Книга Бытия

пролог

Философ-эксцентрик Лой-Быканах увидел Патриарха, раскурившись балданаками. Патриарх проявился в струе дыма, и трубка от кальяна выпала из ослабевших пальцев философа, на лице застыла глупая улыбка, и лишь губы упрямо продолжали твердить мантру "Вышли хваи".

Туманное видение какое-то время повисело в воздухе, Патриарх с нескрываемой брезгливостью оглядел жилище Лой-Быканаха — и растаял. Философ нашарил на полу трубку и затянулся покрепче. На этот раз дыма образовалось куда больше и гуще. Патриарх завис надолго. Лой-Быканах закурил комнату настолько, что Патриарху оставалось смириться с временным заключением и расположиться удобнее:

— Чего надо?

— О, Патриарх! — философ впал в транс: Патриархи до сих пор ни с кем не разговаривали. Да и не видел их никто.

— Накурил-то, накурил! — пробурчал Патриарх. — Спрашивай быстрее, чего хотел, мне некогда.

— Я благоговею!

— Перед кем это? — насторожился дым.

— Пред тобой, о Патриарх!

— Ты что, идиот? Накурился для того, чтобы поблагоговеть?

Настала пора изумиться философу:

— А для чего ж еще?

Патриарх внимательно огляделся:

— Здесь философ живет, или я чего-то недопонимаю?

— Я - философ, — подтвердил Лой-Быканах.

— Так где же философские вопросы? О жизни, о мире, и вообще?

Философ глупо улыбался.

— Ты весь ум прокурил, что ли? Где основные философские вопросы?

— О, Патриарх, я благоговею!

Пленник накуренной комнаты застонал.

— Чем я тебя обидел? — обеспокоился Лой-Быканах, и еще раз пыхнул, потому что Патриарх начал рассеиваться.

— Тем, что ты тупой фанатик, — буркнул Патриарх. — Хватит курить, башка болит.

— Но ведь ты исчезнешь…

— Ну и что? Благоговеть можно и в одиночестве. И лучше — на свежем воздухе.

Философ послушно отложил трубку в сторону и теперь печально созерцал постепенное исчезновение предмета благоговения в клубах дыма.

— У вас тут все такие? — поинтересовался Патриарх.

— Какие?

— Укуреные до галюнов! Ничего вам не интересно, балдей да благоговей. Для того мы, что ли, Среду Обитания создавали?

— Кто — мы?

— Здрасьте, пожалуйста! Патриархи!

Мутный взгляд Лой-Быканаха начал проясняться и в голове забрезжил первый философский вопрос.

Но Патриарх уже практически растворился.

— Эй, погоди! А сколько вас было-то?

1. Всюду жизнь

Клацнули зубы, хрустнула кость, и хвост остался лежать под ногами. Ыц-Тойбол подобрал трепещущий обрубок и молча протянул Гуй-Помойсу. Тот ради приличия два раза отказался, а на третий принял угощение и жадно вгрызся в плоть. Утолив первый голод, уступил пищу Ыц-Тойболу.

— Рану-то присыпать есть чем? — побеспокоился старик, пока младший пережевывал остывающие волокна.

— Посмотри в подсумке, там тинная труха должна быть.

Рана от обкушенного хвоста сулила как минимум три дня неудобств. Зато теперь он — настоящий ходок. До сих пор Ыц-Тойбол думал, что поедание собственного хвоста должно сопровождаться неким ритуалом — не сикараську же кушаешь, а себя, любимого. Старый в ответ на это заметил, что глупо делать из еды культ, когда жрать нечего.

Гуй-Помойс прицокнул языком.

— Чего ты там увидел? — обернулся Ыц-Тойбол, выковыривая из зубов кусочки мяса. Вкусный хвост.

— Да Патриархи знают, чего ты в подсумке таскаешь, — Гуй-Помойс почесывал голову.

Пришлось оставить еду и посмотреть, что так смутило старого ходока. Заглянув в правое отделение подсумка, Ыц-Тойбол и сам удивленно покачал головой — тинная труха кишела какими-то белыми личинками.

— Похоже, присыпке ёк, — выразил он вслух витающую в воздухе мысль. — Он мне, гад, испорченную загнал.

Витиевато просклоняв подлого мудреца, впарившего некачественный товар, младший вытряхнул содержимое подсумка в пламя.

Тинная труха вспыхнула, огненным смерчем унеслась к небу. Личинки надулись и неприятным чмоканьем просочились сквозь угли и пепел, как вода через песок.

— В жизни ничего подобного не видел, — Гуй-Помойс на всякий случай поворошил костер.

Давно распахнула буро-зеленую пасть, искрящуюся пульсирующими искрами светил, равнинная ночь. Гуй-Помойс доел остатки хвоста и свернулся большим шипастым шаром подле костра, Ыц-Тойбол повис на коряге, уцепившись когтями. Он мельком глянул на коловращение сверкающего разноцветными искрами неба и закрыл глаза.

Всю эту ночь Ыц-Тойбол провел как в бреду — очень болел хвост. Вернее, то место, где он недавно занимал не очень почетное, но свое место.

Никто не помнит, как Раздолбаи попали в Ложу Многих Знаний, но это уже не важно. Важно то, что в разгар диспута о температурном режиме Среды Обитания, изрядно накушавшийся борзянки Старое Копыто встал на задние ноги и заплетающимся языком спросил:

— А я вот что хотел бы… Откуда ж мы все-таки взялись, красавцы такие? — и упал.

— Простите?.. — не понял мудрец. Он принял Старое Копыто за коллегу. — Что вы сказали, я не расслышал?

— Мы хотим наконец-то узнать, откуда взялись, — поднял голову Желторот. — Откуда выпало яйцо, из которого мы все вылупились, красавцы такие? — и с грохотом рухнул вслед за товарищем, наступив при этом на Торчка.

Торчок, подобно Старому Копыту, тоже нажрался травы, но пока не возникал: смотрел галюны.

Повисла нехорошая тишина. Мудрецы повставали с мест, пытаясь разглядеть нарушителей спокойствия. Вот тут Торчок, до сих пор пребывавший в балданакском трансе, очнулся и произнес сакраментальное:

— Я та-арр-чуу, — и только потом безмятежно осмотрелся, пытаясь понять, куда попал и что здесь делает.

Вопрос о происхождении всего сущего на таких собраниях не поднимался. Не поднимался он и на иных собраниях, и вообще — никогда. На данный вопрос неизвестно кто и неизвестно когда наложил табу. Правда, никто об этом не знал, однако, так или иначе, сейчас вслух сказали то, о чем говорить не следовало. И мудрецы рассвирепели. Одни — потому что вопросы этики для них были превыше научного познания, другие — потому что сами не додумались до такого, третьи — просто так, за компанию.

Сплоченной толпой мудрецы двинулись на Раздолбаев.

Голос, заставивший Тып-Ойжона остановить клячу, принадлежал воину. Будучи мудрецом-практиком, Тып-Ойжон недолюбливал это сословие, однако к концу близился уже десятый день второго этапа одиночного путешествия, и мудрец изрядно тяготился одиночеством. Любой путник в радость, решил он, удерживая брюл-брюла на месте. Тот пританцовывал, фыркал и с неудовольствием косил на седока.

— Тпру, Ботва, — воин поравнялся с Тып-Ойжоном. — Далеко ли направляется мудрец?

Глазки воина маленькие и злые, по ороговевшей не менее этапа назад шкуре тянулись мелкие трещинки, на шейных складках неприятно чавкала межтканевая жидкость: похоже, воину предстояла трудная линька. Тып-Ойжон сочувствовал сикараськам, несущим естественную броню. Но не более того.

— Не знаю, но, надеюсь, что в нужном направлении, — пошутил Тып-Ойжон, про себя заметив, что почему-то в большинстве своем воины хрипят. — Не согласитесь ли стать моим попутчиком?

— Вообще-то я свободен, — прохрипел тот. — Если вам не претит путешествовать в компании с военным…

— О, нет-нет, я рад любой компании, — искренне защелкал клювом Тып-Ойжон, и флюгер на его шапке звякнул от резкого движения. — И, надеюсь, что смогу быть полезен в особенно затруднительное для вас время. Хмм… эээ… простите, не расслышал вашего имени, любезнейший…

— Дол-Бярды, — представился воин. — Мой дуг к вашим услугам.

И потряс оружьем грозно весьма.

— Тып-Ойжон, — отрекомендовался мудрец, — принимаю ваше предложение с благодарностью.

Пан-рухх воина неторопливо перебирал короткими мощными лапами, в то время как четыре стройные ноги брюл-брюла так быстро двигались, что казалось, будто их только две. Чтобы не убегать вперед, Тып-Ойжону приходилось все время гарцевать вокруг воина, и это отнюдь не способствовало обстоятельной беседе неожиданных попутчиков. Однако мудрец не оставлял попытки завести светский разговор:

— Любопытное обстоятельство: никто обычно и не помышляет о том, чтобы углубляться в равнины. Почему? Город растет, развивается бешеными темпами, но никто не хочет занимать нового жизненного пространства! Были, конечно, отчаянные головы, но никто до сих пор не вернулся…

Воин шмыгнул носом, повращал глазками, и рискнул предположить:

— Ну… почему же… ну, всякое случается… бывает… — И тут его осенило: — Самоубийство? Правильно?

Тып-Ойжон открыл клюв, ибо не ожидал подобной версии, потом глупо хихикнул:

— В таком случае, боюсь, что мы с вами типичные самоубийцы, любезнейший Дол-Бярды.

— Я не боюсь смерти, но и не ищу, — обиделся воин. — Высшая доблесть — съесть врага.

— Но ведь мы едем в ту сторону, правильно? А вы только что сами предположили… — начал мудрец.

— А… — задумался Дол-Бярды. Я-то линять еду, думал он про себя, а вот ты, шляпа, зачем…

Мудрец решил, что не стоило ставить воина в затруднительное положение слишком сложными вопросами и витиеватыми ответами. В конце концов, не всем быть мудрецами. Представители воинского сословия в первую очередь развивали функциональную доминанту, абстрактное мышление боевой элите казалось неприличным роскошеством.

Воин воспринял молчание как издевательство. Ишь ты, шляпа, думает, если он мудрец, так и смеяться может? А вот мы сейчас как проверим, с чего это тебя вдруг понесло в равнины, как ты тогда-то запоешь?

— А вы-то сами зачем туда отправились?

Первым, как ни странно, пришел в себя Торчок. Он растормошил Старое Копыто, тот мутным глазом оглядел сложившуюся ситуацию, и не нашел ничего лучше, как перевернуться на другой бок, заехав при этом задней левой ногой в клюв Желтороту. Это, видимо, возымело определенный отрезвляющий эффект, потому что Желторот вскочил на ноги и принял боевую стойку… или то, что считал боевой стойкой. Выглядело это с точки зрения Желторота очень агрессивно.

Но почему-то на мудрецов не произвело ни малейшего впечатления.

Вдвоем кое-как подняв Старое Копыто и изо всех сил стараясь поддерживать его на всех четырех ногах, Раздолбаи попытались затеряться в толпе мудрецов.

К сожалению, затеряться в толпе мудрецов, по причине ее монолитности, оказалось практически невозможно. Мало того, этот маневр повлек за собой активные действия со стороны противника, то бишь ученых сикарасек. Из сплоченной толпы носители практической мудрости перестроились в сплоченные ряды, и все клювы, зубы, когти, а также посохи, четки и металлические шарики для концентрации мысли были готовы крушить и мять все живое. Раздолбаи оказались окружены, и даже не окружены, а сдавлены многочисленными врагами. Шансов уйти своими ногами, сколько бы их не имелось в наличии, улетучились все до единого. Не осталось даже надежды.

Однако все было не так плохо, как казалось. Старое Копыто вновь продрал свой глаз, узрел великое множество мудрецов-практиков, повернулся к ним задом и демонстративно испортил воздух. Для тех же мудрецов, к которым он повернулся головой, Старое Копыто повторил звук с помощью длинного синего языка и фонтана липкой, пахнущей борзянкой слюны.

Именно в этот момент дела стали плохи окончательно. Потому что мудрецы напали.

В месиве тел, в разноцветных брызгах крови и в чудном разнообразии звуков даже самый наблюдательный зритель уже спустя мгновение вряд ли смог бы вычленить эпицентр драки, потому что стоило кровопролитию начаться, как все тут же позабыли о его причинах и со всем упоением отдались самому процессу. Если кто-то думает, что в среде мудрецов этот случай является беспрецедентным, он в корне заблуждается, поскольку любая научная проблема в этой среде разрешается именно так, и не иначе.

Иначе чем же еще можно объяснить такой всплеск конструктивного мышления?

Закаленные во многих заварухах, Раздолбаи покинули побоище с минимальными потерями: Желтороту разбили клюв, у Торчка вытащили пакетик с концентратом балданак, а Старому Копыту отдавили ногу.

Тут бы им спрятаться и затаиться, но не тут-то было. Желторот увидел распахнутые двери харчевни "Веселые сикараськи", в которой принимали всех, кто может заплатить. И вся троица вломилась внутрь почтенного заведения, заплетенного тройной косичкой вокруг здания Ложи.

Вообще-то архитектура города заслуживает особого разговора. Описать ее не представляется возможным по той причине, что ни одно из зданий не похоже на соседнее, ибо застройка со дня основания происходила неравномерно и определенного стиля, которого бы стоило придерживаться, в те далекие и непросвещенные времена еще не придумали. С тех самых времен и пошла манера строиться кто во что горазд. Впрочем, одна общая черта у всего этого архитектурного ансамбля имелась: ни у одного строения не было фундамента, и никто не знал, на чем все это держится. Кругом росла борзянка — трава, содержащая балданаки, т. е. ферменты торча. Может, именно на ней все и держалось?

Ыц-Тойбол проснулся от боли: рану кто-то клевал.

Повернув голову и скосив глаза, ходок увидел сикараську, сосредоточенно тюкающую клювом в основание хвоста.

Ыц-Тойбол слез с ветки и одним махом оторвал голову утреннему агрессору. Рана горела от нестерпимой боли, кровь стекала под ноги, хотелось есть… Долго примериваясь, Ыц-Тойбол никак не мог решить, рассекать брюхо сикараськи вдоль или поперек. Потом решил, что это неважно, и рассек по диагонали. Изнутри сикараська была заполнена чем-то полужидким, с ароматом сладковатым, но не подозрительным.

Гуй-Помойс с грохотом развернулся, почуяв аппетитный запах:

— Слушай, это твой вчерашний хвост так здорово пахнет?

Молодой кивнул на нежданную добычу и пригласил Гуй-Помойса присоединиться к трапезе. Сегодня упрашивать дважды не пришлось: вчерашнего хвоста на двух здоровых ходоков не хватило.

— Откуда она здесь взялась? — Гуй-Помойс окунул длинный палец ноги в желе, облизнул, и остался доволен. Зачерпнув из брюха убитой сикараськи полной пяткой, он принялся уплетать неожиданный завтрак.

— Да вот не знаю. Утром в зад клюнула.

Старший на мгновение оторвался от пиршества, оглядел панцирь и задумчиво произнес:

— Вот кто мне спать не давал. Почти всю ночь скреблась, чуть дырку не проколупала.

Ыц-Тойбол увидел на панцире товарища несколько еле заметных царапинок. Всю ночь Гуй-Помойс храпел со страшной силой, неудивительно, что привлек внимание незнакомой.

Другой вопрос, откуда она действительно взялась, и была ли она одна… Словно в подтверждение опасений ходока, дырка в потухшем костровище, которую они с напарником не заметили спросонья, раздалась вширь, и оттуда полезли самые разнообразные сикараськи, причем некоторые, весьма смертоносные на вид, на ходу поедали не очень смертоносных.

Вчерашние личинки, вспомнил Ыц-Тойбол, удирая в сторону быстрее, чем верховой брюл-брюл того мудреца-практика, что впарил испорченную труху.

— Червяки вчерашние, — разобрал Ыц-Тойбол сквозь грохот катящегося впереди бронированным шаром Гуй-Помойса.

Не ощутив спиной погони, младший ходок рискнул обернуться.

На месте вчерашней стоянки бушевало побоище. Сикараськи рвали друг друга явно и исподтишка, царапались, кусались, душили, молотили об грязь…

В результате выжило нечто длинное. Причем длилось оно в самые разные стороны, и сторон было никак не меньше десяти. Дальше Ыц-Тойбол считать пока не умел.

Гуй-Помойс скитался всю свою жизнь, с тех пор, как его в зарослях бучня отыскал первый партнер. С тех самых пор прошло очень много этапов, Гуй-Помойс даже сбился со счета. Он мерз в канавах, погибал в пьяных драках, терялся в лесах, плутал в городских кварталах, но ни разу не встречал ничего подобного. Он подобрался к Ыц-Тойболу на дрожащих руках и тихонько прошептал:

— Ты когда-нибудь встречал такую штуковину?

— А? Что? — мудрец не ожидал вопроса, поэтому встрепенулся, и короткий хвост его вздыбился перьями и редкой шерстью, а под стеганым халатом вспотела грудь.

— Я говорю: сами-то вы за какой надобностью туда едете? — повторил воин.

Мудрец перевел дух.

— Ну… в некотором смысле… — он вспомнил, что усложнять нельзя, и постарался максимально доходчиво объяснить, зачем направляется вглубь равнин. — Видите ли, любезный Дол-Бярды, я мудрец-практик, и с недавних пор меня беспокоит одна немаловажная проблема. Понимаете, меня интересуют три вещи: скорость, время и расстояние. То есть реальное соотношение пространства и времени. Понимаете?

— Угу, — кивнул Дол-Бярды, и мудрецу стало ясно, что спутник ничего не понял. Это только подстегнуло Тып-Ойжона, и он с жаром, присущим всем мудрецам, принялся объяснять:

— Чтобы попасть из одного места в другое, нам нужно что?

— Сесть верхом?

— Нет, не столь конкретно. Чтобы попасть из одного места в другое, например, из лавки в харчевню, нам нужно перейти улицу, правильно?

Упоминание привязанных к реальной жизни объектов дало необходимый результат: в глазах Дол-Бярды наконец-то зажглась искорка понимания. Воодушевленный, Тып-Ойжон продолжил:

— При этом мы преодолеваем небольшое, но расстояние. Теперь на мгновение допустим, что вам приказано попасть из Города в леса. Вы оседлаете верного пан-рухха и направитесь туда, верно?

— Приказ есть приказ, — отчеканил воин.

— Я рад, что вы меня понимаете, — истово закивал Тып-Ойжон. — Итак, и в том, и в другом случае вы совершаете движение и преодолеваете путь. Вы следите за моей мыслью?

— О, да, — согласился Дол-Бярды.

— Но если в случае с путешествием из лавки в харчевню вы только и успеваете, что сосчитать до…

— До десяти, — подсказал воин.

— Это очень быстро, — удивился Тып-Ойжон, и Дол-Бярды горделиво закатил глаза.

— А до лесов вы домчитесь?..

— За два, — Дол-Бярды загордился еще сильнее.

— Что? — раскрыл клюв мудрец.

— За два этапа, — похвастался Дол-Бярды. — У меня очень быстрый пан-рухх.

Тып-Ойжон закрыл клюв, поправил шапку, съехавшую на глаза, и не без иронии заметил:

— Действительно, быстрый. А вот бы здорово было домчаться до лесов, сосчитав всего лишь до десяти?

Дол-Бярды потянул поводья:

— Как это?

— Ну, увеличить скорость… — брюл-брюл никак не желал замедлиться до скорости пан-рухха, и пока Тып-Ойжон крутился на кляче вокруг воина, шапка постоянно съезжала мудрецу на глаза, и Тып-Ойжон сам себе казался в этот момент неоправданно суетливым, но ничего поделать с собой не мог — соскучился по живой душе.

Воин в глубоком сомнении осмотрел свое верховое животное:

— Чушь. Ботва, конечно, самый быстрый, но меньше, чем за два этапа, он до лесов не доберется. Я уже пробовал.

— В этом-то и дело, — с торжеством воскликнул мудрец. — Бесконечно скорость развивать нельзя. Я пытался однажды разогнать звук до скорости света…

— ? — воскликнул Дол-Бярды.

Он полный балбес, расстроился Тып-Ойжон, и начал всерьез жалеть, что предложил этому солдафону сопровождать свою ученую персону. Ну почему они все такие тупые, эти военные? Однако, будучи мудрецом, Тып-Ойжон никогда не прекращал уповать на торжество разума:

— Понимаете, я вычислил, что свет — быстрее всего в мире. Быстрее даже вашей клячи Вы вряд ли поймете ход моих мыслей, это надо долго объяснять специальными терминами, но поверьте мне на слово: это так. Так вот, я пытался экспериментальным путем разогнать звук до скорости света, и знаете что?

— Что?

— Звук сгорел.

Вид у Тып-Ойжона был совершенно безумный: шапка с флюгером вновь съехала набекрень, глаза закатились, крылья описывали замысловатые пассы, пух на ладонях источал сильный запах пота. Дол-Бярды не то чтобы испугался, но в его голове засвербела мысль о неоправданно поспешном решении сопровождать мудреца.

Мудрец вышел из экстатического состояния, смутился, высморкался в рукав, извинился и привел себя в подобающий вид. Воин тактично промолчал.

Вскоре светило наполовину ушло за горизонт, и Тып-Ойжон осмелился спросить:

— А вы за какой надобностью, уважаемый, отправились?..

— Линяю… — просто ответил Дол-Бярды.

— Ах, да, простите, — еще больше смутился мудрец. — Я должен был догадаться.

Итак, харчевня "Веселые сикараськи" принимала всех, кто мог заплатить. Но если Раздолбаи вошли туда, то это вовсе не говорило об их кредитоспособности. Это лишний раз доказывало их сущность.

Внутри харчевни сидело множество сикарасек, и все изрядно навеселе, так что название вполне себя оправдывало. Раздолбаи заняли место поближе от выхода и заказали жратвы. Пока хозяин, он же официант, он же повар, шинковал один из своих разноцветных влажных гладкокожих хвостов и заправлял нашинкованную массу разнообразнейшими приправами, Торчок успел отыскать в недрах заведения торговца чачей — суррогатной балданакосодержащей массой — и прицениться.

— Ну, бичи, я просто та-арр-чуу, — восторженно затараторил Торчок своим товарищам, едва успел вернуться на место. Бородавка на его макушке торчала колом. — Там такая чача.

— Бичам чача вредна, — назидательно прошептал Желторот. — Да и банк разорен…

Желторот выразительно постучал по пустотелой кости, привязанной к его голени и служившей кошельком. Там действительно было пусто. Старое Копыто лыка не вязал, поэтому активного участия в дискуссии принять не мог. Он просто полулежал у стойла и пускал слюну, оранжевую от борзянки. Торчок прищурился, что стоило ему немалого труда, так как век у него на глазах не было в принципе.

— А если я вот сейчас, здесь, у тебя на глазах, умру?

— Правда? — физиономия Желторота выразила неподдельный интерес.

— Ваш заказ, — услышали они голос официанта, и в стойло упали три миски с разноцветным крошевом. Пахло заманчиво.

Не произнеся больше ни слова, Раздолбаи уткнулись каждый в свою миску, немного почавкали, и отставили пустую посуду в сторону. Миска Старого Копыта осталась нетронутой. Пристально поглядев друг на друга, Желторот и Торчок рывком попытались присвоить себе лишнюю порцию, но их попытка осталась безуспешной: Старое Копыто успел опустошить миску еще до того, как грязные лапы его товарищей к ней прикоснулись.

— Вкусно, да? — облизнулся Старое Копыто.

— Бич, — хором заявили Желторот с Торчком.

Делать нечего, Раздолбаи встали и направились к выходу.

Путь им преградил тип в балахоне, из авантюристов. По сытой довольной морде и торчащим из ушей волосам Желторот понял: сейчас начнутся наезды. Лапы, гляди, в рукавах прячет, наверняка там по чекрыжу спрятано.

— А за чачу кто платить будет? — авантюрист цыкнул зубом.

Желторот в недоумении посмотрел на Торчка:

— Про какую это чачу он говорит?

Торчок притворился, будто его здесь нет.

— Э, ребята, а заказ когда оплатите? — одна из псевдоподий хозяина надежно перегородила выход.

Впрочем, в тот же момент ее разодрали в клочья ворвавшиеся в харчевню мудрецы. Их взоры моментально сфокусировались на троице:

— Вот они где.

— Такая шляпа… — констатировал Старое Копыто, имея в виду головные уборы, которые принято носить в сообществе мудрецов.

Тишина, заполнившая все пространство вокруг…

…не могла длиться вечно, поэтому Желторот заорал во все горло:

— Замочу всех, — и ринулся в противоположную выходу сторону. Старое Копыто хотел уже вновь испортить воздух, но посчитал, что будет слишком много спецэффектов для одного дня, и ускакал, громко стуча копытами, вслед за Желторотом, оставив Торчка на произвол судьбы. Торчок в ужасе заметался на месте, потом подпрыгнул вверх и убежал из харчевни по потолку.

Хозяин, мудрецы и продавец чачи оглядели друг друга с неприязнью и сказали в один голос:

— Это вы виноваты.

После этого следовало бы ожидать, что сейчас начнется одна из тех драк, в результате которых множество сикарасек находят последнее пристанище в желудках ближнего. Однако вышло иначе: мудрецы с хозяином помчались вдогонку за Желторотом и Старым Копытом, а продавец чачи и одна из оторвавшихся хозяйских псевдоподий отправились на поиски Торчка.

Улицы города сей момент превратились в сумасшедший дом. Раздолбаев преследовали всюду, где они только не появлялись, и охота эта принимала, похоже, общегородской масштаб, поскольку в погоне приняли участие не только упомянутые выше индивиды, но и десятка два воинов, колония золотарей, немереное количество сброда и маленький философ в балданакском угаре.

Все трое, преследуемые толпами сикарасек, оказались сначала за городской чертой, потом за чертой видимости города, а потом посреди равнины без ориентиров и надежды на скорое возвращение. Дело в том, что они не сразу заметили, что преследование закончилось.

Сначала неожиданное приключение даже развеселило Раздолбаев (иначе Раздолбаями их назвать уже было бы нельзя), и они жрали все, что попадалось на глаза (особенно Торчок), кувыркались в высоких травах и сидели в густых кустах, обожравшись вышеупомянутых трав. Даже наступление прохладной ночи не особенно их обеспокоило, потому что за день они так умаялись, что проспали до рассвета совершенно не ощущая тел.

Но утром Старое Копыто отдавил крыло Желтороту, и тот вызвал бича на дуэль.

Ыц-Тойбол поцокал, потому что таких штуковин отродясь не видывал. Да и откуда ему видеть подобное, он же ходок без малого четыре этапа.

— Если она нас заметит, нам ек, — краем рта прошептал Ыц-Тойбол.

— Ага, — согласился Гуй-Помойс. — Но там моя сумка.

И он начал подкрадываться к зловещего вида твари. Его партнеру не оставалось ничего, кроме как присоединиться к опасной экспедиции.

Странное дело: чем ближе они подбирались к неизвестной сикараське, тем меньше она становилась, очевидно, законы перспективы на нее не распространялись, или же она была исключением из них.

Подойдя вплотную, Гуй-Помойс и Ыц-Тойбол увидели глаз, поросший со всех сторон длинными ресничками, заканчивающимися маленькими зубастыми ртами. Глаз выглядел напуганным и постарался убежать, однако Ыц-Тойбол накинул на него свой подсумок.

— С собой возьмем? — спросил Гуй-Помойс.

— Не оставлять же его здесь, — Ыц-Тойбола раздражала подобная недальновидность. — Ну, отойдем мы отсюда подальше, а он же вырастет — и схавает нас.

Гуй-Помойс поежился, и больше ничего не сказал. Ходоки собрали свой немудреный скарб, доели останки сикарасек, что-то сложили в сумы и пошли дальше.

…Ыц-Тойбол стал спутником Гуй-Помойса в один прекрасный день, когда лесные сикараськи запалили Большой Огонь. Церемония эта могла означать только одно — инициацию. В этот раз обряду инициации Ыц-Тойбол (точнее, имени ему пока не дали, до инициации никто имени носить не мог) по всем правилам не подлежал, но мудрец из их стойбища давно заприметил, что из всех сикарасек, снятых с дерева этап назад, поджарый и мускулистый чешуйчатый подросток, по ночам мучительно всматривающийся в небо, будто пытаясь что-то там найти, опережал своих сверстников в развитии. Опережал он и тех сикарасек, которые нынче собирались получить имя. И на свой страх и риск мудрец, которого звали Гын-Рытркын, решил инициировать будущего Ыц-Тойбола раньше времени. Узнав об этом, сверстники обзавидовались до соплей, а Ыц-Тойбол покрылся нервной сыпью, и в день Большого Огня едва не пропустил обряд, потому что из него беспрерывно выливалось все, что он съел накануне. Кое-как справившись с бушующим организмом, неофит едва успел к моменту, когда лесовики перебрасывали сквозь пламя предпоследнего инициируемого. Будущего Ыц-Тойбола подхватили за лапы и зашвырнули в столб ревущего огня.

Что там произошло, в столбе пламени, он не запомнил, единственное, что, как ему показалось, он увидел — это огромная, необъятная сикараська, передвигающаяся на брюхе, и несущая на спине витой панцирь. Еще ему послышалось, будто его кто-то зовет…

Потом Ыц-Тойбол выпал из объятий пламени в объятия Гын-Рытркына, и вот тут-то произошло немыслимое — мудрец не смог дать инициированному имя. Он в замешательстве оглядывал новенького, и дело грозило обернуться скандалом, если бы Ыц-Тойбол не шепнул:

— Ыц-Тойбол.

Это имя он услышал, путешествуя в огне. Гын-Рытркын повторил имя вслух, и теперь подросток стал взрослым. Ему предстояло выбрать путь.

Если честно, то Гын-Рытркын рассчитывал на Ыц-Тойбола, как на достойного ученика. Не каждый день, между прочим, мудрецы с дерева падают. Тем более в лесу, тем более — с такой предрасположенностью к созерцанию. Тут даже философ получиться может. Но вся загвоздка состояла в том, что Ыц-Тойболу не хотелось жить в лесу. Не то, чтобы ему совсем здесь не нравилось, но та картина, которую он видел во время обряда, тянула его прочь из этих мест. И когда мудрец начал спорить с местными охотниками на предмет ученика, через лес прошел Гуй-Помойс.

Никто даже слова вымолвить не успел, как инициированный подросток перегородил дорогу бронированному шипастому ходоку, вместо того, чтобы смиренно ожидать решения старших.

— Дядь, ты ходок?

— Ну? — недоверчиво отозвался Гуй-Помойс.

— Возьми попутчиком.

Гуй-Помойс задумался. Новичок требовал долгой подготовки. Но, с другой стороны, это всегда носильщик и неприкосновенный запас, поскольку первых двух напарников Гуй-Помойс попросту съел, а к настоящему моменту потерял уже третьего партнера. Тот сорвался в пропасть на Краю Света, и унес за собой суму с провиантом и бумеранги.

— Пойдем, коль не шутишь, — Гуй-Помойс покосился на стоявших чуть поодаль мудреца с охотниками. — Не скиснешь? До города долго еще пилить.

По негласному закону выбранная стезя не оспаривалась. Ыц-Тойбол попрощался с Гын-Рытркыном и покинул стойбище…

Переход предстоял долгий.

Но в это время пан-рухх, носивший странное имя Ботва, встал, как вкопанный, и заявил:

— Слазь.

Мудрецу сделалось нехорошо.

— Он у вас что — разговаривает?

— А у вас нет? — в свою очередь удивился Дол-Бярды.

— Нет, — неуверенно ответил Тып-Ойжон, но брюл-брюл настолько выразительно посмотрел на своего седока, что тому пришлось выдавить из себя совсем уж робкое "не знаю".

— Интересные дела, — забормотал воин, спешиваясь. — Вроде весь из себя образованный, шапку с флюгером на голове носит, звук до скорости света разгоняет, а разговаривает ли его кляча — не знает.

— Вообще-то, — брюл-брюл обладал высоким и даже не лишенным некоторой манерности голосом, — я вас клячей не обзывал, несмотря на то обстоятельство, что об уровне интеллекта мы могли бы еще поспорить, и я…

Тып-Ойжон громко вскрикнул — и упал без чувств.

Старое Копыто ошеломленно посмотрел на своего визави, и на всякий случай переспросил:

— Дуэль? Ты это что, меня вызываешь на дуэль? Ты со мной драться собираешься, по правде, что ли?

— Именно, бич, именно, — Желторот рыл дерн мощной когтистой граблей, которой так неожиданно и шокирующе заканчивалась его тощая длинная нога. Все перья на Желтороте воинственно топорщились. Все, что уцелели.

— Эй, бич, он сказал, что вызывает меня на дуэль, — удивлению Старого Копыта не было предела. С ним еще никогда не обходились настолько благородно, обычно сразу били в глаз. — Меня! Эй, бич, ты слышишь?

— Я… ик… с бичами не разговариваю, — Торчок только что разжевал незнакомую ягоду, и длинная бородавка, венчающая его зеленую голову, пошла пятнами, встала дыбом, а глаза съехались в кучу. — Я та-арр-чуу!..

Раздолбаи всегда ходили втроем, и имена носили странные: Желторот, Старое Копыто и Торчок. Самый высокий — Желторот — действительно имел вокруг короткого массивного клюва желтую окаемочку; две суровые нитки ног и сердитая нитка шеи крепились к перьевому комочку туловища. Короткие тощие крылья с изящными ладонями и толстенные пальцы ног с короткими когтями казались лишними в этой композиции, но расставаться с ними Желторот не собирался, потому что был забияка, и добрая половина неприятностей, что до сих пор обрушивалась на Раздолбаев, случалась по его вине. Вторая половина всех неприятностей висела на Старом Копыте, шерсть на котором свалялась, наверное, задолго до его появления на свет. Морда у Старого Копыта вытянутая, глаз вылез на лоб, а между ушей до самого глаза задорно топорщится окостеневшая грива. В целом же все неприятности случались с молчаливого согласия Торчка, у которого три пары членистых ног, гигантские кисти рук, бешеные глаза навыкате, сумасшедшая белозубая улыбка, и длинная бородавка на макушке. Все трое жили под одним общим девизом: "Я та-арр-чуу". Внутри этого сообщества принято обращаться друг к другу не иначе, как "бич". Что это значило, знали только Раздолбаи, да и то, если честно, весьма приблизительно. Просто звучало сурово.

Путь ходока всегда прям, и лежит перпендикулярно к линии горизонта, это самое первое правило, что усвоил Ыц-Тойбол после знакомства с Гуй-Помойсом. Правда, держать прямую и перпендикуляр оказалось сложнее, чем запомнить такое простое правило, однако Гуй-Помойс был приятно удивлен тем, что Ыц-Тойбол запомнил все с первого раза. Такого сразу харчить нельзя, решил ходок, а когда оказалось, что новый попутчик по запаху может определить, годится трава или мясо в еду или нет, а заодно и в лекарствах толк знает, Гуй-Помойс понял, что счастье в жизни все-таки есть.

Переход обычно длился с момента пробуждения до наступления ночи, разговорами ходоки себя не отвлекают, потому что прямую и перпендикуляр можно держать только в сосредоточенном состоянии. Правда, теперь первую половину перехода прямую держал Гуй-Помойс, а вторую — Ыц-Тойбол, и это делало переход немного легче… и скучнее. Потому что ни о чем не говоря плестись вслед за шишковатой, поросшей шипами спиной Гуй-Помойса оказалось гораздо тяжелее, чем держать прямую.

Сегодня, правда, Ыц-Тойбол не скучал, потому что изучал сикараську.

Глаз твари светился серебристо-белым, а реснички с ротиками цвета не имели, и даже наоборот — старались слиться с окружающим ландшафтом до полной невидимости.

Кстати, сикараська уже не выглядела напуганной, довольно свободно держалась в руках Ыц-Тойбола, с любопытством оглядывая окрестности, и, что самое главное — не пыталась увеличиться в размерах и сожрать ходоков. Это самое милое, чего только мог ожидать в данный момент Ыц-Тойбол от нежданной попутчицы.

Неожиданно в голову Ыц-Тойболу пришла забавная мысль, своеобразный парадокс: хорошо, допустим, они с Гуй-Помойсом оставят сикараську и уйдут. Если принять ко вниманию то обстоятельство, что чем дальше от вас сикараська, тем крупнее и страшнее она становится, можно предположить, что если ходоки отойдут действительно очень далеко, гигантская тварь может легко их достать, правильно? Но, с другой стороны, ресничка ее, приближаясь к ходокам, будет уменьшаться в размере настолько, насколько приблизится… Словом, сикараська всегда большая и всегда маленькая.

Приятное чувство безопасности окутало Ыц-Тойбола теплым туманом, и он прошагал бы, окутанный этим чувством, до самой ночи, если бы не его наблюдательность.

— Гуй-Помойс, стой, раз-два.

Гуй-Помойс, сам того не ожидая, встал, два раза топнув руками по траве. Пожалуй, он удивился бы гораздо меньше, если бы под его жизненно-практический взгляд на жизнь была подведена мало-мальски разумная теоретическая база. Если бы таковая теоретическая база существовала, Гуй-Помойс прекрасно осознавал бы, что главное для ходока — не умение держать прямую и перпендикуляр, а чувство ритма, примерно такое: раз, два, раз-два-три… или раз-два, раз-два…

Гуй-Помойс не давал себе отчета в том, что внутри него тикает маятник, заставляющий считать шаги в определенном ритме. А Ыц-Тойбол со своим пытливым умом сразу вычислил ритм как свой, так и Гуй-Помойса, поэтому остановить маятник для него не составляло ни малейшего труда.

— Как ты это… — хотел спросить удивленный Гуй-Помойс, но что-то в поведении попутчика заставило его промолчать.

А вел себя Ыц-Тойбол действительно странно. Он обежал окружавшую их местность в радиусе десятка шагов, потому что дальше считать пока не умел, посмотрел назад, вперед по ходу движения, и обессилено присел на корточки рядом с костровищем.

Что-то Гуй-Помойсу показалось странным. Такое у него возникло ощущение, будто все это он уже однажды видел, причем совсем недавно, можно даже сказать… сегодня утром.

— Не понял, — до глубины души оскорбился старый ходок. — Мы ведь уже полдня идем.

Ыц-Тойбол ничего не ответил. Он думал.

Открыв глаза, Тып-Ойжон обнаружил, что наступила ночь. Рядом горел костер, пахло жареным мясом, кто-то тихо-мирно беседовал, и все как будто по-прежнему нормально…

Беседовал?

— …совершенно возмутительно, — голос принадлежал, как не печально, брюл-брюлу.

— Захлопни пасть, — ага, это Дол-Бярды.

— Ботва, ну скажи ему.

— Тебе уже сказали — захлопни пасть, — это, похоже, Ботва. — Его вообще надо вон прогнать, хозяин.

Мудрец приподнялся на слабых крыльях и потрогал лоб. Шишки не было. Впрочем, ее там и не могло быть. Если когда-нибудь на его лбу от падения вскочит шишка, это будет означать только одно — клюв разбит всмятку. На данный момент с клювом все, вроде, в порядке.

А вот со всем остальным, похоже, нет. В смысле, не с остальным телом, а с остальным миром.

Главным образом потому, что брюл-брюл, оказывается, разговаривал.

Тып-Ойжон вылез из-под попоны, которой его укрыл… мудрец надеялся, что сделал это все-таки Дол-Бярды, иначе все вообще ни в какие ворота не лезет. Потом огляделся.

Стоит, наверное, описать, чем стала равнина за то время, пока мудрец-практик пребывал в беспамятстве. Во-первых, откуда-то появилась стена, достаточно тонкая, чтобы слышать шум трав и завывания ветра снаружи, и достаточно плотная, чтобы ветер не гулял внутри огромного конусообразного помещения, которое, собственно говоря, эта стена собой образовывала. В памяти Тып-Ойжона даже всплыло слово — шатер. Да, шатер.

Во-вторых — очаг. Не костер, а именно очаг, потому что пламя бесновалось в аккуратном металлическом загоне-треноге, а над ним исходил умопомрачающими запахами мяса и специй маленький такой, но очень вместительный котелок. От полноты обонятельных ощущений у Тып-Ойжона в зобу сперло дыхание.

В-третьих… третьего не было. Но первых двух характеристик хватало с лихвой.

— Я, признаться, и не знал, что воины путешествуют с таким комфортом, — как можно более независимым голосом заметил Тып-Ойжон, пытаясь взглядом отыскать владельца шатра. — А что вы там делаете с…

Дол-Бярды ответил не сразу. Он что-то делал в сегменте шатра, отгороженном специально для верховой ско… для говорящих тварей. Оттуда доносился какой-то хруст, чавкающие звуки, и еще сдержанная, методичная даже, ругань вполголоса. Ругались воин и Ботва. В свете очага Тып-Ойжон разглядел, наконец, что воин возится со своим пан-руххом, а не с брюл-брюлом, как это вначале показалось Тып-Ойжону.

Мудрец встал на ноги и направился к хозяину шатра.

— Очнулись, — не оборачиваясь констатировал факт Дол-Бярды.

— Да, вот… — стушевался Тып-Ойжон. — Я хотел сказать, что не знал, что воины путешествуют с таким комфортом.

— Я не путешествую, я линяю, — напомнил воин.

— Да, простите… Не знал, что воины линяют с таким…

Окончательно зарапортовавшись, мудрец не нашел ничего лучше, чем спросить:

— А что вы сейчас делаете?

Послышался жуткий треск, и Ботва разразился потоком отборной площадной брани, а Дол-Бярды отлетел спиной прямо на мудреца, свалив его на пол. В руках он держал панцирь своего пан-рухха.

— Панцирь отдираю, — как будто ничего не произошло ответил воин.

— Панцирь?

— Ну да. Должен же я чем-то защищаться от врагов во время линьки.

— А вас преследуют?

— Что за вздор, — вспылил воин. — Вы постоянно мелете какую-то чепуху. Почему меня кто-то должен преследовать?

— Но вы только что сказали, что должны защищаться от врагов во время линьки, ведь так? Где же враги? — совершенно резонно заметил Тып-Ойжон. — И… может, вы все-таки позволите мне подняться?

Дол-Бярды встал с мудреца. Физиономия его горела, словно натертая наждаком — старая шкура готовилась слезть и уступить место новой. Мудрец выпрямился, обнаружив рост более чем в два раза превосходящий рост воина. Однако шатер был достаточно высок, чтобы Тып-Ойжон мог стоять, не сгибаясь в три погибели, так что неудобства он не испытывал.

— Ну… — Дол-Бярды задумался. — На всякий случай.

— Вы содрали с живого существа панцирь на всякий случай?

— Но должен же я позаботься о своей безопасности, — вскричал Дол-Бярды.

— Насколько я понимаю, в данный момент вам ничего не угрожает, — Тып-Ойжон исполнился праведного гнева. — Вы… у меня нет слов. Ему же больно.

Вообще-то вид пан-рухха Ботвы действительно не внушал оптимизма. Вся спина была сплошной фиолетовой раной, и кляча бранилась вполголоса.

— Вам чем-нибудь помочь? — участливо спросил Тып-Ойжон у Ботвы.

— Сделай одолжение, — тихо попросил Ботва, — заткнись.

— Мучители. Душегубы, — заорал брюл-брюл как резаный. — Всех не перебьете.

— Замолчи, неблагодарная скотина.

И тут Тып-Ойжон поймал себя на том, что всерьез вступил в разговор с теми, с кем еще вчера даже и не подумал бы, что вообще можно разговаривать. Мало того, он даже в шутку не рассматривал вопрос о том, что верховая кляча может что-то там сказать. И надо же, как легко с фактом смирился.

— А я своего Ботву скотиной не называю, — насмешливо ввернул слово в образовавшуюся паузу Дол-Бярды.

— А он меня и кормит чем попало, — пожаловался брюл-брюл.

Ботва пробормотал что-то вроде я бы такого дармоеда и вовсе не кормил.

Мудрец в полном расстройстве уселся на попону и пригорюнился. Надо сказать, было отчего. Он как-то раньше и не задумывался: разумно ли то, что его окружает, или нет. Вот растет дерево, его срубили, сделали стол, стул, миску, ложку, пюпитр под ноты и черенок для лопаты. И теперь может оказаться, что это дерево тоже чувствует и мыслит, а то и разговаривает?

Драться решили прямо здесь, не откладывая дела в долгий ящик, тем более никакого ящика — ни долгого, ни короткого — они с собой и не прихватили. Пока Желторот разминался, плясал что-то такое боевое, задирал вверх свои ноги, рубил со свистом воздух (воздух свистел за счет перьев, растущих на ладонях, а вовсе не из-за резких движений), пока обещал порубить этого бича на куски, Старое Копыто рыл глубокую яму — туда он собирался побросать кости Желторота, после того, разумеется, как вместе с Торчком съест тонконогое ничтожество.

Торчок же, как обычно, торчал, и дело тут оказалось совсем не особенностях местной флоры. Весь секрет состоял в чаче, за которую он не заплатил. Чача оказалась весьма понтовой, и даже разбодяженная ягодками да травкой торкала в полный рост… ну просто чума. И первым увидел глюк именно Торчок.

Глюк заслонял собой треть небосклона и представлял чудовищных размеров глазное яблоко, вокруг которого сновало туда-сюда, щелкая острыми зубами, бессчетное количество пастей.

— Ну, — сплюнул Старое Копыто, насмешливо глядя на Желторота. — Спляшем на костях?

Желторот вытянул шею вперед, расправил крылья и задрал ладони вверх, отклячив задницу настолько далеко, будто все жизненно-важные центры у него находились именно в ней.

— Я к вашим услугам, — улыбнулся он.

И Торчок истошно завопил, и бородавка на его макушке заплясала из стороны в сторону, а его большие ладони распростерлись навстречу непонятно чему. Отвлеченные на этот крик соперники сначала скосили глаза на товарища, потом, проанализировав направление плавающего по поднебесью взора, скосили глаза в обратную сторону.

— Бич, видишь ли ты там то же, что вижу там я? — самым невинным голосом спросил у Старого Копыта Желторот.

— Да, бич, — ответил Старое Копыто.

— Дружба? — предложил Желторот.

— Протестую. Альянс, — Старое Копыто отверг предложение неприятеля, но тут же внес свое.

— Приемлемо. Драпаем.

В последовавшее ужасному открытию время, вплоть до наступления темноты, Ыц-Тойбол ставил эксперименты.

Гуй-Помойс, впавший в хандру, молча жевал останки сикарасек, которых они не смогли взять в дорогу. Он откровенно сокрушался, что пропадает столько провизии, но правило ходока — бери ношу по себе, чтоб не гнуться при ходьбе — помнил твердо. И вот надо же — не пропало мясо.

А Ыц-Тойбол развел такую бурную деятельность, что даже жарко стало.

Первым делом он определил границу, до которой идти можно нормально, а дальше — только иллюзия движения. Следы обрывались в два-по-десять и семь шагов от костровища. Причем самым интересным являлось то обстоятельство, что следы просто обрывались, то есть где-то, похоже, они с Гуй-Помойсом все-таки шли, потому что в противном случае осталась бы площадка, утоптанная лапами ходоков. Подобной площадки не было, значит… Значит, где-то их следы все-таки есть.

Пока он определял границы аномальной зоны, открылась еще одна интересная деталь: назад они вернуться тоже не могли. Поняв, что в обратном направлении он не продвинулся ни на шаг, Ыц-Тойбол аж заплясал от радости. Гуй-Помойс посмотрел на него с опаской: не свихнулся ли товарищ?

Но Ыц-Тойбол не свихнулся. Он наконец получил от жизни именно то, чего хотел.

Загадку.

В конце первого цикла экспериментов, то есть очертив границы их временного — Ыц-Тойбол ни мгновения в этом не сомневался — заключения, выяснилось, что ходоки оказались в центре правильного круга диаметром в пять-по-десять и четыре шага. Центром круга оказалось костровище, точнее — дыра в нем. Уже сама дыра наталкивала на определенные выводы, но Ыц-Тойбол не торопился. Его ум раскачивался, как маятник, в определенном ритме, и ускорять этот процесс не имело никакого смысла.

Вторым циклом экспериментальной деятельности Ыц-Тойбола являлась попытка выяснить, как же этот круг действует.

Сначала Ыц-Тойбол швырял камни, помеченные углем, за границу круга, очерченного любознательным ходоком для удобства, а потом выяснял, появятся ли они в круге. Это был самый драматический момент в исследовании аномалии, потому что ясно было видно: камни падают вне круга. Для надежности они вместе с Гуй-Помойсом накидали небольшой курганчик из камней. На них пространственная аномалия не распространялась.

Тогда Ыц-Тойбол сам выходил за границу круга, и довольно долго шел, но едва останавливался, как предательская черта оказывалась перед ним. Он заставил повторить те же действия Гуй-Помойса, и тут получалась совсем уж полная ерунда: Гуй-Помойс удалялся от него, но относительно костровища не продвинулся ни на шаг. Это был эксперимент с двумя веревками, суть которого заключалась в следующем: одна веревка имела длины ровно столько, сколько от костровища до границы круга, с запасом в полтора шага. Один ее конец закреплялся у костровища, другой сжимал в левой пятке Гуй-Помойс. Вторая веревка была в два раза длиннее первой, и ее с одного конца сжимал Ыц-Тойбол, а с другого, уже в правой пятке, все тот же Гуй-Помойс. По команде Ыц-Тойбола старый ходок отправлялся в путь. Первая веревка, равная радиусу круга, лежала абсолютно неподвижно, а вторая разматывалась, разматывалась, разматывалась, пока не натягивалась до упора. И вот что получалось: Гуй-Помойс уходил за границу круга ровно на пять-по-десять и четыре шага, что подтверждала натянутая как струна длинная веревка. Но одновременно он держал в руках и короткую веревку, а это значило, что он не ушел за границу круга ни на шаг.

Дурацкое ощущение, что тебя неизвестно кто дергает за хвост.

Но самое интересное произошло в тот момент, когда Ыц-Тойбол привязал с подсумку с пленной сикараськой веревку и выбросил подсумок за круг.

Тып-Ойжон до самого последнего момента надеялся, что воин все же разделит с ним трапезу, но Дол-Бярды все съел сам. Точнее, что-то он вывалил в пасть пан-рухху, бубнящему под нос тихие неразборчивые проклятия, но в основном — сам.

Голодный мудрец тихо глотал слюни и рассуждал на тему скорости, времени и расстояния, и приходил к каким-то странным выводам. Чем дольше он думал, тем холоднее ему становилось, и даже такой вопиющий инцидент, как говорящая верховая кляча, меньше повергал его в ужас, чем эти самые выводы.

— Доигрался… — сам себе сказал Тып-Ойжон.

— Простите? — уставился на него воин, ковыряя ножом в зубах.

— Вы давно выехали из города? — спросил мудрец, пытаясь сопоставить теоретические выкладки с суровой реальностью.

— Три дня назад, — не задумываясь ответил Дол-Бярды.

— Три дня? И вы догнали нас? Мы в пути уже этап с четвертью, — Тып-Ойжон окончательно убедился в своих опасениях.

— Кто это — мы? — удивился воин.

Тып-Ойжон задумался.

— Я и мой… кхм… брюл-брюл, — он впервые упомянул свою верховую клячу заодно с собой. В свете всплывших фактов требовалось как-то… кхм… соответствовать.

Однако брюл-брюл воспринял этот жест доброй воли под совершенно другим углом:

— Собственник. Эксплуататор, — брызгал он слюной, переступая на мозолистых пальцах. — Ты меня с собой не равняй, понял, да? Теперь на меня где сядешь — там и слезешь. Сам скотина.

Дол-Бярды сделал вид, что ничего этого не слышал.

— Видите ли… — сказал он.

— Ничего он не видит, — продолжал бесчинствовать брюл-брюл. — Я тебя кругами водил, кругами, он и на день перехода от города не уехал.

Подобной подлости Тып-Ойжон никак не ожидал. И от кого — от собственной верховой клячи.

— Ах ты, скоти… — раскрыл клюв мудрец, но тут же осознал всю глубину своего падения и пробормотал: — Прости.

Брюл-брюл озадаченно захлопнул рот. Он готов был к самой оголтелой дискриминации, и даже собирался мученически умереть, но услышать из клюва мучителя искренние извинения?..

— Вообще-то мы ехали прямо, — попытался вернуть разговор в прежнее русло воин. — Так что вполне возможно, что вы действительно бродили кругами.

— Правда? — тихо спросил Тып-Ойжон. Ему очень хотелось, чтобы эта скотина, эта говорящая кляча… да ему очень хотелось, чтобы этот брюл-брюл действительно в течение всего этого времени водил его кругами. И теперь, когда Дол-Бярды подтверждал наглые признания клячи, могло оказаться, что не все еще потеряно.

Эту иллюзию развеял Ботва. Он прокашлялся, шмыгнул двумя прорезями носа, втянул в себя сопли, сплюнул синеватую слизь и сказал:

— Вообще-то я полз по вашим следам.

Настала очередь удивляться воину:

— Мне казалось, что мы ехали прямо.

— А мы и ехали прямо. Этот отвратительный тип специально хромал, чтобы забирать чуть левее, но получалось у него как раз прямо. Балбес…

Теперь, когда оказалось, что все в этой компании хороши, обо всех недоразумениях можно было забыть.

— А теперь послушайте и прервите меня, если я не прав, — начал мудрец. — Достаточно быстрый брюл-брюл покидает город с мудрецом на горбу этап с четвертью назад. Вслед за ними спустя этап выползает пан-рухх, везущий на себе воина. Известно, что пан-рухх движется гораздо медленнее блюл-брюла, ага?

Все согласились — против фактов не попрешь.

— Значит, если рассуждать таким манером, пан-рухх догнать брюл-брюла не может, верно? Я знал, что вы со мной согласны. Но тем не менее Ботва догоняет нас всего за два дня, и из этого следует что?

— Пан-рухх быстрее брюл-брюла? — предположил Дол-Бярды.

— Нет, — ответил Тып-Ойжон. — Это значит, что мой эксперимент с пространством удался. К сожалению.

Сказать, что бежали они быстро, значило бы ничего не сказать. Для начала стоило заметить, что Старое Копыто время от времени преодолевал звуковой барьер, из-за чего вслед за ним раздавались громкие хлопки. Хлопки настолько пугали одноглазого скакуна, что он замирал, оглядывался, ужасался еще больше, и вновь набирал сверхзвуковую скорость. А Желторот не оглядывался, он едва поспевал за Старым Копытом, и выражение ужаса на морде неприятеля подхлестывало Желторота не меньше, чем видение глюка — Старое Копыто.

Со стороны это выглядело впечатляюще: равнина, по которой несутся двое, причем четвероногий оставляет за собой инверсионный след с ярко выраженным специфическим ароматом. Несутся-то они несутся, да только скорость почему-то ничего не решала. Пространство вокруг Радолбаев переливалось мыльным пузырем, создавая полную иллюзию движения, но на самом деле ни Желторот, ни Старое Копыто не сдвинулись с места ни на шаг. Правда, они этого не замечали, полагая, что стремительно удаляются от опасности.

О том, что сейчас происходило с Торчком, ни одному из неприятелей думать не хотелось.

А Торчок орал, стоя на месте. Он провожал взглядом удирающих Раздолбаев, потому что видение глюка немного утомило его и без того расшатанную нервную систему. Товарищи убегали молча и делово, Старое Копыто громко хлопал неизвестно чем: видимо, пытался оскорбить видение. Торчок, не прекращая орать, сделал попытку догнать товарищей, и каково было его удивление, когда он без труда очутился рядом с Желторотом. От неожиданности Торчок заорал еще громче, что заставило Старое Копыто ускориться, и Желторот умчался вслед за ним, а Торчку ничего не оставалось делать, как шагнуть следом. Эффект оказался тот же самый, разве что теперь Торчок кричал чуть тише. Совсем чуть-чуть. Разница почти не улавливалась. Даже Торчком.

Впредь действовать надо осторожнее, подумал Ыц-Тойбол. Увеличение сикараськи в размерах не было иллюзией, и окончательно он в этом убедился, когда, не пролетев и двух шагов, сикараська выросла так, что подсумок с шумом лопнул. Сикараська верещала всеми своими ртами, лоскуты от подсумка падали на нее сверху, словно листья.

— Как доставать-то будем? — спросил Гуй-Помойс.

— Патриарх ее знает.

Совершенно не понимая, что в данной ситуации можно предпринять, Ыц-Тойбол начал сматывать веревку. Та неожиданно натянулась, и Гуй-Помойс вскрикнул:

— Она ползет.

— Ну-ка, помоги, — велел Ыц-Тойбол, и они вдвоем затащили сикараську внутрь круга.

Поразительными оказались два факта. Во-первых, подсумок оказался цел. Во-вторых, в ресничках сикараськи запутались лоскуты порванного подсумка. Получалось, что подсумок порвался и не порвался одновременно. Ыц-Тойбол вновь бросил свой снаряд за границу круга, и история повторилась: сикараська выросла, подсумок лопнул, ходоки втянули тварь обратно и подсумок по прежнему остался целым. Непонятная тревога охватила Ыц-Тойбола, но в чем ее причина, понять он не мог.

— Ага, — хмыкнул он, схватив заволоченную в круг пленницу. — Это все-таки из-за тебя.

— Почему это из-за меня? — насупился Гуй-Помойс, сматывая веревку.

— Да не из-за тебя, а из-за этой сикараськи. Из-за нее мы здесь сидим. Вон, видишь, она спокойно через черту перелетает, а мы — не можем.

— Так может, возьмем ее на руки — и выйдем?

— А мы что делали? — рассердился Ыц-Тойбол. — Мы же вместе с ней и шли. Просто пока мы тяжелее нее, она тоже выйти не может. Мы будем всегда тяжелей нее, пока она рядом с нами. Так что надо забросить ее подальше.

— Ты ж сам говорил, что она нас сожрет, — сказал Гуй-Помойс.

— Ну… — протянул Ыц-Тойбол. — Может, и не сожрет.

Гуй-Помойс с недоверием посмотрел на товарища. До сей поры он не подводил, но что-то с этой сикараськой определенно нечисто.

— Может, просто съедим ее? — предложил он.

Подобную мысль Ыц-Тойбол не рассматривал, но предположил, что съесть они сикараську всегда успеют, а вот разобраться, что к чему, без этой твари будет весьма сложно. Стоило рискнуть и раскусить эту загадку до конца.

— Нет, — твердо ответил Ыц-Тойбол. — Будем выбрасывать. Бросать будешь ты.

— То есть как — удался? — спросил брюл-брюл. — Когда успел?

— Что за эксперимент? — поинтересовался воин.

— Я ведь говорил, — с досадой отмахнулся Тып-Ойжон. — Я пытался разрешить проблему перемещения в пространстве…

— Э… да… вы, кажется, сжигали звук? — Дол-Бярды со всем уважением воззрился на ученого спутника.

— Нет же, — вскричал мудрец-практик. — Все совсем не так. Я не экспериментирую со скоростью, это уже вчерашний день. Я решил, что нужно преобразовать пространство.

…Пространство, решил про себя Тып-Ойжон, это шар. Потому что направлено во все стороны. Хм, а под ногами? — задал он себе резонный контр-вопрос, и после сам же на него ответил: если выкопать яму — то и под ногами тоже. Задумавшись еще больше, Тып-Ойжон попытался найти еще какой-нибудь довод против выдвинутой гипотезы, но не придумал. Значит, решил он, я прав: пространство — это шар, и он вокруг.

Конечность пространства неоспорима, двинулась дальше научная мысль. Ой ли? — ехидно спросил себя мудрец. По большому счету — да, последовал ответ. Потому что я сейчас нахожусь в замкнутом пространстве комнаты, и оно имеет строго определенные границы. Этому нас и философы учат, и Патриархи: знай меру. Если мы измеряем пространство, значит, оно имеет меру, а что меру имеет, то меру и знает. Пространство меру имеет и знает, значит, я прав. На подобное умозаключение возразить было совсем невозможно, и та часть Тып-Ойжона, которая всегда сомневалась, промолчала.

В момент возникновения смелой научной мысли мудрецу до зарезу требовался умный собеседник, но на тот момент, когда Тып-Ойжон впервые задумался над сущностью пространства, собеседника под рукой почему-то не оказалось, а что толку разговаривать с собой, когда все равно убедишь?

Словом, в итоге мудрец-практик пришел к выводу, что единственное неоспоримое свойство, присущее пространству — это перспектива. То есть чем дальше предмет, тем он кажется меньше. Если победить перспективу, значит, будет побеждено и пространство.

Теперь оставались сущие пустяки — победить перспективу. Что мудрец не задумываясь и сделал, рассуждая примерно следующим образом: всем известно, что у страха глаза велики, то есть чем более отдаленной и абстрактной является опасность, тем страшнее и глобальнее она кажется. Из этого следует, что на страх законы перспективы не распространяются. Материализовав страх в чистом виде, мы получим модель чего-то, что не зависит от пространства.

Тып-Ойжон намешал в мензурках все имеющиеся в его распоряжении реактивы и опрокинул в клюв, закусив только что пойманной на улице молодой сикараськой. В брюхе зловеще заклокотало, нутро зловонно рыкнуло.

Как жить хочется, меланхолично подумал он, когда внутренний мир оказался на грани катастрофы. Еще хотелось забросить эти идиотские опыты, не связываться с пространством, а тихо и мирно покуривать балданаки где-нибудь в "Веселых сикараськах", но никак уж ни в душной захламленной лаборатории. Вскоре жжение и общее недомогание достигли своего апогея, и мудрец по-настоящему испугался смерти. Пальцы крыльев почти ничего не ощущали, клюв вообще казался абсолютно чужим и странным, из ноздрей вспухали, взлетали в воздух и лопались наполненные зеленоватым туманом пузыри соплей. И Тып-Ойжон подумал, что теперь, наверное, уже точно — все, окончательный ёк.

Именно в этот момент организм спас хозяина — фонтан рвотных масс обрушился в сосуд для омовения хвоста и других конечностей, который Тып-Ойжон приготовил именно для такого случая. Мудрец сделал себе промывание желудка, прополоскал клюв, а после с живейшим интересом принялся исследовать содержимое сосуда, как будто только что не клялся себе, что ну ее подальше, эту науку в частности и Многия Знания вообще.

Сикараська, использованная в качестве закуски, под воздействием реактивов практически полностью переварилась. Кое-что, правда, осталось, и теперь эти фрагменты мудрец аккуратно вылавливал с помощью пинцета. Часть глазного яблока, веко с ресницами, половинка клешни и еще какие-то незначительные детальки. Все это Тып-Ойжон безжалостно порубил на мелкие части и присыпал тинной трухой.

Надо сказать, что эксперимент этот был смелой научной догадкой и беспрецедентным прорывом никто не знает куда. Давным-давно Тып-Ойжон обратил внимание, что если сикараське оторвать ногу, то вырастет новая. Но никто еще не проверял: вырастет ли у ноги новая сикараська? На самом деле эксперимент с ногой Тып-Ойжон уже провел, и в чулане у него топтались уже две ноги с нижней половиной туловища — точная копия ног и туловища нашего мудреца. Верхняя часть еще не наросла.

Теперь же в распоряжении Тып-Ойжона имелся совершенно уникальный материал: эти частички восстановятся в готовых сикарасек, но новые сикараськи будут уже наполовину состоять из его страха, а значит издалека они будут казаться больше, чем есть на самом деле. Тогда можно будет вплотную заняться изучением свойств измененного пространства.

В том, что пространство изменится, Тып-Ойжон не сомневался ни на мгновение. И оказался, к своему глубокому сожалению, абсолютно прав.

Вскоре бежать стало невмоготу и Раздолбаи свалились, обессиленные, в траву.

— Слышь, бич? — спросил Старое Копыто. — Ты еще торчишь?

— Ы-ы, — помотал головой Торчок, и бородавка безвольно повисла у него меж глаз. — Чача закончилась.

— Какая чача? — насторожился Желторот. — Ты что, стырил чачу у того бича? Да нас за такие дела сожрут в ближайшей подворотне.

Старое Копыто в надежде осмотрел равнины. Никаких подворотен вблизи не оказалось. Зато треть неба по прежнему занимал офигительный глюк.

— Нет, — покачал головой Старое Копыто, — нас сожрут прямо здесь. Вон та хрень, которую Торчок видит.

Желторота тут же осенило.

— Слушай, так это же Торчок виноват: увидал эту хрень под чачей, а она теперь нас сожрет.

— И че? — не понял Старое Копыто.

— Ну… Он во всем виноват. Пусть его и жрут.

— Точно, — обрадовался Старое Копыто. — А мы тут вообще не при делах.

Они схватили безвольного после чачи Торчка и поволокли по направлению к глюку.

Жертвоприношение, однако, непредвиденно затянулось. По какой-то непонятной причине глюк не желал приближаться, и даже наоборот: чем дольше шли Раздолбаи, тем дальше он становился; к тому же Торчок пришел в себя и вырывался. В конце концов Старое Копыто не на шутку обиделся:

— Что же это такое? Тащим его, тащим, а он еще и упирается. Я тебе категорически заявляю, бич, дальше я тебя не понесу. Сам иди, как хочешь.

— И я тоже, — поддержал его Желторот. — Мы с ним цацкаемся, а он как бич последний…

Пришлось Торчку идти самому.

Но и тогда дело не пошло быстрее. На исходе следующего дня Желторот спросил у Торчка:

— Бич, зачем мы туда идем?

— А куда мы идем? — встрял в разговор Старое Копыто.

— Туда, — Торчок показал пальцем в маячащий на горизонте глаз, который был теперь величиной с небольшой холм. — Там сплошной торч.

— Да? — удивились попутчики. — Тогда пошли быстрее.

Быстрее не получалось. Прошел еще один день, и в тот момент, когда глюк напоминал размерами Ложу Мудрецов, Раздолбаи наткнулись на шатер.

— Эй, бичи, есть кто дома? — поинтересовался вежливый Желторот, отбрасывая полог в сторону.

Послышался гулкий металлический звук удара, и Желторот со счастливой улыбкой отправился в нокаут. Остальные Раздолбаи слегка насторожились: хозяева явно не обрадовались гостям.

Близилась ночь. Гуй-Помойс вновь развел костер, потому что внезапно поднявшийся ветер пронизывал до самых костей. Сикараська в подсумке висела теперь на том месте, где провел предыдущую ночь Ыц-Тойбол. Молодой ходок меланхолично смотрел на звезды, пристроившись так, чтобы рана…

Ыц-Тойбол невольно вскрикнул. Он не чувствовал боли, забыл во время экспериментов об откушенном хвосте, но сейчас ему показалось, что тот на месте. Боясь оглянуться, ходок осторожно потянулся лапой за спину и нащупал привычный толстый чешуйчатый отросток.

— У тебя хвост долго отрастал?

— Первый раз полтора этапа прошло. Потом привычка вырабатывается, дело чуть быстрее идет, — Гуй-Помойс удивленно посмотрел на спутника.

Ыц-Тойбол похолодел.

Хвост — орган не сказать, чтобы слишком важный, поэтому ходоки в случае возникшего дефицита провизии хряпают висячку, если, конечно, таковая имеется. Отрастает висячка не так быстро, как, скажем, палец, или ухо, или нога. Палец, например, вырастет за два дня, ухо за полтора, нога — за десять дней, если очень большая. А хвосты отрастают долго.

Если же хвост отрос за один день, то это может означать только одно — день был не один.

— Как все это антинаучно, — фыркнул брюл-брюл, дослушав отчет хозяина.

— Да уж, — крякнул воин, ковыряя в котелке, — не сказать, что шибко умно вы поступили. И что же нам теперь прикажете де…

В это время полог распахнулся, в ярко-белом проеме появился двуногий тонкошеий силуэт, и раздался голос:

— Эй, бичи, есть кто дома?

Бол-Бярды отреагировал настолько быстро, что мудрец даже моргнуть не успел, как котелок, только что бывший у воина в руках, со звоном врезался в голову пришельца.

Сначала Тып-Ойжон подумал, что это враги, те самые, для защиты от которых Дол-Бярды на всякий случай оторвал панцирь со спины Ботвы.

— Дердеккель, — выругался воин. От непроизвольного метательного движения, благодаря которому так успешно была отражена внезапная атака неизвестного противника, ороговевшая шкура Дол-Бярды треснула и начала отслаиваться.

— Враги? — трусливо пролепетал мудрец.

— Откуда здесь взяться врагам? — раздраженно буркнул Дол-Бярды. — Я не понимаю, откуда здесь вообще кто-то мог взяться? Я отправлялся в пустынное место, а здесь народу больше, чем в "Веселых сикараськах". У меня линька на пять дней раньше началась из-за этого… дердеккель…

Воин стремительно выкатился на улицу, чтобы выяснить, кто же такой посмел без спросу войти в его шатер, и остолбенел. Перед ним стояли еще двое неизвестных сикарасек, склонившихся над поверженным. Один из них, шестиногий, задумчиво вылизывал котелок.

— Торчок, сейчас он нас порвет на хлястики, — одноглазый на четырех ногах боязливо отпрянул от шатра.

— Вы тут чего делаете? — Дол-Бярды был сама угроза.

— Вот, в гости пришли, — не прекращая вылизывать котелок, нахально заявил Торчок. — А вы тут котелками швыряетесь. За такое извиняться надо, бич.

— Вы меня извините, — продолжил воин, — но я таких, как вы, на завтрак ем и в зубах потом не ковыряю.

— Хамите, — парировал Торчок и швырнул котелком в Дол-Бярды.

Реакция у воина, конечно, не чета каким-нибудь там Раздолбаям, но когда это инстинктивная реакция, да еще и во время линьки… Кулак Дол-Бярды независимо от его желания встретил летящий снаряд, и тут же воин закричал: от резкого движения шкура вся пошла трещинами и несколько немаленьких кусков ороговевшей ткани отвалились, являя миру нежную розоватую кожицу.

На шум выскочил Тып-Ойжон, и первое, что бросилось ему в глаза — это день. Впрочем, он тут же отвлекся на своего попутчика, корчившегося перед шатром. Рядом с ним лежал какой-то тип, состоящий из пуха, клюва и когтей. Рядом стояли двое сикарасек, вид которых показался Тып-Ойжону знакомым.

— Мы нигде раньше не встречались? — спросили они одновременно.

В образовавшуюся паузу можно было впихнуть всю Ложу Мудростей, тем паче, что и Раздолбаи, и сам мудрец вспомнили, где они друг друга могли видеть.

— Это что, продолжение погони? — Старое Копыто отпрянул еще дальше.

— Нет, это, скорей всего, засада, — усмехнулся Торчок. — Правда, кто кому попался…

Неуловимым движением он извлек неизвестно откуда кривой нож. Старому Копыту показалось, что именно таким ножом крошил свой хвост хозяин "Веселых сикарасек".

Тып-Ойжон уже знал, кто попался. Он сдернул с головы шапку и запустил ею в Торчка. Пока тот пытался справиться с тяжелой, украшенной флюгером долгополой шапкой, мудрец в прыжке припечатал пяткой нос Старого Копыта. Инерция удара развернула Тып-Ойжона лицом к Торчку как раз в тот момент, когда тот справился с шапкой и занес оружие, чтобы обрушить тяжелое лезвие на голову мудреца. Мудрец вывернул шею под неестественным углом и сомкнул клюв на запястье нападавшего.

— Ва-ау… — бородавка на макушке Торчка чуть не отделилась от головы и не унеслась в небо. Нож упал мудрецу под ноги.

Дол-Бярды даже позабыл о том, что линяет. Такой техники боя он не видел никогда в жизни.

— Это… — восхитился воин, но в это время очнулся Желторот. Он увидел перед собой небо и произнес:

— Я та-арр-чуу.

— А я? — проскулил Торчок.

— Теперь нас точно порвут, — резюмировал Старое Копыто.

Нападавших ввели в шатер и усадили в загон для кляч.

— На вопросы отвечать четко, не отвлекаясь на посторонние темы, — начал допрос Дол-Бярды. Мудрец обильно смазал его заживляющей мазью из сока борзянки и тинной трухи, так что боль и зуд, возникшие при сбрасывании шкуры, отступили.

— А от вас не борзянкой так вкусно пахнет? — спросил Старое Копыто. Тут же что-то хрустнуло и Старое Копыто взвыл от боли — пан-рухх укусил его за хвост.

— Тьфу, — сплюнул Ботва. — Ты что, не моешься, что ли?

— При чем тут?.. — заревел Старое Копыто, но пан-рухх вновь цапнул его за хвост.

— Отвечать на поставленные вопросы четко и не отвлекаясь, — рявкнул Ботва.

— Иначе мой пан-рухх вас съест, — пообещал воин.

Раздолбаи встали по ранжиру и замерли.

— Кто вы?

— Раздолбаи, — в один голос рявкнули Раздолбаи.

— Ботва… — обратился Дол-Бярды к пан-рухху.

— Честное слово, — взвизгнул Старое Копыто и поджал хвост.

— Так… — протянул воин. — Зачем пожаловали?

— Случайно, — опередил всех Старое Копыто, и теперь на все вопросы отвечал сам, как лицо заинтересованное.

— Что делаете на равнинах?

— Идем.

— Долго?

— Чуть меньше этапа.

— Куда?

Старое Копыто задумался.

— Только не ешьте меня, я покажу, — взмолился он через минуту тягостного молчания, так и не сумев сформулировать цель путешествия.

Воин задумался. Наказать нахалов стоило: несколько неприятных мгновений они ему доставили. Да и опозорили перед мудрецом. Но, с другой стороны, выяснить, что делают здесь эти трое — без снаряжения, без запасов, без всего необходимого для дальнего перехода…

— Любезный Дол-Бярды, я могу с вами поговорить с глазу на глаз? — спросил мудрец шепотом.

— Сидите тут и не рыпайтесь, — пригрозил Дол-Бярды пленникам, и вышел из шатра в сопровождении Тып-Ойжона.

— Вы ничего не замечаете? — мудрец обеспокоено осмотрелся.

— Э… — воин оглядел равнины. — Нет.

— На улице день.

— Да? — Дол-Бярды вновь посмотрел по сторонам и оказался вынужден согласиться с точкой зрения мудреца. — Действительно, день.

— А ведь ночь наступила совсем недавно, или я ошибаюсь? — мудрец вопросительно уставился на воина.

Дол-Бярды наконец понял, в чем дело (борзянка изрядно притупляет реакцию), и хлопнул себя по лбу:

— Вы правы, сейчас самая середина ночи. Но почему тогда день?

— Давайте обойдем шатер, и я покажу вам, что случилось.

Воину ничего не оставалось делать, как проследовать за Тып-Ойжоном, и на другой стороне его ждал сюрприз: Дол-Бярды увидел на горизонте огромный глаз с десятками пастей.

— Что это?

— Это то, что я наделал, — повинился Тып-Ойжон.

— В смысле — результат вашего эксперимента? — понял воин.

— Именно так. Как по-вашему, далеко до нее?

Воин задумался.

— Ну… — нерешительно предположил он. — Может, до конца дня дойдем?

Мудрец тоже прикинул, но оптимизма Дол-Бярды не разделил.

— Вряд ли, — сказал он. — Скорей всего, на то, чтобы дойти до этой твари, нам понадобится день или даже два.

— А зачем нам туда идти? — напрягся воин.

— Зачем? — переспросил Тып-Ойжон. — Я объясню. Ваша линька должна была начаться через пять дней, а началась сейчас. Я шел по пустыне этап с четвертью, а вы нагнали меня за два дня. Вам не кажется, что со временем что-то происходит?

— Оно идет быстрее?

— Нет. Оно идет совсем вразнобой. Этих типов, — мудрец кивнул на шатер, подразумевая томящихся там Раздолбаев, — я видел два этапа назад, они устроили в городе такую бучу…

— Постойте, я что-то припоминаю… — напряг память воин. — Точно. За ними гонялся весь город, а они убежали в равнины…

— Вот именно. Они говорят, что идут чуть меньше этапа, а ведь на самом деле их не было в городе как минимум в два раза дольше, как я уже говорил. Со временем началась свистопляска. Теперь понимаете?

— Это все из-за эксперимента? — Дол-Бярды до сих пор не верил, что с пространством можно что-то этакое сотворить.

— Хуже. Это все из-за меня. И если вы мне не поможете, я не знаю, что будет дальше. Возможно, вы будете линять каждый день…

— Что? — взревел воин. — Выступаем сейчас же.

Гуй-Помойс долго разглядывал новый хвост Ыц-Тойбола, после чего заявил:

— Это не новый хвост. Это старый хвост.

— Что?

— Ну, смотри сам, — старый ходок взял хвост и показал его кончик Ыц-Тойболу. — Чешуя грубая, бурая. Вот шрам от пореза, вот опорная мозоль. Откуда на новом хвосте будет опорная мозоль?

Ыц-Тойбол задумался. Действительно, мозоли взяться неоткуда. Но мысль о том, что у него вырос не новый, а старый хвост, совсем уж не лезла ни в какие ворота.

Что-то было не так. Ыц-Тойбол уже много раз пожалел, что не пошел в ученики к мудрецу Гын-Рытркыну, сейчас бы ему пригодились знания мудреца. Впрочем, если бы он стал учеником мудреца, ходоком ему быть уже не пришлось бы, так что глупо сейчас о чем-то жалеть. А вот знаний действительно не хватает. Молодой ходок пристально разглядывал сикараську, и никак не мог отделаться от ощущения, что все далеко не так просто, как ему представляется. Он понял, что из-за этой сикараськи события развиваются не так, как должны. Например, если долго идешь, то куда-нибудь придешь, а здесь — полдня протопали, а даже с места не сдвинулись. Подсумки еще лопнувшие, и старый хвост, выросший вместо нового. И ведь этим дело наверняка не закончится.

Незаметно для себя Ыц-Тойбол заснул. Что ему снилось, он не запомнил, а проснулся среди ночи от шепота Гуй-Помойса.

— Слышь, — тихо толкал он напарника. — Глянь на небо.

Ыц-Тойбол посмотрел на небосвод. Казалось, все было как и прежде, но мгновением позже ходок понял, в чем дело: звезды. Как он этого не заметил раньше? Звезды не двигались, не мельтешили, как раньше; они застыли, образовав собой на темном небосводе странные замысловатые контуры, и теперь их свет не был таким живым и теплым, как раньше, они просто мерцали — и все. Как будто умерли.

— Это тоже из-за нее? — Гуй-Помойс выразительно кивнул на подсумок, висящий на суку.

— Наверное, да, — кивнул Ыц-Тойбол.

— Надо что-то делать.

— Пожалуй.

Гуй-Помойс решительно направился к подсумку и хлопнул по нему пятками с такой силой, что от сикараськи должно было остаться мокрое место. Потом он растерянно перевернул подсумок и потряс его, потом вывернул наизнанку…

— А она сбежала, — растерянно констатировал он.

— Как это? — вскочил Ыц-Тойбол. Вокруг было темно, света застывших на месте звезд явно не хватало, чтобы разогнать тьму.

— Следы, — крикнул он Гуй-Помойсу. — Ищи следы, в какую сторону она побежала, ее нельзя упустить.

Они запалили костер. В огонь полетел срубленный сук, куски дерна, Гуй-Помойс пытался выкорчевать пень, и наверняка затоптал все следы, которые только имелись. Пламя ревело и целовало небо красными, золотыми и оранжевыми искрами.

В свете костра Ыц-Тойбол разглядывал почву вокруг, и наконец увидел то, что искал. Цепь точек, уходящая в темноту. За этим занятием его и застала странная компания сикарасек, среди которых он узнал…

— Вы? — в голосе Ыц-Тойбола звучали одновременно и обида, и удивление, и радость.

— Боюсь, что я, — повинился Тып-Ойжон. — Я по ошибке продал вам не ту тинную труху.

— Эта ошибка обойдется дорого, — произнес Ыц-Тойбол. — Вы видели звезды?

Мудрец кивнул.

— Это… Я, может, что-то не так скажу, прошу простить, — взял слово Торчок. — Но, может, мы не будем нестись, как угорелые, и приляжем отдохнуть…

— Заткнись, — пробубнил внезапно вылезший из темноты Ботва.

— Опять он, — простонал Старое Копыто, — сколько можно…

Не обращая внимания на посторонних, Ыц-Тойбол и Тып-Ойжон продолжали разговор:

— Можно понимать, что это произошло прямо у вас на глазах? — спросил мудрец.

— Да. Я держал ее в подсумке.

— Эту тварь? Ну, в смысле — глаз?

— Она только издалека кажется большой. То есть не кажется… — Ыц-Тойбол хотел рассказать о непонятной сикараське, но вид старого ходока заставил его замолчать.

— Она сбежала, — угрюмо закончил Гуй-Помойс. — И ее надо догнать.

— Вперед, — скомандовал воин, и колонна из двух ходоков, мудреца, воина, трех Раздолбаев и двух верховых кляч отправилась во тьму ночи, чтобы настигнуть самую опасную тварь из всех, когда-либо встречавшихся им в жизни.

По следу шли воин и старый ходок. Если бы Гуй-Помойс раньше услышал, что ходокам нравится ходить — он сожрал бы наглеца, беспардонно путающего ходоков с бродягами. Но сейчас, когда ничто не мешало двигаться в любом избранном направлении, он внезапно испытал ни с чем не сравнимое наслаждение — идти куда-то, а не топтаться на одном месте. Вот так, в темноте, по холодку, пусть и в сопровождении каких-то нелепых и суетливых типов. Все равно хорошо.

И тут они ее наконец заметили.

— Дердеккель, — Дол-Бярды в нерешительности хрустнул суставами.

— Ее сейчас, наверное, даже в городе видят, — прошептал мудрец.

— Я та-арр-чуу… — хором воскликнули Раздолбаи.

Тварь занимала теперь ровно половину небосклона. И она не стояла на месте, а продолжала мчаться, размахивая многочисленными пастями и становясь все больше. Вот она уже заслонила собой большую часть неба. В кромешной темноте сикараська светилась темно-красным светом, по постепенно становилась все ярче и больше.

— У нее реснички, она на них катится, — объяснил Ыц-Тойбол Тып-Ойжону.

Тот задумчиво кусал края шапки. Неудобно как-то, терзался сомнениями Тып-Ойжон, один простенький опыт такими проблемами обернулся…

— Я вообще не понимаю, как она двигается, — задумчиво произнес мудрец. — Она должна провалиться, с такими-то размерами!

Как бы в ответ на слова Тып-Ойжона, Среда Обитания дрогнула, и гигантская сикараська исчезла.

— Не понял, — остановился воин.

— Я тоже, — щелкнул клювом мудрец.

Все остальные замолчали. Брюл-брюл молча жевал траву, задумчиво шевеля большими губами и помахивая хвостом, Ботва с тоской глядел на обглодыш Старого Копыта, Раздолбаи ожидали неизвестно чего, а ходоки молча смотрели друг на друга.

И тут начало светать.

Причем совершенно по-глупому, и кто бы мог подумать, что такое может происходить на самом деле. Обычно светило вспыхивало в самом центре небесного купола утром, а ближе к ночи постепенно угасало. А тут вдруг показалось из-за края горизонта, и словно нехотя поползло вверх, из багрового превращаясь в ярко-оранжевое, а потом и в нестерпимо-белое.

Наконец молчание нарушил Ыц-Тойбол:

— Мне кажется, у нас есть два относительно разумных выхода из сложившейся ситуации. Или мы возвращаемся обратно, или продолжаем погоню. Я уже выбрал погоню. Мой товарищ, как мне кажется, тоже.

Гуй-Помойс задумчиво нюхал травинку и участия в разговоре принимать не собирался.

— Если вопрос ставится так радикально… — откашлялся Тып-Ойжон. — Позволю себе заметить, что мне в данный момент никак нельзя возвращаться, пока я не пойму, что произошло и как это можно исправить.

Воин задумчиво скреб свою новую шкуру, которая за ночь успела загрубеть до той самой кондиции, когда ничто не стесняет движений и не заставляет скрипеть зубами от неприятных ощущений.

— Я с вами, — произнес он. Пан-рухх застонал, но возразить не удосужился.

— А мы дорогу назад не найдем… — жалобно проблеяли Раздолбаи.

Воин выразительно оглядел всех троих и успокоил:

— Мы вас не бросим. Нам нужен неприкосновенный запас.

Все собрались уже продолжить путь, как вдруг вмешался брюл-брюл:

— Я так и знал. Моего мнения никто не спросил: хочу я с вами идти, или не хочу? Конечно, я ведь верховая кляча, мне не…

— Заткнись… — процедил Ботва.

— Сам заткнись, — огрызнулся брюл-брюл. — Заявляю открыто и бескомпромиссно: я никуда не пойду, пока мне не дадут имя.

— Бич… — то ли предположил, то ли восхитился Желторот.

— Вас не спрашивают, — брюл-брюл гордо отвернулся от Раздолбаев и дерзко окинул взглядом мудреца.

Тып-Ойжон задумался. Всю ночь он шел пешком, не решаясь сесть верхом на вздорную клячу. Вдруг понесет? Ноги кровоточили, гудели и норовили отвалиться. Но дать имя… это очень ответственный шаг. Как бы потом не пожалеть. Да и как его назвать-то?

Все с любопытством смотрели на мудреца: как он выкрутится? Без верховой клячи ему придется туго, но, с другой стороны, нельзя же идти у той же клячи на поводу. Ботва незаметно подкрался к хвосту Старого Копыта и с удовольствием втянул в себя его запах.

— Э… И как же тебя назвать? — шаркнул ногой Тып-Ойжон.

— В смысле? — не понял брюл-брюл. — Ты что, меня спрашиваешь?

— Ну если я тебя как-нибудь назову, а тебе не понравится, забрать имя обратно все равно не получится. Так что давай-ка сам решай, — мудрец ловко спихнул проблему с именем на саму клячу.

Но кляча оказалась не так проста.

— Тым-Тыгдым, — выкрикнул брюл-брюл, как будто всю жизнь мечтал именно о таком имени.

— Значит, быть тебе Тым-Тыгдымом до конца своих дней, — Тып-Ойжон взобрался верхом на клячу. — Претензии есть?

— Никаких, шеф, — бодро гаркнул Тым-Тыгдым. — Игого.

Старый ходок и воин шли впереди, за ними следовали, оживленно о чем-то толкуя, Ыц-Тойбол и мудрец, восседавший на задравшем нос Тым-Тыгдыме, потом плелись несчастные Раздолбаи, потерявшие всякую надежду отбиться от сумасшедшего предприятия: замыкавший шествие Ботва и воин, идущий впереди, зорко следили за неприкосновенным запасом.

При этом пан-рухх счастливо пережевывал хвост Старого Копыта, умудрившись откусить его насовсем.

2. Невыносимая легкость бытия

— А какого, интересно, такого вы туда вообще поперлись? — во рту у Торчка дымилась какая-то травинка, и Желторот никак не мог разобрать — пахнет балданаками или нет? Старое Копыто смердел под боком и мешал обонятельному процессу.

— Кто? — спросил мудрец.

— Да эти двое бичей, — кивнул Торчок на ходоков.

— Ну, знаете, — клюв Тып-Ойжона возмущенно щелкнул, — это совсем уже глупо.

— Почему?

— Потому что они ходоки, вот и пошли, — разъяснил Ботва. — И заткнись, а то глаз высосу.

— Бич, — Торчок лениво сплюнул в сторону пан-рухха.

Неожиданно вскочил Старое Копыто.

— Нет, — закричал он. — Я требую. Немедленно, сейчас же… чтобы эти бичи ответили: зачем и какого такого они сюда поперлись и нас за собой потащили? И меня не запугаешь, я сам кому угодно и что хочешь высосу, я такой.

Дол-Бярды, изрядно уже измордованный Раздолбаями, предпочитал не встревать, доверяя все усобицы скорому суду Ботвы. Однако и Ботве вскоре наскучило — и даже опротивело — кусать скандальную троицу всякий раз, когда они начинали бузить. А бузили Раздолбаи все чаще, пока не докатились, наконец, до открытого неповиновения.

Мудрец, не найдя поддержки у воина и его скакуна, обратился за помощью к Ыц-Тойболу, в лице которого нашел благодарного слушателя и умного собеседника.

— Мой юный друг, — Тып-Ойжон старался говорить как можно тише, — боюсь, вам придется объяснить, зачем вы идете.

— А разве непонятно? — удивился молодой ходок. — Мы эту макитру ищем.

Некоторое время общество переваривало ответ Ыц-Тойбола, и мудрец, как наиболее образованный, уточнил:

— А до начала поисков вы по какой надобности шли?

Тут настал черед задуматься ходоку. Он потеребил кончик хвоста, почесал затылок и признался:

— Не знаю. Гуй-Помойс?

Старому ходоку вовсе не улыбалось просыпаться: как-никак, а последние полтора этапа, что он шагал в сопровождении многочисленного эскорта, ни коим образом не способствовали здоровому сну.

— Что опять? — проскрежетал он, разворачиваясь.

— Мы куда шли до этой сикараськи?

— Туда, — Гуй-Помойс ткнул пяткой чуть левее восходящего светила.

— А что там?

— Почем мне знать? — рассердился ходок. — Мое дело — идти.

— Но ведь… — задумался Тып-Ойжон. — Разве можно вот так, без цели, идти куда-то.

— Как это — без цели? Обязательно есть цель, — и Гуй-Помойс зевнул так, что мудрецу показалось, будто он разглядел через пасть ходока его внутренности.

Все замерли, ожидая сокровенного знания. И оно не заставило себя ждать.

— Цель ходока — дойти, — глубокомысленно закончил старый ходок.

— Куда? — в один голос возопили спутники.

— Куда-нибудь, — развел ногами Гуй-Помойс.

Молчание воцарилось нехорошее. Потом началось: Раздолбаи вразнобой кляли воинов, мудрецов, кляч, ходоков, бичей и даже Патриархов, Ыц-Тойбол пытался урезонить воина, схватившегося за дуг, дабы покарать наглецов, Тып-Ойжон очень осторожно выяснял у старого ходока, каким же образом он выбирает тот или иной маршрут, Ботва бормотал под нос проклятия и жевал тайком хвост Старого Копыта…

Единственным членом экспедиции, сохранявшим спокойствие и получавшим максимум удовольствия из сложившихся обстоятельств, был скакун мудреца, новообращенный Тым-Тыгдым. Он резвился в густой растительности равнин, набивал брюхо и вдыхал ароматы.

— Молчать всем, — не подозревая, что может орать так громко, Ыц-Тойбол задумчиво проводил взглядом уносящийся вдаль след от своего крика (трава полегла как минимум на полдня перехода), затем продолжил. — Выхода у нас нет, идти можно только вперед. Если кто-то не хочет — катитесь на все четыре стороны. Идти можно не всем вместе, достаточно быть в поле зрения. Это я говорю для тех, кому в тягость наше общество. Всем все ясно?

Ясно было всем, и Гуй-Помойс в который раз убедился, что не ошибся в своем выборе: напарник оказался что надо.

Вскоре процессия растянулась настолько, насколько вообще представлялось возможным. Торчок ковылял рядом с Ботвой, покуривая травинку и пуская колечки дыма в сторону клячи (пан-рухх грязно ругал обдолбанного бича, однако попыток пресечь бесчинство не осуществлял), Желторот вместе со Старым Копытом носились, как угорелые, от головы каравана, которую составляли мудрец с ходоками, до хвоста, в котором трусил, гордо подняв голову, брюл-брюл.

Дол-Бярды предпочитал идти чуть в стороне от основной массы — он выглядывал опасность, а заодно отрабатывал боевые выпады дугом.

И именно воин первым заметил, что за ними наблюдают.

— Уй-Диболом, — представился один.

— Дуй-Скип-Диболом, — отрекомендовался другой.

У Ваз-Газижоки потемнело в глазах: посетители вызывали стойкое недоверие, и в первую очередь владельцу строительной конторы не понравилась их внешность. Один в сиреневом плаще, другой в охристом, но если что-то в облике пришельцев и настораживало, то никак не одежда. Скорее, это была…

— Можно коротко — Уй и Дуй, — разрешил тот, что в сиреневом.

— Как это — коротко? — не понял Ваз-Газижока. — Что — коротко?

— Слишком долго произносить Уй-Диболом и Дуй-Скип-Диболом. Уй и Дуй, согласитесь, быстрее и удобнее, — пояснил охристый. — Не нравится Дуй — зовите Скип.

— А кто вы такие? — архитектору совсем расхотелось связываться со странными сикараськами, однако просто так он их прогнать не мог — требовался повод.

— Мы? — гости переглянулись. — Диболомы…

…Эти двое приехали почти верхом: сиреневый, покуривая трубку, восседал на охристом, охристый довольно бойко перебирал лапами и вполне смахивал на клячу, если бы не поразительное сходство с седоком. Сиреневый лихо соскочил перед порталом Архитектурной Конторы Ваз-Газижоки, его партнер встал на ноги и обнаружил даже не сходство, а абсолютное тождество со своим седоком. Освободившись от седла, накинув на плечи плащ, напялив головной убор и водрузив на нос окуляры, охристый стал полным отражением сиреневого.

— Уй? — охристый предложил седоку войти в портал первым.

— Дуй? — сиреневый сам хотел уступить дорогу.

Но вошли вместе, потому что портал оказался достаточно широк.

И вот теперь Ваз-Газижока опасался, не провокация ли это. Два одинаковых сикараськи? Где это видано?

— Что вы делать умеете? — владелец конторы сделал вид, что не заметил подвоха.

— Все, — хором ответили визитеры.

— Лестницу в бесконечность, воздушный замок?

— Легко, — сказал сиреневый Уй.

— Без проблем, — подтвердил охристый Дуй.

— Пирамиду на ребре?..

— Шеф, давайте к делу, — прервал хозяина Дуй. — Мы пришли с идеей…

— Шеф?

— Ну, хозяин, начальник, — объяснил Уй. — У нас деловое предложение.

— Погодите, погодите, — Ваз-Газижока обхватил коротенькими лапками необъятную голову. — С чего вы взяли, что я вас возьму?

— Мы хотим сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Ну-ка, пошли отсюда! — владелец Архитектурной Конторы топнул ножкой и указал на выход.

— Вы же нас не дослушали…

— Брысь!

Оказавшись на улице, Диболомы переглянулись.

— Это была последняя, — сказал Уй.

— Фиг с ней, — сказал Дуй. — Организуем свою.

Что есть жизнь? Что есть мир? Сколько же было Патриархов? Сколько нужно выкурить травы и съесть грибов, чтобы понять — что есть истина?

Лой-Быканах полагал, что чем больше — тем лучше.

Сначала он, конечно, пытался вернуть Патриарха, но то ли балданаки оказались беспонтовые, то ли Патриарх совсем обиделся, да только кроме банальных глюков видений уже не было. Тогда Лой-Быканах решил постигать истину.

И, естественно, ему тут же начали чинить препоны. Пришли коллеги из Ложи Мудрости с приглашением на Благоговеющее Зависалово.

— Не пойду, — отказался Лой-Быканах.

— Как это — не пойду? — не поняли философы. — Ты благоговеть не хочешь?

— Не нужны Патриархам ваши благоговения.

— А что же им нужно?

— Поиски истины.

— Так, а с этого места подробнее, — сказали философы, схватили эксцентрика и унесли в Ложу, где положили перед Главным Кальяном, забили балданаков и принялись слушать, благоговея уже перед Лой-Быканахом.

Тот без утайки и в мельчайших подробностях пересказал увиденный накануне глюк, и все присутствующие прониклись еще большим благоговением к Лой-Быканаху. Философ-эксцентрик, изрядно уже напыхавшись, хотел было встать и уйти, но ноги не держали. Чтобы как-то сконцентрироваться на процессе подъема, Лой-Быканах начал читать мантру "Вышли хваи", и в это время он вновь увидал Патриарха. Патриарх покачал головой, потом подул сквозняк, и видение растворилось.

— И последнее, — выдавил из себя эксцентрик. — Им не нравятся балданаки.

Трудно сказать, как отреагировали бы философы на данное заявление, ибо торч являлся неотъемлемой частью познавательного процесса, но, на счастье Лой-Быканаха, все уже балдели и последних слов эксцентрика не слышали.

Известие о соглядатаях не то, чтобы поразило экспедицию, но всем стало как-то неуютно.

— Где? — то и дело вертел башкой Тым-Тыгдым. — Где они?

Но этого Дол-Бярды не знал. Воин тщательно обыскал окрестности, но единственным свидетельством наличия слежки оказалось лишь стойкое ощущение чужого взгляда.

Заканчивался первый период совместной экспедиции. Этап назад попутчики обошли по краю огромный бездонный провал, из которого жутко сифонило холодом. Там, в глубине, что-то маняще мерцало, и Раздолбаи едва не ухнули в бездну, движимые жаждой познания. Рискуя жизнью, воин спас всех троих, ибо понимал, что продовольствия надолго не хватит, но Раздолбаи посчитали, будто Дол-Бярды проникся к ним симпатией.

Светило по прежнему вело себя престранно: поднималось по утрам слева по ходу движения, взлетало в зенит, а под вечер опускалось справа, ставя в тупик своим поведением даже Тып-Ойжона. Конечно, цикличность дня и ночи сохранилась, но как объяснить, что подъем небесного тела слева, а спуск — справа? По логике, в какой карман положишь — оттуда и возьмешь, а здесь получалось — кладут всегда в один карман, а вынимают всегда из другого. Сложно понять.

А Ыц-Тойболу пришло в голову именовать эти стороны света восходом и закатом.

— Хм, — пробормотал уязвленный мудрец, которому, тем не менее, идея молодого ходока пришлась по душе. — А как же тогда называть ту сторону, куда мы идем?

— И ту, откуда вышли, — добавил Тым-Тыгдым.

На помощь Ыц-Тойболу пришел Торчок, случайно шедший рядом:

— Там — глюк, — и его палец показал вперед.

— А сзади что?

— Клевер, — Торчок с грустью вспомнил самую вкусную траву, с которой чача особенно торкала.

— Как-то все это антинаучно, — Тым-Тыгдым презрительно фыркнул.

И тут Гуй-Помойс, который все время глядел вперед, поднял ногу, приказывая всем остановиться. Ыц-Тойбол быстро нагнал коллегу:

— Что там?

— Видишь — зубы впереди?

Молодой посмотрел на подернутый багровой дымкой горизонт — и тоже заметил ряд ощеренных зубов.

— Думаешь, это она нас поджидает?

— Вот именно.

Ыц-Тойбол задумался.

— Но ведь она чем ближе — тем меньше, значит, съесть нас она не сможет, — попытался он успокоить напарника.

— Она-то чем ближе, а мы — все дальше, — резонно заметил Гуй-Помойс. — Ты смотри, как все изменилось. Может, и она теперь не уменьшается?

— Тогда почему она нас прямо сейчас не съест?

Это был аргумент, и старый надолго задумался. Впрочем, очень скоро совсем стемнело, и пришлось устраиваться на ночлег.

— Нужен караул, — озаботился за ужином воин.

— А по-моему, и так вкусно, — Желторот вынул голову из котелка, весь перемазанный кашей.

— Заткнись, — процедил Ботва.

— Объясняю для гражданских, — Дол-Бярды недолюбливал Раздолбаев и все время спрашивал у мудреца, почему бы их не съесть: продукты благодаря троице походили к концу. — Караул — это не приправа, а охрана на случай внезапного нападения.

— Я та-арр-чуу, — восхитился Торчок познаниями воина.

— Вот вы вдвоем, — Дол-Бярды ткнул в Желторота с Торчком, — и будете стоять в карауле.

— А я? — спросил Старое Копыто.

— А ты — на следующую ночь, вместе с Ботвой.

Ботва мерзко захихикал, а Старое Копыто в испуге сел на огрызок хвоста.

— Потом ходоки, потом я с мудрецом, а брюл-брюл — в запасе. Вопросы есть?

— У меня не вопрос, а сообщение, — встал с места Ыц-Тойбол. — Мы тут подсчитали с Гуй-Помойсом… ну, короче, завтра еды уже не будет.

— Бич! — освистали докладчика Раздолбаи. — Мы протестуем!

— Заткнитесь! — рявкнули воин с пан-руххом.

— Я это к тому, что пора переходить на автономное питание. У кого большие толстые хвосты? — продолжил молодой ходок.

Таковые оказались в наличии только у ходоков. Остальные обладали какими-то жалкими метелками, или же вообще не имели таковых.

— Ладно, — Ыц-Тойбол почесал голову. — Завтра и решим.

Выставили караул. Снаружи, за пределами шатра, дули холодные ветры, на небе мерцали неподвижные искры, Желторот раскрыл клюв и зачарованно пялился вверх.

— Бич, ты не замерз? — спросил у него Торчок.

— Нет, бич, только пальцы зябнут.

Ночь, кстати, была светлая: помимо непонятных искорок на небе то тут, то там торчали какие-то блестящие штуковины с острыми концами, один в один напоминающиедуг воина, а еще сияли круглые и продолговатые предметы, величиной чуть ли не с голову Желторота.

— А вот как ты думаешь, от кого мы этих бичей сторожим? — не унимался Торчок.

— Ну, не знаю, — задумался Желторот. — Может, от них?

Прямо на караул наступали зловещие рогатые тени.

Контору они назвали "Стандарт". Вывесили табличку и стали ждать: кто первый придет?

Но никто не шел.

— Слушай, а почему все мимо проходят, и даже на вывеску не смотрят? — Дуй задумчиво протирал окуляры.

— Видишь ли, Скиппи, — Уй-Диболом стоял за кульманом и бойко что-то чертил, — возможно, это потому, что никто не умеет читать.

— Интересная гипотеза, — Дуй нацепил окуляры на нос и уткнулся в свой чертеж. — А вот, скажем, почему мы умеем?

— Это уже совсем просто. Мы — Диболомы.

— А это как-то связано?

В это время в "Стандарт" вошел первый посетитель.

— Рады услужить, — хором приветствовали Уй и Дуй Ваз-Газижоку.

— Опять вы? — расстроился архитектор. — Я думал, это какая-то новая забегаловка. И такой странной формы…

— Параллелепипед!

— Кто — я?

— Нет, — Уй жестом приказал Скипу заткнуться, — это форма так называется — параллелепипед.

Ваз-Газижока удивился:

— Кто же это придумал?

— Мы!

— Скиппи, потише, пожалуйста. Так вот, эту форму придумали мы сами, и она замечательна тем, что универсальна и устойчива.

— Но это же уродство какое-то!

— Что? — Уй как будто не расслышал, а глаз его предательски дернулся.

— Я говорю — уро… огхгхгхгх… бульбуль… — из распоротого горла Ваз-Газижоки хлынула ярко-желтая струя, голова архитектора, недоумевающе вращая глазами, опрокидывалась за спину. Лапки сикараськи тщетно пытались поймать потерянную голову, а чтобы эти попытки не увенчались таки успехом, Уй отрубил и их.

— Ну и зачем? — расстроился Скип. — Опять тратить еду на восстановление тупореза. Когда у этой тупой башки новое тело вырастет, ты подумал?

Уй делово отрезал голову от туловища и поставил на подоконник.

— Вы мне за это ответите! — возмущалась голова. — Я временно недееспособный!

— Жуй, — отрубленная лапка архитектора заткнула голове рот. — И запомни: уродство — загромождать ландшафт без плана застройки. А из одного параллелепипеда можно выстроить красивый правильный город.

Ваз-Газижока на удивление быстро сжевал кляп, сыто рыгнул и заявил:

— Вы мне за все ответите! И за параедрипед ваш тоже!

Вторая лапка прервала стенания говорящей головы. Диболомы углубились в работу.

Легко сказать: "Хватит курить!" А хоть один из Патриархов пробовал вот так, в одночасье, расстаться с любимым кальяном, а главное — с его содержимым?! И зачем вообще они придумали балданаки, неужели Среда Обитания без них не обошлась бы? Ох, ломает, ломает нас переходный период…

Чтобы отвлечься, Лой-Быканах попытался думать о смысле бытия.

Думать оказалось гораздо тяжелее, чем благоговеть, но определенная приятность наблюдалась и в этом сомнительном процессе. Например, оказалось, что в голове копошится великое множество непонятных слов и цитат, от гедонизма до Тащитесь и развлекайтесь. За последнее Лой-Быканах, кстати, не ручался: этот афоризм мог звучать и как Разделяй и властвуй, и как Рога и копыта, отчего сакральный (о, еще одно слово!) смысл его не становился яснее. Но зато между ушами становилось щекотно, когда, в тщетной попытке упорядочить внутренний мир, философ пытался рассортировать все эти сублимации индивидуальной перверсии и гомосексуализм.

Хорошо понимая, что корпоративная этика не позволит коллегам индифферентно воспринять вопиющее неуважение Лой-Быканаха к традициям Ложи, и отказ от балданаков будет воспринят как бравада и эпатаж, философ забаррикадировал все входы и выходы в своем жилище, и теперь переживал жесточайшую ломку.

И, как оказалось, при абстиненции сикараськи тоже могут видеть галюны.

— Что, умираешь? — Патриарх склонился над эксцентриком, и в глазах его читалась чуть ли не жалость.

— Да, умираю, — согласился Лой-Быканах.

Патриарх покачал головой и снова исчез.

— Это издевательство какое-то, — простонал ему вослед философ. — Чего являлся, спрашивается?

Злость придала сил. Лой-Быканаха озарило: ведь в балданакском угаре он позабыл, когда и ел-то в последний раз. Наловив пальцами разнообразных мелких сикарасек, снующих по полу, он кое-как перекусил ими, сдержал первые порывы тошноты, потом вторые…а потом проснулся чудовищный аппетит, и вся живность в доме Лой-Быканаха перекочевала в его желудок.

Сразу захотелось прилечь и поспать. Философ уютно расположился прямо на полу, потому что до опочивальни идти лениво, и руки как-то сами собой потянулись к кальяну… но ухватили пустоту.

— Где?.. — хотел возмутиться Лой-Быканах, но в это время в дверь постучали.

— Кто там?

— Эй, ты! — последовал яростный ответ. — Или ты заберешь его обратно, или пожалеешь.

— Забери себе, — огрызнулся философ. В конце концов, он у себя дома, и может никого не бояться.

В дверь что-то тяжело бухнуло, и баррикада зашаталась.

Что-то мне как-то гулять захотелось, подумал эксцентрик после второго удара, когда дверь надсадно затрещала.

Лой-Быканах заметался в поисках запасного выхода, но в итоге оказался на крыше собственного жилища, а коллеги уже ввалились внутрь, исполненные страстного желания вернуть строптивого философа в лоно любителей мудрости.

Нужен план, нужен план, все нужно планировать, в тоске запричитал Лой-Быканах, и тут взгляд его упал на старую столешницу, одним Патриархам известно, каким образом оказавшуюся на крыше.

— Нужно планировать, — коварно оскалился эксцентрик.

Большие плоскости, всплыло в его памяти, обладают повышенным сопротивлением встречным потокам воздуха. Нужно лишь разбежаться как следует, и подставить эту площадь этим встречным потокам. Когда у тебя четыре ноги и две руки, задача, казалось бы, легка… но в тот момент, когда Лой-Быканах уже махнул в воздушное пространство, он вспомнил, что большую плоскость взять в руки позабыл. Ну, прямо затмение какое-то напало, право слово!

Оказалось, что это не зубы, а горы, по крайней мере, так называли их таинственные рогатые сикараськи.

Уже утром пленников доставили к самому подножью невероятно высоких каменных нагромождений. Торчку с Желторотом еще повезло — их тащили по одному, а всю остальную экспедицию волочили запакованной в шатер.

— Я их кубиками нарублю, — ругался всю дорогу на незадачливых часовых Дол-Бярды. — И Ботве скормлю.

— Ну подождите, любезнейший, — пытался вразумить воина Тып-Ойжон. — Что вы горячитесь всегда. Может, их уже съели.

— Не съели нас! — донеслось до запакованных издалека. — Посмотрим, как бы тебя не соломкой не накрошили, бич чешуйчатый!

— Я та-арр-чуу, — облегченно вздохнул Старое Копыто: он-то подумал, что бичей и вправду схарчили.

Ыц-Тойбол тут же спросил:

— Эй, как вас там!.. Бичи! Куда нас тащат?

Ответ последовал незамедлительно:

— Говорят, что в горы.

— Это туда, где глюк?

— Точно, бич, точно, — прокричал Торчок.

— Ну и ладно, — Ыц-Тойбол вздохнул с облегчением. — По крайней мере, направление мы не потеряли.

По прибытии — пленных сикарасек жестоко сбросили на что-то твердое и холодное — распаковываться пришлось самостоятельно. Желторот с Торчком на окрики отвечать перестали, и Дол-Бярды искренне надеялся, что их таки увели на съедение.

Окончательно выбравшись из матерчатого плена, экспедиция обнаружила, что кругом по-прежнему темно, холодно, но ко всему примешивался еще и противный запах сырости и долбящее по мозгам кап-кап. Воин ощупью пошел на разведку, и вскоре сообщил, что вокруг — камень.

— Замуровали, бичи! — устроил истерику Старое Копыто.

— Заткнись.

— Без паники, — Ыц-Тойбол был само спокойствие. — Мы упали. Значит, мы в яме. Сверху лежит какая-то крышка. Сейчас ее снимут…

— И нас посолят, — неудачно пошутил Ботва, и Старое Копыто вновь запричитал.

Как ни странно, а крышку сняли буквально тут же, и каменная яма озарилась ярким светом.

— Ой, кто это? — у Тым-Тыгдыма отвисла челюсть.

— Я та-арр-чуу… — выдохнул Старое Копыто.

На этот раз Раздолбай не преувеличивал — тащиться было от чего.

На том конце города что-то громыхнуло, загудело, и теперь грохот стремительно приближался к конторе "Стандарт".

— Эй, ты, говорящая голова, позырь, что там такое, — крикнул зевающему на подоконнике Ваз-Газижоке Дуй. — Все равно тебе делать нечего.

Три дня вынужденного бездействия подействовали на архитектора успокаивающе. Он уже чувствовал, как начинает отрастать шея, жрать его не собирались, а что издевались вычурно — так он еще отомстит.

— Дома падают, — ответил он флегматично. Потом как будто очнулся: — Э, не понял! В том районе сплошь мои проекты!

— Ну-ка, ну-ка, — Диболомы бросились к окну, оставив работу.

— Осторожнее! — завопила голова.

— Скип, лови!

— Уже, — Дуй успел ухватить голову архитектора, сбитую неловким движением Уй-Диболома, за косичку, и втянул обратно. — Не торчи, где попало.

Зрелище, открывшееся хозяевам "Стандарта", действительно впечатляло. Казалось, кто-то гигантским пыльным ластиком стирает с лица города даже не дома, а целые улицы и переулки, хотя, конечно, сначала падали здания, а потом на их месте образовывалась туча пыли.

И туча эта неуклонно приближалась к конторе Диболомов.

— Вот сейчас и посмотрим, чьи проекты надежнее, — весело крикнул Уй, потому что иначе его уже никто бы не услышал.

Ваз-Газижока продолжал с ужасом вглядываться в катаклизм. Он все надеялся, что волна разрушений минует его детище, но вот пала Ложа Мудрости, вот рухнул Дворец Чревоугодия, а за ними и Архитектурная Контора.

Досмотреть катастрофу ему не дали: Дуй бесцеремонно сбросил голову на пол, а Уй захлопнул ставни, а за ними и оконные рамы.

— …? — предложил сквозь грохот Скип.

— …, - согласился Уй.

Дуй достал из шкафчика бутылку, и в невыносимом грохоте наполнил три стакана чем-то прозрачным.

— …!

— …!

— Да пошли вы! — ответил мучителям разорившийся архитектор, и едва не поперхнулся влитым в горло перебродившим экстрактом борзянки.

В этот момент контора Диболомов дрогнула, и сквозь ставни и рамы в комнату ввалилась, истошно вопя и размахивая руками: "Нужно планировать, планировать!..", сикараська.

— А теперь — за планирование! — провозгласил Дуй.

В рот архитектору влилась новая порция.

Со всего маху Лой-Быканах врезался в "Заведение", мимо которого собирался планировать. Так как задние толчковые у философа оказались чересчур сильными, удар получился что надо, и "Заведение", конус, стоящий на вершине, начало быстро заваливаться на бок. Жажда жизни заставила Лой-Быканаха активней шевелить конечностями, и он побежал по вертикальной стене, которая с каждой секундой становилась все горизонтальней.

Разгон вновь получился не хилый, и следующим прыжком эксцентрик перепрыгнул на "Приют усталой сикараськи", но, почувствовав, что и эта поверхность неустойчива, сиганул на соседний жилой дом. Тот оказался круглым и покатился; в поисках твердой опоры философ достиг "Башни Разговенья", которую обрушил на спиралевидные "Офисы и Бухгалтерии", с которых в панике перепрыгнул на "Торчальню", та опрокинулась на "Горсовет", а "Горсовет" на Ложу Многих Знаний, Ложа потянула за собой "Веселых сикарасек", "Сикараськи" на излете зацепили колоннаду "Чертога Держателей Неба", посвященного Патриархам… город рушился на глазах.

А на гребне этой волны разрушений мчался, боясь остановиться, Лой-Быканах.

В голове его при этом вертелись самые что ни на есть философские мысли. Они пришли разрушить мое жилище, а вместо этого я разрушаю их дома, рассуждал он, активно перебирая лапами.

— Что, умираешь? — в клубах пыли рядом с эксцентриком мчался Патриарх.

— Нет, выживаю… — и вдруг обнаружил, что никакой опоры, даже качающейся, под ногами нет, и притормозить или поменять вектор движения уже не представляется возможным.

— Нужно планировать, планировать! — закричал Лой-Быканах, в тщетных попытках ухватиться за воздух размахивая руками.

И врезался в ставни какого-то приземистого строения, все еще заставляя себя планировать. Вслед за ним, больно ударив по заднице, влетел огромный каменный блок.

— А теперь — за планирование! — сказал кто-то в наступившей тишине.

Едва пыль улеглась, Лой-Быканах открыл сначала левый глаз, потом правый, потом спросил:

— К вам можно?

Хозяева ничего не ответили. Они протянули гостю стакан с прозрачной жидкостью. Пахло перебродившими балданаками.

— Я в завязке, — отказался философ.

— Уй, — представился один.

— Дуй. Но можно и Скип, — шаркнул ножкой другой.

— Ваз, — непонятная круглая штука на столе оказалась говорящей. — Газижока.

— Лой. — Эксцентрик задумался. — Можно Быканах.

Все вчетвером выглянули наружу.

С неба полилась вода.

— Это очень кстати, — ловя на ладонь капельки влаги, заметил Дуй.

— Пыль прибьет, — согласился Уй.

Возле конторы "Стандарт" начали кучковаться сикараськи. Всех волновал один вопрос: почему этот дом не рухнул?

— Сие есть катастрофа! — говорил первый.

— Сие есть беда! — возражал второй.

Третий лишь качал головой.

— Что-то не так? — первый со вторым приготовились скандалить.

— Сие есть феномен, тайна! — третий воздел перст к небу.

— Но ведь и беда!..

— И катастрофа…

Но третий лишь рукой махнул.

Трое мудрецов-теоретиков сидели на краю бескрайнего водного массива, имени которому никто не мог дать. Массив образовался недавно, после событий, о сути которых и шел спор.

Произошло же следующее: некоторое время назад из ниоткуда, а если быть точнее — с неба, перед неким мудрецом-теоретиком, обитавшем в полной и добровольной изоляции на Краю Света, упала колоссальных размеров штуковина. Раздалось оглушительное крак, Край Света не выдержал давления и лопнул. Взрывной волной теоретика отбросило к скалам, и настолько удачно, что от удара отвалились голова и задница. Пока все это выросло по новой, оказалось, что не только у туловища отрасли недостающие части, но и у недостающих частей выросло все остальное. Так и образовалось три мудреца вместо одного.

Все бы ничего, но Край Света бесследно исчез, и на его месте образовалась безымянная водная гладь. Именно это и волновало сейчас мудрецов.

Устав от бесплодных споров с глупыми оппонентами, третий принялся считать время, которое потратила его голова, чтобы вырастить тело.

Гын-Рытркыну повезло — перед головой время от времени пробегали всякие мелкие сикараськи, которых он по мере возможности поедал, поэтому за десять дней — это этап — отрастил худую шею, за два этапа — еще и руку, благодаря которой ловить сикарасек было сподручнее. Меньше чем за период — это пять этапов — получился совершенно новенький Гын-Рытркын. И еще двое, как оказалось. Кстати, а как их зовут?

— Эй, вы двое! Как вас там?

Мудрецы встали с прибрежных валунов и побрели к Гын-Рытркыну.

— Звать вас как, спрашиваю?

Некоторое время те непонимающим взглядом сверлили оппонента, а потом уточнили:

— Нас?

— Не меня же, — рассердился Гын-Рытркын. — Вроде плоть от плоти, а такие дураки…

Мудрецы надулись.

— Значит, никак не зовут, — понял носитель оригинальной головы.

— Дын-Рытркын, — выпалил первый.

— Бздын-Рытркын, — почти одновременно с первым выкрикнул второй.

Гын-Рытркын растерялся:

— А я тогда кто?

Желторот и Торчком вернулись только под вечер, усталые и довольные. Тып-Ойжон уговорил воина перенести расправу на потом, и путешественники начали пытать Раздолбаев насчет обычаев местных сикарасек.

Выяснилось, что пещерное поселение, в которое так бесцеремонно приволокли погостить экспедицию, располагалось у подножия гор, местные сикараськи именуют себя циритэли, и помимо охоты и собирательства строят из подручного материала — в данном случае камня — огромные сооружения, памятники. Видимо, с памятью у них тут неважно.

Но самым интересным оказалось не это.

— Ну что тут непонятного? — кипятился Желторот. — Вот этих, которые с буферами, — он изобразил перед собой большие полушария, — называют бабы. А все остальные — это их мужики.

— А почему у этих мужиков хвост спереди растет? — поинтересовался Тым-Тыгдым.

— Это не хвост, а уд, — вмешался Торчок. — Все мужики им очень гордятся.

— Как-как он называется? — не понял мудрец.

— Ой, как они его только не называют, — отмахнулся Желторот. — Я сам слышал, как один с этой штукой разговаривал. И другом звал, и горбатым почему-то. А бабы — просто хозяйством.

Мудрец задумался. Все остальные ждали продолжения рассказа:

— Дальше, дальше, бичи, — подталкивал приятелей Старое Копыто.

— А все, — переглянулись в недоумении Раздолбаи.

Тут уж все, от Гуй-Помойса до Ботвы, возмутились: как можно весь день провести в гуще событий и ничего не узнать? А кто та, с позволения сказать, баба, которая руководила извлечением экспедиции из ямы? За что валтузили друг друга мужики на круглой вытоптанной площадке перед одной из пещер? Что за стоны раздаются время от времени за каменной стеной? И как называются маленькие сикараськи, у которых и не разобрать — то ли есть уд, то ли его нет?..

И не пробегала ли здесь искомая макитра на ресничках?

Желторот с Торчком ответили, что и так слишком много узнали, и кроме того борзянка здесь настолько забористая, что вообще удивительно, как они хоть что-то запомнили.

На самом же деле плененные и связанные Раздолбаи в ожидании своей участи нажрались какой-то травы и действительно заторчали. Те безумно важные сведения, смысла которых они до конца и не поняли, Торчок с Желторотом почерпнули из сцены с участием бабы и мужика, разыгравшейся на глазах у пленников:

— Что, совсем хозяйство свое распустил? — пеняла баба.

— Ну, дак ведь уду не прикажешь, — мужик старательно отводил глаза от собеседницы.

— Что, буферами тебя поманила, да? Ну и как, с ней лучше, чем со мной?

— Ну, люсь, ну я же мужик.

— А я баба, и что теперь? Ух, как бы дала!.. — баба замахнулась, будто собирается ударить по уду, и мужик собрался в комочек, перепугавшись.

Когда раздосадованная собеседница ушла прочь, мужик обратился к уду:

— Ну, как ты, друг? Эх, горбатый, опять ты меня подвел!

Разговор меж двумя сикараськами оказался настолько прост и понятен, что все физиологические различия между мужиками и бабами разъяснились как-то сами собой.

Тым-Тыгдым не выдержал и сплюнул:

— Как это все антинаучно!

Но на следующий день все оказалось еще лохмаче.

Едва первые лучи светила проникли в пещеру, снаружи донеслись ужасающие звуки. Путешественники в панике выскочили под открытое небо, и тут оказалось, что все местное население столпилось у круглой площадки, ранее замеченной Ыц-Тойболом. Стремный рев издавал надутый кожаный мешок, жестоко выкручиваемый каким-то мужиком.

— Эй, бичи, мы спать хотим, нельзя ли потише? — прикрикнул на толпу Желторот.

Рев прервался, и в наступившей тишине даже Торчок понял, что иногда лучше жевать, чем говорить.

Толпа сикарасек расступилась, и перед экспедицией предстала баба… нет, даже не баба, а целая бабища, которая приказала вчера освободить пленников. Гуй-Помойс, сам весьма крупный, завертел головой, ища пути отступления.

Ноги бабищи, окажись она в городе, кто-нибудь, неискушенный в архитектуре, вполне мог принять за несущие колонны "Держателей Неба", чресла прикрывал лоскут кожи с бахромой. Возможно, лоскут и держался на какой-то веревочке, но в складках необъятного живота не потерялся бы разве Гуй-Помойс. Тем не менее, на этом скрытом пояске висели еще и косички, вплетенные в металлические кольца разной толщины и диаметра.

Над животом колыхалось то, что Желторот назвал буферами, но непонятное грубое слово не могло отразить всего величия и размера непонятных органов бабы. Взгляд рано или поздно задерживался именно на них.

В левой руке ходил ходуном бубен, в правой — резной посох, увенчанный головой рогатой сикараськи. Несмотря на то, что руки тоже не отличались миниатюрностью, в них (как, впрочем, и во всей фигуре бабищи) ощущалась грация и нежность. В целом бабища кого-то очень сильно напоминала, но кого — путешественники понять не могли.

В больших остроконечных ушах звенели в унисон с ручными браслетами серьги, в гриве сверкал гребень, губы, занимающие чуть ли не половину физиономии, не скрывали улыбки, глаза слегка навыкате возбужденно сияли.

Неудивительно, что вчера бабища повергла в эстетический шок всю экспедицию, путешественники и сейчас застыли, будто загипнотизированные.

Мужик, давивший кожаный мешок, возопил:

— Великая Матерь!

Ему ответил нестройный, но тоже громкий хор:

— О, ммать!

— Мать твою, — прошептали ходоки, Раздолбаи, клячи и воин с мудрецом.

Великая Матерь расхохоталась, да так звонко и радостно, что внутри все сладко сжалось и оборвалось. Посох Великой Матери уткнулся в панцирь Гуй-Помойса:

— Ты мне нравишься.

Потом кончик посоха замер перед клювом мудреца:

— И ты…

И оказалось, что все ей нравятся.

Ну, кроме кляч и Раздолбаев.

Диболомы не стали скрывать от Лой-Быканаха, что вины эксцентрика в разрушении половины города нет.

— Произошел необъяснимый катаклизм, — двигал речь Скип. — Блямбе…

— Что?

— Ну, мы так условно называем светило, — объяснил Уй.

— Так вот, Блямбе почему-то не сидится на месте, — продолжил Дуй.

Далее из его речи следовало, что свет Блямбы имеет вес, и этим весом, пока светило находилось в состоянии покоя, все здания в городе были придавлены к плоскости Среды. Едва произошел катаклизм и Блямба начала бродить по небосводу, вектор давления изменился, и поэтому достаточно незначительного толчка, чтобы обрушилась вторая половина города.

— Но, помилуйте, это невозможно! — удивлялся философ. — Эти ваши умозаключения не имеют под собой теоретического обоснования.

— Теоретического, конечно, нет, — согласился с Лой-Быканахом Скип. — Но зато есть практическое подтверждение. Уй, будь ласков, выйди на улицу и подтолкни "Таверну".

Тот не заставил себя долго ждать. Дабы не навлекать на себя подозрений, Уй выскочил из конторы и крикнул толпе сикарасек:

— Держите! Держите! "Таверна" падает.

Инерция мышления сыграла с обывателями злую шутку: пытаясь удержать якобы падающую башню, они обрушили ее, и в мгновение ока весь оставшийся город перестал существовать.

— Убедительно? — щелкнул пальцами Дуй.

— И что же из этого следует?

— Следует? Жить! — неожиданно воодушевился Диболом. — Мы введем план застройки, вместо путаницы лабиринтов и тупиков город превратится в стройную прямолинейную структуру улиц и переулков. Архитектура — это застывшая музыка.

Вернулся Уй:

— Видели, как я их сделал?

— Не отвлекай их, они думают, что такое музыка.

— Гармоничные звуковые колебания, вызывающие глюки, — подсказал Уй.

— А разве такое возможно? — усомнилась голова архитектора.

— После катаклизма в Среде Обитания возможно все, — хором ответили Диболомы.

Молодой задор, с которым эти ребята смотрели на мир, весьма импонировал философу, и он, пожалуй, остался бы в их компании надолго, если бы не…

— Мне кажется, или вы периферийным зрением наблюдаете Патриарха? — шепнул ему на ухо Скип.

И правда, где-то в самом уголке обозреваемого пространства парила фигура Патриарха. Такого неусыпного контроля за своей скромной персоной Лой-Быканах не ожидал. Тут одно из двух, рассудил философ, или он по новой мне пригрезился, или это я ему кажусь.

— Вот пристал, зараза, — пробормотал эксцентрик.

— Чего? — обалдел Диболом.

— Так, — Лой-Быканах, — специальная терминология. Рад был познакомиться, но, пожалуй, мне пора.

— Нет уж, подождите, — перегородил дорогу Дуй. — Вы видели Патриарха?

— Ну, видел, — пришлось согласиться Лой-Быканаху.

— Уй, этот чувак видел Патриарха, — восторгу Скипа не было предела. — Я же говорил, что невозможное стало возможным.

А вот такая неприкрытая ересь философу понравиться уже не могла.

— В каком это смысле — "невозможное"? Вы полагаете, что Патриархи невозможны?

Диболомы ничуть не смутились:

— Сами Патриархи, как древние сикараськи, может, и возможны, — рассудительно заметил Уй, — но, согласитесь, поверить в то, что они сотворили Среду Обитания — это уже затруднительно.

— А мне затруднительно беседовать в таком тоне, — оскорбился Лой-Быканах.

— Лой, ты чего? Мы так хорошо ладили… — удивился Дуй.

Эксцентрик шмыгнул носом:

— Ваши смелые догадки насчет Блямбы я, конечно, приму. Но Патриархи были, и если бы не они, думаю, ни о чем бы вы догадаться не смогли.

Диболомы скептически покивали, мол, давай-давай, рассказывай.

— Что вы улыбаетесь? — совсем расстроился философ. — Может, ваши догадки вообще ложные? Может, дело вовсе даже и не в свете. Нужно задуматься о коренных проблемах бытия, а не о перестройке города. Например, в чем смысл жизни…

— Тоже мне, вопрос, — рассмеялся Уй. — Смысл жизни — в преобразовании мироздания.

Э, да они из веллеров, дошло до философа. Представители данной секты утверждали, будто сикараськам подвластно все, и Патриархов выдумали философы. Теперь встреча Лой-Быканаха с Диболомами представлялась эксцентрику в ином свете. Веллеры завсегда недолюбливали философию, и при всяком удобном случае жрали философов со всеми потрохами. Вон, как они архитектора уделали, а ведь он даже не философ…

— Что это вы хотите в нем преобразовать? Все организовано вполне разумно, — попыталась возразить голова Ваз-Газижоки.

— Помолчал бы уже, — Скип отвесил голове подзатыльник. — Где же разумно, когда проектируют всякую чушь и строят без фундамента.

— Бытие ваше — абстрактная категория, — доказывал Уй философу. — Ведь это смешно — сотворить мир, стряпая куличики из переработанного Небытия? Чего-то тут официальная философия недодумала.

— Официальная философия вообще не думает, она благоговеет, — рассердился Лой-Быканах. — Она даже о сущностях подумать не может.

Присутствующие недоуменно уставились на эксцентрика.

— Что вы так смотрите? Всем давно известно, что сикараськи обладают фиксированными сущностями. Или, если вам угодно, бытийным статусом, образом мыслей. Вот вы — архитекторы, а если смотреть шире — мудрецы-практики. Я философ-эксцентрик, но отношусь к более широкому классу просто философов. И все сикараськи — или охотники, или воины, или ходоки. И еще много всякого. Вот вы как выбрали свою стезю?

Диболомы попытались вспомнить. Лой-Быканах усмехнулся:

— И не вспоминайте. После обряда инициации, когда…

— Нас не инициировали, — возразил Скип.

— Мы из дерьма вышли, — объяснил Уй.

Ваз-Газижока неприлично заржал. Философ заткнул голове рот какой-то бумажкой, и уточнил:

— Из дерьма?

— Все оттуда, все. Ну и что? При повышенной регенерации сикарасек им ничего не стоит восстановиться даже из экскрементов, — Скип, видимо, остро переживал свое происхождение.

— Но вы же одинаковые!

— Да какой-то дурак увидел, видимо, что куча оживает, и хотел добить. Взял и воткнул лопату в самую середину, болван. Вот мы и восстановились в двойном экземпляре.

Лой-Быканах давно подозревал, что Патриархи создали изумительно разумную Среду Обитания, но настолько, чтобы даже фекальные массы имели способность жить и развиваться… чуден, право, белый свет.

Все-таки наши сведения о Среде Обитания крайне скудны и разрозненны. Гын сидел на берегу и уныло наблюдал эволюции сикарасек, снующих над волнами. Еще вчера их не было, а сегодня вон как разлетались. Не иначе как к дождю.

Он-то думал, что придет к Краю Света, заглянет за кромку мира — и все ему откроется. Чего уж проще? Но оказалось, что Край — это просто черное поле, куда уж там заглядывать? Пару раз мудрец заходил на это поле, чтобы изучить его свойства. За Краем было темно, хоть глаз выколи, а еще тихо и страшно. И Среда казалась какой-то далекой, хотя вот до нее — шаг шагнуть.

А потом что-то упало, и случилось то, что случилось.

Двое других Рытркынов оказались не такими уж плохими ребятами, правда, с замашками практиков. В данный момент они активно изучали водное пространство, и открыли, что оно густо заселено сикараськами. Еще бы, усмехнулся про себя Гын, где их только нет.

Вода удручала. Волны шелестели, ругались летуны, и все пространство до горизонта настолько пустое, что глазу зацепиться не за что. Всех развлечений — грандиозное утреннее восхождение светила из глубины, да величавое погружение его в те же глубины по вечерам. Перед восхождением оно всю ночь мерцает багровым светом сквозь толщи воды. Утром все вздуется бурливо, и, жарко горя, шипя и разбрызгивая вокруг себя кипяток, подымается в струях пара огромная такая блямба. А вечером, вся окутанная языками огня, блямба погружается в…

— …море!

— Прости, не расслышал, — очнулся Гын.

— Говорю, что мы с Бздыном название узнали — море!

Если и существовало в Среде Обитания что-то, что интересовало бы Гына больше, чем сама Среда, так это слова. Почему сикараськи — это сикараськи, а не луораветлан, например, или не чавчу? Откуда берутся эти слова?

— Почему море? Откуда узнали?

Дын, потерявший где-то шапку с бубенчиками, замялся:

— Ну, мы, вообще-то, не сами узнали.

— А откуда?

— Да так… как-то получилось… — от Дына ощутимо тянуло балданаками. Где они ее тут отыскали, проклятую траву?

— Ах, вы!.. — чертыхнулся Гын.

Посох, оказавшийся в руке Рытркына-оригинала насторожил Дына:

— Это зачем?

— Воспитывать вас буду! — Гын просто рвал и метал.

Но воспитывать не получилось.

— Мы не виноваты! — возопил Дын. — Он сам явился!

И он ткнул пальцем куда-то вбок, так, что Гын краем глаза разглядел Патриарха. Он сидел на крутом бережку, великий и скромный, вокруг него, то касаясь крылом волны, то стрелой взмывая к тучам (такое название придумалось для клубов пара, исторгаемых блямбой), носились сикараськи. Патриарх думал.

Вот вам — шанс! Разом решить все животрепещущие вопросы. Он же Патриарх, он должен знать, как устроена Среда!

Но Гын не спешил. Он хотел решить все вопросы сам.

На игры это походило меньше всего. Пусть и брачные, пусть ритуальные, но пластаться всерьез с местными мужиками мог разве что Гуй-Помойс, как наиболее близкий по размеру, да и у него шансов практически не было.

— Я не понял, нам драться придется, что ли? — уточнил Тып-Ойжон у Великой Матери.

— Не драться, — расхохоталась она. — Бороться.

— Это не принципиально. А зачем?

Великая Матерь зашлась веселым смехом, циритэли дружно ее подхватили.

Мудрец причины веселья не понял, ровно как и все прочие путешественники. Он прекрасно видел, что месятся мужики нешутейно, и даже уши друг другу откусывают в пылу борьбы… вырастут новые, конечно, но это не утешало.

— Вы чего, ребята, вчера родились, что ли? За право обладать мною! — сквозь смех объяснила Матерь.

Экспедиция погрузилась в раздумья. Родились ли они вчера, или вообще когда-нибудь, никто из путешественников не знал — понятие было чуждым и непонятным. Обладание Великой Матерью сулило немалые выгоды — мяса в ней как минимум на период перехода, а если резать понемногу, то это вообще неисчерпаемый ресурс! Но с другой стороны: мужики голову оторвут — и не заметят.

— А мясо у нее вкусное? — брякнул Старое Копыто.

— У кого? — ласково улыбнулась Великая Матерь.

— А чего спрашиваешь? — возмутился Желторот. — Сама сказала — "за право обладать". У нас мудрец и воин знаешь как колбасят?! Насмерть! Они должны быть уверены, что боевой трофей стоит риска.

Толпа заволновалась, но Великая Матерь подняла посох, призывая тишину.

— Вы чего, ребята, едите друг друга? — спросила она. Так спросила, будто это позор несмываемый.

— Не только, — попытался оправдать себя и попутчиков Ыц-Тойбол. — Иногда и себя.

— За что? — в ужасе глаза Великой Матери чуть не выпали из орбит.

— Так ведь кушать-то надо, — развел ходок руками.

Толпа с негодованием завыла.

— Ну, теперь если и будут какие-то игры, то уж по любому не брачные, — воин половчее перехватил свойдуг. Загнутые острия зловеще сверкнули. — Учтите, живым я не дамся!

Великая Матерь уже не была веселой. Из глаз ее хлынули потоки воды, и путешественникам стало отчего-то стыдно.

— Горемыки вы, горемыки! — голосила Матерь. — И кушать-то вам нечего, и шатаетесь одни одинешеньки по степи, заблудшие… Зачем вы нам мертвые-то?

— А вы что, сикарасек не едите? — удивился Гуй-Помойс.

Толпа взревела.

Слово взял мудрец.

— Простите, Великая… Матерь? Так правильно? Тут, видимо, произошло какое-то недоразумение. Мы с вами о разных вещах говорим. Для нас обладать — это иметь в полном своем распоряжении что-либо, или кого-либо. А для вас?

Великая Матерь утерла глаза и всхлипнула:

— Да как же это — распоряжаться кем-то? Этак вы скажете, что понукать и приказывать. Обладать кем-то — это значит взаимно любить друг друга.

Мудрец прокашлялся:

— Ну, если такое дело… Вы нам тоже очень нравитесь, можно сказать, что мы вас тоже любим… взаимно.

Мужики недовольно заворчали.

— Так нельзя, — покачала головой Великая Матерь. — Нужно победить.

— Какой смысл? — взорвался Дол-Бярды. — Вы что, слабых не любите?

Великая Матерь махнула на него рукой:

— Ты почему такой сердитый? Всех люблю, все мои дети. Но меня ведь еще завоевать надо, заслужить взаимную любовь.

— Завоевать? — оживился воин. — Ладно, я пойду.

Матерь повеселела, и циритэли, ликуя и предвкушая неминуемую победу своего мужика, выставили против Дол-Бярды громилу, раза в три крупнее воина.

— По-моему, силы неравные, — засомневался мудрец.

— Покрошу в соломку! — успокоил его воин.

— А вот этого категорически не следует делать, — Тып-Ойжон выхватил из рук Дол-Бярды клинок. — Мы только что счастливо избежали вооруженного конфликта, он нам совершенно ни к чему. Справляйтесь как-нибудь без оружия.

Воин пробормотал что-то неодобрительно, но снял ремни с метательными ножами, и на утоптанную площадку вышел с голыми руками. Соперник уже ждал.

Великая Матерь ударила в бубен, и противники начали сходиться. Шли не таясь, каждый уверенный в собственной победе. Но если все понимали, на что рассчитывает мужик, то соображения воина для всех оставались загадкой.

В тот момент, когда здоровяк, казалось, неминуемо раздавит Дол-Бярды, мужик жалобно вскрикнул и встал на колени. Он, конечно, и в таком положении был в два раза больше воина, но отчего-то все поняли, что гость победил.

— Вот что значит профессионализм, — крякнул мудрец. Остальные путешественники просто ликовали.

Ботва покосолапил к хозяину, собираясь гордо унести воина на себе, но не тут-то было: Великая Матерь грациозно пронеслась по площадке, подхватила победителя и умчалась в горы, только ее и видели.

И все-таки Лой-Быканах решил, что на все вопросы бытия ответ найдет самостоятельно, без умозаключений Диболомов. Ребята, конечно, умные, не смотри, что происхождение с душком, но уж больно у них все по-веллеровски. Это, наверное, по причине необычного генезиса.

Хотя, если хорошенько подумать, так ли он необычен? Патриархи говорят: "Из праха вышел — во прах обратишься." Если уж совсем откровенно, то и Лой-Быканах появился на свет из этого вещества, только очень стеснялся.

И тут философ-эксцентрик со всей очевидностью осознал непреложный закон бытия: сикараськи вечны, несотворимы и неуничтожимы. Это особый вид материи!

У Лой-Быканаха аж в носу зачесалось поделиться с кем-нибудь гениальной идеей. Но под боком оказались только Диболомы да говорящая голова, а вокруг — руины и бездомные сикараськи, и становиться чьим-то обедом или ужином не хотелось принципиально. Ну и что, что вечный! Ну и что, что потом, пройдя через пищеварительный тракт, все равно восстанешь! Откладывать на неопределенный срок работу мысли, познание бытия — это оставьте благоговеющим философам из повергнутой в дерьмо… то есть, конечно, в прах, Ложи Мудрствований. Отныне Лой-Быканах — пророк великого знания.

— Бьюсь об заклад, — заявил он, — что где-то бродит сикараська, как две капли воды похожая на вас.

— Да? — удивился Дуй.

— И где? — уточнил Уй.

Пытаясь не сбиться с мысли и запретив прерывать монолог, философ с грехом пополам вывалил на Ваз-Газижоку и хозяев "Стандарта" мысль о происхождении из фекалий.

— Вы же сами сказали, что у сикарасек повышенная регенерация, — аргументировал эксцентрик.

Но Скип не оставил от его теории и камня на камне:

— Тогда Среда давным-давно кишела бы одинаковыми сикараськами.

— Почему?

— Потому что срут все и всегда, — объяснил Уй.

— Протестую! — завопила голова. — Я не… я не…

— А тебе нечем, — отрезал Скип. — Вот задница отрастет — тогда.

Философ был раздавлен. И кем? Какими-то выходцами…

— Погодите! — от поднял палец вверх. — Погодите-погодите, я знаю, как доказать свою правоту. Да, вы не целиком походите на ту сикараську, которая вас исторгла. Но ее выделения — это тоже ее часть, вы согласны?

— Тут не поспоришь, — кивнул Скип.

— Безусловно, так оно и есть, — согласился Уй.

— И в вас тоже есть частичка того самого дерьма, верно?

Скип обиделся. Уй поморщился, но подтвердил:

— Не столь прямолинейно, хотя… в общих чертах… пожалуй.

— Значит, в вас тоже есть частичка той сикараськи, которая вас исторгла, — закончил Лой-Быканах.

Не сказать, что Диболомы удивились, хотя им, похоже, эта мысль в голову не приходила. Ну, еще бы, ведь они всего лишь архитекторы.

— Допустим, — процедил Дуй и встал к кульману. — Предположим, что ваши постулаты о вечности и несотворимости сикарасек вытекают из примера с выделениями, что еще не факт. Но насчет неуничтожимости — это уже перебор явный. Если вас с потрохами схарчить, — философ вздрогнул, — не думаю, что вы продолжите это утверждать.

— Это довольно просто, — Лой-Быканах на всякий случай отсел подальше от Скипа. — Дело в том, что сикараська, исторгнувшая из себя экскременты, то есть часть себя, перед этим ела.

Уй нахмурился, пытаясь уловить мысль философа.

— Вы хотите сказать…

— Вот именно, — философ улыбался, чувствуя, что теперь-то опору из под него не выбьют. — В вас частичка той сикараськи, которую съели.

Ваз-Газижока совершенно обалдел, слушая эту галиматью:

— Но ведь это же полная чепуха! Нет уже ни той сикараськи, которую съели, ни той, которая… это… ну, исторгла, так сказать… этих хамов.

— Есть! — торжественно объявил Лой-Быканах. — И обе они в Диболомах. Посмотрите внимательно на их конечности! Видите? Что у них на кончиках пальцев?

Голова с завистью посмотрела на конечности Диболомов.

— Копыта.

— Вот именно!

С этими словами философ, подбиравшийся к голове все ближе, со всего маху опустил на Ваз-Газижоку каменный блок, вместе с которым влетел в окно конторы. Голова с чавканьем исчезла под основанием камня.

— Котлета, — констатировал Скип.

— Лепешка, — уточнил Уй. — Зачем вы это сделали? Он только начал понимать в архитектуре. Учтите, жрать мы это не будем в любом случае, мы принципиально не потребляем в пищу сикарасек.

— Напрасно, это очень вкусно и полезно для окружающей нас Среды, — прокряхтел Лой-Быканах, поднимая блок с расплющенной головы. — А теперь смотрите…

После нескольких мгновений безмолвного наблюдения за кровавыми ошметками, Уй спросил:

— Смотреть на что?

Жить вплотную с Патриархом оказалось совершенно не хлопотно… и совершенно невозможно. Когда рядом с тобой находятся ответы на все, только спрашивать успевай, как-то не спится и не думается.

Ну, добро б Гын-Рытркын тут один торчал, но ведь под боком Дын с Бздыном, которые, нажравшись грибов — тут, оказывается, и грибы растут — возьмут и попрутся к Патриарху, и все из первых уст разузнают. И дело даже не в том, что обидно будет… хотя и обидно тоже… просто окажется, что неправильно все до сих пор думали про Среду, а он, Гын, сам этого понять не смог.

Не то, чтобы мудрец подвергал сомнению распространенную версию возникновения и устройства Среды Обитания, которую излагали философы. Просто кое-что его настораживало.

Например, Предвечный Тай-Мярген. Якобы он ползет через Небытие, пожирая его, и оставляет след, и след этот — Бытие. Даже если и так, то откуда взялся Предвечный? Непонятно. А еще философия утверждает, что из Бытия сами собой появились Патриархи, и уж они-то, лепя куличики из Бытия же, получили Среду Обитания, и стали в ней жить. Сами появились? И почему "лепили", а не "раскатывали"? — Среда ведь плоская!

Сплошные вопросы. А рядом — сплошные ответы. Но гордость спрашивать не позволяет…

— Эй, вы куда? — Гын вскочил с валуна, на котором сидел, защищая подступы к Патриарху.

— Мы-то? — Дын и Бздын стали разглядывать камни на берегу. — Да так, гуляем.

— Гуляйте-ка в другую сторону, — распорядился мудрец.

— А почему? — возмутился Бздын. — Ты здесь сидишь, а нам нельзя? Мы ничем не хуже! А ну, пусти!

— Знаю я, зачем идете. Знаний на халяву хотите!

— А хоть бы и знаний, тебе-то что! — не унимался Бздын.

— И правда, — забормотал добродушный Дын, — Гын, может, вместе пойдем? Ну ведь интересно же, что ты в самом деле?

Искушение. Мало того, что Гын-Рытркын сам себя искушал, так еще и эти Рытркыны за него взялись.

— Не пущу! — возопил он. — Сам не пойду, и вас не пущу!

— Ну почему? — огорчился Дын.

— Да жлобяра потому что, — психанул Бздын. — Тут ему, понимаешь, все дадено, слушай и вникай, а он ерепенится — сам да сам! Пойми ты, мудрец недоделанный — время дорого! Сегодня эту возможность упустим — завтра поздно будет, сам себе не простишь. Вот уйдет Патриарх — и сам ничего не узнаешь, и другим рассказать не сможешь. Это какая возможность всем философам нос утереть! Ой, чего дерешься-то!

Гын вновь поднял посох, которым только что огрел Бздына.

— Мимо меня никто не пройдет!

Но тут Дын поступил уж очень подло. Он закричал: "Бздын, беги!" — и бросился на Гына, пытаясь выхватить у него палку. Как более опытный, Рытркын-оригинал извернулся, и так треснул Дыну по башке, что у того даже мозги через уши вылетели, и поверженный мудрец пал ниц. Видя, как Рытркын, грозный, убивает своего Дына, оставшийся в живых Бздын побежал к Патриарху, вопя о помощи, но посох, метко брошенный Гыном, пробил бегущему затылок и вышел из горла через клюв. Бздын тоже упал, как подкошенный, дернулся пару раз — и замер.

Гын, в ужасе взирая на дело рук своих, встал на колени перед телом Дына и начал исступленно грызть ногти. Потом встал, выдернул посох из головы Бздына и побрел к задумчивому Патриарху.

Море шумело у ног, мокрые камни мешали идти, мудрец, спотыкаясь и падая, разбил в щепы палку, и стер ноги в кровь.

Гын-Рытркын понимал, что когда он вернется — все будет иначе, и ничего непоправимого не случилось, но легче ему от этого не становилось.

А Патриарх становился все ближе и ближе, такой невозможный — и такой желанный.

Вернулся Дол-Бярды только под вечер, потрясенный до глубины души.

— Чего, чего там было? — окружили воина товарищи.

— Не знаю, — бесцветным голосом ответил победитель. — Но отныне буду делать это каждый день.

Суровая физиономия единственного профессионального бойца в экспедиции расплылась в глупейшей ухмылке.

— Сейчас я всех этих бичей!.. — засопел Ботва. — Я им покажу!..

Пан-рухха пришлось едва ли не связывать, чтобы он не натворил глупостей.

— Пустите, — металась воинская кляча, и мудрец поразился, откуда во флегматичном Ботве столько страсти. — Во что воина превратили, быдлы!

— Вообще-то они циритэли, — заметил Гуй-Помойс.

— Да хоть бильмандо, — ревел Ботва. — Хозяин, очнись!

Но Дол-Бярды рухнул на тюфяк, набитый травой, и забылся счастливым сном.

На следующее утро с Ботвой и воином в пещере остались Тым-Тыгдым и Раздолбаи, а Тып-Ойжон, Ыц-Тойбол и Гуй-Помойс отправились с визитом к Великой Матери.

— Пришли, сынки? — обрадовалась Матерь. — Ох, и силен ваш Бердыш.

— Дол-Бярды, — сухо поправил старый ходок.

— Да ладно тебе, крепыш, — бабища шутейно пихнула Гуй-Помойса, и тот едва устоял на ногах. — Что, тоже бороться хотите?

— Зачем? — испугались все трое.

Матерь снова засмеялась:

— Да шучу, шучу. Нельзя мне, я уж понесла…

— Что понесли? Куда?

Смех у Великой Матери, хоть и странный для гостей, а все-таки приятный, долгим эхом раскатывался по пещере.

— Ох, сынки, и веселые же вы! А откуда, по вашему, дети берутся?

— Кто откуда берется? Вы вообще о чем? — Тып-Ойжон был деморализован — он впервые не понимал вообще ничего.

— Ну как же… — растерялась и сама Великая Матерь. — А вы-то как на свет появились? Папка с мамкой есть у вас?

— Я на дереве вырос, — ответил Ыц-Тойбол. — А что такое папка с мамкой?

— Меня нашли в борзянке, — сказал мудрец. — Но я ничего не понимаю.

— А я это… вообще из выгребной ямы вылез, — признался старый ходок.

Матерь опять приготовилась зареветь, но Тып-Ойжон помешал ей:

— Эмоции потом. Что тут у вас происходит?

Происходили у циритэли вещи поистине удивительные. С незапамятных времен, еще даже когда и гор здесь в помине не было, Великая Матерь уже рожала детей. Суть процесса сводилась к следующему — по крайней мере, так это понял мудрец, — уд мужика представляет из себя часть хитрого устройства, аппарата размножения. В контакте со второй частью устройства, находящейся внутри бабы, аппарат начинает работать, и через определенное время баба рожает: то есть аппарат воспроизводит копию циритэли в миниатюре, и копия называется ребенок. Эти ребенки — или дети — вырастают, и сами становятся мужиком или бабой, но до обряда инициации с ними ничего не ясно. Чтобы баба понесла — то есть чтобы аппарат размножения начал работать — циритэли занимаются любовью, то есть тем, чем вчера занимались Дол-Бярды с Великой Матерью. Процесс до безумия приятный, особенно для мужиков, поэтому они так трепетно относятся к своим удам.

— И ваш-то вчера, — вновь рассмеялась Матерь, — все ведь понял, не знаю как. Видали: как схватит мужика за хозяйство, тот и скис.

— Эй, погоди! — растерялся Ыц-Тойбол. — А у Дол-Бярды что, тоже хозяйство?

Матерь задумалась — и не нашла что ответить:

— Чем же это он меня вчера так утомил?

Тып-Ойжон успокоил ее:

— Он и сам утомился. И тоже не понял, отчего.

Визитеры собрались уже откланяться, но Великая Матерь не отпустила их просто так.

— Нет, сынки, нельзя так. Обязательно надо, чтобы след от вас остался у циритэли. Да и бабы наши на вас косятся, понравились вы им.

Тут уж мудрецу и ходокам стало вовсе не по себе.

— Может, не надо? — робко спросил Гуй-Помойс.

— Ты что, крепыш? Конечно, надо! Да ты не бойся, тебе точно понравится.

Визитеров развели по разным пещерам. Тут-то им и открылась природа таинственных стонов, но ни ходоки, ни мудрец об этом никому потом не говорили, и между собой стыдливо не обсуждали.

Размазня, оставшаяся после Ваз-Газижоки, любопытства у Диболомов не вызывала. Лой-Быканах начал подозревать, что опять мог ошибиться, и начал уже бормотать "Вышли хваи", как взгляд его упал на аптечку.

— Что у вас тут? — спросил он архитекторов.

— Обезболивающее, заживляющее, торкающее… — начал перечислять Скип.

— Годится, — прервал его философ. — Заживляющее — тинная труха?

— Грибной взвар, — обиделся Уй. — Фуфла не держим.

Повезло, подумал эксцентрик, как же мне повезло. На периферии обзора парил в эфире Патриарх и с нескрываемым интересом наблюдал происходящее.

Лой-Быканах вылил на останки головы чуть ли не полсклянки, взвар зашипел, запенился, и из пены испуганно вытаращился глаз архитектора.

— Погоди, не дергайся, — философ вылил остатки взвара на размазню и прикрыл ящиком. — Теперь подождать надо.

Ждать пришлось недолго. Практически сразу из под ящика начали доноситься булькающие и трескающие звуки, потом невнятное бормотание, и вот уже:

— Ты мне за это ответишь! Вы мне все за это ответите! Жалкие, ничтожные…

Лой-Быканах горделиво приподнял ящик и представил Диболомам целехонькую голову архитектора.

— Регенерация — не причина, а следствие неуничтожимости, — объявил философ.

Уй и Дуй не смутились и на этот раз, но теперь их скепсис не казался твердым и непоколебимым.

— И что теперь? Положим, что вы даже правы, и сикараськи действительно особый вид материи…

— Даже не вид, а способ существования материи, — уточнил Лой-Быканах.

— Ну, хорошо, способ существования. И вы думаете, что от этого смысл существования сикараськи иной, нежели мы утверждаем? — усмехнулся Скип.

Лой-Быканах коварно улыбнулся:

— А вот этого я не скажу.

— Почему? — удивился Уй.

— Потому что пока не знаю.

Он выглянул в окно. Блямба почти скрылась за горизонтом.

— У вас можно переночевать?

— Конечно, — ответил Скип, не отрываясь от кульмана. — Но для этого ты должен признать, что мы правы.

— Вы правы, — легко согласился философ.

Дуй обиделся:

— Ты же не согласен, а говоришь, что согласен.

— А что мне остается делать? — растерялся Лой-Быканах. — Кстати, нужно определиться, как мы общаемся: на "ты" или на "вы"…

— Думаете, мы вас не уважаем? — Уй заколотил ставнями проем окна: мало ли кто ночью голодный залезет?

— Вовсе не по этой причине, — философ свернулся калачиком в углу. — Вот подумайте: вы уважаете тех, с кем говорите на "ты"?

После непродолжительных раздумий Диболомы решили, что в большинстве — уважают.

— А теперь другой вопрос: уважаете ли вы всех, к кому обращаетесь на "вы"?

— Как правило — нет, — удивился Скип. — Это что же получается: форма вежливости — это вовсе не форма вежливости.

Из угла, занятого философом, послышался смех:

— Вот видите, вы уже сомневаетесь. Нет, форма вежливости таковой и является, но ведь вежливость — она не столько в уважении личных качеств сикараськи, сколько в признании его личного пространства.

Вот тут Диболомы действительно удивились:

— Личное пространство? В смысле — частная собственность, недвижимость?

— Нет, именно личное пространство, — Лой-Быканах сладко зевнул. — Эх, закурить бы…

— Надо?

— Нет, в завязке, я же говорил… Так вот, личное пространство сикараськи — это насколько близко она вас к себе подпускает. Чем ближе подпускает — тем меньше пространство — тем больше она вам доверяет… ну, или меньше боится.

Диболомы погрузились в крутые раздумья, а философ продолжал:

— А что делать, если личное пространство по той или иной причине не может быть регламентировано? Где взять необходимую дистанцию?

— Если чего-то нет, но очень нужно — это придумывают, — подал голос Скип.

— Умница, — похвалил философ. — Именно придумывают. И пресловутая форма вежливости — именно придуманная дистанция. Вы мне не доверяете и даете понять, чтобы я держался на расстоянии — говорите "вы". Едва барьер непонимания сломан, возникает доверие, то есть "ты".

— А если сикараська хамит? Она ведь тоже "тыкает"! — очнулся Уй. — Какое уж тут доверие?

— Пытается взломать твое личное пространство, — философ опять зевнул. — Так что между нами: доверие или дистанция?

Пока Диболомы решали сложный вопрос, Лой-Быканах уснул.

— Доверие! — радостно крикнули Уй и Дуй.

Ответом послужил могучий храп.

— Эй, а про смысл жизни? — возмутился Скип.

Но Уй убедил его не будить философа. В конце концов, куда он денется до завтра?

— Говори.

Патриарх не обернулся к Гыну, он продолжал о чем-то напряженно думать. Тем не менее визит мудреца не остался незамеченным, и Патриарх нашел нужным первым начать разговор.

— Я… — Гын попытался приветствовать Патриарха, но не смог.

Вопрос задать он тоже не сумел.

— Зачем пришел? — спросил Патриарх, не оборачиваясь.

— Я только посижу тут, рядышком… — пробормотал мудрец. — Я быстро…

Патриарх не ответил.

Мудрец плюхнулся задом на камни, тут же вскочил и поковылял обратно с максимально возможной скоростью. Он отчетливо понял, что не только не хочет знать, как устроена Среда Обитания, но даже более — яростно противится, чтобы узнали другие.

Гын вернулся к поверженным Рытркынам, и уложил Бздына рядом с Дыном. Малоприятное зрелище — наблюдать собственную разбитую голову в двух экземплярах. И чем они виноваты? Всего-то и хотели — узнать, как же все устроено в мире, а вон как получилось.

Вообще-то они и сейчас хотят. Это у них жизненная установка такая — хотеть. Все сикараськи хотят все знать, несмотря на то, что орешек знанья тверд, и тверд весьма. Но главным образом сикараськи хотят жить. Все их многочисленные хотения происходят от жгучего, словно блямба, желания жить.

Тяжело вздохнув, Гын покопался в складках своего плаща, потом обыскал Дына с Бздыном, нашел тинную труху — и густо засыпал раны.

Мироздание, думал он, осторожно ступая по мокрым круглым камням, оно ведь не только вокруг, оно и в словах. В этом все дело. Среда Обитания — всего лишь Среда. А слова — гораздо больше. Они гораздо больше, чем даже то, что за границей Среды.

Больше бесконечности!

Спустя какое-то время оба Рытркына зашевелились, а вскоре и очнулись.

— Ну надо же быть таким тупым! — простонал Бздын, разминая шею.

— Правда, Гын, ну зачем же так, — Дын ткнул пальцем в остывшие мозги, понюхал и аж заколдобился.

— Погорячился, — Рытркын-оригинал отвел взгляд. — Ладно уж, идите.

— А сам что? — Дын и Бздын, кряхтя и постанывая, встали на ноги.

Гын махнул рукой и побрел вдоль берега. Потом остановился, обернулся к недоумевающим мудрецам и попросил:

— Насчет слов у него спросите. Ну, если знает, конечно.

Не дождавшись ответа, Гын-Рытркын пошел своей дорогой, а совершенно обалдевшие Дын и Бздын — своей.

Целый этап экспедиция провела в брачных играх. Подключились даже клячи и Раздолбаи. И когда Тып-Ойжон наконец вспомнил, зачем они сюда попали и куда вообще шли, никто из попутчиков не выразил острого желания продолжить погоню. Великих трудов стоило мудрецу привести в чувство ходоков и воина:

— Вы что, не понимаете? Тут и так непонятные вещи творятся, а если мы ее не догоним, то вообще может наступить ВсеобщийКаюк.

Дол-Бярды не без оснований полагал, что если Каюк не наступил до сих пор, то вряд ли наступит когда-нибудь еще, но Ыц-Тойбол довольно быстро опомнился и стал готовиться в путь, глядя на него засобирался Гуй-Помойс… В конце концов чувство долга возобладало и над воином.

— Куда это вы? — удивилась Великая Матерь, когда на рассвете, подпинывая Раздолбаев и понукая кляч, путешественники выдвинулись из поселения.

— Смилуйся, Матушка, — запричитали Раздолбаи. — Уводят, бичи, на поиски глюка, а мы уже здесь любим…

— Какого глюка? Кто бичи? — у Матери защемило в груди от предчувствия вечной разлуки.

Вновь пришлось пускаться в объяснения, но тут уж мудрец пустил в ход все красноречие, которым обладал, ибо чувствовал — против любви долг бессилен.

— Если мы ее не найдем, — закончил Тып-Ойжон, — может случиться все, что угодно.

— Даже Всеобщий Каюк, — добавил воин, скорее, для себя, чем для Матери.

— Кстати, — осенило Ыц-Тойбола, — а она мимо вас не пробегала?

Великая Матерь долго переваривала услышанное. А потом начала:

— Раньше циритэли жили на Другом Краю Света…

— Я думал, он общий… — разочарованно протянул мудрец.

— Он думал, — передразнила бабища. — А потом как грохнет: Край лопнул, и в небо какая-то штуковина улетела. И горы начали расти.

Экспедиция напряженно ожидала трагической развязки.

— Мы сначала испугались, а потом пещеры нашли, жить там стали…

— А с Краем-то что? — спросил Ыц-Тойбол.

— Да кто ж его знает? Он же по ту сторону, а мы — по эту.

Казалось, Великая Матерь знает, что с Краем на самом деле, но не хочет говорить. Никто из путешественников не осуждал ее за скрытность: в конце концов, Матерь о них же заботится.

— Это она, макитра, — понял мудрец.

— Я? — глаза Великой Матери заволокло влажной пеленой.

— Да нет, — мудрец замахал крыльями, — нет, что вы… Это зловещая тварь, которую мы преследуем. Она таки провалилась сквозь Среду.

— А как она смогла в небо улететь, если провалилась? — насторожился воин.

— Не знаю, — огрызнулся Тып-Ойжон. — Я практик, мне эксперимент нужен, чтобы понять. Если исходить из того, что пространство — шар, а Среда — это пространство…

— А меня Гын-Рытркын учил, что Среда — это плоскость, — возразил Ыц-Тойбол.

— Это распространенное заблуждение! — вспылил мудрец.

Назревал научный диспут, но воин вовремя прервал дебаты:

— Короче, мы ее ловим, или здесь остаемся?

— Здесь! — в один голос крикнули Раздолбаи и клячи, а вместе с ними — Великая Матерь.

— Ловим! — очнулись ходок с мудрецом, и Гуй-Помойс их поддержал.

— Ну куда вы? — всхлипнула Матерь. — На небо ваша тварь улетела, и не вернется, поди.

— Есть, люсь, такое слово — надо, — Дол-Бярды ласково потрепал ее по щеке.

— Заскучаю я за тобой, — не унималась бабища. — Да и за всеми остальными…

Мудрец деликатно кашлянул:

— Прошу меня простить, но научная мысль никогда не стоит на месте. Мы уходим навеки, но останемся с вами навсегда…

С этими словами он откусил мизинец на левом крыле.

— Посыпайте каждый день тинной трухой, — вложив палец в ладонь онемевшей Матери наставлял Тып-Ойжон. — И вырастет новая сикараська, вылитый я.

Ходоки и воин по примеру мудреца так же оставили по частичке себя на утеху бабам и на посрамление мужикам. Раздолбаи с клячами тоже порывались чего-нибудь оставить на память о себе, но Ботве и Тым-Тыгдыму запретили себя калечить, а сами Раздолбаи как-то боялись себе вредить.

Великой Матери не осталось ничего, кроме как согласиться с решением возлюбленных чад своих. Она проводила путешественников до непримечательной щели, затаившейся в беспорядочном нагромождении каменных плит:

— Это тропа сквозь горы.

— Ничего себе, тропа, — возмутился Гуй-Помойс. — А чего такая кривая? Перпендикуляр где?

— Перпендикуляр в голове, крепыш, — вздохнула Великая Матерь. — Вернетесь?

— Обязательно, — соврал воин.

Экспедиция, сопровождаемая бесконечным нытьем Раздолбаев, брюл-брюла и пан-рухха, вклинилась в межгорное пространство. И когда наконец после пятидневного похода где-то далеко меж скал показался выход, Тып-Ойжон понял, что Великая Матерь похожа на Патриарха.

Это его несколько обескуражило, ибо философы прямо говорят, что Патриархи не живут среди сикарасек, не обжигают горшки, и уж тем более не рожают детей (о последнем философы, скорей всего, вообще ничего пока не знали). Патриархи всеблаги и всезнающи, Патриархи сотворили Среду и сикарасек, а потом ушли, что-то такое важное сказав напоследок… Что же они сказали? "Тащитесь и развлекайтесь"? или "Плодитесь и размножайтесь"? Мудрец понял, что совершенно не помнит последних слов, так что это вполне могли оказаться "Разделяй и властвуй" и "Рога и копыта"…

А еще Патриархи держат власть над миром.

Вспоминая все, что ему известно о Держателях Неба из обязательного курса философии, Тып-Ойжон совершенно не заметил, как их компания вышла из скальных нагромождений и оказалась на высоком песчаном холме.

— А может, вернемся? — Тым-Тыгдым жалобно заглянул в глаза мудрецу.

— Не думаю, — пробормотал тот, созерцая пейзаж.

Внизу шумела вода. Очень много воды. А у воды сидел Патриарх.

На следующий день спор о смысле жизни продолжения не возымел, поскольку заказчики и подрядчики потянулись в контору Диболомов, и в ближайший период то Уй на Скипе, то наоборот, выезжали молодые архитекторы проводить рекогносцировку, проследить за соблюдением технологии строительства на развернувшихся уже площадках, и вообще много у них теперь появилось дел.

Едва посыпались заказы, Ваз-Газижоку отпоили до полной регенерации грибным взваром и велели убираться, но несостоявшийся шеф Диболомов внезапно попросился помощником.

— Ты же ничего в архитектуре не смыслишь! — осмеяли его Уй и Дуй.

Тогда Ваз-Газижока обиделся и заявил, что, создавая новый облик города, необходимо, конечно, использование современных технологий и последних тенденций, но при этом очень важно опираться на культурное наследие, и тут же набросал несколько витиеватых проектов, несущие конструкции которых вполне могли выдержать свет Блямбы.

Диболомы почесали затылки: краткая речь архитектора поразила их гораздо сильнее, чем эпохальные открытия философа.

Так, оставшись в конторе совершенно один, Лой-Быканах перебирал четки, медитировал и продолжал думать о бытии и о месте сикарасек в Среде Обитания, порой искренне сожалея, что выбросил кальян.

Как-то под вечер усталые хозяева со своим помощником вернулись в "Стандарт" и застали философа в крайнем возбуждении.

— Что такое? — спросил Скип, наблюдая лихорадочные зигзаги Лой-Быканаха по студии.

— Я нашел, нашел!.. — бормотал эксцентрик. — Я нашел его!..

— Лично мне кажется, что он что-то потерял, — тихо, чтобы не отвлекать философа, высказал свое мнение Ваз-Газижока.

— Нет! — торжествующе проревел Лой-Быканах. — Нашел его! Смысл жизни нашел!

Скип понял, что тревога ложная и вернулся к кульману. Уй последовал его примеру. Но Ваз-Газижока полагал, что не выслушать философа будет невежливо и участливо поинтересовался:

— И в чем же?

Философ ткнул пальцем куда-то в бок:

— Вы его видите?

— Патриарха? — все проследили за направлением пальца. — Не видим.

— Вот именно! И я не вижу. Как только до меня доперло, для чего живет сикараська, он слинял.

Это становилось любопытным. Патриарх Лой-Быканаха успел изрядно всем надоесть своим присутствием, постоянно отвлекал внимание от работы, но при этом ничего не говорил, а только загадочно колыхался в эфире.

— Я могу легко объяснить его исчезновение, — Дуй, глядя в чертеж, отчаянно грыз стило. — У тебя, Лой, закончилась интоксикация балданаками, вот глюки тебя и покинули. Теперь окончательно становится понятно, что Патриархов не существует.

— Нет, они существуют, — философ уселся на задние ноги, передние закинул одна на другую, а руки скрестил. — Иначе откуда появились сикараськи?

— По-моему, этот вопрос мы уже решили, — заметил Уй. — Все на свете из дерьма.

— А логически подумать? — усмехнулся эксцентрик. — Оно-то по любому не само по себе лежало, его кто-то оставил.

Ваз-Газижока сморщился:

— Ну сколько можно об этом говорить? Противно даже…

— Путь к истине всегда лежит через нечистоты, такова специфика, — извинился Лой-Быканах.

Но Диболомы то ли слишком загрузились массовыми застройками, то ли устали за день, а может, их вообще разочаровала философия — увы, дальнейшего развития разговор не получил. И это эксцентрика рассердило.

— Ну и ладно, — вышел вон и дверью хлопнул.

Тотчас архитекторы увидели перед собой Патриарха.

— Эх, вы, преобразователи, — плюнул он.

Диболомы даже слова в ответ вставить не успели: глюк унесся в окно и грохнул ставней.

— Псих какой-то, — фыркнул Дуй, не отрываясь от плана застройки.

Дел, в общем-то, действительно было немало.

Мудрец хотел уже с радостным криком бежать навстречу Держателю, но воин вовремя захлопнул Тып-Ойжону клюв:

— Куда?!

— Но это же Патриарх!

— Сам вижу. Но откуда мы можем это знать?

— Он мир держит, разве не заметно? Вон, видите? — у него на гребне светило привязано.

Действительно, на спинном гребне Патриарха, привязанная к переднему шипу на веревочку, висела яркая блямба, которую мудрец назвал светилом. Сам Патриарх, подперев чешуйчатой лапой щеку, меланхолично вглядывался в водную гладь.

— Почему же он держит мир, если он держит светило? — прикопался Тым-Тыгдым. — Как-то все это антинаучно.

Мудрец в сердцах чуть не врезал брюл-брюлу шпор:

— Потому что свет — одна из основ Среды. Без света мы долго не протянем…

Ходоки пошептались и Ыц-Тойбол выразил следующую претензию:

— Все равно что-то у вас не сходится. Патриарх внизу сидит, а светило, — он ткнул пальцем вверх, — на небе. Как такое возможно?

Этот вопрос поставил Тып-Ойжона в тупик. Он долго морщил лоб и теребил шапку, потом вздохнул:

— Я же говорил, что я практик… Ну, давайте понаблюдаем за ним, что ли, и вы сами увидите!

Решили, что наблюдать некогда, но сейчас спускаться все равно не будут: кто его знает, этого Держателя, а вдруг сожрет?

Устроились на ночлег. И тут мудрец высказал свои предположения насчет Великой Матери.

— Не понял, — помотал головой Дол-Бярды. — Получается, что я с Патриархом любовью занимался?

Его успокоили: не он один, да и Великая Матерь такая баба, что никак не откажешься. Что сикараська перед Патриархом? — да просто недоразумение, все равно что плотник супротив столяра. В конце концов, не воин выбрал Великую Матерь, а она его. Не стоит этим вопросом грузиться, все уже позади.

— А она-то как мир держит? — удивился Тым-Тыгдым. — Это так антинау…

— Заткнись, бич, — цыкнули Раздолбаи, тихо грустящие по бабам.

— По-моему, все мы прекрасно понимаем, как она это делает, — ухмыльнулся мудрец.

Вечером все обалдели от погружения блямбы, наутро, едва что-то начало шипеть, вскочили и увидели подъем светила. И озадачились: ведь восход был слева, а закат справа, а тут снова, выходит, все поменялось? А еще оказалось, что Раздолбаи с клячами сбежали.

Пока мудрец и воин поносили Тым-Тыгдыма и Ботву, Ыц-Тойбол внимательно следил за Патриархом.

На берегу разыгралась трагедия: какой-то мудрец-теоретик грохнул двоих таких же мудрецов, настолько похожих на него самого, что в глазах рябило. Ыц-Тойбол узнал в грозном мудреце Гын-Рытркына, наставника в лесном стойбище.

— Жрать хочет, — посочувствовал Гуй-Помойс.

Добив коллег, теоретик поковылял к Патриарху, но, едва потоптавшись рядом с Держателем, стал возвращаться.

— Он что, Патриарху сначала предлагал? — старый ходок уважительно хмыкнул.

Но вот теоретик вернулся к телам, сложил рядком, начал производить какие-то манипуляции, и Тып-Ойжон догадался:

— Он их тинной трухой посыпает!

— А зачем бил? — удивились остальные.

— Вы меня спрашиваете? — в голосе мудреца звенела железная ирония.

Вот другие теоретики поднялись, обменялись с первым какими-то репликами, и первый пошел прочь, а двое направились к Патриарху.

Сколько уж теоретики болтали с Держателем, никто не знал, но мудрец не вытерпел и заявил:

— Все, ничего не хочу ждать, я пошел, — и припустил вниз по струящемуся песку.

Ходокам и воину оставалось подхватить нехитрый скарб и пуститься вдогонку.

Теоретики ничуть не удивились, увидев подбежавшего со стороны гор практика в сопровождении ходоков и воина. Патриарху же, похоже, и вовсе было плевать.

— Скажите, пожалуйста, — начал Тып-Ойжон, поскольку впервые за несколько периодов встретил коллег. — Это Край Света?

— Нет, — ответили мудрецы. — Середина.

Лой-Быканах стремительно мчался по Среде Обитания. Великий вопрос: в чем смысл жизни сикарасек? — он разрешил на мах, но вслед за этим вопросом следовало реализовать ответ.

Сикараськи живут, чтобы понять замысел Патриархов. А понять Патриарха можно только одним способом — отыскав его и задав волнующие вопросы. Где искать Патриархов, философ не знал, но предполагал, что если бежать очень быстро, то в конце концов на кого-нибудь из них да наткнешься. Можно было, конечно, и балданаков накуриться, но этак недолго снова в благоговение впасть. Свобода трезвой мысли торкала сильней, чем чача из борзянки или сушеные грибы, так что возвращаться к кальяну и четкам эксцентрик не собирался. Единственное, что осталось у него от прошлого — это мантра "Вышли хваи". Ее он в данный момент и повторял про себя, чтобы не сбить дыхание.

Что-то мелькнуло под ногами, Лой-Быканах споткнулся, полетел кубарем, и ткнулся носом в чей-то зад. Торопливо отстранившись, философ увидел спину Патриарха. Тот сосредоточенно кряхтел.

— Э… Здравствуйте? — философ поспешно отполз в сторону.

— Я занят, — напрягся Держатель.

— Понимаю, понимаю, — Лой-Быканах тактично отвернулся, и даже уши закрыл.

Вскоре специфически запахло. Кто-то похлопал философа по крупу, и он оглянулся.

Из всех неаппетитных процессов процесс творения оказался самым неаппетитным. Но отворачиваться было неудобно, приходилось терпеть.

— Что тебе, родимый? — Держатель, зачерпнув из кучки немного вещества, что-то такое лепил.

— Да вот… пришел…

— Да? А мне почему-то показалось, что ты несся куда-то, как угорелый.

— Искал. Кого-нибудь… из ваших.

— Так хапнул бы борзянки, — усмехнулся Патриарх. — Самый верный способ.

— Спасибо, я уж как-нибудь так.

— Спросить, что ли, хотел? — пальцы Держателя так и порхали, и в них постепенно угадывалась маленькая сикараська с крыльями. Последний штришок — длинный хвост — и сикараська встрепенулась и порскнула в небо.

— Точно.

— Валяй.

— Я угадал смысл жизни?

— Откуда я знаю, что ты угадал, — оставшееся вещество Держатель сгреб, слепил огромный комок и зашвырнул куда-то далеко.

— Ну, типа… Смысл жизни заключается в поиске Патриархов, — выпалил философ.

— Не в поиске, а в познании. Зачем нас искать, мы рядом, и даже ближе, чем ты думаешь.

— Где?

Патриарх вытер руку о бедро, а потом постучал пальцем по голове философа.

— Думай. Вы же по образу и подобию леплены…

При одной мысли, из чего именно, Лой-Быканаху стало дурно, но, едва приступ брезгливости отступил, его осенило:

— В сикараськах?

— Молодец, — похвалил Держатель. — Только не надо все буквально понимать, потрошить сикарасек не надо. И так жрете друг друга почем зря.

Все ответы — в сикараськах, философ почти в эйфорию впал. Во мне — все ответы!

— Я понял! — прошептал он. — Смысл не в поиске, главное — понять замысел Патриархов. Все с самого начала было так просто… так гениально просто…

В экстазе философ побрел, не разбирая дороги, но тут его окликнул Патриарх:

— Эй! Благоговеть только не надо. А то знаю я вас…

Это замечание встряхнуло философа. В мозгу что-то щелкнуло, и он вспомнил Главный Вопрос.

— Куда делась, куда делась, — Держателю уже изрядно надоело отвечать докучливым сикараськам, но положение Патриарха все-таки обязывало. — Вот она.

И он ткнул пальцем в жарко пылающую на небосводе блямбу.

— Сотворили вас на свою голову, креатив так и прет изо всех щелей, — Патриарх смерил взглядом Тып-Ойжона. — Если б вы еще понимали, что делаете.

В общем, пока эта тварь убегала, она достигла критической массы. Среда не выдержала, и тварь провалилась сквозь нее.

— И упала за Край Света, да? — догадались теоретики.

— Нет, сначала она выпала с Другого Конца Света, — поправил Держатель. — Это трудно объяснить, потому что в Среде все относительно, но попробую.

Он поднял камень, раскатал в колбаску, а потом расплющил. Получилась длинная узкая лента.

— Вот Среда, какой воспринимают ее сикараськи — плоская и долгая. Не такая узкая, конечно, иначе вы свалились бы в Небытие, но в общем — примерно такая. Однако подобная модель пространства конечна, поэтому нам пришлось ее закольцевать, — лента превратилась в кольцо. — Тут возникает другая проблема: те, кто снаружи, никогда не пересекутся с теми, кто внутри, поэтому разрываем кольцо, одну сторону переворачиваем, лепим — и получается бесконечная односторонняя поверхность. Теперь никто не одинок.

— Я понял! — вскричал Тып-Ойжон и выхватил из рук Патриарха модель Среды. — Вот тут она провалилась, — он проткнул ленту ногтем, — а отсюда — выпала, — палец мудреца, пролезший в отверстие, пошевелился. — Это с той стороны гор. Она прорвала Другой Край Света, улетела в небо, но, так как все относительно, в результате упала сюда, — и в ленте образовалась еще одна дырочка.

— Соображаешь, — согласился Держатель. — А я как раз тут сидел… думал, чего бы такого новенького запампасить… вдруг как сверху упадет что-то, как бабахнет! Я испугался даже, вот и получилось — целое море. Хорошо получилось.

Все с уважением посмотрели на взволновавшуюся стихию и без лести согласились — действительно, хорошо.

— А я это… — подал голос Ыц-Тойбол. — Ну, вот улетела она за Край Света, провалилась… а обратно-то почему вылезла?

Тут Патриарх смутился. Оказалось, любопытство присуще не только сикараськам, поэтому он заглянул следом за упавшей блямбой, мол, что это?

— Она же голодная! А у меня солнышко над головой болтается — чем-то же надо было до сих пор Среду освещать. Вот вашамакитра и погналась за солнышком: едва голову убрать успел, она из воды как сиганет — и вверх. Так и играю с ней, по утрам и вечерам…

Что потом спрашивали Дын с Бздыном, путешественники уже не слушали. Поход оказался напрасным — Патриархи все решили наилучшим образом, ничего исправлять не пришлось.

— Может, обратно пойдем? — предложил Гуй-Помойс.

— Ходоки назад не возвращаются, — хмуро ответил Ыц-Тойбол.

Старый ходок лишний раз убедился, какого правильного спутника выбрал.

Дол-Бярды отрабатывал удары. Мудрец вообще растерянно кусал края шапки, и флюгер на ней вертелся, как заведенный.

Ыц-Тойбол неожиданно остановился:

— Зато Тып-Ойжон стал Патриархом.

Все уставились на ходока:

— Что?

— Ну, Патриархи ведь творят мир. Тып-Ойжон мир изменил, и стал Патриархом.

Мудрец подумал, потом посмотрел на спутников и заявил:

— В таком случае мы никуда не возвращаемся. Что нам делать там, где мы уже есть? Вперед!

Подумал немного и добавил:

— А кляч я новых вылеплю.

— Что еще? — Держатель с опаской отодвинулся от надвигающегося Лой-Быканаха.

— А ну, — философ был настроен весьма решительно, — говори: что вы напоследок сикараськам сказали?

Эпилог

По дороге обратно Раздолбаи вдрызг разругались с клячами.

— Вам жалко, если мы немного откусим? — психовал Желторот. — Жрать охота!

— От себя откуси, бич, — надменно отвечал Тым-Тыгдым. — Вот вернемся — все Великой Матери расскажу.

— Я та-арр-чуу! — возмутился Торчок.

Тут оказалось, что куда-то исчезли Старое Копыто с Ботвой.

— Пан-рухх бича завалил, — обрадовался Желторот. — Побежали, может, и нам кусочек достанется?

Идти предстояло долго, а жрать хотелось уже давно. Решили экспроприировать у Ботвы хоть половину Старого Копыта.

Но из этой затеи ровным счетом ничего не получилось. Еще по звуку все догадались, что едой здесь и не пахнет. Заглянув за ближайшую скалу, беглецы увидели, что никто никого не ест.

Ботва и Старое Копыто самозабвенно занимались любовью.

Content

Книга Бытия

пролог

1. Всюду жизнь

2. Невыносимая легкость бытия

Эпилог