась удержать какого-нибудь мужчину. И все-таки мысль о разлуке причиняла ей жгучее страдание. Бывая с ней, он казался достаточно нежным; Только иногда в его глазах появлялось отсутствующее выражение, и можно было подумать, что он слегка скучает. Другие девушки, особенно хорошенькие, казалось, стали интересовать его не меньше, чем она.

А длинные мучительные дни, когда он не показывался неделю, даже две! Ожидание и томление, блуждание по магазину и дома по квартире. За работой она иногда делала ошибки, которые ей ставили на вид, но она не могла освободиться от мысли о нем: и по вечерам дома она бывала такой рассеянной, что отец и мать обращали на это внимание. Ее родители заметили (она в этом не сомневалась), что Артур больше не приходил или приходил гораздо реже, чем прежде, и поэтому она говорила, что идет куда-нибудь с ним, на самом деле уходя к Мейбл Гоув; заметили они, конечно, что и Бартон покинул ее: после того, как она оттолкнула его своим равнодушием, он перестал бывать и, очевидно, никогда не вернется, если только она сама не позовет его.

Тогда ей пришла в голову мысль спасти положение, снова вернувшись к Бартону, воспользовавшись им и его любовью, доверчивостью и, если хотите, бесцветностью, для разрешения стоявшей перед ней задачи.

Но сначала следовало послать Артуру любезное письмо с просьбой вернуть те несколько записок, которые она ему писала, и по ответу решить, нет ли хоть проблеска надежды. Она не видела его почти месяц, а в последнее их свидание он сказал, что, может быть, скоро вынужден будет на время покинуть ее, так как уедет на работу в Питсбург. И вот теперь она держала в руке его ответ из Питсбурга! Это ужасно! Будущее без него!

Но если она вернется к Бартону, тот никогда не узнает, что произошло в действительности. Несмотря на все восхитительные часы, проведенные с Артуром, она, без сомнения, сможет позвать назад своего поклонника. Она никогда окончательно не порывала с ним, и он это знал. Иногда ей бывало бесконечно скучно, когда он являлся — в дни, не занятые Артуром, — с цветами или конфетами или с тем и другим и, сидя на крыльце, рассказывал о железнодорожных делах или каких-нибудь их старых друзьях. Временами она думала, что стыдно обманывать такого терпеливого, добродушного, ни секунды не сомневавшегося в ней человека, как Бартон, обманывать ей, так страдавшей по вине другого. При этом она не сомневалась, что родители все видят и понимают, но как она могла поступить иначе?

— Я дрянная девчонка, — часто повторяла она себе. — Я испорчена до мозга костей. Какое право я имею предлагать Бартону то, что осталось? — И все же она знала, что Бартон, если она решит выказать ему расположение, будет только благодарен даже и за это. И теперь ей стоит лишь поманить его пальцем, и он будет ее. Он такой простой, добрый и наивный, такой рассудительный, такой непохожий на Артура, которого (и при этой мысли она не могла удержаться от улыбки) она сейчас любила почти так же, как Бартон любил ее, — рабски, безнадежно.

Дни проходили, а после того короткого письма от Артура она больше ничего не получала. Шерли вначале ужасно страдала, потом в порыве немого отчаяния сделала до некоторой степени мужественную попытку приспособиться к своему новому положению.

К чему отчаиваться? К чему умирать от тоски, когда есть столько мужчин — и среди них Бартон, — которые могли бы вздыхать по ней? Она молода, красива, многие говорили, что очень красива. При желании она могла казаться веселой, хотя и не чувствовала никакого веселья. Почему она должна сносить жестокость, не думая об отплате? Почему бы ей не избрать путь веселья, завязать одновременно дюжину флиртов, танцевать до упаду и в вихре увлечений подавить всякую мысль об Артуре? Ведь так много молодых людей обращают на нее внимание. Стоя за прилавком в аптекарском магазине, она много дней размышляла над этим, но становилась в тупик при мысли о том, с кого начать. После пережитой ею любви все казались такими бесцветными, сейчас, во всяком случае.

А затем... затем был кроткий, доверчивый Бартон, с которым она так плохо обошлась, хотя пользовалась его услугами, и который ей все еще в сущности... нравился. При воспоминании о нем ее охватывало недовольство собой. Он, конечно, знал, видел, как неприветливо она относилась к нему все это время, и все же приходил и прекратил свои посещения только после того, как она открыто поссорилась с ним, заставив понять, что дело совершенно безнадежно. Она не могла выкинуть из головы, особенно теперь, и своей скорби, мысли о том, что он обожал ее. Он совсем не показывался — своим равнодушием она окончательно оттолкнула его, но одно слово, одно только слово... Вопреки очевидности надеясь, она выжидала дни, недели, а затем...

Расположение конторы Большой восточной железнодорожной компании, где служил Бартон, давало Шерли легкую возможность перекинуться с ним несколькими ласковыми словами, когда она проходила, как это часто случалось, по железнодорожной станции. Он сидел на первом этаже в конторе помощника диспетчера, и она всегда могла увидеть его, заглянув туда по дороге на платформу или с платформы, от которой отправлялся пригородный поезд, служивший иногда более быстрым средством сообщения, чем автобус. Правда, она почти год старательно избегала Бартона. Если она, наконец, примет решение, она может подойти к окошку телеграфа в той же комнате, где он сидел, попросить бланк для телеграммы; при этом она может повысить голос, как часто делала в прошлом, и тогда он, наверно, узнает ее, если не увидит еще раньше. А услышав ее голос, он встанет и подойдет — в этом она уверена, он никогда не мог устоять перед искушением побыть с ней. Шерли применяла эту уловку и в прежние дни.

После месяца раздумья она почувствовала, что должна действовать: ее положение покинутой оказалось слишком тяжелым. Она больше не в силах его переносить, не в силах выносить хотя бы взгляды матери.

Однажды вечером в четверть седьмого она вышла из магазина, в котором служила, и печальная направилась домой. На сердце она чувствовала гнетущую тяжесть; ее лицо было бледно и осунулось. Перед тем, как выйти на улицу, она остановилась в комнатке за магазином, чтобы поправить прическу и при помощи пудры и румян приукрасить себя сколько возможно.

Она не сомневалась, что снова привлечь прежнего поклонника не составит особого труда, но вдруг это окажется не так просто... Что если он нашел другую? Но она не могла себе этого представить. Ведь еще так немного времени прошло с его последней попытки увидеться с ней, а к тому же он действительно ее очень, очень любил и верил в нее. Он слишком медлителен и постоянен в своем выборе — таким он был и с нею. И все же кто знает?

С этой мыслью она пошла по залитой вечерними огнями улице, впервые испытывая стыд и боль от задуманного обмана, скорбь отречения от мечты, отчаяние, являющееся к тому, кто вынужден унизиться и решиться на то, о чем и не помышлял в лучшие, более счастливые дни. Виною этого был Артур. Когда Шерли добралась до станции, там, как обычно в это время, уже была масса народу. Мимо нее проходило много пар, смеявшихся и словно куда-то торопившихся, как когда-то она с Артуром. Взглянув прежде всего в маленькое зеркало на лестнице, чтобы проверить, не утеряла ли она прежнего очарования, Шерли вышла на платформу, задумчиво остановилась у киоска с цветами и купила за несколько пенни крошечный букетик фиалок. Затем снова вошла внутрь, подошла к окошку телеграфа и украдкой заглянула в него, чтобы узнать, сидит ли Бартон на своем месте. Он был там. Она видела его освещенное зеленым абажуром наивное, симпатичное лицо, склоненное над работой. Отступив на мгновение назад, чтобы еще раз подумать, она снова решительно подошла и громко спросила:

— Могу ли я получить бланк?

Ослепление отвергнутого Бартона оказалось настолько сильным, что он мгновенно встал. Неуклюже поднялся и приблизился: в его глазах заблестела надежда, губы сложились в улыбку. При виде ее, бледной, но красивой — бледнее и красивее, чем когда-либо прежде, — его охватил немой трепет.

— Как поживаете, Шерли? — нежно спросил он, подойдя ближе и впившись полным надежды взглядом в лицо девушки.

Он так долго не видел ее, что буквально изголодался; ее теперешняя более одухотворенная красота привлекала его еще сильнее, чем раньше. Почему бы ей не остановить свой выбор на нем? — спрашивал он себя. Неужели его верная любовь еще не победила? Может быть, и так.

— В воскресенье будет, кажется, три месяца, как я вас не видел. Как поживают ваши?

— Очень хорошо, Барт, — Шерли лукаво улыбнулась. — И я так же. Как вы себя чувствовали? Много времени прошло с тех пор, как я видела вас в последний раз. Мне хотелось знать, что с вами. Вы были здоровы? Я собиралась послать телеграмму.

Пока он приближался, Шерли сначала сделала вид, что не замечает его, а затем изобразила радостное изумление, хотя на самом деле подавила тяжелый вздох.

По сравнению с Артуром он выглядел не слишком привлекательно.

Сможет ли она действительно почувствовать расположение к нему? Сможет ли?

— Конечно, конечно! — весело ответил Бартон. — Я всегда здоров. Даже вы не можете меня убить. Вы не уезжаете, Шерл, а? — с плохо скрытым интересом спросил он.

— Нет, я собираюсь послать телеграмму Мейбл. Она обещала встретить меня завтра, и я хочу быть уверенной, что она действительно встретит меня.

— Вы бываете здесь не так часто, как прежде, Шерли, — тоном нежного упрека произнес Бартон. — По крайней мере, я вас не так часто вижу. Я чем-нибудь провинился? — спросил он, и, после того, как она быстро запротестовала, прибавил: — Что случилось. Шерл? Вы не были больны, а?

Ей хотелось расплакаться, но, собрав все свои силы, она приняла прежний веселый и беззаботный вид.

— О, нет, — возразила она. — Я была совершенно здорова. Вероятно, я проходила через другие двери, или ездила на службу и возвращалась обратно автобусом. (Так оно и было, ведь она стремилась избегать его). По вечерам я большей частью так торопилась, Барт, что не могла терять времени. Вы знаете, как поздно нас иногда задерживают в магазине.

Он знал и то, что когда-то у нее хватало времени забегать к нему.

— Да, я помню, — тактично сказал он. — Но последнее время вы не посещали наши обычные карточные вечера, не так ли? Во всяком случае, я вас не видел. Я был на двух или трех, думал встретить вас там.

Причиной этого также был Артур: из-за него она потеряла всякий интерес к карточным вечерам и к клубу мандолинистов, к которому когда-то принадлежала. В прежние дни все это казалось таким приятным и забавным, но теперь... В те дни Барт, если только ему позволяла работа, всегда сопровождал ее.

— Нет, — уклончиво ответила Шерли, делая вид, что и ей эти воспоминания приятны. — Но я часто вспоминала, как весело нам там бывало. Конечно, стыдно, что я забросила их. Вы видели последнее время Гарри Столла или Трину Таска? — спросила она, чтобы что-нибудь сказать, хотя эти люди вовсе не интересовали се.

Он покачал головой, потом прибавил:

— Да, я их видел; как-то вечером несколько дней тому назад здесь, в зале ожидания. Они, видно, ехали в театр.

Его лицо слегка омрачилось при мысли, что когда-то и они имели такое обыкновение и что именно из-за поездки в театр произошла их единственная ссора. Шерли заметила происшедшую в нем перемену. Но ни малейшей жалости она не почувствовала к нему, скорей к себе, столь печально вынужденной вернуться к прежним интересам. В ее глазах появилось задумчивое выражение.

— Ну, Шерли, вы такая же хорошенькая, как всегда, — продолжал Бартон, обратив внимание на то, что она не написала телеграммы. — По-моему, даже еще лучше.

При этих комплиментах девушка горько улыбнулась. Каждое его слово, для него полное радости, для нее звучало похоронным звоном.

— Не хотите ли как-нибудь вечером на этой неделе пойти посмотреть «Мышеловку», хотите? Мы не были вместе в театре целую вечность, — он смотрел на нее полным надежды и собачьей преданности взглядом.

Итак, она может снова заполучить его! Иметь то, чего она на самом деле вовсе не желает, что ей вовсе не нужно! Достаточно только поманить, и он придет, и именно эта преданность обесценивала его, делала таким ничтожным. Раз вступив на этот путь, она, конечно, вынуждена будет выйти за него замуж, не позже, чем через месяц, если захочет, но, о... о... сможет ли она? На одно мгновение она решила, что не сможет, не выйдет за него. Если бы он хоть оттолкнул ее... прогнал, не хотел бы знать...

Но нет: ей суждено быть любимой им, трогательно, настойчиво любимой, а самой не любить его или любить и быть любимой не так, как ей хотелось. Очевидно, ему нужен кто-нибудь вроде нее, а ей, ей... Ей стало немного не по себе, и ощущение того, что для нее в эти дни веселье является святотатством, отразилось в ее голосе, когда она воскликнула:

— Нет, нет! — затем, увидя, как изменилось его лицо, на котором появилось выражение мрачного уныния, прибавила: — не на этой неделе, я хотела сказать.

(«Не так скоро», — чуть не сказала она).

— Я уже приглашена в несколько мест на этой неделе, и я не совсем хорошо себя чувствую. Но, — отвечала она, вспомнив о своем положении и заметив, как вновь переменилось его лицо, — взамен вы можете как-нибудь вечером навестить меня, а пойти куда-нибудь мы сумеем в другой раз.

Лицо Бартона просияло. Прямо поразительно, как страстно жаждал он ее общества, как малейшая ее милость служила для него источником радости и поднимала настроение. Однако теперь Шерли ясно видела, как мало для нее значило и всегда будет значить все то, что Бартону казалось райским блаженством. Прежние отношения могут быть полностью восстановлены, и уже навсегда, но нужно ли ей это теперь, когда она так несчастна из-за другого?

Пока она размышляла, переходя от одного настроения к другому, Бартону, заметившему ее состояние, пришло в голову, не проявил ли он слишком мало настойчивости — не слишком ли легко сложил оружие. Вероятно, она все-таки побила его. Этот вечер, ее посещение, казалось, служили тому доказательством.

— Конечно, конечно! — согласился он. — Мне это улыбается. Я приеду в воскресенье, если вы разрешите. В театре мы всегда успеем побывать. Мне очень жаль, Шерли, что вы чувствуете себя не очень хорошо. Все это время я часто вспоминал вас. Если вы не возражаете, я приду в среду.

Девушка слабо улыбнулась. Победа оказалась гораздо более легкой, чем она ожидала, и совершенно никчемной по сравнению с понесенным ею поражением; и в этом вся трагедия. Как может она после Артура? Поистине, как она может?

— Пусть будет воскресенье, — тоном просьбы сказала она, назвав самый далекий день, и поспешно ушла.

Ее верный поклонник с любовью смотрел ей вслед, а она испытывала величайшее отвращение. Подумать только... подумать, чем все окончилось! Она не воспользовалась бланком для телеграммы, совсем забыла о нем. Ее приводило в отчаяние не то, что она вступила на путь явного обмана, а ее будущее: очевидно, она не может найти лучшего исхода, не может, или, вернее, у нее не хватает мужества отказаться от него.

Почему бы ей не заинтересоваться кем-нибудь другим, непохожим на Бартона? Почему она должна вернуться к нему? Почему не подождать, по-прежнему не видясь с Бартоном, быть может, она встретит кого-нибудь другого? Но нет, нет; теперь ничто не имеет значения — и никто, в конце концов, Бартон не хуже других, и, по крайней мере, она сделает его счастливым, а заодно разрешит стоящую перед ней задачу.

Она вышла на перрон и села в поезд. После того как публика с обычной толкотней и давкой заняла свои места, поезд медленно тронулся, увозя Шерли в Лэтонию — пригород, где она жила. В дороге девушка не переставала размышлять. Что я только что сделала? Что я делаю? — беспрестанно спрашивала она себя, меж тем как стук колес сливался в какой-то ритмичный танец, а темные дома сурового, бесконечного города один за другим оставались позади.

— Окончательно отказаться от прошлого... от счастливого прошлого... А вдруг после того, как я выйду замуж, Артур вернется ко мне... вдруг! Вдруг!

Вот поезд миновал площадь, где несколько торговцев овощами складывали не проданные за день товары, — отвратительная, скучная жизнь, подумала она. Вот Роджерс-авеню с вереницей красных автобусов, экипажей, с встречным течением автомобилей — как часто она торопливо проходила здесь утром и вечером и как часто ей еще придется проходить, если только она не выйдет замуж! А вот река, спокойно текущая в своих берегах, вдоль набережных, текущая далеко, далеко к большому глубокому морю; сколько наслаждений доставила она ей и Артуру. О, очутиться в маленькой лодке и плыть вперед, вперед к безграничному, не знающему покоя, пустынному океану! Почему-то вид этой воды сегодня вечером, как и каждый вечер, напоминал ей о часах, проведенных с Артуром в Спэрроуз-Пойнт, о толпе танцующих в Эквертс-павильоне, об Этолбийском лесе, о парке... она подавила рыдание.

Однажды в точно такой же вечер Артур ехал с нею по этой дороге и жал ей руку, говоря, как она прелестна. О, Артур, Артур! А теперь Бартону предстоит снова занять прежнее место — без сомнения навсегда. Она больше не может глупо играть своей и его жизнью. Да и к чему?

Да, так должно быть... теперь навсегда, говорила она себе. Она должна выйти замуж. Годы промчатся, и она станет слишком стара. Замужество — ее единственное будущее. Она всегда считала, что это единственное будущее: свой дом, дети, любовь какого-нибудь мужчины, которого она любила бы, как Артура. Ах, каким счастливым был бы для нее этот дом! А теперь, теперь...

И все же нельзя отступать. Другого пути нет. Если Артур когда-нибудь вернется... Но он не вернется, этого нечего бояться. Она рискнула столь многим и потеряла... потеряла его. Ее маленькая удача в настоящей любви окончилась таким поражением.

До того, как появился Артур, все казалось ей достаточно хорошим. Бартон, сильный, простой, честный и прямой, сулил до известной степени удовлетворительное (теперь она с трудом понимала, как могла тогда так думать) будущее. Но теперь, теперь! Она знала, что у него достаточно денег на покупку домика для них двоих. Он так говорил ей. Он всегда будет изо всех сил стараться, чтобы она была счастлива, в этом Шерли не сомневалась. Они смогли бы жить примерно в таких же условиях, как ее родители — или немного, очень немного лучше — и никогда не терпели бы нужды. Без сомнения, появились бы дети. Бартон страстно желал иметь нескольких ребят — и они отняли бы все ее время, целые годы — печальные, тусклые годы! И тогда Артур, детей которого она с восторгом вынашивала бы, станет не больше чем простым воспоминанием — подумать только! — а Бартон, скучный, банальный, осуществит свои самые заветные мечты — и почему?

Потому, что ее роман так неудачно окончился и в ее жизнь больше не пойдет настоящая любовь. Она никогда никого не будет любить так, как Артура. Он был слишком обворожительный, слишком чудесный. Всегда, всегда, где бы она ни очутилась, за кого бы ни вышла замуж, его образ будет неотступно преследовать ее, его она будет любить, ему будут предназначены все поцелуи. Шерли приложила к глазам маленький носовой платок, прижалась лицом к окну и стала пристально всматриваться. Когда показались первые дома Лэтонии, она подумала (так сильна была в ней романтика): «А что, если Артур вернется когда-нибудь — или сейчас»! Вдруг, случайно или намеренно, он сейчас здесь, на станции, встретит ее и успокоит ее измученное сердце. Он прежде встречал ее там. Как она кинется к нему, положит голову ему на плечо, навсегда забудет о существовании Бартона, о том, что они расставались хотя бы на час! О, Артур, Артур!

Но, нет, нет; вот и Лэтония, вот виадук, длинные улицы, автобусы с надписями «Центр» и «Лэнгдон-авеню», убегавшие назад в большой город. А за несколько кварталов, на тенистой Битьюн-стрит, еще более чем всегда мрачной и однообразной, — домик ее родителей.

Она чувствовала, что вся рутина этой старой жизни — предобеденная косьба лужаек, сплошь одинаковые подъезды — завладела ею теперь еще сильнее, чем когда-либо прежде. Скоро наступит время, когда Бартон будет уходить на службу и возвращаться вечером, как сейчас уходят и возвращаются ее отец и она сама, когда она будет вести хозяйство, стряпать, стирать, гладить и шить для Бартона, как теперь это делает ее мать для ее отца и для нее. А той любви, какой ей хотелось, не будет. О, ужасно! От этой жизни ей не уйти, хотя теперь она еще с большим трудом переносит ее, едва выдерживает каждый час. И все же она должна, должна ради... ради... Она закрыла глаза и задумалась.

Пройдя по обсаженной деревьями улице, мимо домов и лужаек, как две капли воды похожих на их дом и лужайку, Шерли подошла к веранде, где читал вечернюю газету ее отец. Увидя эту картину, она вздохнула.

— Уже вернулась, дочка? — ласково крикнул отец.

— Да.

— Мать не знает, что тебе приготовить к обеду: мясо ломтиками или печенку. Пойди, скажи ей.

— О, это не важно.

Она быстро прошла в свою спальню, скинула шляпу и бросилась на кровать. С невыносимой тяжестью на душе она молча лежала. Только подумать, чем все окончилось!.. Никогда больше не увидеть его!.. Видеть только Бартона, выйти за него замуж, жить на такой же улице, иметь пятерых детей, забыть все развлечения молодости — и все для того, чтобы ни ее родители и никто другой ничего не заподозрили.

Почему так должно быть? И будет ли так? Рыдания подступили ей к горлу. Немного погодя ее мать, худощавая, практичная, нежная, опутанная условностями, услышав, что она вернулась, подошла к двери.

— Что случилось, душечка? Тебе нездоровится сегодня? Голова болит? Дай я пощупаю лоб.

Тонкими, холодными пальцами она провела по ее вискам и волосам. Предложила что-нибудь поесть или принять порошок от головной боли.

— Со мной ничего, мама. Мне только немного не по себе. Не беспокойся. Я скоро встану. Пожалуйста, не беспокойся.

— Что тебе, дорогая, лучше приготовить — мясо или печенку?

— О, что-нибудь... ничего... пожалуйста, не беспокойся... Пусть будет мясо... или что-нибудь... — Если бы только ее оставили в покое!

Мать посмотрела на нее, сочувственно покачала головой, затем, не прибавив больше ни слова, тихо ушла. Лежа на кровати, Шерли думала, думала — вызывала и отгоняла прочь мысли о прекрасном прошлом, о безвыходном будущем — думала до тех пор, пока не почувствовала, что больше не может выдержать. Она встала, подошла к окну и, рассеянно глядя на свой и соседний двор, унеслась мыслями к тому, что ее ожидает.

Как ей быть? Как она поступит? Миссис Кессел в своей кухне, как всегда, готовит обед, как и ее мать готовит сейчас, а мистер Кессел сидит на парадном крыльце и читает вечернюю газету. А дальше мистер Полард косит траву на своем дворе. Вдоль всей Битьюн-стрит тянулись такие же дома, населенные такими же людьми — простыми и бесцветными: клерками, управляющими, преуспевающими ремесленниками, вроде ее отца и Бартона. Все они были хороши в своем роде, но так не походили на Артура, любимого, потерянного. И она силой обстоятельств скоро будет вынуждена стать одной из них, всегда жить, конечно, на такой же улице и... На мгновение рыдания снова подступили к горлу.

Она решила, что не станет одной из них. Нет, нет, нет. Должен быть какой-нибудь другой выход... много выходов. Ей не пришлось бы этого сделать, если бы она действительно этого не хотела... Только... Подойдя к зеркалу, она посмотрелась в него и поправила прическу.

— Но в чем дело? — через некоторое время устало и безнадежно спросила она себя. — К чему плакать? Почему не выйти за Бартона? Во всяком случае, я ничем не связана. Артур не любит меня. Я хотела его, но вынуждена выбрать кого-нибудь другого... или никого... В конце концов, не все ли равно кого? Мои мечты залетели слишком высоко, вот и все. Я хотела Артура, а он не любит меня. Я не хочу Бартона, а он ползает у моих ног. Я потерпела поражение, в этом все дело.

Потом, засучив рукава, она отправилась в кухню и, принявшись искать передник, спросила:

— Не могу ли я помочь? Где скатерть? — и найдя ее в соседней комнате в ящике с салфетками и серебром, стала накрывать на стол.

Content

Теодор Драйзер
Выбор