Чувакин Олег Анатольевич

Страх

Олег Чувакин

Страх

Трава гнулась на ветру, блестя от майского солнца, и в ней, как в зеркале, отражались белые облака. Листья прибалтийских берёз синели от набегавших с неба теней. Тени падали, катились по земле, делая синею и траву. Казалось, что и воздух кругом синий, необыкновенный.

Младший сержант Колька шёл по улице и ел палочкой багровое вишнёвое мороженое. Два года он прослужил в городе Каунасе Литовской ССР. Завтра он в последний раз проснётся в казарме, по шестичасовому утреннему холодку пробежится вокруг плаца (сделает восемь кругов, как в первый день службы), обольётся водой в умывальнике, свернёт одеяло, снимет с подушки наволочку, уберёт с кровати простыни, бросит бельё в узел для прачечной, скатает матрац, — и товарищи по взводу, остающиеся дослуживать — кто полгода, до осени 1990-го, а кто до следующей весны, — проводят его до КПП.

До полудня Колька выстоял очередь в каунасском агентстве «Аэрофлота», купил билет на завтра из Вильнюса. В городской столовой он с удовольствием пообедал блинчиками и горячим фруктовым супом с черносливом, абрикосами и побелевшим изюмом. Проходя мимо витрин, мимо высоких цокольных этажей, сложенных из крупного камня, он задержался у винного магазина, у забранного железом окошка, где выгнулась полукружьем толстая говорящая очередь, ожидавшая водку без талонов, задержался, покачал головой; затем, не надеясь ни на что, завернул в один, другой и третий ресторанчик, спросил там о своём, и официантки одинаково отказали ему: «Негалема. Нам не можно продавать», а в четвёртом ресторанчике вынул из брюк сиреневую бумажку и не протянул, а как-то встряхнул ею, стал держать её у брюк, и тут же покраснел от своей выходки, а официантка скорбно глянула на него, — и, пошатываясь от усталости, он спустился с крыльца, и так, с бумажкой в руке, шурша ею о брюки, дошел до большого ресторана на пешеходной Лайсвес-аллее, — но в гардеробной с готическим потолком сгорбленный глуховатый гардеробщик, продававший, бывало, просителю блок сигарет «Космосас» или же поднимавшийся со стула и шаркавший вглубь, чтобы договориться с официантами о бутылочке, — сегодня совсем, совсем ничего не слышал и не глядел на солдата, глядел на дверь позади солдата.

Покинув ресторан, Колька выбрал в кондитерской торт, в полковой чайной купил лимонад, в казарме отдал ответственному по этажу взводному авиабилет и деньги на хранение и отнёс торт в столовую, чтобы хлеборез поставил его в холодильник. Решив погулять, съесть мороженое, Колька легкими шагами вышел за КПП, радуясь, что не нужна ему уже увольнительная.

И нахлынула на него весна, захрустел под ботинками влажный песок, опустилось на плечи сырое небо — и он чувствовал близость неба, чувствовал, что оно то поднимается высоко, то опускается, — и с ним то поднимался, то опускался Колька.

Парень, литовец, окликнувший Кольку, курил у ивовых кустов и словно бы ждал Кольку.

Кто-нибудь другой, не Колька, засомневался бы: пятнадцать рублей — слишком маленькая цена за такую бутылку. Демобилизовавшийся литовец из его взвода, ефрейтор Накрошюс, заплатил за «Бочю» 25 рублей. А этот парень, наверное, рассчитывал и заработать, — и значит, цена для Кольки могла подскочить рублей до тридцати.

Да, другой человек, не Колька, усомнился бы. Но Колька был Колька, а не другой человек.

«Я сам служил, — сказал ему литовец. — Вон там, на горке. Ты ведь оттуда, солдат?»

Знал Колька, что служивший в армии никогда не назвал бы младшего сержанта «солдатом», а назвал бы «младшим» или «капралом», — в полку на горке иначе не говорили, — и что служивший разбирался бы в наклеенных на погонах лычках, — знал, но почему-то верил парню, соглашался с ним, и отворачивался от него, глядел то на корявую яблоню за забором поодаль, то на сливу.

Парень сдвинул плечи, слегка, до Колькиного роста, наклонился, повертел неопределённо раскрытой широкой ладонью в воздухе, похлопал ею по карману брюк, по-видимому, пустому, — и что-то доверительное, ласковое отразилось в его позе, а в больших голубых глазах, поглядевших мимо Кольки, мелькнули задумчивость и растерянность: как если бы парень не предлагал что-то, а просил об одолжении. Литовец рассказал, что работал вон в том кафе, — он махнул куда-то за крыши домов, — уволился, но там работает его девушка. Он признался, что ему надо заработать, чуть-чуть, рубля два-три, он поиздержался, и девушка смеётся над ним, ведь девушки, работающие в кафе, не очень-то знают цену деньгам. Он не обманет солдата, он сам служил. Может, надо принести две или четыре бутылки? Разве солдат пьет в одиночку, в туалете или под кроватью, и не угощает товарищей? В кафе всегда есть кофейный ликёр. Но кофейный ликер — бурда для алкоголиков, его пить не можно. Солдат пробовал ликёр «Бочю»? Да, у хороших людей всегда хороший вкус.

И Колька представил бутылку белого стекла с пузатым горлышком, с винтовой крышкой и чёрной жидкостью внутри, оставляющей на стеклянных стенках красноватые маслянистые следы. Он и его друзья после ужина сдвинут в казарме тумбочки, усядутся вкруговую на табуреты, откроют лимонад, нальют в кружки шипящий «Дюшес», а чокнутся кружками с ликёром: они разольют его тайно и велят молодому дневальному, выносящему мусор, выкинуть пустую бутылку за бетонный забор. Выпьют понемножку, под торт, и допустят мысль, что скоро бутылки останутся только в книжках и что деньги, кажется, перестали быть товаром, который обменивается на бутылку.

Из переулка вышел старик — и Колька решился. Старик шёл, опираясь на палку, посматривая на них — на парня и на Кольку, — и было в его дрожащей походке, во взъерошенных волосах что-то недовольное, побуждающее к действию.

«В ресторанах не продают тебе, потому что ты носишь погоны. — Парень тоже посмотрел на старика. — Но мы-то с тобой знаем, как устроена жизнь, правда, солдат?»

«Мне надо в полк за деньгами», — сказал Колька.

«Я подожду. Ты недолго. Супрантэ?»

Колька ответил фразой из разговорника: «Аш блогэй супранту лиетувишкай», — плохо, то есть, понимаю по-литовски, — ответил так, хотя совсем не понимал и не говорил по-литовски. И эту фразу он произнёс с каким-то медвежьим акцентом, ощущая неловкость и не понимая, отчего на ум пришла ему эта фраза.

А литовец сказал: «Ничего. Зато я хорошо понимаю русских».

Он именно сказал: «русских», а не «по-русски», — и тут бы в одну секунду всё понять Кольке, понять и сказать что-нибудь литовцу, сказать, например, следующую фразу из разговорника: «Аш нягерю алкоголиню гериму» — я не употребляю алкогольных напитков, — а лучше бы ничего не говорить, лучше бы просто развернуться, как по команде «кругом», и уйти в полк.

Развернуться и уйти.

Пойти по этой улице, вдоль редко стоящих деревянных домов, пойти по зелёной траве, по хрустящему песку, по тротуару, слушать свои шаги и шелест берёз, слушать, как лает за забором овчарка, как она стучит когтями о забор и часто дышит, смотреть на её коричневый тёмный глаз, на чёрный мокрый нос в щели между досками, смотреть на дома, на высокие глухие заборы, зелёные, как трава, и думать, почему у палисадников не врыты лавочки, почему в Литве не принято сидеть на лавочках, как в России, и дружат ли тут соседи, думать, что до остановки троллейбуса не меньше километра, и что мороженщица, наверное, приходит в этот квартал на час, и этот час выучили дети, и ещё думать: какому же, чёрт возьми, кафе находиться здесь?

А парню — парню бы крикнуть Кольке вдогонку, крикнуть, подняв голову, взглянув с восторгом на дома направо, дома налево, взглянув на взъерошенного старика, дрожащей рукою сующего палку в песок или мягко стучащего ею по тротуарной плитке, крикнуть бы Кольке: «Оккупант, отступай в Сибирь!» или «Солдат, бери шинель, иди домой!», или оскорбить Кольку, оскорбить, не сходя с места, бросить русские слова солдату в спину, — а уходящему Кольке, сносящему брань, подумать бы: ну что есть оскорбление, как не изобретение наглецов, принятое гордецами?

Торопясь к литовцу, с шумящим сердцем, с раскрасневшимися щеками, с порозовевшим носом, ступая на каблуки и придерживая фуражку, Колька спустился с горки. Парень небрежно кивнул на ивовые кусты у овражка, сказал: «Что так долго? Я принёс и спрятал», достал пачку «Каститиса» и стал закуривать, пряча в ладонях огонёк и повёртываясь то в одну сторону улицы, то в другую. А Кольке отчего-то захотелось помедлить, захотелось обернуться к парню, оказавшемуся у него за спиной, поговорить с ним, обсудить что-то, например, количество бутылок, ведь парень не сказал, сколько принёс бутылок.

Литовец сильно толкнул его в спину, голова Кольки запрокинулась, солнце, ветки и листья бросились ему в лицо, и, заслонив глаза рукою, теряя фуражку, Колька покатился куда-то.

Скатился он в овраг, поросший по склонам лопухами, а на дне поросший пыреем и кое-где, на чернеющих кочках, пучками осоки. Наверное, когда-то тут бил ключ, вырывался из-под земли, подтачивая вокруг себя песок и землю, унося землю, образуя яму и опускаясь ниже и ниже, а однажды ручей пропал, сгинул в глубине, — и яма стала сохнуть, зарастать травой, на донных кочках вытянулись пучки осоки, а ивы, пустившие корни в сырости, укрепившиеся в глине, надежно укрыли собою овраг.

Литовец прыгнул следом, ахнул, пнул Кольку в живот, но Колька успел оторвать от земли руки, закрыл живот. Жёсткая подошва ободрала его пальцы, костяшки под резиновыми узорами брякнули друг за дружкою, и музыкально-адские звуки почудились Кольке в этом переборе.

— Проклятые оккупанты! — Литовец потряс над Колькой кулаком, и что-то пещерное, доисторическое просияло в его голубых, полных восторга, глазах. — Саюдис! Ландсбергис!

Он будто молился, произносил имена языческих богов, и было похоже, что в овраге капище, что Колька предназначался в жертву богам, что кровь его должна уйти в дно оврага, попасть на язык хищного подземного духа. В траве Колька увидел измятый, с обрывками ниток чёрный погон с жёлтыми буквами «СА», с загнувшимся, отсыревшим подкладочным картоном. Может быть, Колька не первый солдат здесь; литовец, поклоняясь богам, заманивал сюда оккупантов и до него. Но, может быть, погон просто мусор, как школьная тетрадь с портретом, кажется, Чюрлёниса, как сигаретная пачка с запотевшей обёрткой, гнилые бельевые прищепки с поржавелыми пружинками, или вот как консервная банка с серыми недоеденными фрикадельками и с голыми, подтаявшими карамелями, над которыми вьются зелёные мухи?

Литовец уселся на Кольке, схватил его за плечи и подтянулся к животу, располагаясь поудобнее и открывая рот над его лицом, как бы собираясь лицо сожрать. Жаром и морозом враз обдало Кольку, и от живота до горла словно бы пробрался тяжёлый медный шар.

Колька разглядел вблизи круглые руки парня, выходившие из коротких рукавов рубашки и тесно заполнявшие рукава, огромные, тяжёлые с виду, весившие, должно быть, не меньше кузнецких кувалд, руки, на концах которых были приделаны припухшие, гладкие фиолетовые кулаки.

Парень поднимет эти тяжёлые руки, опустит фиолетовые кулаки на грудь Кольке, рёбра Колькины сломаются, грудь опадёт, осядет, с сипеньем испуская дыхание жизни, и Колька, ставший странно плоским, неподвижным, останется в яме навсегда, и билет его на самолёт пропадет. Жалко было Кольке билет.

— У меня аппендицит был, — сказал Колька. — Вырезали. В госпитале. Шов наложили. Вчера только выписали. Ты меня убьёшь тут. Убьёшь. — Он не говорил слова, а выдыхал, лицо его, наверное, сильно покраснело, он чувствовал, как пылают его уши и щёки, и губы, и глаза пылают, а нос отчего-то раздувается, как у собаки.

Парень слез с Колькиного живота, с сосредоточенным, хмурым видом присел на корточки у его груди, взялся правой рукою за отворот кителя, так, что Колькино тело подалось ему навстречу, как бы село, и проворно достал из внутреннего кармана кителя военный билет и две бумажки, в пять и десять рублей, военный билет пролистал, уронил, а деньги положил в свой карман. Его белые щёки заалели, дрогнули от торжествующей улыбки.

Парень выпустил отворот, и Колька откинулся на траву.

— Свобода! — зашептал парень, озираясь на ивы наверху, сквозь которые в яму просачивалось солнце. — Саюдис! Лиетува! Я лабус тебе, да? Лабус?.. Что, оккупант, на одну бутылку?.. — Он взял Кольку за голень, сорвал правый ботинок, понял, что ботинок пуст, и отбросил его. Звякнула банка с карамелями. Кольке, которого разували как ребёнка, пришел на ум назойливый, гадкий дяденька из детства, поминаемый всеми мамами во всех странах, дяденька, угощающий детей сладкими конфетками.

Литовец пошарил и в левом ботинке, стянул с Кольки носки, морщась брезгливо, вывернул их. В брюки он почему-то не полез. Светлые волосы его потемнели, налипли на лоб. Он резко, так, что у лежащего Кольки закружилась голова, встал и посмотрел сверху на босые солдатские ноги. Заглянул в глаза, уставившиеся на него снизу.

— Прибери себя. Ты есть солдат Советской Армии. — И парень отдал лежащему честь: выпятил грудь, надвинул нижнюю губу на верхнюю и поднес нелепо растопыренные пальцы к виску.

Широко расставляя ноги, глядя вверх, литовец начал подниматься по склону. Под каблуками его влажно затрещали, растягиваясь и обрываясь, корни лопухов.

Туфля на склоне соскользнула, парень едва не опрокинулся на дно, к существующему в яме солдату, но уравновесился, выругался по-русски, — и ухватился за пуки ивовых веток, срывая с них узкие мягкие листья.

Подтягиваясь за ветки, он думал, как сядет на троллейбус, как поедет, повернувшись к окну, не глядя на пассажиров и дожидаясь, когда магнитофон у водителя объявит: «Туляу — Лайсвес-аллея». Там, на Аллее Свободы, он позволит себе расслабиться, позволит себе выпить, выпить в ресторане чёрного ликера «Бочю».

Он тоже ошибся: показал врагу спину.

В яме становится очень жарко, влажно, воздух сгущается, колышется липко, тяжёло. Глаза Колькины заливает пот, в глазах плавает солёное, глаза жирны и горячи, как таинственные африканские озера. Время замедляется, Колька словно попадает в растянувшуюся на тысячу лет секунду. Светловолосый затылок парня приближается, Колька будто рассматривает его через подзорную трубу. Он различает каждый волос, каплю пота, всякую влажную дорожку на розовой коже, чужой затылок кажется ему горячим и мягким.

Колька взвешивает на ладони удобный, с впадинами и выступами камень, пальцы его крепко обнимают камень, он жжёт пальцы, больно, до пузырей, жжёт, и надо освободить пальцы от камня. Больше ничего не чувствует, не видит Колька — и больше ничего, значит, нет.

Камня этого прежде не было в яме. Ненависть придает ненавидящему сил и творит камни. Нужно разбудить в себе злобу, а силы и камни найдутся. Осатаневшие трусы, возле которых вырастают из-под земли камни, много сильнее наглых храбрецов.

Размахнувшись, Колька направляет руку с камнем вперёд, готовясь услышать, как камень с шумом раздерёт воздух. Натянувшийся рукав кителя покрывается мелкими тугими волнами. Из рукава выглядывают зелёная манжета рубашки с полупрозрачной пуговицей и запястье, кончающееся вроде бы и не кистью, а прямо камнем. Ободранные, окровавленные Колькины пальцы начинают разжиматься, камень выдвигается из ладони, между камнем и ладонью входит полоса холодящего воздуха.

Камень пролетит короткое расстояние, ударится в затылок, покрытый светлыми волосами, зашатается на склоне парень, руки его вскинутся к голове, опадут, парень свалится на дно оврага, ляжет безжизненным лицом к Кольке, и под мёртвым затылком сомнётся, пригнётся к земле осока.

Овладевает Колькой очень ясное, стремительное ощущение, какого, впрочем, не может быть: словно он не бросает, а ловит камень, догоняет его. Он уже не видит рукава кителя, не видит манжеты с пуговицей, не видит ничего, потому что крепко зажмуривает глаза, стараясь в слепой темноте поймать камень, — в темноте, чтобы не видеть, что случится, если всё же не поймает, и чтобы не верить затем в происшедшее, потому что есть вещи, в какие нельзя верить, — и словно бы доказывает себе, что пальцы не разжались ещё вполне, не пустили камень, что они сумеют удержать его, что с силой, с яростной ловкостью они уловят кончиками, стиснут отделившийся от ладони камень, — и тело Колькино, как бы перемещая силу и ловкость в кончики пальцев, напрягается, каждая мелкая и крупная мышца наливается сопротивлением, останавливая посланный камень.

Колька шепчет что-то. Правда, он не уверен, что шепчет, однако знает, что каким-то образом уговаривает камень, умоляет его, как живое существо, не уходить, не оставлять его, не покидать его руку.

И вспоминается Кольке недавний случай.

Он возвращался из увольнения, и незнакомая литовская женщина, не поленившись и не испугавшись жёлтого и уже красного сигнала светофора, перебежала дорогу перед автомобилями, догнала Кольку и вскрикнула зло, звонко: «Оккупант, что тебе надо здесь?» И азартно потянулась к его кителю, к бело-красному знаку «Гвардия», горевшему на солнце, но опустила руку, и опять подняла и опустила. Колька смотрел на неё, моргая, и не знал, что ответить: ему ничего не надо было здесь, он мог служить равно в Забайкалье, в ГДР, в Подмосковье, в ЧССР или в Монгольской Народной Республике, и он не знал, надо ли отвечать, а если надо, то что, и ему стало досадно и стыдно, как, наверное, бывало стыдно тем, кого приковывали к позорному столбу, и он понял, что люди, идущие по улице, думают так же, как эта женщина. И она, почувствовав его стыд и обиду, пошла от него, но остановилась, обернулась: «Надо знать тебе, кто ты».

Сказав это, она неловким движеньем поправила сумочку, спрыгнувшую с плеча на сгиб локтя, и вдруг зачарованно загляделась на свою опущенную руку, на ту, что тянулась к «Гвардии», загляделась, как на что-то новое и прекрасное, чего раньше у неё не было, или было, но оно никуда не годилось. И совершенно по-русски — задумчиво, продолжительно, печально и одновременно радостно, даже, может быть, счастливо, — вздохнула…

Обессиленный, мокрый, трясущийся, будто он тонул в холодном глубоком озере, Колька раскрывает и наклоняет скользкую ладонь, — и камень падает в траву.

Литовец, щурясь от солнца, щёлкнул туфлями на тротуаре, отряхивая грязь и пыль. Он решил не торопиться — нельзя допустить, чтобы солдат, оставшийся там, в яме, подумал про него что-то, — солдат не должен думать, усмехнулся парень, — и наклонился, зашнуровал потуже туфли, подтянул и обмахнул брюки, липко, в несколько раз, плюнул на платок, вытер им ладони и им же почистил испачканные туфли. Взъерошенному старику, снова показавшемуся на улице, глянувшему на него так, как глядят на придумывающих за кустами туалет, парень сказал: «Лаба диена», сказал и уставился уходящему старику в спину, дёрнул руками и вдруг представил себе старика распростёртым в яме, рядом с солдатом, а у тел их вообразил консервную банку, оттуда мухи лакают водянистый, разбавленный дождями соус, сладкий от тающих карамелей, — и пошевелил сухими, болезненными губами и облизнулся: язык его был сух, был, казалось, грязен, как платок, каким он вытер туфли. И парень представил иное, представил, что трое — он, солдат и взъерошенный старик, — сидят в яме и выпивают, пьют что-то сладкое, вкусное, пьянящее, и весело разговаривают, блестя глазами, махая руками, перебивая друг дружку, и допивают сладкое, вкусное, и им делается ещё веселей, а солдат с треском срывает со своей формы погон и объявляет, что армия отменяется, и у сидящих в яме души сливаются в большую, нераздельную душу на троих, — и тут парень подпрыгнул на тротуаре, с отчаяньем, с отвращением ощутив, как ненавидит себя, и удивился этой ненависти, — и быстро, быстро зашагал по тротуару, зашагал, глядя перед собою и не видя улицы, не видя домов, неба, а видя свои мысли.

Нет, на Лайсвес он не станет пить сладкий ликёр «Бочю», и никогда уже не будет пить ликёр «Бочю», он возьмет сорокапятиградусной водки, а если не удастся заказать водки или в ресторане кончится водка, он покинет ресторан, он раздобудет на «точке» самогона или даже технического спирта, и потребует там же, на «точке», стакан, и станет пить спирт или самогон, обдирающий горло, большими глотками, пить как воду, утоляя жажду, пить жадно, обхватив стакан обеими руками, запрокинув голову и шумно глотая, теряя дыхание, обливая рубашку и ощущая, как раздражается, горит желудок, как немеет горло, как медленно, медленно, вызывая дрожь, стекают по спине крупные, прохладные капли пота.

Вот как он выпьет.

И за первым стаканом он нальёт второй, и будет пить второй, и будет чувствовать, как выпучиваются, стекленеют его глаза, как брызжут из них слёзы. Вот как он выпьет!

Но разве выпьешь теперь на пятнадцать рублей?

Пятнадцать рублей.

Он подумал про аппендицит, про шов, про то, что ударил солдата в живот, что сидел на животе солдата, и там был хирургический разрез, а теперь там шов. Парень думал солдатскими словами, думал по-русски. Поднимаясь по склону, он ругался по-русски, а сейчас вот и думал по-русски, как бы повторял слова оккупанта. Будто что-то передалось ему от русского в овраге. Парень подумал, что за солдата вступятся, что с ним, саюдистом, борющимся с оккупантами, разделаются по законам этих самых оккупантов, засадят за решётку или, если дело повернётся серьёзно, приговорят к высшей мере. И он, патриот, плакавший у башни Гедиминаса, плакавший тем октябрьским днём, когда красное полотнище с серпом и молотом убрали, когда над башней вытянулся по ветру трёхцветный национальный флаг, получит по году отсидки за каждый отнятый рубль или получит несколько пуль в грудь за небольшое удовольствие пнуть человека в живот.

Колька побыл ещё немного на дне ямы. Он сел — почти как в ту минуту, когда парень вынимал из его кармана деньги, а он воле парня покорялся, молча подчинялся парню, — сел, а потом лёг на дно, закрыл глаза, и спиной, ладонями, кончиками пальцев почувствовал, как кружится, кружа и его, земной шар, как вращается, чуть подрагивая, планета.

Про аппендицит Колька солгал. Он не лежал в госпитале, его живот не резали, не зашивали, и живот не мешал Кольке замахиваться тяжёлым камнем. Слова про аппендицит, про шов подсказала ему трусость, — о, эта находчивая, изобретательная трусость, мать воображения!

Колька приподнялся на локте. Камень, скатившийся с кочки, придавил консервную банку. Было ясно, почему Колька вначале не заметил его. Должно быть, и для литовца не существовало камня. На камне, прежде чем Колька почувствовал его и взял его, стояла консервная банка, делая камень естественным, незаметным. Но главным было не это. Трудно обнаружить камень, если не думаешь о камне.

Колька согнул и разогнул пальцы, вызывая из памяти ощущение дикой силы. Пальцы пахли подсохшей кровью и землёй, а ещё от них исходил мирный, сладковатый запах томатного соуса. Колька дотронулся до камня, веря и не веря, что не бросил его в парня. Но камень здесь, а парня здесь нет, — и значит, не бросил.

Как сложилось бы, брось он камень?

Вернувшись домой, всякий вечер, всякую ночь и раннее утро он ожидал бы, что придут к нему, замолотят кулаками в дверь, так, что дверь прогнется, подпрыгнет на навесах, или нет, не застучат, а длинно, с натугой, позвонят в звонок. Они тщательно подготовятся к появлению у Кольки: встретятся с каунасской мороженщицей, с взъерошенным стариком, расспросят жильцов тех деревянных домов — домов без лавочек, зато с окнами, — они отыщут всех, кто случайно видел его со светловолосым парнем, и свидетели, чувствуя себя честными людьми, опознают Кольку, а чтобы им легче было опознавать, подозреваемому прикажут одеться в военное, одеться младшим сержантом, вынут его форму из шифоньера и заставят в неё одеться, и не сдержатся, скажут ему: подонок, — скажут подонок, и Колька вспомнит дно ямы. Те, кто арестует его, кто запрёт его в зарешеченный УАЗ, будут многое знать про Кольку, жизнь его будет у них как на ладони, они прочтут его жизнь, как книжку, и захлопнут её, как прочитанную книжку, и он удивится, какая же маленькая и неуклюжая его жизнь, а они станут перечислять и записывать в протоколы подробности его маленькой, тесной, тупиковой жизни, станут умело, как литераторы, вертеть разными деталями, помещая их в четвёртое измерение, вынимать их на свет и убирать, и заменять другими, и извлекут из ящика, выложат на полированную потрескавшуюся столешницу камень, — и судьба Кольки уплотнится единственно до камня, точно он и родился для камня.

И вот как же он жил бы, ожидая и ожидая, подчиняя свою жизнь ожиданию, делая ожидание, помеху жизни, смыслом жизни?

Впрочем, вероятен был и другой исход.

Кинув камень, Колька мог промазать, камень ударился бы в склон. Он задел бы ухо или плечо литовца, скатился бы к его туфлям. Литовец осатанел бы, вернулся бы к Кольке с камнем — и стал бы взмахивать камнем и погружать камень и горячие пальцы свои в Колькино лицо.

И этот исход Колька предпочёл бы тому, что вообразил прежде.

Нагибаясь, хватаясь за ивовые ветки со смятыми, разорванными шелковистыми листьями, за те же ветки, за какие брался его враг, Колька поднялся из ямы.

Купив вместо ликёра «Бочю» ещё стаканчик багрового вишнёвого мороженого, на десятикопеечную монетку, что завалялась в кармане, и получив сдачи четыре копейки, он отправился в часть. Попадись ему по пути парень, что уронил его в яму, Колька улыбнулся бы ему, помахал бы ему рукой.

Колька должен беречь этого парня. Ведь он — его жизнь. Любой человек может стать его жизнью. Любого человека надо беречь. Всех людей надо беречь.

— Что же это ты, товарищ младший сержант, такой помятый? — выговорил ему дежурный по КПП прапорщик. — И как тебя патрули не сцапали, дембеля бравого? Шея в земле, китель в траве, на козырьке будто мухи ночевали!

— Я, товарищ прапорщик, по земле катался, — сказал тихо Колька. — От счастья. Ведь завтра домой мне.

2006

Content

Чувакин Олег Анатольевич Страх