Эдуард Багиров

Идеалист

2004 год

I

За окном выкручивает хмарь и мразь – холодный ветер, завывая, заляпывает оконные стекла какими-то тошнотворными серыми шматками, мерзким симбиозом мокрого снега, моросящей водяной пыли и даже подобием какого-то, кажется, града, непонятно откуда взявшегося. Ноябрь не самый приятный месяц в Москве.

Мой друг – тип весьма колоритный. Пьяница, раздолбай и бабник, здоровенный лысый и очкастый татарин Ренат Хайруллин когда-то по случаю приехал в Москву с Дальнего Востока. Как рассказал сам, причиной приезда был телесюжет, где он увидел бастующих в Москве голодающих студентов, требовавших какого-то повышения стипендий. Его поразило, что «голодающие» были в кожаных куртках, «каждая долларов по двести, не меньше, честное слово». Ренат, проживавший в абсолютно нищем городишке на краю света, этими куртками был шокирован настолько, что сразу же решил перебраться в столицу. Дескать, если у них так одеваются голодающие студенты, то он-то там точно не пропадет.

Не пропал. Образование у него есть – заочно окончил какой-то дальневосточный вуз, но в Москве без связей с этим дипломом ловить было нечего. Оглядевшись, он чисто по-татарски нарыл где-то немного денег и занялся маленьким бизнесом: пара ларьков на Савеловском рынке, торгующих бэушными мобильниками, приносит ему доход, которого непритязательному вчерашнему провинциалу хватает с головой. Снимает квартирку не в самом плохом районе, регулярно ходит в спортзал, тягает там железки, и ничем не парится. Парень он шустрый, характер взрывной, за словом в карман не лезет, а еще очень любит Россию и даже держит дома потемневший от времени и табачного дыма триколор. Настоящий патриот, в общем.

Мы дружим с ним уже давно – познакомились на вечеринке литературного сайта «Литпром», на котором оба тусовались чуть ли не со дня его основания. Недавно Ренат развелся, прожив в браке с коренной москвичкой всего год, и вот уже третьи сутки мы, не выходя из квартиры, отмечаем это знаменательное событие.

Выходить в такую погоду и не хочется. Теоретически выгнать нас возможно только за выпивкой, но ее как раз предостаточно. На мониторе передо мной раскрыта главная страница новостного сайта – я внимательно слежу за проходящими на Украине президентскими выборами. Подводят последние итоги.

– Кто победит, как думаешь? – Ренат разливает перцовку, умильно поглядывает на копченое сало, привезенное мной от родителей.

– Янукович, – без колебаний отвечаю я. – Уже победил, вон результаты.

– Почему?

– А без вариантов, – мы чокаемся, – Ющенко ж вор, и жена у него американка. Какой дурак его выберет?

– Какой категоричный, – усмехается Ренат. – Он конкретно у тебя что-то украл?

– Пффф, – я снисходительно склоняю голову набок. – А у кого он в Украине не украл? Найди хоть одного человека. Ты не в теме просто.

Мне ли не помнить, как в январе 1993 года Ющенко стал главой Нацбанка Украины. Первое, что он сделал на этом посту – навыпускал бумажных денег, которые увеличили денежную массу страны сразу в полтора раза. Оправданием этих действий для главного банкира послужила необходимость «предоставить средства на посевную кампанию». Все это бешеное бабло пропустили через подконтрольный клану Ющенко карманный Агропромышленный банк «Украина». Почти все деньги куда-то испарились, не дойдя до адресата, а в итоге в стране началась невиданная инфляция, и большинство колхозов оказались должны банку «Украина» по гроб жизни.

Деньгами этими воспользовались банкиры. Схема прокачивания и отмывания была самой примитивной. Раздавались кредиты, причем на сумму не менее миллиарда, и исключительно «своим людям». Сначала клиент получал в кассе банка пятнадцать процентов от суммы наличными и сразу же возвращал эту сумму банкиру в качестве отката. Оставшаяся же сумма при помощи того же банка мгновенно конвертировалась в доллары и поступала в полное распоряжение клиента.

На возврате никто особо и не настаивал. Но если даже кредит возвращался, то в результате гиперинфляции «клиент», возвративший банку кредит на вполне «законных» основаниях, наваривал себе на каждом миллиарде карбованцев от пятидесяти до ста тысяч американских долларов. Кредит-то выдавался под триста шестьдесят процентов годовых, а инфляция в 1993 году составила аж десять тысяч процентов.

В сентябре того же года Ющенко подписывает постановление, в котором эмиссия доводится до шестнадцати триллионов карбованцев, а уже в ноябре вал «фантиков» достиг двадцати двух с половиной триллионов. За два месяца. Жизнь крестьян или шахтеров от этого лучше не стала: реальная зарплата упала ниже восьми долларов.

– Заставить бы этого козла самого пожить на эти деньги, хотя бы месяца полтора, – закончил я. – А ведь это только то, что на поверхности. Верхушка айсберга.

– Мощно, – выслушав экскурс в историю Украины, с некоторым даже уважением вымолвил Ренат. – А чего он тогда в президенты лезет?

– А чего бы ему не лезть? Бабла валом, жена в Госдепартаменте США работает, при случае можно легко свалить в Штаты, и ищи потом, свищи.

– А второй кто? Ну, выиграл который.

– Да тоже тот еще гусь, – брезгливо поморщился я. – Уголовник, говорят. Шапки воровал по сортирам.

– Почему по сортирам? – не понял Ренат.

– Ну, так удобнее было. Караулили у общественных сортиров мужика в дорогой шапке, а когда он садился на очко, через перегородку срывали шапку, и бежать. Бандит из братвы донецкой, ну или близкий их, я точно не в курсе. Донецк очень криминализирован.

– Гы-гы, ну и кандидаты. А что, порядочных людей в Хохланде больше не осталось? Почему обязательно надо выбирать между жуликом и бандитом?

– Да откуда они в политике, порядочные-то? Тьфу, короче, даже говорить об этом не хочу. Лучше расскажи, зачем ты, мутант такой, на ней женился вообще? Девушка-то хорошая ведь.

– Ну, как это зачем? Любил ее потому что. А чего? Она из хорошей семьи, папа отставной дипломат, воспитанная, образованная, филфак, все дела. Хотя, честно говоря, до знакомства с Танькой я искренне считал всех филфачек тупыми дурами, с недоебом и опухшим клитором. Обычно за пять лет учебы все человеческое у них выветривается, и остается только одна большая раздолбанная вагина, умеющая декламировать Ахматову и Цветаеву.

– Отчасти согласен, – я улыбнулся. – Тоже насмотрелся, было дело.

– Ну, вот это как раз не Танькин случай. И если б не теща, то вообще все было бы хорошо.

– А что теща?

– Да все время смотрела на меня, как на говно.

– Как-как? – я заржал.

– Ну да, – Ренат пожал плечами, хрустнул пальцами. – Именно так и смотрела. Типа, фу, на кого наша Танечка молодость тратит, на быдло провинциальное.

– Ничего себе. А Танька чего?

– Да ничего особенного. Первый тревожный колокольчик прозвенел еще в самом начале, – он хрустнул огурцом, – когда пришла пора знакомиться с родителями. Мы собрались в одном ресторане, элитном таком, короче, ну, аквариумы там с рыбой живой, с крабами, которых можно прям там выловить и сожрать... Блин, такие там морепродукты! – Он закатил глаза. – Ну, и вот...

– Ты ж с Сахалина, – подкалываю я. – Тебе ли морепродуктам удивляться? Да и откуда они в Москве?

– Забей, – машет он рукой. – Можно подумать, что ты когда-нибудь пробовал настоящие морепродукты. Сайру разве что из баночки да палочки эти «крабовые», гы-гы, а я-то в этом толк знаю. Короче, ну вот сидим мы, и теща невзначай так: «А вот когда Танечке было восемнадцать, ухаживал за ней один олигарх»...

– А-ха-ха-ха! Че, реально? Прям так и ляпнула?

– Не, ну ты понял вообще? Комплексов-то у меня по этому поводу нет, сам знаешь, мне плевать, я вообще в душе босяк и бродяга. Но непонятно, у самой-то тещи откуда такие бревна в глазу штакетником торчат?

– А что, – я снова заржал. – Может, тетка просто хвасталась. А Танька чего?

– Да ничего. Сидела с каменной рожей.

– Может, ей не впервой просто? – я снова улыбнулся.

– Кстати, очень возможно, – поднял он палец. – Не впервой, стопудово. Там вообще семейка... Вот что ты, к примеру, делаешь, когда тебе нужны штаны?

– Температуру смеряй, Ренат. Как что? Иду в магазин да покупаю.

– А за распродажами следишь?

– Да нет, в общем-то, – я пожал плечами. – Мне не настолько часто нужны штаны.

– Ну, а там из этого делали целую историю. У тещи подруга есть, какая-то тетя Маша, магазином тряпок заведует. И вот раз в несколько месяцев теща начинала курлыкать индюком и ходить вприсядку: у тети Маши скоро должна начаться распродажа. Причем там все было хитро. Надо было прийти в магаз, померять тряпки, потом их куда-то втихаря относили, а через месяц, когда распродажа стартовала официально, их можно было забрать. И все эти финты ушами проделывались с такими шпионскими выражениями лиц, что от зависти лопнул бы Рихард Зорге.

– Смешно, – отметил я. – Но верится с трудом. Так люди не живут.

– Ну, они ж другого поколения. У них мания такая: не покупать, а доставать. Тайная примерка в магазине тети Маши возвращает их в тот номенклатурный совковый рай, который когда-то был единственным оправданием их существования. Ощущение некоей сакральной причастности, уже давно понятной только ими самими.

– Погоди, ты че несешь-то? К чему причастности?

– Да расслабься. Ты просто не помнишь уже. В советское время, когда все было в тотальном дефиците, смысл существования чиновничьих жен как раз и сводился к одной-единственной функции – этот дефицит и достать. А теперь в магазинах и так все есть, и им от этого неуютно. Они чувствуют себя невостребованными, отсутствует смысл жизни, понимаешь?

– Честно говоря, не понимаю. Да и откуда бы мне. Слушай, ну а ты-то на хера играл во всю эту клоунаду, если все было так плохо?

– А что мне было делать? Я ж добрый человек, и у меня язык не поворачивался сказать жене, что вот прямо и сейчас, к примеру, проходит распродажа аж в ЦУМе. И тряпье там уровнем повыше, чем в говномагазине тети Маши. И скидка там не пятьдесят, а семьдесят процентов. Не говоря уж о том, что ждать целый месяц тоже не понадобится. Но я молчал. Ведь мне-то, по большому счету, безразлично, Танька, та всю жизнь так живет, для нее весь этот бред обыденность, а тещу обижать не хотелось, она же, типа, для нас старается.

– А что, тещу разве нельзя было послать к чертовой матери с ее загонами?

– Не, ну на тещу-то насрать, пусть бы свалила в туман хоть навсегда. Но это ведь для меня она теща, а для Таньки-то – мама. Теща-то свалит, а жена останется. Со мной. Дома. С укоризненным взором и со своими трагическими, блядь, складками у рта.

– Однако, – хмыкнул я. – Даже не знаю, как на это реагировать. Если бы все это рассказывал мне не ты, то я тупо не поверил бы. Потому что выглядит все полным бредом. Да и все равно не верю, извини. Ты сегодня неубедителен.

– Что мне теперь, землю есть?

– Ну, ладно, ладно. Тесть-то хоть нормальный был?

– Тесть-то, – Ренат призадумался. – Ну, как тебе сказать. Тихий вроде мужик, особо не проявлялся, больше молчал. Но знаешь, что у него на заставке монитора в компе?

– Что? Голые телки?

– «Четыре увядающих подсолнуха» Ван Гога. Да чего ты ржешь опять? Я, как увидел, вообще побаиваться его начал. Лучше б там телки были. А кота у них вообще Босхом зовут.

– М-да, – я поежился. – Чужая душа... Но все равно я убежден, что плюсы в твоем браке были по-любому. Хотя бы регулярная жратва, скажем.

– Да, не поспоришь. Это было. Даже завтраки, и те готовила регулярно. Вот реально, каждое утро вставала раньше меня и кудай-то там шуршала по кухне.

– И что? Разве это плохо?

– Очень даже хорошо. Но есть проблема.

– Какая?

– Я не завтракаю.

Я снова неприкрыто заржал.

– Да чего ты ржешь-то? – он и сам не мог сдержать улыбки. – Тебе смешно, а я во всем этом жил.

– Ну, так сказал бы ей об этом.

– Я намекал, но она не врубалась. Ей по херу было, видимо. Она тупо упивалась тем, что она приличная жена, готовящая мужу завтраки. Как учили. А один раз прямо с утра она торжественно приготовила мне шнельклопс.

– Шнель... что?

– Да! Шнель, блядь, клопс. Это такая херня типа котлеты...

– Знаешь что, Ренат, – зевнул я. – Прекращал бы ты паясничать. Если ты думаешь, что я поверю в то, что твой брак разрушили тряпки, теща и шнель, блядь, клопс с четырьмя подсолнухами, то иди-ка ты в жопу. Ты что, запойный сантехник без понятий и мозгов? Не в состоянии осознать и разрулить?

– Да ясен хрен, – он вдруг перестал лукавить, посерьезнел. – Геморрой там куда серьезнее. Понимаешь, я родился в жопе мира, отец вечно бухал, мать пахала, пиздили меня постоянно, как щенка... когда замечали. Я всю жизнь был никому не нужен. Не, ну это не жалобы, я привык к этому, как к данности просто. А тут вдруг неожиданно о тебе заботятся, любят тебя, и... в общем, ступор какой-то. Типа, а зачем ей это? Чё она от меня хочет-то?

– Погоди. А че от тебя хотеть-то такого? Ты что, олигарх? У тебя ж по большому счету и нету ни хрена.

– Вот-вот. Тем не менее все это вызывает круглосуточное напряжение какое-то, понимаешь? Как у детдомовца. Который никому не верит, ничего не просит и ни за что не благодарит.

– Понимаю. Больной на голову моральный урод.

– Именно. Ну, вот и представь теперь ее состояние. Она с любовью и открытой душой, а на нее волком смотрят и хамят на ровном месте. Комплексы, блядь, дикие у меня.

– Хорошо хоть, что ты это понимаешь.

– Ну да, с возрастом многое яснее. Может, когда-нибудь и попустит. Стыдно, конечно, очень, и никому никогда не расскажу об этом, кроме тебя, но...

– Еще бы, – я вдавил в пепельницу окурок. – Кому и расскажи, не поверят. Люди бегут от плохой жены, а ты, мутант, от хорошей, да еще и осознанно... Погоди, – я бросил взгляд на зазвонивший мобильник, – мне главред звонит.

Случилось то, чего я больше всего сейчас не желал. А не желал я выходить из дома. Но главред, висящий на противоположном конце телефонной трубки, имел на этот счет свое собственное мнение.– В общем, в бухгалтерии тебе уже все перечислили на карточку, можешь даже не заезжать в редакцию. Так что валяй на вокзал и первым же поездом дуй в свой Хохланд.

– Геннадий Артурыч, – вяло сопротивлялся я. – Что я там буду делать? Все ведь и так понятно...

– Илья, ты сдурел? Или новостные ленты давно не обновлял? Чего тебе понятно? Ты хоть в курсе, что у вас там происходит?

– Разумеется. Янукович уже выиграл выборы.

– Надо же, – саркастически проскрипел главред. – А ты вылезай с порносайтов своих да сходи на новостные погляди. У вас там бардак полный! Выиграть-то этот... как его, господи, хохла этого полубандитского, все забываю, который сидел. Янукович, да. Выиграл-то он, но оппозиция, видать, так не считает. Поэтому весь Киев вывалил на улицы, и, кажется, там начинается какая-то революция.

– Какая еще революция, Геннадий Артурыч? – Я не сдавался. – Ну какую, прости господи, революцию могут учинить наши хохлы? Да и вообще сомневаюсь я, что в вопящей толпе на нас с вами вдруг свалится какая-нибудь адская сенсация. А из-за мелочевки мне какой смысл ехать? Чего я там буду тупо шляться по городу? Отправьте вон Утюгова какого-нибудь.

– Сенсаций нам как раз от тебя и не надо, – заявил главред. – Сенсации, если они там вообще есть, разведают наши киевские собкоры, со связями в местной власти. Да и сами конкуренты скоро выкатят друг на друга тонны замечательного, жирного компромата, хоть впрок заготавливай. К тому же тебе надо быть предельно осторожным с этим грязным уголовником Третьяченко. В общем, не лезь ни в какие истории, ничего нигде не копай, твоя задача не в этом. Просто погуляй по этому хохляцкому Тяньаньмыню, как там его...

– Майдан Незалэжности. Площадь Независимости по-русски.

– Тьфу, ну и варварский же диалект! – Я явственно представил, какую гримасу скорчил мой рафинированный московский снобглавред. – Просто погуляй, пообщайся с людьми. Настроения прочувствуй, попытайся понять, что там происходит. Действительно ли это проплаченная Штатами сугубо антироссийская акция? Или люди вышли искренне? Чего им надо вообще, хохлам этим? Что за гусь вообще этот Ющенко? Сделай репортаж. Я жду от тебя правды. Тем более, что Киев твой родной город.

– Да в каком месте он родной-то, Геннадий Артурыч, – продолжал ныть я. – А про Ющенко я вам хоть сейчас дам любой репортаж, хоть на сто тыщ знаков, я про него все знаю. Какая там, к черту, правда? Бабло сплошное и обман, выбирают из двух друзей Кучмы. Просто один готов поддерживать отношения с Россией, а второй типичная штатовская подстилка, но его никогда не выберут...

– Р-ррепин! – рявкнул в трубку главред. – Прекратить молоть языком! Быстро поехал в Киев и обо всем этом написал! А остальное уже не твоя забота, – отрезал он и повесил трубку.

Мне стало кисло. Ехать страшно не хотелось: бессмысленная свистопляска беснующейся толпы меня не интересовала совершенно, да еще в такое время года, а с Машей сейчас увидеться не было ни единого шанса – в этом идиотизме она по роду деятельности и семейных обязательств принимала самое активное участие.

Представив себе вымерзший, продуваемый насквозь ледяным ветром Майдан, я вздрогнул, поежился и уныло взглянул на Рената.

– Старик, может поедем вместе... а?

– Да на фиг сдался мне этот Киев? – Ренат, кряхтя, изогнулся перед стоявшим на подоконнике небольшим круглым зеркалом, уже минут пять тщетно пытаясь попасть в глаз контактной линзой. – Чего я там забыл? К тому же я терпеть не могу твоих хохлов, ничего личного, извини. Они у меня вызывают какую-то жалость пополам с брезгливостью.

– Что-что они у тебя вызывают? – изумился я.

– Именно так, – невозмутимо разглагольствовал Ренат. – Хохлы напоминают мне транссексуалов. Вся их жизнь – это борьба за право добиться гармонии между собственным половым самосознанием и восприятием их окружающими. Причем борьба постоянная и полная трагизма. За своё «я», за право сменить пол. Мы не русские, мы хохлы! Тьфу. Одно слово – Хохланд.

– Очнись, чего ты гонишь, – я налил перцовки, залпом опрокинул, вытаращил глаза, шумно выдохнул и закинул в рот лимонную дольку. – Во-первых, не Хохланд, а Украина. Это я могу ее Хохландом называть, потому что жил там. А во-вторых, не надо верить всему, что про неё пишут в газетах. Не те ты газеты читаешь. Да и тошнит уже от Москвы, честно говоря, – слукавил я. – А в Киеве – красота. Город и сам по себе красивый, жратва обалденная. А девки! Ты знаешь, какие там красивые девки?

– Ага, – заржал он. – Видал я этих красивых, все обочины подмосковных трасс ими утыканы. Если это называется красивые, то я уж лучше сам, вручную. Да и не собираюсь я из-за девок переться черт-те куда, у меня и в Москве с этим все ништяк. К тому же меня дико раздражает хохляцкий акцент, все эти гы и гля, и особенно от девок, тьфу. У меня от этого похабного акцента случается эректильная дисфункция. Вон, – он мотнул головой в сторону монитора, где была развернута страница сайта знакомств, откуда, демонстрируя плохие зубы, улыбалась какая-то посетившая его анкету очередная досужая девица. – Вон, глянь, чучело какое ко мне привязалось. Из Ивано-Франковска какого-то. Это ваше?

– Это в Украине, да, – я покосился на монитор и фыркнул. – А чего, вполне себе...

– Угу, вполне, – передразнил меня Ренат. – Пишет, ептыть, с ошибками, но кадрится, хе-хе. У меня под окном есть автомойка, там вот таких полно работает... Да еще и зовут ее Аня Жабенко. А у девушки с фамилией Жабенко никогда ничего не будет хорошо.

– Ренат, – я встал с кресла, подошел к столу, взялся за бутылку и достал с полки банку с маринованными огурцами. – Те несчастные украинские шлюхи, что ты видел на трассах, – это не девушки, а мясо. Они вообще любой национальности могут быть – какая разница-то? В Киеве девушки говорят почти без акцента. Чего тебе тут торчать? Сидишь всё время в городе, как мудак, и никуда тебя не сдвинешь, ничего тебя не интересует. Вот как ты можешь делать резкие заявы об Украине, ни разу там не побывав? А музыку-то вон украинскую слушаешь у меня с удовольствием! – я мотнул головой в сторону колонок, откуда весь вечер звучал очередной альбом «Ундервуда». – И водку украинскую пьем вот.

– Украинская музыка! – ехидно фыркнул Ренат. – В каком месте она украинская-то? Они давно живут в Москве и по-русски без акцента говорят. А перцовка, ну, я ж не виноват, что лучше хохляндской ее пока не придумали.

– Отож! – я назидательно поднял палец.

– Вот тебе и отож, – передразнил он меня. – Тоже мне, хохол нашелся. И ты перегнул насчет «ничего не интересует», меня не интересует именно Хохланд. Сало вот там вкусное, да, сало я люблю, но этот стимул для поездки явно недостаточный. На Сахалин бы вот я съездил, – Ренат закурил сигарету, выпустил клуб дыма и задумчиво уставился в окно. – Но Сахалин слишком далеко. И билеты дорогие очень. Тебе-то командировки оплачивает редакция твоя, а мне кто оплатит? Да и погода там сейчас говно, хуже, чем в Москве.

– Ну вот, – продолжал я уговоры, – а в Киеве тепло, девки, сало... Хреновуха опять же. Любишь хреновуху-то?

– Люблю. Лень только ехать. Да и это, брат... Ну, не люблю я хохлов. Извини уж.

– Да с чего ты их не любишь-то, если ни одного и не знаешь даже? Достал херню нести. К тому же тут и ехать-то нечего, – я взглянул на дисплей мобильного телефона. – Сейчас семь вечера, выходим на улицу, ловим тачку – и на вокзал. А там до Киева поездов навалом, по-любому уедем. И денег особо не надо, там все дешево, плюс не придется платить за гостиницу, у меня там друг живет. Давай, собирайся. Утром уже будем там. А если не понравится, то и черт с ним, в любой момент можешь уехать назад. В конце концов, революции не каждый день случаются.

– Ладно, – Ренат чуть замешкался и, словно принимая очень непростое решение, махнул рукой. – Хрен с тобой, уговорил. А чего брать-то с собой? Может, мне домой заехать?

– Да ничего не бери. Мы там пару дней будем, не больше. Газету можешь какую-нибудь взять в дорогу почитать. Я возьму причиндалы свои, диктофон там, ноутбук, это все влезет в рюкзак, зубную щетку тебе на вокзале купим. А больше тебе ничего не понадобится.

Ренат разлил еще водки, мы выпили, хрустнули маринованными огурцами и вышли на улицу. С такси в Москве проблем никогда не было: стоило подойти к обочине, сразу выстраивалась очередь из желающих подвезти.

– С Машей своей увидеться не планируешь? – спросил он, шаркнув колесиком зажигалки и приоткрывая окно.

– Не знаю. Думаю, вряд ли. Третьяченко какого-то из кандидатов чуть ли не впрямую спонсирует, так что они там в мыле все сейчас. На днях в Москве была, так даже доверила мне чемодан какой-то с места на место перевезти, до того занята была, носилась по городу.

– Мне вообще неясно, что ты в ней нашел, старик. Зачем тебе чужая хохлушка? Чего ты время-то тратишь? На что надеешься?

– Ренат, прекрати. Мы с тобой не о торговке с базара щас говорим, а о моей любимой женщине. У Машки харизма, как у сверхзвукового истребителя, она умна, как дьявол, и горда, как колонна Траяна. Я посвящу ей столько времени, сколько потребуется. К тому же, вне зависимости от раскладов, никогда не пожалею ни о единой потраченной минуте.

– Да не горда она, брат. Просто деньги любит. Впрочем, – он немного помолчал и неуверенно махнул рукой, – в наше время, когда эпитет «тупая сука» превратился уже чуть ли не в комплимент... такие отношения, да, очень ценны. Даже если они ненадолго.

– Ну, вот и не комментируй тогда. Сам разберусь. На себя лучше посмотри, супруг хренов.

– А чего? Я не такой дурак, чтоб на всю жизнь пристегивать себя к одной пизде. К тому же, – словно убеждая сам себя, балагурил он, – я принципиальный холостяк. Как выяснилось. И баб у меня немерено.

– Мудак ты, а не холостяк. Твое скаканье по койкам ясно показывает, что ты недозрелый мудак. Му-дак. И давай закончим на этом.

– Ты не обессудь, старик, – Ренат отвел взгляд. – Не мне тебя учить, конечно. Сам такой же идиот. Но не нравится мне все это. Я просто видел, как она на тебя смотрит. А у любящей женщины, поверь, совсем другой взгляд.

Я скрипнул зубами и отвернулся к окну. Знаю я. Сам все знаю.

Но ничего поделать не могу.

II

Несколько лет назад

– Э, слышь! Встал, давай, быстро! – Я проснулся от резкого тычка ментовской дубинкой в ребра. – Встал, кому сказал! Документы! Билет показал!

Я открыл глаза, сразу же впрочем зажмурив их снова: по сетчатке больно резануло – мощную иллюминацию тяжеловесных люстр в Девятом зале ожидания Казанского вокзала никогда не приглушали. На здоровенном табло можно было разглядеть время – полпятого утра. Несколько минут назад уполз пассажирский на Иркутск, и теперь, кроме челябинского в пять ноль две, отправления не планируется аж до семи утра, а пассажиры электричек этим залом не пользуются. Поэтому здесь было почти пусто, и моя растянувшаяся на четыре сиденья тушка здорово бросается в глаза.

– В Рязань еду, командир, – пробормотал я, выпрямляя затекшую спину. – Тетка у меня там.

– Билет где? – Свинорылый сержант лениво перелистывал мой украинский паспорт. – Билеты прибытия и убытия должны быть.

– Не купил еще... билет-то. В семь пятнадцать, командир, рязанский сто десятый. Позже куплю.

– Да хорош в уши-то ссать, – подошедший второй мент на паспорт даже не взглянул. – Какая Рязань, на хер? Я его тут уже третье дежурство вижу. Бомжара это, ептыть. Ну-ка, че у тя в торбе? Показал быстро. Муфлон, ептыть.

– Да ничего там нет, командир, – я суетливо расстегивал молнию рюкзака. Пальцы дрожали, молнию заклинило, открылась не враз. – Так, рыльно-мыльные всякие приблуды, мелочь разная. Книжка вот, фотоаппарат старенький.

– Открывай, ептыть. Карманы вывернул, давай, рязанец херов, – он внимательно ощупывал мое почти пустое портмоне, в недрах которого шуршала лишь какая-то мелочь. – На что билет-то покупать собрался, хер собачий? Че лапшу-то на уши вешаешь?

Я, опустив глаза, молчал. Второй мент бегло осмотрел скудное содержимое рюкзака, повертел фотоаппарат, брезгливо поморщился, швырнул его обратно.

– Че делать-то с ним, Сань? В отделение?

– Да на хер он нужен в отделении-то? – второй, поморщившись, отмахнулся. – Че там с ним делать будут? У него ж бабла даже на штраф не хватает. Возись с ним, гнидой хохляцкой. Э, – ткнул он в мою сторону дубинкой, – ну-ка встал и свалил давай отсюда. Пока ноги ходят. Еще раз увижу, отведу вон за пути, кишки поотшибаю. Пшел!

Я сгреб рюкзак, тяжело поднялся и, сгорбившись под безразличными взглядами пассажиров, побрел в сторону выхода. В голове шумело, и к страшному желанию спать вдруг добавилось проснувшееся вместе со мной острое чувство голода. Но спать все же хотелось сильнее. Я спустился на перрон и двинулся к электричкам. Ровно в пять отходит голутвинская, путь долгий, и я смогу выспаться. А оттуда в восемнадцать ноль семь таким же макаром потом вернусь. Что-что, а уж расписание Казанского вокзала я знал назубок, хоть ночью разбуди. Это, впрочем, неудивительно – на данном моем жизненном этапе Девятый зал ожидания – место моего проживания.

Вообще-то я родился на Чукотке. Всякое бывает. Заполярный военный поселок на несколько сотен человек, дальняя даль и дикая дичь, называвшаяся Мыс Шмидта. Об этом месте я помню немногое. Некоторая часть моего пребывания там запечатлена на черно-белых фотографиях – валяются где-то у матери в шкафу.

В период моего взросления эти снимки меня всегда завораживали. Двухэтажный барак, за которым открывается с одной стороны тундра, с другой – нечто непролазное, все в нагромождениях льда. Я на снимке, как и положено, бодрый, смеюсь. Даже, вероятно, розовощекий. Мама тоже улыбается, хотя и не очень уверенно.

Когда мне исполнилось пять лет, моего отца, офицера Советской Армии, перевели в Среднюю Азию, в крохотный, выжженный беспощадным каракумским солнцем город Теджен. Рожденный в насквозь промерзшей ледяной заднице, первое время я не очень понимал отсутствия снега – одной из неизменных жизненных констант. Таких же, как мама, папа, дом...

Теперь дом стал другим – тоже серым железобетонным бараком, но четырехэтажным. И окружали его не бескрайние снега, а раскаленные пески, тоже, впрочем, бескрайние. В Туркмении моей маме не очень-то нравилось. Коренная москвичка, она вообще довольно плохо переносила отсутствие театров и интеллектуального общения. В Теджене-то интеллектуально пообщаться можно было разве что с верблюдами.

По профессии моя мама – учитель русского языка и литературы. В бытность свою студенткой филфака она влюбилась в молодого сибиряка-лейтенанта. Полюбила за стать, гонор, за блестящие в те времена перспективы, ну и за фамилию тоже. Елена Репина, как не крути, звучало лучше, чем девичья Кукушкина. И с вопросом замужества матушка долго не раздумывала. В те времена выйти замуж за видного лейтенанта вообще было мечтой любой нормальной девушки – девяносто процентов советской молодежи были пропитаны чистейшим, неподдельным духом романтики, ныне напрочь утраченным. Нельзя же на полном серьезе считать за романтику традиционный вывоз девушки в Турцию бойфрендом-ларечником. Хотя... кому и кобыла невеста.

Короче, мама любила отца настолько, что по моему рождению выбор имени для нее даже не стоял – и стал я Илья Ильич.

По каким-то причинам, выяснить которые теперь реальным не представляется, отца серьезно невзлюбил один из его командиров. И сразу же после свадьбы отец получил распределение на Мыс Шмидта. Впоследствии он рассказывал, что какой-то шутник, из тех, кто распределяет места службы, сказал тогда:

– Репин, значит? Илья? Живописец, стало быть? Уа-ха-ха! Ну, тады давайте-ка организуем ему проживание в живописных местах...

Мама же любила Москву и очень по ней скучала. Вместе с ней, заочно, любил Москву и я. Перед сном мама рассказывала мне о главном городе СССР, и я как-то по-своему рисовал в своем подсознании знаменитые переулки Арбата, все эти сивцевы вражки, полянки, варварки; Красная же площадь грезилась мне сплошь устланной красными коврами.

В своей тогдашней жизни я ничего, кроме снега и песка, не видел. И поэтому потрясающий эффект на меня произвел Ашхабад. Мама уговорила отца съездить туда на время отпуска, и это был первый в моей жизни по-настоящему большой город. Там в восьмилетнем возрасте я впервые побывал в театре, в музее. В этом городе мне было интересно все. Я не представлял места прекрасней. Но мама все равно уверяла, что Москва – лучше.

В восемьдесят восьмом отца перевели в Киев, и только там я понял, что предмет моих ночных грез Ашхабад – обыкновенное нагромождение безликих серых коробок. Киев оказался очень сильным впечатлением, в этот великолепный город я влюбился сразу и надолго. Поразил он меня буйством красок, роскошными зданиями, живыми парками, и всем-всем-всем. Киев стал для меня самым лучшим в мире городом. После Москвы, разумеется. С ней, как говорила мама, не сравнится вообще ничего. А у меня не было оснований не верить маме.

– Когда-нибудь, Илья, ты тоже увидишь Москву, – говорила она. – Впереди у тебя долгая, интересная жизнь.

С общением в Киеве, правда, было туговато. Мы жили в полузакрытом военном городке. Среди моих местных сверстников большинство составляли русские пацаны и девчонки, такие же, как и я, дети военных. Был, правда, один кореец. В футболе ему не было равных во всем районе. Еще он хорошо дрался, и к нему никогда никто не лез. Был еще таджик с каким-то странным именем, уже и не вспомню... Да и вообще я много чего теперь не вспомню: во дворе детвора постоянно менялась. Сегодня семья военного в Киеве, завтра в Калмыкии или в какой-нибудь Карелии – просторы великой родины были необъятны.

Киев вообще являлся традиционно русскоязычным городом, так что «щирые и свидомые» хохлы в расшиванках в мою жизнь являлись довольно редко. В моем детском сознании они, добродушные и улыбчивые, ассоциировались с развеселыми дебелыми продавщицами на Бессарабском рынке. С добродушными мордастыми дядьками. С прекрасными, в общем, людьми.

III

Когда мне исполнилось двенадцать, не стало Советского Союза. Украинцев в моей жизни появилось куда больше, чем раньше. А вот мои друзья со двора разъезжались кто куда. Уезжали, в основном, в Россию, к родным.

Многие из офицеров присягали Украине и оставались в Киеве. То же сделал и мой отец, которому из расчета год за два в Заполярье до пенсии оставалось всего ничего.

Да и мать не то чтобы радовалась распаду СССР, но у нее были свои резоны. Она рассудила, что если отец присягнет Украине, то его больше никуда отсюда не переведут. Ни на Мыс Шмидта, ни в Теджен, ни еще в какой-нибудь Джезказган или Пярну. Новообразованное государство, которому теперь будет служить отец, простиралось сплошь на теплых и приятных местностях. Так что куда бы ни отправила своего офицера новая родина, там будет хорошо и, в общем-то, не голодно. А Москва... Ну, в Москву-то съездить можно всегда.

И мать можно было понять.

А спустя еще пару лет мой отец, гордый офицер, не дослужившись до полковника, уволился из украинской армии и устроился охранником – сначала на рынок, потом на повышение – в супермаркет.

Ушел в запас он не из-за каких-то там идейных расхождений. Просто после шести месяцев без зарплаты хочешь не хочешь, а начнешь как-нибудь выкручиваться. Воровать сроду не умел, но семью-то кормить надо. А я уже заканчивал школу.

Мою любимую школьную учительницу-историчку звали Валентина Васильевна. Женщина умная, милая и принципиальная. Если бы не она, моя судьба, возможно, сложилась бы как-нибудь по-другому. Уроки она вела по старинке, то есть по советским еще учебникам, объективным и добрым. Она рассказывала нам об истории великой России – от Балтики до Тихого океана. О Великой отечественной войне. О том, что Киев, между прочим, город-герой.

Уроки истории мне нравились. Поэтому, получив аттестат, я, не особо раздумывая, подал документы на исторический факультет Киевского университета. Поступил я с двумя четверками по устным экзаменам и высшим баллом по сочинению – писал я всегда грамотно.

IV

«Украинский язык – один из древнейших языков мира. Есть все основания полагать, что уже в начале нашего летоисчисления он был межплеменным языком» (Учебник украинского языка для начинающих. Киев.).

«У нас есть основания считать, что Овидий писал стихи на древнем украинском языке» (Статья «От Геродота до Фотия», газета «Вечерний Киев»).

«Украинский язык – допотопный, язык Ноя, самый древний язык в мире, от которого произошли кавказско-яфетические, прахамитские и прасемитские группы языков. Древний украинский язык – санскрит – стал праматерью всех индоевропейских „языков“ (Словарь древнеукраинской мифологии).

«В основе санскрита лежит какой-то загадочный язык „сансар“, занесенный на нашу планету с Венеры . Не об украинском ли языке речь?» (статья «Феномен Украины», газета «Вечерний Киев»).

Такими статьями пестрели украинские газеты. «Словари мифологии» нам стали настойчиво рекомендовать в университете. Мне иногда казалось, что я – в каком-то ярмарочном балагане и меня разыгрывают. Во всяком случае, именно такое странное послевкусие оставалось после лекций по истории Украины.

В детстве, кроме случайной драки, когда пара дворовых лоботрясов кричала мне «клятий москаль, вали отсюда», ни с какими проявлениями национализма мне сталкиваться не доводилось. То, о чем я слышал, было скорее анекдотом.

«Заблудился москвич во Львове. Ищет, у кого бы дорогу к трамвайной остановке спросить. Видит: идет по улице такой колоритный дядьку с бандеровскими усами. Москвич знает, что таких, как он, здесь не любят, потому пытается закосить под украинца:

– Слышь, дядьку, а гдэ здесь эта... як ее?.. Останивка!

Бандеровец вытягивает из-за пазухи обрез:

– Зупинка-то? Прямо по вулице. Но ты, клятий москаль, вже прыйихав».

В реальной жизни ничего подобного не происходило. В окружающем меня мире друг к другу относились с любовью и уважением и украинцы, и русские, представители вообще всех народов – Украина традиционно была республикой мультинациональной.

В том, что украинский национализм существует и с каждым годом прогрессирует, я воочию убедился лишь в стенах высшего учебного заведения. Сравнительно новая дисциплина, которая называлась «История Украины», вскоре повернулась всем своим идиотизмом. Известный мне хрестоматийный список лженаук неожиданно пополнился еще одним пунктом.

А бредом здесь было все. Начиная, разумеется, с Киевской Руси. Я вдруг узнал, что не существовало такого языка, как старославянский. Был, оказывается, староукраинский. Также меня любезно просветили, что в Х веке Украина покорила значительную часть Европы и стала великой державой, с которой вынуждены были считаться соседи. Такие, например, как ничтожная Византия.

То, что князь Святослав Игоревич был украинцем, тоже, очевидно не вызывало у преподавателя ни малейшего сомнения.

– Вообще-то Святослав был варягом, – не выдержав, как-то возразил я преподавателю с места.

Наш профессор, очкастый, сутулый недоросток с россыпями перхоти на лацканах полуистлевшего пиджака и с выразительной фамилией Пацюк[1] совершенно спокойно сослался на то, что на портрете воинственного князя мы отчетливо видим запорожский оселедец. Я возразил, что это чушь, потому что первые запорожцы появились несколько столетий спустя и их разрозненные ватаги на великое государство уж точно никак не тянули.

Но тут профессора неожиданно поддержал мой одногруппник, мордастый и горластый Толик Кожухов. Он встал с места и на чистом украинском языке задвинул очень энергичную телегу о неких исследованиях норвежских ученых, которые, мол, доказали, что на самом деле варяги и викинги были родом из украинских степей, доказательством чему служат несколько строк эпоса «Беовульф» и некие норвежские саги.

– В сагах повествуется о некоем Винланде, – разглагольствовал Толик, легко переплюнув в познаниях самого профессора. – Долгое время наука ошибочно полагала, будто бы речь шла об открытой викингами Гренландии. Но норвежские ученые утверждают, что подлинный Винланд располагался гораздо восточнее. То есть – на территории нынешней Украины! И поэтому существует огромная вероятность того, что варяги – и есть самые что ни на есть протоукры.

– Та, я шо-то такое слыхал, – бормотал профессор, соображая, – ведь если так, то получается, древние украинцы...

– Укры, – вежливо поправил профессора Кожухов. – В летописях есть упоминания. Неправильно было бы читать «угры» – народ, который запредельно тенденциозная советская историография называла венграми. На самом деле правильно будет «укры».

Профессор уже забыл и про меня, и вообще про все на свете. Воспаленным взглядом он смотрел в лицо Кожухова.

– Получается, что укры держали в страхе Европу, Ближний Восток...

– Равно как и территорию современной Америки, – скорчив гримасу, дополнил Толик. – Они и там бывали...

Профессор явно переживал приступ вдохновенного энтузиазма.

– Да, – повторил он, бегло делая в блокноте какие-то пометки. – И конечно же Америку.

– Да вам лечиться надо, господа! – Я недоуменно пожал плечами.

В аудитории повисло тяжелое молчание.

После занятий в коридоре я столкнулся с Толиком. Он попытался слиться, однако я преградил ему дорогу.

– А ну-ка стой, протоукр хренов, – сказал я. – Ответь-ка мне на один вопрос.

– Ну? – недовольно промычал Толик, отводя глаза.

– Ты ведь русский? Не хохол?

– Ну, допустим, – мялся щекастый умник.

– Тогда зачем тебе это?

– Ну, – с какой-то внезапной решимостью вскинулся Толик, – ты же понимаешь, что я мог бы и постебаться. Историей-то я уж всяко владею лучше, чем Пацюк. Но мне здесь жить, чувак. Неужели ты еще не понял, что происходит в стране? А вот с Пацюком ты споришь очень зря. Он не забудет. И сегодняшний инцидент тебе даром не пройдет. Это я тебе точно говорю.

Ну кто мог тогда всерьез подумать, что с десяток лет спустя весь пацюковский бред окажется чуть ли не доктриной исторического воспитания новых поколений украинцев? Толик станет кандидатом наук и ассистентом этого самого профессора Пацюка – впоследствии, впрочем, академика, и они вкупе со множеством других пацюков дружно возьмутся переписывать Историю.

А тогда к лекциям по истории Украины я потерял всякий интерес, не принимал их всерьез и манкировал при первой же возможности. На истфаке, помимо прочего, читали блестящий курс философии, аудитория всякий раз бывала заполнена; археологию также преподавали выше всяких похвал. Дисциплины читались по-русски, но ни у одного человека из присутствующих никаких нареканий сей факт не вызывал. И здесь, в лучшем университете Украины, среди самых блестящих умов страны, серая бездарность Пацюк воспринимался досадным недоразумением. Вместе со своим косноязычным суржиком.

Украинского языка не знал даже тогдашний президент, как-то раз с высокой трибуны ляпнувший: «Я рахую, шо...» «Рахуваты» означает «считать», «вести подсчет» – новый термин украинской математики. Но ничего общего с глаголом «думать» он не имеет, поэтому из уст руководителя государства это прозвучало весьма двусмысленно. Теперь-то, спустя годы, мне ясно, что президент действительно не думал. Он именно «рахувал» – подсчитывал, совершая в уме математические действия. Столько всего нужно было еще продать, пустить в оборот, да просто тупо украсть, в конце концов. И крали. Думать им было действительно некогда: едва успевали «рахуваты».

Так или иначе, но украинского не знали даже высшие государственные чиновники. Что уж говорить о каком-то Пацюке? Он и вообще был не бог весть каким оратором – запинался, путался в словах, постоянно скатывался в суржик. Зато для вящего колориту требовал именовать его – Андрий Тарасович. И только так.

Окончательно лекции старого идиота я посещать перестал после того, как он добрался до трактования монголо-татарского ига. Которого, по мнению Андрий Тарасовича, вовсе не существовало, а было иго «москалив», которые, подло спевшись с Батыем, решили уничтожить великое украинское государство. Но затея коварных кацапов провалилась – не дожидаясь новых вторжений, высокомудрые укры упорхнули под покровительство великого княжества Литовского.

Прямо в разгар его декламаций я поднялся, с грохотом отодвинул стул и под гробовое молчание студиозусов покинул аудиторию.

Однокурсники после этого не раз давали мне понять, что мстительный Пацюк на экзамене обязательно завалит. Но я ни минуты не волновался – все же история была моим любимым предметом и я знал ее хорошо. Вслед за мной пацюковские «лекции» перестали посещать и многие другие студенты. Амфитеатровая аудитория, которую неизменно выделяли под его лекции, редко когда заполнялась более чем наполовину. Пацюк взялся было вести учет посещаемости, пускал по рядам списки, но и это не помогло.

Ни одного занятия не пропустил только один студент – Толик Кожухов.

V

Сдавать Пацюку экзамен я пришел совершенно спокойный и уверенный в себе. Первым вопросом билета значился совершенно нейтральный в смысле национальных идеологий бытовой уклад запорожцев. Когда настала моя очередь отвечать, я отбарабанил без проблем.

Вот тут-то Пацюк меня и срезал!

– А шо объединяет запорижцив и рыцарей-тамплиерив? – вдруг спросил он.

Я оторопел. Что может быть общего между гонореей и гонораром?

– Отсутствие в общинах женщин? – неуверенно предположил я.

– Не только, – наставительно поднял палец профессор Пацюк. – Запорижци сталы хранителями великих тамплиерських тайн! Вопрос – яких именно?

Я молчал.

– На лекции треба було ходыты, пане Репин! – съехидничал Пацюк, и торжествующе провозгласил: – На Вкрайини воны заховалы Священний Грааль!

Такого ошеломляющего факта я точно не знал. Вздрогнув от неожиданности, я взглянул Пацюку в глаза и, понимая, что тот не шутит, нервно захохотал.

Пацюк, пожевав сухими губами, терпеливо подождал, пока меня отпустит. Видимо, подобная реакция студентов была ему не впервой. Обождав же, снова продолжил. По его словам, имелись очень серьезные доказательства пребывания именно на Украине той самой священной чаши Грааля, в которой была собрана кровь распятого Христа. Что до меня, то слушать дальше эту ахинею я отказался наотрез.

Я бы уже не удивился, если в качестве «доказательств» Пацюк, к примеру, интерпретировал бы текст известной народной песни «Ой, ты Галю» – типа на самом-то деле в ней повествуется не о жутковатой судьбе шлявшейся с казаками пьяной девки, а представляет собой зашифрованное указание на место захоронения сокровища, и слышать следует не «Галю», а «Граалю».

Тем не менее, получив за первый вопрос три с минусом, я попросил профессора переходить к следующему.

Следующим вопросом была «Освободительная деятельность Романа Шухевича». Тут я воспрял и мысленно потер ладошки. Потому что об этом парне я знал практически все.

– Ну что ж, – живо начал я. – Родился ваш так называемый герой в тысяча девятьсот седьмом году, во Львове. Это город, равно как и вся Галиция, принадлежал тогда Австро-Венгрии, и западноукраинская элита своих симпатий к австрийской короне даже не скрывала. Впрочем, это им ничуть не помогло – когда в восемнадцатом году империя Габсбургов распалась, право на самоопределение получили все народы бывшей империи, кроме галицийских украинцев...

– Великая историческая несправедливость! – вставил Андрий Тарасович.

– Не факт, – одними глазами усмехнулся я. – Могу вам напомнить, что в восемнадцатом году независимая Украина уже существовала. Столица ее находилась здесь же, в Киеве. А была и еще одна – тоже независимая, но уже советская республика. Со столицей в Харькове. И главы государств Антанты резонно сочли, что появление третьей Украины будет, пожалуй, некоторым перебором. И Галицию передали Польше. Местной же элите, благоговевшей перед блеском полусгнившей уже габсбургской империи, это не понравилось...

– Переходите к Шухевичу, – прокряхтел Пацюк, потарабанив пальцами по столешнице. – Не отвлекайтесь.

– Даже не думаю, – шпарил я словно по шпаргалке. – Всего лишь описываю предпосылки появления такой фигуры, как Шухевич. Дальше будет проще. Итак, недовольство западноукраинской элиты и буржуазии проявилось не сразу. Лишь к концу двадцатых годов, когда стало понятно, что львовян не допустят к рычагам власти польского государства, западная Украина решилась на сепаратистскую склоку. Подгадали к экономическому кризису. Именно тогда крайне популярным в обществе стало германофильство. Львовские лавочники и мануфактурщики мечтали о своем тоталитарном государстве, построенном по немецкому образцу – о государстве фашистском, как Польша Пилсудского и Венгрия Хорти. Помимо поляков у сторонников независимости появились новые враги – евреи, в чьих руках был сосредоточен значительный капитал. Установление украинской диктатуры фашистского типа позволило бы увести значительные денежные активы у еврейских предпринимателей.

– Но при чем тут Шухевич? – спросил Пацюк.

– При том, что эта среда его и взрастила. Начинал он как заурядный боевик, террорист. Образованную в двадцать девятом году ОУН, Организацию украинских националистов, современники характеризуют как крайне жесткую организацию профашистской направленности. Что же до Шухевича, то свое первое убийство он совершил в двадцать шестом году, будучи членом террористической группировки УВО. Убил польского школьного инспектора. Детское убийство, по сути. Будущий герой мстил за школьные обиды. Следующее он совершит пять лет спустя, уже не один, а с Бандерой и его гоп-компанией. Он примет участие в убийстве польского парламентского делегата, приехавшего во Львов просто поговорить, найти общий язык с мятежным регионом. К тридцать третьему году наш герой успел отметиться как участник нескольких покушений, в том числе и на советского дипломата Майлова. Однако куда больше рискованных терактов юному Шухевичу пришлись по душе издевательства над мирным населением. Вошел во вкус, так сказать.

– Кого вы имеете в виду под мирным населением? – с сарказмом поинтересовался Пацюк.

– Польских переселенцев, пан профессор, – в тон ответил я. – Это были польские бедняки, переехавшие со своим нехитрым скарбом в Галицию. Увы, они даже не подозревали, что Западная Украина их польскому правительству подчиняется лишь формально. В отношении новопоселенцев никто и не думал соблюдать закон. Поляки думали, что едут в цивилизованные края, но попадали словно на Дикий Запад. Польская власть была настолько слаба, что фашиствующие ОУНовские молодчики, среди которых одним из заводил был Шухевич, этих стражей порядка ни в грош не ставили. Их избивали, запирали в сараях. Обычно банда Шухевича действовала довольно-таки негуманно. Они поджигали хутор со всех сторон. В огне гибли люди. Полиция смотрела сквозь пальцы...

– Зачем вы передергиваете?..

– А что бы в наше время сказали о группе лиц, которые организованно, сговорившись со стражами порядка или тупо их запугав, поджигают населенный пункт? Мне почему-то кажется, что отморозков ловили бы всей страной. Но Западная Украина тридцатых годов была весьма своеобразным регионом. Кстати, еще тогда львовская элита рвалась в Европу. Но не в качестве провинции захолустной Польши, а через посредничество могущественной Германии. И не гнушалась для достижения этой цели никакими средствами – существуют свидетельства, что уже в тридцать третьем году вся верхушка ОУН, включая Бандеру с Шухевичем, была завербована немцами.

– Чушь! – воскликнул профессор.

– Увы, – снова усмехнулся я. – Свидетельства слишком многочисленны. Известно о заместителе Степана Бандеры, который не скрывал, что является агентом итальянской разведки и совмещает ее со службой еще и в разведке немецкой, военной – в абвере. К тому же Бандера был единственным известным истории украинским заключенным, который, сидя в концентрационном лагере, пользовался личным автомобилем с шофером и охраной и иногда выезжал в город развлечься... Но обратим внимание, пан профессор, на то, что вербовка произошла в первый же год существования новой немецкой власти. Уверен, что у новоявленного фюрера пока не наклевывалось альянса с Муссолини, а Западная Украина уже бросилась в объятия к Гитлеру. Задумаемся еще и над тем, что в 1933 году германские спецслужбы толком и не сформировались, так что вербовки как таковой не было – и Бандера, и Коновалец пришли к Гитлеру дружить сами. «Сами», пан профессор, ключевое слово.

– Но польский гнет... – пробормотал Пацюк.

– Да не было во Львове де-факто никакой польской власти! Что это за гнет такой, если полиция не может остановить уголовников, сжигающих людей целыми хуторами? Скорее анархия. В тридцать четвертом году, впрочем, поляки было арестовали всю верхушку ОУН. В том числе и Шухевича. Год спустя его судили и приговорили... Как вы думаете, пан профессор, на сколько лет тянут террористические действия в составе организованной преступной группировки, этнические чистки и убийства официальных лиц?

– Это должны знать вы!

– Я как раз знаю. Четыре года, пан профессор. Шухевичу дали всего четыре года. Такой вот бесчеловечный польский гнет, от которого оуновцы прибежали в объятия к Гитлеру. Допускаю, что приговор был мягок еще и потому, что Польша опасалась Германии. В тридцать восьмом году Шухевича выпускают по амнистии, и он уезжает в Германию, где тут же принимается за тренировки в разведшколе. Тем временем СССР и Германия подписывают пакт Молотова-Риббентропа, и Гитлер совершенно походя предает своих самых первых союзников – украинцев-галицийцев. Так-то вот дружить с Гитлером. Впрочем, и ему друзья попались достойные, что и говорить. Та же оуновская верхушка за годы войны успела сдать друг друга с потрохами по нескольку раз. В начале сороковых Шухевич два года тренирует Украинский легион, собранный в основном среди военнопленных капитулировавшей польской армии. В сорок первом он формирует два батальона «Нахтигаль». Украинский легион должен был стать основой армии нового государства.

Я рассказал профессору о том, как в 1941 году боевики «Нахтигаль» ворвались во Львов.

– До львовского вторжения стороны мирового конфликта воевали вполне цивилизованно. Этнических чисток и массовых убийств мирного населения не было. Таким образом, пан профессор, тот, кого вы называете борцом за освобождение, несет ответственность за первый беспредел новой войны. Эта бойня вошла в историю как «резня польских профессоров». Масштабы злодеяния были таковы, что обалдел даже Гитлер. Украинские вояки убивали, расстреливали, вешали всех, кто имел отношение к Советской власти, всех евреев, русских, поляков, да и просто людей других национальностей. Только в июле сорок первого года во Львове погибло четыре тысячи евреев. И фюрер тут ни при чем, ничего подобного украинским союзникам тогда не приказывали. Они сами постарались. На радостях бандиты провозгласили свое государство, союзника Германии. Но вот незадача, пан профессор! Гитлер-то был не в курсе и пришел в недоумение. Бандеровская верхушка была вызвана в Германию для консультации. В итоге Бандера оказался в концлагере, а независимость Украины так и не состоялась. Странным образом Шухевича репрессии фюрера никак не коснулись. Есть основания полагать, что он просто слил Бандеру, рассчитывая выслужиться перед Гитлером, чтоб впоследствии спокойно возглавить нацистскую Украину. Его вместе с бойцами «Нахтигаля» вернули в Германию, некоторое время мариновали на полигоне под Франкфуртом, после чего забросили в Белоруссию, разбираться с партизанами.

– Но это домыслы чекистской пропаганды! – воскликнул профессор.

– Если бы. Шухевич сам отчитывался Берлину, признавая, что за девять месяцев в белорусских лесах он уничтожил две тысячи человек при собственных потерях в сорок бойцов. Впрочем, есть предположение, что уничтожал он вовсе не партизан, которые драться умели и вполне могли дать братьям-славянам достойный отпор. Скорее всего, пан профессор, Шухевич записал во враги режима мирное население, истреблять которое он умел и любил. Мне сдается, что берлинские кураторы нашего героя были просто в шоке. Такого беспредела не ожидали даже они. Так или иначе, так называемый «украинский легион» разоружили и распустили по домам. Восемьсот здоровых мужиков отпустили восвояси! А это, пан профессор, для войны дело просто неслыханное, ведь на счету у немцев был каждый человек. Однако наших ветеранов «Нахтигаля» под ружье ставить уже не торопились. Потому что пользоваться оружием они хоть и умели, но использовали его больше не для войны с красными, а мучая и убивая именно мирное население – потенциальную рабочую силу рейха. В боевых же столкновениях с противником свою доблесть украинские формирования до сорок третьего года отчего-то не проявили вовсе.

– Есть сведения и из иных источников, – профессор извлек из своего портфеля томик воспоминаний бандеровца Василя Кука. – Это был передовой отряд борьбы с большевизмом! Как историк вы обязаны анализировать различные источники.

– Я проанализировал, пан профессор – усмехнулся я. – Как можно верить соратнику Шухевича, дававшему против бывшего друга свидетельские показания? Впрочем, я уже упоминал, что предавать друг друга и вообще всех подряд эти люди умели очень хорошо. В том же сорок третьем году оставшийся не у дел Шухевич предал даже самого Гитлера. Он объявил об организации украинской повстанческой армии, заявил о войне с Советами, поляками и немцами. Правда, в отношении последних имелась оговорка – если те начнут первыми. Борец за свободу попросту соскучился по этническим чисткам. Захотел, видно, вспомнить времена панской Польши, когда полиция не смела вмешаться в убийство поляков. Потом в Галицию вступили красные, и вот отчего-то до сих пор я не слышал о каком-либо организованном сопротивлении, которая оказывала им УПА. Ее боевики перешли в подполье, в том или ином виде просуществовавшее до середины пятидесятых, и вволю мародерничали, пока их не выбили окончательно.

Пацюк подавленно молчал, нервно протирая очки. Я продолжал:

– А что же главарь этой, с позволения сказать, армии? Летом сорок восьмого года мы встречаем его в Одессе, в фешенебельном санатории. С фальшивым паспортом он живет в номере-люкс с очаровательной связной, которую вроде бы зовут Анна. В паспорт бандита вклеена та самая фотография, которая проходит по чекистским ориентировкам, Шухевич даже не удосужился ее поменять. Откуда такая беспечность у тертого убийцы? Да просто от того, что Шухевич был уверен – его не тронут. Он был занят тем, что сливал всех своих товарищей советским спецслужбам. Пока шестерки из его так называемой армии кантовались на допросах, Шухевич зависал в санаторном люксе с бухлом и красивой девчонкой. Потом он, видимо, решил взяться за старое, но уже бесповоротно изменилась сама история, и в пятидесятом эту тварь попросту убили. Это довольно подробно описано в мемуарах русского разведчика Павла Судоплатова. Окружили здание кооперативной лавки в селе под Львовом и предложили Шухевичу сдаться. Тот стал отстреливаться, и его пристрелили как собаку. Ничуть не жаль, кстати. Но это уже лирика.

Я закончил, провел ладонью по лбу, словно вытирая пот. Давно я так хорошо не выступал. Я был полностью собой доволен.

– Свободен, пан студент, – сказал профессор Пацюк. И добавил: – Неуд.

Я удивленно воззрился на него. Он отвел глаза.

– Пересдавать не пытайтесь. Костьми лягу.

Я молча вышел из аудитории.

VI

Скоро меня призвали в армию. Мама смахивала слезы и успокаивала себя тем, что, мол, хорошо хоть Украина небольшая, за Полярный круг точно не попадешь.

Против службы выступал отец. Он полагал, что вооруженные силы Украины находятся в очень плохом состоянии. При Советском Союзе хоть более-менее пристойно было.

В глубине души в этом вопросе я ему не очень доверял. Время от времени по «телебачению» показывали репортажи о модернизации украинской армии. Так что хотелось даже верить, что я попаду в цивилизованное, соответствующее всем евростандартам войско. К тому же страна невелика. Если дадут отпуск, то из любого конца страны можно будет быстро добраться до родителей. Что в этом плохого-то? И везде тепло, солнечно, привольно.

В последний вечер я вышел с отцом покурить на лестницу. Отец курил «Ватру» без фильтра. Я же солидно извлек из кармана пачку импортного «Кента».

– Зря начал, – вскользь заметил отец. – В армии лучше не курить. На бегу сдохнешь.

– Я не сдохну, – пообещал я. – Я крепкий.

– Да знаю. Но все равно это вредно... На самом деле это всего лишь игра, – вдруг произнес отец.

– Что ты имеешь в виду?

– Армейскую службу. Относись к ней, как к игре. И не заигрывайся.

– Хорошо, – кивнул я.

– И не будь говном. Это вообще главное. Дедовщины тоже не ссы. Деды твои – такие же пацаны, как и ты. Они тебя дрючат, но вспоминают на твоем месте себя. Поэтому не делай того, что было бы потом неприятно вспоминать. Даже если никто не видит – все равно не делай.

Он щелчком выкинул окурок в форточку подъездного окна, похлопал меня по плечу и, задумчиво опустив голову, пошел в сторону нашей двери.

VII

Запорожская область, где я в итоге оказался, – не самый худший вариант для службы. Часть войск противовоздушной обороны расположилась в живописном месте, которое лет двести назад считали бы чистым полем. Вокруг части на много десятков километров простиралась голая равнина. Самое близкое препятствие, на которое наталкивалась безграничная степь, оказывалось Азовским морем. До него было около шестидесяти километров.

Степь была та самая, которую топтал когда-то легендарный батька Махно, один из немногих достойных героев незалэжного пантеона. Где-то в этих местах в мясорубке отчаянного боя носились изобретенные им тачанки, мешались в кучу кони и люди, разрывались снаряды, трещали пулеметные очереди, грозно звучал «Интернационал».

Вибрации украинской степи – сплошь спокойствие, но при этом и тревога. Словно знаешь, что за этим сладким, лукаво пропитанным ароматами воздухом таится что-то до крайности опасное. Разъезд ли конников батьки Махно, орда ли печенегов, татарин ли с саблей, отряд ли казаков. Именно по этой степи кочевники, возвращаясь из набегов, уводили в плен наших предков. Возможно, это их миллионоголосое отчаяние и создало эту извечную степную тоску, постигнуть которую не единожды пытались классики великой русской литературы.

Служба у солдата шла, а степь только распалялась. Совсем уж невыносимо соблазнительной становилась она летом. Осень убавляла жар, но не красоту, наполняясь порой тонкого и изысканного очарования. И лишь в ноябре, когда с начала моей службы прошло полгода и появилось немного свободного времени, степь вдруг показала свое истинное лицо. Она стала ровным, темным и агрессивным пространством. Почти всю последующую зиму небо было густо затянуто низкими плотными тучами.

В армии я открыл для себя интересную деталь украинского языка – он, напевный и мягкий, не был предназначен для команд. Все попытки переложить кондовые российские «равняйсь» и «смирно» на мову выглядят неубедительно. Языки, команды на которых звучат резко, агрессивно – немецкий, русский, турецкий, – принадлежат народам-воинам. А вот звуки итальянской, венгерской, а также, несомненно, украинской речи предназначены расслаблять победителя, усыплять его внимание. Медоточивая мова – язык побежденных.

Дедовщины почти не было. Избили меня всего раз сорок, ну максимум пятьдесят, да и то несерьезно – не до реанимации, как в сопредельных частях. Я ожидал много худшего. Национализма в нашей части тоже почти не водилось. Русских было даже больше, чем украинцев. А оружия мы и не видели, если не считать того, с которым заступали в караул, ну, и раза три за весь срок службы выезжали на стрельбища.

В общем, жизнь в армии проходила размеренно, без каких-то там особенных экцессов и форс-мажоров. Но вдруг наступила зима. А вместе с ней в нашу часть пришел апокалипсис.

Вследствие извечного армейского бардака чего-то не поделили коммунальщики и военные. Видимо, предназначенные коммунальщикам армейские деньги просто заблудились на чьих-то банковских счетах. Стороны вцепились друг в друга – одна перестала платить, вторая перекрыла отопление. Командование глухо молчало. И тому были свои резоны – об украденных-то деньгах начальству ведь не доложишь.

Отдуваться пришлось, разумеется, солдатам славной украинской армии. Чем и как мы согревались, чем топили костры и буржуйки в условиях степи – долгая и не самая приятная история. Скажу лишь, что два заброшенных хутора в окрестностях части окончательно исчезли с лица земли. От них не осталось даже руин. Все, что могло гореть, сожгли солдаты.

Раза два приезжал генерал, зычно гаркал перед строем:

– Шо? Змэрзлы, хлопци?

– Служимо Украйни! – залихватски отвечали ему всем строем.

Визиты генерала были бессмысленны. Отопление так и не включили. Генерал же просто смотрел сквозь нас честными глазами – разумеется, тоже был в доле. Хорошо, что весна в том году случилась ранняя, и проблема с отоплением отпала. Помыться же можно и холодной водой – солдаты, небось, не институтки какие.

В общем, после той зимы рассказы Джека Лондона о замерзающих в бескрайнем белом безмолвии золотоискателях меня больше не пугают.

Как-то раз около двух ночи вся казарма подскочила с койкомест от звуков канонады. По-настоящему рвались снаряды, визжали пули. Где-то лопались стекла.

«Неужели война? – подумал я. – Интересно, кто это мог на нас напасть? Кому мы нужны?»

Команды «на выход» и «к построению» не последовало. Напротив, взмыленные офицеры велели нам оставаться под прикрытием казарменного здания. Прямо на наших глазах кто-то обстреливал часть по периметру, причем очевидно используя артиллерию. Из окна я увидел, как взлетел на воздух деревянный ящик караульной будки. Дежурный, впрочем, уже давно успел сбежать и где-то залечь.

Мы все тоже залегли. И вовремя – стекла в казарме начали вылетать уже одно за другим. Никто не понимал, что происходит. Всем было страшно.

– Америка по Югославии промазала! – предположил кто-то из хохлов.

И кто-то даже поверил.

Позднее выяснилось, что на складе боеприпасов начался пожар. Потушить его сразу не успели, а после пожарные расчеты уже не рисковали приближаться к такого рода очагу возгорания.

Расследовать происшествие приехала комиссия минобороны, сопровождаемая тремя представителями СБУ – службы безопасности Украины. Солдат поочередно вызывали на беседу.

Фамилия эсбэушника, которому достался я, была Пономаренко. Был он старше меня лет на пять, но уже капитан, ну и первый в моей жизни представитель этой зловещей конторы. Раньше я с ними никогда не сталкивался.

Мне когда-то казалось, что все чекисты должны быть похожи на Штирлица. Во всяком случае, других ассоциаций у меня не возникало. Но капитан оказался угрюмым краснорожим жлобом, сканирующим окружающих узкими щелочками глаз. К тому же он явно был со страшного бодуна, и перегарищем разило от него так, что у меня только что не щипало в носу.

– Звание, фамилия? – буркнул он по-русски почти без акцента.

– Младший сержант Репин.

– Инициалы?

– Илья Ильич.

– Гля! А был бы Ефимыч, то был бы как великий украинский художник.

– Русский, – вырвалось у меня.

– Что-что? – поднял он правую бровь.

– Я говорю, что Илья Ефимыч Репин был великим русским художником.

– А как же картина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»?

– Репин написал ее в Екатеринодаре, – парировал я. – Еще точнее, в станице Пашковской. Ему позировали местные жители. Есть свидетельства.

– Умный, значит, – недобро констатировал эсбэушник.

– Никак нет, товарищ капитан. Просто интересовался биографией однофамильца.

– А вот скажи мне, умный: ты ведь русский, да?

– Русский.

– Украину не любишь? Да? – Ну и вопросы у этого капитана.

– Если вопрос касается моих личных предпочтений, то ответ скорее положительный: люблю! – отрапортовал я.

– Скорее положительный, – покачал головой Пономаренко и вдруг, выпучив глаза, надсадно заорал: – Упор лежа принять!

Я автоматически рухнул на пол.

– Делай раз! – я коснулся подбородком пола и завис.

Команда «делай два» последовала не скоро. Гонял он меня долго и основательно. Изредка тупо задавал один и тот же вопрос: кто поджег склад? Ответить ему было нечего – ведь я и понятия не имел, кто его поджег.

– Я тебя загоняю, говно, – флегматично бурчал эсбэушник. – Делай два!

Я молча выполнял команду, отчетливо слыша характерный звон стекла. Такой бывает, когда горлышком бутылки или графина задевают край стопки.

– До смерти загоняю, – словно беседуя сам с собою, бубнил сверху спецслужбист. – Забудешь, как мать родную зовут. Зато про склады все вспомнишь. Я тебя научу Украину любить.

Резко пахло водкой. Особист кряхтел, выдыхая. Минут через десять скомандовал:

– Встать! Смирно!

Руки-ноги затекли, слегка подташнивало.

– Крепкий хлопец, – с фальшивой уважительностью продолжал эсбэушник. – Присаживайся вон на стул.

Он налил в стопку водки и подвинул мне:

– Пей, солдат.

Выпив, я тут же приятно поплыл. А после предложенной Пономаренко сигареты с фильтром так и вообще почувствовал себя на седьмом небе. Почаще бы так отжиматься.

– Про поджог склада точно ничего не слышал?

– Нет, – покачал я головой. – Ничего похожего.

– Пшел, – угрюмо буркнул капитан.

Остаток срока дослуживал я в Белой Церкви. В новой части было получше. Да и то – все-таки почти Киев, не заброшенная степь. Утомительной идиотской уставщиной меня, как старослужащего, не особенно обременяли. К тому же основное время я все равно проводил в элитном поселке, где строил кому-то очередной особняк. Солдаты, умевшие работать, здесь ценились больше, чем умевшие стрелять.

После дембеля я поехал домой на электричке, и через час с небольшим был уже дома.

В электричке я подвел итоги. За время службы я научился: мешать раствор, класть кирпич и шлакоблоки, пить водку, воровать топливо. То есть, время прошло с пользой.

VIII

Киев встретил меня потрясающей погодой. За время моего отсутствия город заметно изменился. Стало больше вывесок и рекламных щитов на украинской мове. Воздух был как-то особенно наэлектризован.

Мне же было не до мовы. Передо мной стоял вопрос: чем себя занять и вообще – как жить дальше? Я мог предпринять еще одну попытку стать полноценным участником социума – восстановиться в университете. Но эта возможность отчего-то не манила. Перед глазами как живой возникал образ профессора Пацюка. Да и доучивавшиеся приятели рассказывали, что хохлонауки стало ощутимо больше, да и не особенно-то нужны сейчас стране выпускники высших учебных заведений. Попросту потому, что предложить им страна ничего не могла.

Я плюнул и окончательно простился с этой идеей.

С работой в столице дело тоже обстояло неважнецки. Хотя официально считалось, что недавний российский дефолт Украины не коснулся, местная экономика находилась в полной заднице, равно как и частный бизнес. Рабочие руки, как я успел убедиться за месяц с небольшим, тоже никому не требовались. А служить охранником меня отчего-то не тянуло. Такой вот я привередливый.

Как-то в День победы, девятого мая, я оказался в центре города. День был теплый, и мне хотелось пошататься по Крещатику, выпить пива и проникнуться всеобщим праздничным настроением.

Неподалеку от пересечения с Майданом я увидел толпу.

– Если бы не Россия, – горланил с трибуны какой-то сивоусый дед, – Украина гораздо раньше смогла бы стать независимым демократическим государством. Были бы достигнуты соглашения с Гитлером! Украинцам жизненно необходимо объединяться и противостоять кровавым москальским угнетателям!

Внимавшая маразматику толпа не была агрессивной. Пенсионеры в пиджаках и шляпах. Работяги-хохлы средних лет. Из молодежи – несколько ботаников в толпе да трое парней в камуфляже у трибуны.

В одном из них я неожиданно идентифицировал тощую, долговязую фигуру бывшего одноклассника Генки Шлюпкина – в школе я его, было дело, несколько раз поколачивал, но вообще он создавал впечатление нормального парня. Интересно, что он делает среди этой мерзопакости?

Тем более, что Шлюпкину, по-видимому, было как-то не по себе. Лицо его какое-то озадаченное и сосредоточенное, глаза бега ли и непрестанно щурились. Такое бывает у не самых смелых ребят перед дракой. Генка словно готовился, что сейчас его будут бить.

Камуфляж на моем полудохлом однокласснике смотрелся нелепо и был явно не по размеру. К тому же ему не хватало какой-то стати, которая возможна только у людей, служивших в армии – камуфляж, как правило, органично смотрится лишь на тех, кто знает, зачем он нужен. А студента пединститута Шлюпкина служба в вооруженных силах обошла стороной.

Погомонив, «незалэжники» стали расходиться. А я подошел поближе и поймал одноклассника за рукав.

– Здоров, революционер! – насмешливую иронию в моем взгляде скрыть было сложно. – Воюешь?

– Я тороплюсь, – заметался он.

– Да подожди ты, – успокоил я. – Давай вот пивка попьем. Расскажешь, как дошел до жизни такой.

– До какой? – нервничал одноклассник.

– В камуфляже вот ходишь, – усмехнулся я. – Как он тебе достался?

– Да обычно. Ветераны выделили. Им охрана была нужна. Ну, для митинга, от хулиганов всяких... Я и вызвался. Мне просто не хотелось с младшими товарищами в общей толпе стоять...

Я вспомнил физиономии сочувствующих ботаников. Мне тоже, пожалуй, не захотелось бы стоять рядом с такими. Но из Шлюпкина охранник тоже малоубедительный.

– А что, служивших там у вас совсем нет?

– Почти нет, – покачал головой Шлюпкин, и вдруг пристально уставился на меня, словно ему пришла в голову какая-то мысль. – Слушай, а ведь ты только что из армии?

– Ну да...

– Так айда к нам! У тебя ведь и работы, наверное, нет. А ветераны говорили, что нам надо найти побольше крепких парней. Давай к нам!

– Ветераны чего именно? Кухонных баталий?

– Ну что ты. Великой отечественной!

– Ветеран Великой отечественной не станет всерьез говорить о возможных соглашениях с Гитлером.

– Да какая разница, чего он там несет? – пожал плечами Шлюпкин. – Главное, деньги платят.

– И что, много тебе платят?

– Ну... мне пока не платят, – признался Шлюпкин. – Заслуженным товарищем надо стать. Тогда это... платить будут. Возможно, что и немало.

– Ты что, хочешь стать у этих заслуженным товарищем?

– Ну, – помялся он, – я бы не возражал.

– Ты же даже не хохол. Что ты среди этих бандеровцев-то забыл?

– Илья, мы живем в такой стране. За ними будущее.

– За бандеровцами? Это кто тебе сказал такую чушь?

– Слушай-ка, Илюх, – с неожиданной твердостью заговорил Шлюпкин. – Ты просто не врубаешься, что происходит в стране. В Украине сейчас заинтересовано чуть ли не все значимое мировое сообщество. Знаешь, сколько денег сюда вбухивают одни только америкосы? Думаешь, Кучма до скончания века будет здесь метаться, как говно в проруби? Скоро придут другие люди. Вон те и придут, – мотнул он головой в сторону Майдана. – И памятников еще тому Гитлеру понаставят... Не надо так на меня смотреть, Илюх. Я тебе говорю – понаставят. Там будет и бабло, и перспективы.

– Хорошо, Геша, – я прикрыл глаза, силясь до времени не выдать свое омерзение. – У тебя ведь родные воевали? Дед под Ржевом погиб, я помню, ты в классе на девятое мая как-то рассказывал.

– Ты меня, кажется, не слышишь. Повторяю: новые времена. Перспективы. Бабло. Перспективы. Бабло. Деда уже не вернуть. А ты парень крепкий, и не дурак к тому же. Тебе и карты в руки. Так что еще раз предлагаю, подумай – и давай к нам.

– На счет три, – сквозь зубы произнес я, не открывая глаз.

– Что на счет три?

– ...ты исчезаешь к едрене матери. А я открываю глаза и удивляюсь. Иначе я тебя, гандон, щас на бутерброд намажу. Раз!

Неспешно закончив счет, я открыл глаза. Шлюпкина не было.

IХ

Ближе к лету на набережной я случайно встретил старого знакомого. Вытянутое лицо этого щуплого паренька я помнил еще по армии, по белоцерковской части. Тихий, но проворный парнишка. Ведра с раствором подавал. Был настолько незаметным, что я не знал даже его фамилии. А может, и знал, да не помнил.

Сослуживец тоже меня узнал. Тут же пошел на меня, с неожиданной фамильярностью раскрыв объятия:

– Кого я вижу, братан! Сколько лет, сколько зим.

Он тоже запамятовал мое имя, и мы познакомились вновь. Звали моего сослуживца Игорем Ревенко.

Мы сидели в уличном кафе и пили пиво. Выглядел парень неплохо – прилично одетый, очевидно, при деньгах. Игорь быстро выяснил, что я сижу без работы на нуле и, не теряя времени, озвучил очень заманчивое предложение:

– Поехали в Москву? Хрена ты будешь тут на Хохланде висеть? Ты не поверишь, как ты вовремя появился. Я сейчас как раз очередную бригаду работяг формирую.

– А кто тебе в ней нужен?

– Мне все нужны. Каменщики, сварщики, плиточники. Там и объект уже есть, искать не придется, просто одному туда резона ехать нету.

– И каменщиком могу, и сварщиком.

– Тю, а то я не знаю, – всплеснул руками Ревенко. – Я ж рядом с тобой вон сколько проработал. Ну, и шо тут тогда думать? Поехали! В Москве вся сила и все бабло!

В чем было не отказать Ревенко, так это в умении убеждать. Уже через несколько минут я был уверен, что обязательно поеду. К тому же, строго говоря, я ведь потомственный москвич. Самый что ни на есть настоящий.

А Ревенко поддавал и поддавал, называя мне неправдоподобные числительные – московские зарплаты.

– Тут, у нас, хоть лопни, такого бабла не заработаешь. Еще три пацана с нами едут. Все свои. Жилье на объекте есть. Сезона три-четыре повкалываем, и на хату можно заработать. Ты на мою чуйку можешь положиться, я по этому бизнесу уже ас! – уверял Ревенко.

И я положился.

...К вечеру я собрал свой старый рюкзак. Отказался от настойчивых просьб матери запастись консервами – Ревенко уверял, что на объекте кормят вполне пристойно. Укомплектовался я двумя парами старых джинсов, которые было не жалко добить на стройке, а также взял комплект чистой одежды – ходить по музеям и театрам, каковые с Москвой у меня ассоциировались крепко и по моему представлению должны были находиться там едва ли не на каждом перекрестке. Заодно, на всякий случай положил блокнот, пару почтовых конвертов и ручку – писать родителям письма, несколько книг – читать по вечерам. И еще мною был добыт из комода старый пленочный фотоаппарат – как же можно не взять в Москву фотоаппарата? Это ведь лучший город в мире!

– Может, и нас с отцом перетянешь, – говорила мать за последним семейным ужином. По поводу моего отъезда она не возражала.

– Ну, это вряд ли, – скептически махнул рукой отец. – Не верю я Москве этой. Гнилой это город. А столько денег, чтоб нас перевезть, честным путем не заработаешь. Да и не стану я там жить никогда в жизни.

– Город-то, может, и гнилой теперь, – мать с сомнением покачала головой. – Столько слухов ходит, теперь уж и не знаю. Зато сын у нас не гнилой! Да и преувеличила я насчет переезда, конечно. Что мы там делать-то будем? У меня там ничего не осталось, кроме могил родительских. Но вот в гости я бы к Илье приехала. Может, и доведется когда, – вздохнула она.

– Да ладно, мам. Если с зарплатой Ревенко не наврал хотя бы наполовину, то уже все будет хорошо. Сниму квартиру да приглашу вас в гости. Делов-то.

...Мы снова вышли с отцом покурить на лестничную площадку. Второй раз за всю жизнь. Кажется, я начинаю понимать, что такое семейные традиции.

– Что тебе сказать-то? – задумчиво произнес он. – Ничего нового я не скажу. Не будь говном, не трусь, не общайся со всякой сволочью, и будет у тебя все хорошо. Если ты достойный человек, то тебе везде будет хорошо... Человеком оставайся, в общем.

Я молча кивнул.

Х

Ревенко стоял на перроне в окружении трех дуболомов, тоже членов нашей бригады. Были они с Западной Украины – двое с Волынщины, третий откуда-то из-под Ивано-Франковска. Тоже служили в Белой Церкви, но ушли на дембель до моего появления. Размерами они были огромны, а рожами устрашающи. Таким на стройке самое место.

– Ты, Илюх, не смотри, шо они огромные, – уже изрядно пьяный, Ревенко хлопал меня по плечу и совал в руки бутылку водки, от которой время от времени причащался сам. – Мозгов у них як у динозавров, ге-ге-ге!

– Кстати, первые динозавры появились у нас, на Украине, – тоже треснув из горла теплой сивухи, припомнил я тезис из лекции профессора Пацюка.

– Ну, ничего ж себе! – криво заржал Ревенко. – А я ведь так и знал! Значит, так, бандеровцы. Будете теперь динозаврами!

Полудикие «бандеровцы» лишь смущенно похохатывали.

Проводница велела заходить в вагоны. Ревенко довольно быстро допил водку и до самой Москвы превратился в бесчувственный багаж. Бандеровцы тоже рассредоточились по своим полкам и дружно захрапели.

Мне же не спалось – волновался. Москва ведь действительно не просто город. Для десятков миллионов людей, живших на безграничном постсоветстком пространстве, Москва всегда являлась отдельным огромным миром, кого-то манящим, кого-то пугающим и отталкивающим, но для всех без исключения – великим и загадочным явлением, городом-сказкой, для некоторых – и мечтой. А мне-то, с детства наслушавшемуся рассказов матери, и подавно.

Поэтому мне и не спалось. Всю ночь я ворочался, непрестанно ходил в тамбур курить и дергал проводницу на предмет подварить чайку. Потом еще глубокой ночью по поезду пробежали поочередно украинские и российские таможенники. А как к утру въехали в Московскую область, стало и вовсе не до сна.

Покорители столицы стояли на перроне Киевского вокзала. Ревенко не мог передвигаться, после вчерашнего его мутило. Не проспался, видимо, и организм не успел за ночь пережечь алкоголь.

Меня всегда удивляло, как люди позволяют себе допиваться до положения риз, зная наверняка, что потом будет очень плохо? Что за удовольствие такое? Лично я могу выпить довольно много, но у меня никогда не случалось даже похмелья. Максимум, если особо перебрать, утром оставалась сухость в горле, которая без следа исчезала после литра какого-нибудь обыкновенного кефира. Ревенко же плющило и ломало пополам, лицо его имело серо-зеленый оттенок, и он сиплым шепотом умолял о пиве. Алкаш алкашом.

Динозавры боялись заблудиться и двигаться с места без Ревенко отказались наотрез. За пивом пришлось идти мне. Страха перед Москвой я не испытывал, поэтому без проблем нашел обменный пункт, разменял свои невеликие гривны на рубли, купил пива и даже спустился в метро с целью заодно уж купить и карточку на проезд.

– Мне пьять билетов до Бирулева, – бубнил в окошко какой-то потертый дядька, тоже явно сошедший с киевского поезда. Он стоял в очереди, подавленный гомоном и движухой, и прижимал к груди измызганную торбу.

Кассирша швырнула в лоток прямоугольный бумажный талончик с продольной полосой. Мужик в замешательстве повертел его в руках и растерялся.

– Здесь пять поездок! – стали объяснять со всех сторон.

– А до Бирулева-то хватит? – недоумевал мужичок.

– Хватит, не сомневайся, – просипел какой-то стоявший рядом здоровяк в кожаной куртке и плечом брезгливо отжал его от окошка.

По дороге наш организатор дохлебал пиво и ожил. Мы доехали на метро до станции Алтуфьево и подошли к автостоянке у ресторанчика «Макдоналдс». Ревенко указал на широкоплечего жлоба абсолютно гопарского фасона, в спортивном костюме и грязноватых белых кроссовках, габаритами вполне сопоставимого с нашими бандеровцами. Тот нервно топтался у замызганной полугрузовой «Газели», утробно матерясь и поминутно сплевывая сквозь зубы.

– А от и Кеша-экспедитор, – сообщил Игорь. – Товарыщ мой, шо нас сюда пригласил. Здорово, Кеша!

Он с распростертыми объятиями направился было к здоровяку, но вдруг получил затрещину.

– Ты де, бисова залупа, два часа шлялся? – заревел гопник. – Стою, чекаю, де треба. Я те шо, найнятый? Або я тебе таксыст?

– Ну, – мямлил Ревенко, – подзадержалысь мы трохы.

– Два часа, по-твоему, трохы? Та до Полтавы ж можно доихаты!

Игорь затруднялся с ответом. Глаза его бегали из стороны в сторону. Сообщать причину задержки он явно не желал.

– Он вечером что-то съел, – сказал я. – И, в общем, разболелся сейчас...

– Угу, – мрачно насупился Кеша. – За версту вон чую, шо вин там зъил. Сидайте у машину швыдко, а то Богданыч зараз нам усим яйця пооткручивает.

Он сел за руль, мы разместились в салоне. «Газель» взвыла, заскрипела, тяжко хрустнула коробкой передач и тронулась. Москвы я так и не увидел – очень скоро колымага пересекла Кольцевую автодорогу и устремилась куда-то в Подмосковье.

Рядом со мной благоухал невыносимым перегаром Ревенко. «Газель» притормозила на повороте, он вдруг тронул меня за руку и тихо сказал:

– Спасибо.

Я брезгливо отвернулся.

ХI

Подмосковный объект оказался строящимся жилым поселком, целиком обнесенным высоченным каменным забором. Поселок, очевидно, строился не для обычных дачников – в возводимых за забором постройках, помимо жилых домов, угадывалась развитая инфраструктура. Нас поставили на один из коттеджей. Был он огромным, в четыре полноценных этажа плюс мансарда размером со средних размеров ресторан, плюс три этажа под землю – спортзал с бассейном, кладовая и гараж на полдесятка автомобилей. На Украине он показался бы мне дворцом запредельной роскоши – таких я не видывал даже в суперэлитной киевской Конче-Заспе. Но здесь, в небольшом подмосковном поселке, возводимые вокруг постройки были приблизительно равноценными, потому дом казался до обыкновения скучным. Именем заказчика никто не интересовался, о названии фирмы-застройщика мы и понятия не имели, да и ни к чему нам это было. Меньше знаешь, крепче спишь.

Нас сразу же представили Богданычу – хрестоматийного фасона хохлу за сорок, обладателю хитрых глаз, наметившейся плеши, здоровенной красной морды и немалого пуза.

– Я буду вашим прорабом, – сказал Богданыч. – Хлопцы вы, я бачу, крепкие. За официальные договора даже не будемо базарить, их нет, не будет, та и не нужны они вам, толку от них никакого, пенсию в Украйне вам за это все равно не заплатят. Работы много, хватит надолго. Если будете хорошо робить, то будете и хорошо получать. За жратву и проживание будемо трохы вычитывать из зарплаты, еще за каждого из вас мы заносим в местную мусарню. А будете робить плохо или бухать в рабочее время – выкину за ворота на хер, и весь базар. По рукам?

Мы молча кивнули. Богданыч повел нас ознакамливаться с объектом и размещать по вагончикам.

– Як у таракана за пазухой жить будете, – балагурил он.

– Хороший мужик, – счастливо вздыхал Ревенко. – Говорил же я, шо чуйка у меня.

Бригада была немаленькая. Помимо нас на объекте трудились еще полтора десятка таджикских чернорабочих, выполнявших самые тяжелые и грязные работы. Жили они в соседнем вагончике, и мы с ними практически не общались. Во-первых, русским языком из них владел только их старшой, да и то через пень-колоду, а во-вторых, никто особенной тяги к общению с ними и не испытывал. Они даже питались отдельно от нас, какой-то зловонной жижей из своего собственного казана. Утром и вечером таджики обязательно дружно вставали раком на молитву, которую жутковато-заунывно декламировал их старшой, и отвлечь их от этого занятия не могло ничто и никто. Богданыч как-то обронил, что вообще-то они должны молиться не два, а пять раз в день, но кто ж им тут даст-то.

Нам пришлось немногим легче, чем этим таджикам. Ушлый прораб выжимал из нас все соки, постоянно подгоняя и подстегивая. Работать мы начинали почти с рассветом, а заканчивали, лишь когда спускались сумерки. В сезон ведь ценен каждый рабочий день. Тем более что Подмосковье по погодным условиям от Украины все же отличается заметно: например, в любой день мог совершенно неожиданно пролиться дождь, парализуя деятельность всей бригады. Тогда Богданыч ходил мрачный и, поглядывая в небеса, непрестанно матерился.

Зато дожди были в радость нам. Ведь кроме работы мы не занимались вообще ничем – просто не оставалось сил, и после ужина мы чуть ли не вповалку срубались спать. А в дождь можно было почитать книжки, газеты, да и вообще просто отдохнуть. Хотя, откровенно говоря, книжки с газетами интересовали в бригаде только одного человека – меня самого. Остальные во время нечастых перерывов тупо спали или, собравшись под навесом, играли на какую-нибудь мелочь в карты или домино. А от таджикского вагончика раздавался грохот бьющихся о доску костей и непонятные выкрики, какие-то «шеш-ек» и «пендж-гоша». Там играли в нарды.

В общем, особо не жаловались. Разве что вагон, в котором мы жили, был тесноват. Но я не успел еще толком отвыкнуть от казармы, так что это тоже не парило.

Москвы за первый месяц работы я, разумеется, так и не увидел. Словно и не выезжал никуда из дома. Даже по поселку шататься возбранялось и было чревато проблемами. К тому же практически ни у кого не было денег.

XII

Бригада заканчивала один из циклов объекта, и тогда мы получили первую зарплату. Пересчитав сумму на гривны, я понял, что разбогатеть здесь не получится. Но я особо не расстраивался – в любом случае получалось куда больше, чем за это время я мог бы заработать на Украине.

Нам позволили немного расслабиться, и Богданыч даже выставил водки. Погода стояла прекрасная. Водка же, напротив, была теплой и противной, вязко и глухо давала по мозгам. Хуже теплой водки только глупая женщина... Поэтому пил я мало, поднимая пластиковый стаканчик больше для вида.

Кто-то вспомнил, что у меня есть фотоаппарат, попросили щелкнуть на память. Рабочие позировали охотно, и даже сам Богданыч покряхтывал: «Ну шо, папарацци, давай што ли пару щелчков, потом в Киеве напечатаешь». – И снимался в обнимку с Гешей-экспедитором, ну и со всей бригадой до кучи.

Один из бандеровцев на правах старого знакомца попросил меня щелкнуть его разок на рабочем месте – в корзине подъемника, с которой он шпаклевал фасад здания. Пьяно пошатываясь, он забрался на платформу, ткнул в кнопку пульта и уехал на самую верхотуру. Я подошел ближе, направил фотоаппарат линзой вверх. Бандеровец раскинул руки, довольно улыбнулся. Я сделал снимок. Правой рукой он схватил ведро из-под раствора и торжествующе, как трофей, вскинул вверх. Корзина качнулась. Бандеровец уронил ведро и зашатался, пытаясь удержать равновесие.

Платформа качнулась еще сильнее, дернулись стальные тросы, и бандеровец с воплем вылетел из корзины головой вперед. Через пару секунд раздался тяжелый удар, сопровождаемый глухим хрустом. Парень лицом вниз без движения лежал на куче кирпича. Я рефлекторно нажал на спуск и замер в оцепенении.

За спиной раздалась громкая злая матерщина. К бандеровцу бросился мгновенно протрезвевший Богданыч, нагнулся над ним, тормоша и ощупывая. Из дощатого сортира, на ходу застегивая ширику, выскочил экспедитор Кеша. Остальные рабочие тоже повскакали на ноги и в ужасе сгрудились вокруг.

Минуту спустя прораб шумно выдохнул и безнадежно махнул рукой.

– Може, йому «скорую»? – чуть слышно предложил один из оставшихся бандеровцев.

– Ты йобнулся, чи шо? – злобно оскалился Богданыч. – Трупу швыдка допомога не потрибна.

На рабочих лица не было. По приказу Богданыча труп оттащили под навес и прикрыли какой-то ветошью. После чего всех разогнали по вагончикам, предложив, впрочем, разобрать с собой оставшиеся бутылки с водкой. Я в вагончик не пошел, а забрался в дом, на второй этаж, где устроился у окна. Очень не хотелось видеть пьяные сопли рабочих. В суматохе мой маневр не заметили.

Помрачневший и как-то сразу посеревший Богданыч ушел кому-то звонить. Здоровенный Кеша нервно вышагивал по периметру участка, прикуривая сигареты одну от другой. Подобный расклад их явно не обрадовал. На элитном объекте такие происшествия никому не нужны.

Минут через пятнадцать Богданыч вернулся. Вполголоса о чемто переговариваясь, они с Кешей подошли к навесу, под которым лежал покойник, метрах в пяти от меня. Лица их стали еще озабоченнее; я заподозрил неладное.

Я с трудом их расслышал – на соседних-то участках стройка не прекращалась, и взвизги дрелей вкупе со скрежетом шпателей заглушали все вокруг.

– Ну... а куда його еще? – давал указания Богданыч. – Километров за десять отвези, вон в Вешки, там тоже стройки идуть. Выкинешь где-нибудь подальше.

Кеша угрюмо кивнул:

– А не запалят?

– Та кому он всрался, Кеша? – нервно махнул рукой прораб. – Хто його искать-то будет? Паспорт егоный сожгу седня вон в печке, и все дела. Давай, – послышалось сопение, шорох ветоши. – Уп... Потащилы. Тяжелый, сука, як кабан. Подгоняй газэль свою.

Я высунулся в дыру оконного проема и, благодаря всех богов за шум на соседних участках, несколько раз щелкнул спуском фотоаппарата. Спустя еще несколько минут труп лежал в кузове. Мужчины остановились перекурить.

– Ты до Андреича-то дозвонывся? – спрашивал Кеша.

– Та дозвонывся, ясен хер.

– И шо вин тоби сказав?

– А шо вин может сказаты? Ничого не казав, тильки спросил, не зъихав ли я с глузду беспокоить його всякой херней. И трубку повесил.

– М-да, – пробурчал Кеша. – Ну усе, я поихал.

– С Богом.

«Газель» затарахтела к воротам. В этот момент из растворившейся двери вагончика выпали два уже совсем пьяных бандеровца.

– Богданыч, – плачущим голосом проблеял один. – А куды товарыща-то нашего повезлы?

– Як куды? – не смутившись, среагировал прораб. – В морг, куды ж ще. Кстати, паспорт-то його де? Принеси сюды. Адреса родичыв його знаешь?

Разумеется, всякое желание оставаться на объекте у меня начисто пропало. Ведь ясно же – случись со мной что-то подобное, меня точно также затолкают в кузов и выбросят в лесополосе, как собаку, просто чтоб сэкономить на взятках ментам. Я приблизительно представлял, какие несусветные деньжищи вбуханы в этот строящийся коттеджный поселок. И никто здесь не станет размениваться на такую мелочь, как жизнь какого-то вонючего чернорабочего. Мы даже не быдло. Мы – простой скот, причем почти дармовой, и относятся к нам с пренебрежительностью советского завхоза: подохнет – да и хрен с ним, новых пригоним. Желающих навалом.

Днем бежать с объекта я не рискнул. Если хватятся, то догонят и пристукнут, как щенка. Им не слабо. Информировать о своих планах оставшихся бандеровцев или Ревенко я не счел нужным. Два безмозглых амбала мне ни к чему, а Ревенко труслив и слаб на алкоголь. Хреновая, в общем, компания. Я уж как-нибудь сам. Одному исчезнуть всегда проще.

Водки для работяг сегодня не жалели, и в помещении стоял плотный разноголосый храп. Я приподнялся и попытался на ощупь вытащить из-под койки свой рюкзак. Внезапно на соседнем матраце зашевелились. В просвет грязного окошка приподнялась взлохмаченная голова Ревенко.

– Ты шо, Илюх? – зашептал он. – Тикаешь, что ли?

– Угу, – буркнул я. – Поищу работенку получше.

– Да ты йобнулся! – повысил он голос. – А шо я скажу Богданычу? Это ж я тебя сюда привез! Ну-ка, слышь...

Раздумывать было некогда. Правой рукой я схватил его за горло и резко ударил головой о стену. Несильно, просто деморализовал. Ревенко захрипел, и даже в темноте можно было разглядеть, как он испуганно выпучил глаза.

– Ша, падла, – прошипел я, наклонившись к его лицу. Впрочем, он и без того уже заткнулся и с испугу даже не сопротивлялся. – Тебя не спрашивают. Попробуй только вякнуть. Я все равно слиняю, а тебя, если шум подымешь, найду и удавлю.

Через КПП поселковой охраны я не пошел. Мало ли что. Без особого труда перемахнул через высоченный забор и исчез в лесу. Там я затаился, решив дождаться утра. Едва рассвело, обочинами прокрался до первой попавшейся автобусной остановки, дождался там машрутки и доехал до ближайшей станции метро. Еще через час я уже растворился в бескрайнем людском круговороте Казанского вокзала.

Мысль о возвращении к родителям на Украину я отмел сразу же и навсегда. Я скорее предпочел бы умереть от голода на вокзале, нежели вернуться домой ни с чем. Ясное дело, что в случае возвращения ничего страшного бы не случилось. Никто мне поперек даже и слова не сказал бы, а родителям так и вообще было бы даже спокойнее. Мало ли кто уезжал покорять Москву и несолоно хлебавши возвращался обратно.

Но когда я впервые вышел из метро на гомонящую Каланчевскую площадь и полной грудью вдохнул звенящего, вибрирующего безумной энергетикой московского воздуха, то осознал, что теперь уж точно – все. Никогда. Никуда. Ни-за-что. Я отсюда не уеду.

XIII

Ночами я отсыпался на скамейках для пассажиров, а по утрам, приведя себя в порядок в платном вокзальном сортире, шел искать работу. Газет с вакансиями на лотках лежало немерено – только выбирай. Беда только в том, что почти все доступные мне вакансии предлагали во всякого рода торговых организациях. Я же торговать не умел, и не желал. Мне претило. Просто это не мое. Исторический факультет университета все же ставит самосознание на некоторую параллель, с торговлей никак не сопоставимую. Торгаш – это не чернорабочий на стройке, в торговле думать надо, соображать. Я же отлично понимал, что аз есмь не кто иной, как законченный гуманитарий, и хватать заведомо проигрышный лотерейный билет не собирался.

А гуманитарные вакансии были мне не по зубам. Потому что университет был неоконченный, факультет – эфемерный, а опыт работы – только на стройке. Не говоря уже о том, что обложка моего украинского аусвайса действовала на работодателей весьма расхолаживающе. Правда, как-то раз мне предложили работу учителя в интернате для детей с ограниченными возможностями, но я отказался. Потому что при такой зарплате голодная смерть мне была точно гарантирована.

В поисках работы как-то незаметно испарились остатки денег, и пришлось думать уже о самом насущном. Хорошо, что на вокзале я уже обзавелся различными знакомствами и мне составили протекцию в работе помощника копателя могил на одном из городских кладбищ. Труд был тупой, изматывающий, нерегулярный и малооплачиваемый – основной заработок непосредственный начальник, пьяница Сергеич, забирал себе на пропой. Хватало только на еду, зато мне купили единый проездной билет на городской транспорт, сильно облегчив этим мои расходы. К тому же на кладбище разрешали ежедневно мыться в расположенной в административном сарайчике душевой кабинке. Вопрос гигиены стоял передо мной очень остро, ведь полноценно помыться больше было негде. Жаль, что на кладбище не позволяли оставаться на ночь. Во всяком случае – мне. И перспектива появления денег для аренды жилья на моем горизонте не просматривалась.

XIV

До станции Голутвин я немного не доехал – разбудили требовавшие билет контролеры. Обычно, беглым взглядом оценив мое положение, они снисходительно меня «не замечали». Но в этот раз не повезло – выгнали на ближайшей станции, оказавшейся соседней Коломной. Прихватив брошенную кем-то из пассажиров на сиденье ежедневную газету, я покинул вагон.

Я не расстроился. Для того, чтобы попасть в Москву, достаточно просто перейти на соседнюю платформу, чтобы дождаться следующей электрички. Что я и сделал. Сна уже не было ни в одном глазу. Я удобно устроился на скамейке, раскрыл газету и, вздрогнув от неожиданности, резко выругался матом. В разделе криминальной хроники мне бросилась в глаза фотография, на которой был изображен лежавший навзничь мертвый мужчина. Второй бандеровец.

В сопровождавшей полуразмытую газетную фотографию двухстрочной милицейской сводке указывалось, что в Подмосковье «обнаружен труп неопознанного мужчины лет 28-30, с многочисленными травмами. Если вам об этом что-нибудь известно, просьба позвонить в отделение милиции №..».

Я машинально зашел в вагон подошедшей электрички, сел на свободное место и невидящим взглядом снова уперся в газету. Я четко понимал, что надо что-то предпринять, но – что? Звонить в милицию бессмысленно – все местные менты там скуплены на корню, и мне это хорошо известно. Просто сдерут с моих работодателей очередную взятку, и на этом дело закончится.

Меня вдруг осенило. Я снял с плеча рюкзак, вынул фотоаппарат, взглянул на окошечко счетчика кадров. Пленка почти закончилась. Я нажал на кнопку перемотки. Аппарат зажужжал; последние сантиметры втягивались в катушку замедленно – заряд батареек на исходе. Я напрягся, но через несколько секунд звоночек сигнала все же нежно прозвучал – пленка смотана. Аккуратно поместив ее во внутренний карман, я бросил фотоаппарат назад в рюкзак, туда же сложил газету. Потом достал портмоне, пересчитал монеты и мелкие купюры. На реализацию замысла должно хватить.

– Как вам печатать? – улыбнулась девушка в окошке фотосервиса. – На выбор или все кадры подряд?

– А в чем разница?

– Подряд дешевле.

– Ну, печатайте подряд. Матовые. Десять на пятнадцать. Срочно.

– Срочные дороже. Готовы будут через полчаса.

– Печатайте.

С самого раннего утра я съездил на кладбище, тщательно привел в порядок свой внешний вид и на всякий случай стрельнул у Сергеича в долг немного денег. Редакция газеты располагалась в небольшом особнячке в центре Москвы, и найти ее труда не составило. Хуже было другое: внутрь меня категорически не пускали.

Охранники на входе требовали пропуск, выписать который можно было в специальном бюро у входа. Возможность оказалась чисто теоретической. С теткой в окошке мы никакого взаимопонимания не нашли. И немудрено – издание уважаемое, известное на всю страну, и пускать туда всякого проходимца себе дороже.

– Кто вас приглашал? – Очки, пергидроль, пустой взгляд сквозь посетителя, все как и положено нормальной вахтерше.

– Никто. Мне фотографии вам передать надо...

– Вы курьер?

– Нет.

– Вы фотограф и вам заказывали съемку?

– Нет. Но у меня есть сенсационный материал!

– Пройдите отсюда, молодой человек.

Сзади ко мне подошел пожилой охранник, с некоторым сочувствием тронул за плечо.

– Ладно, уважаемый. Помитинговал и будет. Иди, а то сейчас главный подъедет, тогда и будет нам обоим сенсация. Мне люлей, а тебя придется в милицию.

Выйдя на улицу, я встал у подъезда и закурил. Уходить мне и в голову не приходило. Я прекрасно понимал, какой мощный материал лежит у меня в рюкзаке. Так что до главного редактора я доберусь любыми способами. А если не встречу понимания – что ж, продам снимки в какую-нибудь другую газету, их в Москве хватает.

У подъезда особняка прямо передо мной остановилась представительская «ауди». Из пассажирских дверей вышли двое безупречно, с большим вкусом одетых мужчин: высокий брюнет, а за ним седоватый приземистый толстячок в очках. Судя по тому, с какой уверенностью они направились в здание, стало ясно, что посетители они здесь не случайные.

– Извините, – запинаясь от волнения обратился я к ним. Мужчины недоуменно на меня уставились. – Может быть, вы мне поможете... Мне надо попасть к главному редактору.

– Зачем? – строго поинтересовался брюнет.

– У меня есть сенсация. Вот, вы в сегодняшнем номере писали. Про труп...

– И что? – нервно спросил брюнет. – Это ваш друг? Родственник? Редакции о нем ничего не известно. Там указан телефон, обращайтесь в милицию.

– Нет-нет, – замотав головой, быстро перебил его я, доставая из рюкзака конверт со снимками. – Вот, посмотрите. Вот этот погибший. Про которого вы писали. Здесь он еще жив. А вот еще некоторые...

– Любопытно, – после небольшой паузы произнес высокий. – А откуда у вас эти фотографии? Вы что, располагаете подробностями?– Детальными, – уверил я. – А фотографии сделаны мной лично. Вот пленка.

– Что ж, прекрасно. Владимир Исаакович, – обратился он ко второму, – вам стоит на это посмотреть. Так, и что же вы хотите, молодой человек? Впрочем, пройдемте в приемную, там расскажете. Надежда Ивановна, – окликнул он тетку из бюро пропусков, – выпишите тут молодому человеку. И ко мне проводите.

– Гля, – выписывая пропуск, улыбнулась тетка. – Прям почти как художник. Только не Ефимыч.

Непостижимая все же страна Россия. Ну где еще отчество живописца, пусть и великого, знает любая вахтерша из бюро пропусков?

Брюнета звали Геннадием Артуровичем. Это и был главный редактор. А приземистый Владимир Исаакович оказался генеральным директором и совладельцем всего издательского дома.

В кабинете я с наслаждением молча пил кофе, приготовленный красивой девушкой-секретарем. До сих пор такого вкусного кофе мне пробовать не доводилось. Изучая снимки, главред небрежно поинтересовался, где именно находится объект. Я рассказал. Главред и гендиректор переглянулись и изучающими взглядами, очень внимательно уставились на меня в упор.

– А фамилию владельца знаешь? – после недолгой паузы осторожно поинтересовался директор.

– Извините, нет, – покачал я головой. – Только слышал краем уха, что Андреич какой-то. К чему мне эта информация? Я ж обыкновенный гастарбайтер. Да и кто б мне назвал фамилию?

– Ну да, ну да... – задумчиво протянул главред. – Верно, пожалуй. Не стали б они перед тобой отчитываться.

Геннадий Артурович и Владимир Исаакович еще раз пристально взглянули на меня, после чего главред ткнул кнопку селектора.

– Алексей Иваныч! Прямо сейчас проверьте у нас все объекты по Третьяченко. По линии службы безопасности, да! Весь список мне на стол, все, что накопают, до самого запселого ларька. Я сказал не-мед-лен-но! И еще сейчас вам принесут паспортные данные молодого человека, проверьте по линии МВД, по ЦАБу, ну и по всякому прочему, сами знаете... Молодой человек, – обратился он ко мне, – отдайте паспорт секретарю и подождите в приемной, пожалуйста.

Вскоре мимо меня в кабинет главного промчался взмыленный немолодой мужчина с какими-то бумагами в руках. Еще через минуту в приемную вошла женщина с опухшими, усталыми глазами. Ей-то и препоручил мою персону вышедший в приемную явно чем-то очень довольный главред.

– Инночка, забирай в свои объятия вот этого молодого человека, он все расскажет. И срочно мне репортаж в десять тысяч знаков о невыносимых условиях.

– А кто этот молодой человек?

– Это чудом оставшаяся в живых жертва бесчеловечной эксплуатации, – сообщил главный. – Потом сразу же неси мне, я скорректирую персоналии. Срочно, Инна, мы уже ставим этот материал в завтрашний номер, первой полосой!

Мы сидели напротив друг друга в кабинете и пытались продуктивно общаться.

– Ну, рассказывай, – сказала Инна.

– О чем?

– О своих невыносимых страданиях.

Я криво усмехнулся.

– Да в общем-то... не было никаких невыносимых страданий...

– А что... э-э... там с вами делали? Мучили, да?

– Да нет, – пожал я плечами.

– Так, – занервничала Инна. – Давай-ка четче. С самого начала.

В процессе Инна пожаловалась на то, что подобными темами в редакции занимается другой человек. Но, как всегда, его нет на месте, а расхлебывать ей, Инне.

– Ну, вот что я могу написать про стройку? – сокрушалась она. – Что? Я ее только по телевизору видела!

Впрочем, через час текст она домучила, и мы отправились в приемную. Инна зашла к главреду, и через минуту сквозь полуоткрытую дверь из кабинета донесся громкий вопль. Я и предположить не мог, что солидный Геннадий Артурович способен так орать.

– Что за сраное говно ты написала, Инночка?! – вопило из-за двери. Главред не особенно-то стеснялся в выражениях. – Ты журналист или, прости господи, какая-нибудь Тибальди-Кьеза? Что это за «исполненные невыносимого страдания глаза»? Нет, что это за сраные «глаза», я тебя спрашиваю? Что это за идиотский «моральный долг гастарбайтера»? Какой у гастарбайтера может быть «моральный долг»? Он что, мушкетер? Он инспектор по делам несовершеннолетних? Он бессловесный скот, Инночка! Его должно вовремя кормить, а он должен работать! Это ишак! Всё! А ты развезла тут Джен Эйр какую-то... Мне что, самому писать?!

– Геннадий Артурович, это не моя тема, – слабо защищалась Инна. – Это же строительство, Геннадий Артурович. Это специфика, терминология! К тому же попробуйте сами поработать с этим косноязычным! Мычит, слова в час по чайной ложке выдавливает...

– Иди и пиши! Душу из него вытряси!

– Геннадий Артурович, я отказываюсь. У вас для этого Утюгов есть, вот пусть он и вытряхивает!

– Утюгов в командировке, на трупе. Даже репортеры все заняты, вы одна в редакции. Инна, ну что ж вы за профессионал такой...

– Я редактор раздела культуры, Геннадий Артурович! – Инна тоже повысила голос. – И я категорически, слышите, ка-те-го-ричес-ки отказываюсь писать о мертвых чернорабочих!

Кажется, у меня появился шанс заработать еще немного денег. Я встал со стула, постучал для приличия в дверь и прошел в кабинет. Все, включая сидевшего в кресле в углу гендиректора, недоуменно обернулись.

– Геннадий Артурович, – сказал я. – А в чем проблема-то? Давайте я сам напишу.

Геннадий Артурович и Владимир Исаакович в который раз за день молча переглянулись. Главред, внимательно следя за мной взглядом, снова ткнул в кнопку селектора.

– Алексей Иванович, – вкрадчиво заговорил он. – А вы парнишку-то хорошо проверили? И по МВД? И по нашим? Да? И что вам сказали? – и медленно положил трубку.

– Ну, что? – с живым любопытством нетерпеливо спросил гендиректор.

Главред пожал плечами:

– Да ничего... Чист, говорят. Нет за ним ничего. Похоже, действительно гастарбайтер. Не казачок. Инночка... посади молодого человека за компьютер.

На изложение моих злоключений на объекте и сопутствовавших этому событий мне потребовалось минут сорок. Писал я просто, не перегружая содержание излишней фанаберией и ненужным пафо сом; в общем – как думал, так и писал. О безымянной фирме, нанимающей рабочих безо всякого контракта. Об отсутствии на объектах элементарной техники безопасности. О том, куда пропадают с объектов погибшие рабочие. Обо всем. Скоро текст оказался на столе у главреда, а еще через несколько минут в кабинет пригласили меня.

– Это на стройках теперь так писать учат? – с недоверчивым удивлением поинтересовался главред.

– Нет, – я позволил себе легкий сарказм, – в Киевском национальном университете имени народного украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко.

– По-моему, отлично написано, – вынес наконец вердикт редактор. – Спасибо тебе, гастарбайтер Репин. Мы опубликуем под другой фамилией, если ты хочешь, но гонорарий тебе за статью все равно причитается. И за фотоматериалы тоже. Ты молодец.

– Спасибо, Геннадий Артурович, – я довольно улыбнулся. День прошел не зря.

– На здоровье. Ну все, больше не задерживаю. Инночка, проводи господина Репина в бухгалтерию. До свидания, Илья.

– До свидания, Геннадий Артурович. И вам тоже всего хорошего, Владимир Исаакович. – Я повернулся и направился к дверям.

– Слышь, парень, погоди, – вдруг остановил меня голос Владимира Исааковича. – А ты... извини, если что, не сочти за бестактность, но... ты не хотел бы у нас поработать?

Я замер как вкопанный. К горлу подкатил ком, в глазах защипало, ноги сделались ватными, а сердце провалилось куда-то под диафрагму. Не веря своим ушам, я медленно развернулся в сторону гендиректора:

– Простите?

– Я говорю, поработать у нас не хочешь? А чего, Геш, – обратился он к главреду, – парень-то неглупый вроде, посмотри. А пишет как? Его ведь даже редактировать не нужно.

– Но... – замялся редактор. – Как-то это неожиданно.

– Ну и что? Он нам сегодня принес больше пользы, чем все твои обалдуи с высшим образованием, вместе взятые.

– Я попросил бы! – возмущенно возразил главред. – Мои ребята вовсе не обалдуи! Что за возмутительная привычка, Владимир Исаакович?

– Да ладно тебе, чего ты, – довольно заулыбался гендиректор. – Поддеть тебя хотелось. Знаю я, что ты костьми за них ляжешь. Но этого козла Третьяченко прищемить никому из них еще не удавалось. Короче, что за парня скажешь? Подумай хорошо.

– Тэк-с, – поднял на меня взгляд главред. – А... вы сейчас нигде не работаете?

За последнюю минуту с меня сошло семь потов. Я вообще не верил, что все это происходит со мной и наяву. Собрав в кулак остатки внутренних ресурсов, я довольно спокойно ответил, что нет, Геннадий Артурович, в данное время вопрос моего трудоустройства пока открыт.

– Свидетельство-то о неоконченном высшем имеется?

– Это проще простого. Позвоню матери, она возьмет в универе и пришлет. Только у меня российского гражданства нет, – напомнил я.

– А у меня тоже, – подмигнул Владимир Исаакович. – Я вообще гражданин Израиля. Так что мы с тобой товарищи по несчастью. И это, Геш... – обратился он к главреду, – не надо публиковать под левой фамилией. Подписывай Репиным, и хер на всё.

Главред долго тянуть не стал. Он позвонил секретарше, и через несколько минут уже подписывал приказ о зачислении меня в штат редакции в качестве стажера.

Моя статья, сопровождаемая убийственными фотографиями, в клочья порвала все возможные ожидания. В то время о таком еще никто не писал. На объект сбежались все, кто только мог. Журналисты, менты, чиновники, проверяющие органы всех мастей и прочая, и прочая, и прочая.

Пикантность ситуации придавало то, что у неведомого мне генподрядчика Третьяченко оказались высокопоставленные покровители. В мэрии, администрации Подмосковья, в министерстве внутренних дел и федеральной миграционной службе одна за другой полетели чиновничьи головы, и от Третьяченко в панике открестились все сразу. Бизнес его в одночасье обрушился с таким грохотом, что генподрядчику пришлось срочно исчезнуть из поля зрения и правоохранительных структур, и бывших партнеров по бизнесу, потерявших из-за него большие деньги.

Это все, что я знал о неведомом мне бизнесмене Третьяченко. А спустя немного времени где-то в курилке я услышал, что парень не пропал. Такие не пропадают. По слухам, он неплохо устроился чуть ли не в правительстве той страны, откуда когда-то приехал в Россию создавать свой бизнес.

Страна оказалась Украиной.

XV

Я работал как зверь. В любую минуту я мог оказаться в другом конце страны, чтобы дать к утру свежий репортаж про каких-нибудь подводников или арест какого-нибудь олигарха. Ни единого раза я не проволынил сроки сдачи материала, всегда неизменно качественного. За это у начальства я был в фаворе, главред с гендиректором готовы были носить меня на руках и не скупились на регулярные повышения гонорара, премии и прочие бонусы.

С остальными коллегами складывалось не очень. Естественно, матерые журналюги меня недолюбливали. По их мнению, я служил живым олицетворением поговорки «из грязи в князи». Впрочем, мне это безразлично. Я почти не общался с ними, терпеть не мог всякие корпоративные пьянки и прочие банкеты и пресс-конференции, подразумевающие сборище профессиональных журналюг. Хотя на таких мероприятиях подчас происходили забавные случаи.

Как-то раз я не успел увильнуть от какого-то очередного мероприятия, где целиком собрался весь издательский дом, в который входила и моя газета. Слоняясь там нелюдем от стены к стене с бокалом в руках, я в конце концов оказался у стола, за которым тусовалось больше всего молодежи и красивых девушек. Все пили виски и напряженно слушали возглавлявшего стол оратора.

Им был молодой парень по имени Дима Аленушкин, издатель одного из популярных глянцевых журналов, входивших в наш холдинг. Аленушкин мне всегда импонировал: жизнерадостный красавец с умными живыми глазами, на которого вешались гроздьями самые лучшие девушки в округе. Он всегда превосходно выглядел и ездил на самых модных машинах. Я ему по-хорошему завидовал. Этот парень умел жить. При редких встречах в издательских коридорах мы всегда здоровались, и сегодня, конечно же, я не смог отказаться, когда он жестом пригласил меня за их стол.

– Ну что, гастарбайтер, как жизнь? – приветливо улыбнулся он, подливая мне вина. – Мозоли-то от лопаты сошли уже или нет пока?

– Да не было у меня их особенно-то, – немного смущенно улыбнулся я, боковым зрением окинув разглядывающих меня глянцевых красоток. – Сам-то как поживаешь?

– Ну, со мной-то все в порядке. Пашу, как раб на галерах, – подмигнул он. – Вот видишь, даже и сейчас. – Дима саркастически скривился и обвел рукой подчиненных. – Ну вот скажи, Репин, насколько надо быть далекими от народа, чтоб не суметь организовать конкурс «Девушка с улицы»?

– Не знаю, Дим. Я от вашего гламура далек, как Одиссей от Ханты-Мансийска. А что случилось-то?

Случилось следующее. Аленушкин дал редакции задание организовать конкурс для читательниц. По задумке, самые обычные девушки должны были прислать в журнал свое фото в купальнике или топлесс, из них отбиралась сотня, их печатали в журнале, а потом методом жюри выявляли победительницу, которая и получала приз – полностью оплаченный тур в Париж.

– А в чем проблема-то? – я пожевал тоненький ломтик сладковатого хамона, долил еще вина. – Это ж проще пареной репы. В чем сложность-то?

– Как в чем? Не могут найти девок!

– Сто девок? – уточнил я. – В России нет ста девок?

– Сто, мать их, – кивнул Аленушкин. – Всего сто девок. Не знают, как искать.

– А анонс-то в номере печатали? – осторожно поинтересовался я.

– Обижаешь, – ответил Дима. – Печатали, и не в одном. Только проку от этого, как с козла молока. Шлют в основном из глухой провинции, причем такую хуергу, что невозможно даже смотреть, а не то чтоб в номер давать.

– А Интернет?

– Что Интернет? – Аленушкин вопросительно приподнял бровь.

– Ну, «Живой журнал» хотя бы... У тебя есть там регистрация?

– Это в «ЖЖ», что ли? Да, в редакции почти у каждого есть. Это ж модно сейчас. А что делать-то с этим? Как применить практически?

– М-да. Сколько девок уже есть в наличии?

– Ну, – пожал плечами Аленушкин, – хрен его знает. Вон, у главного редактора спросим. Марик, сколько готовых телок у тебя есть на конкурс?

– Фтук двадцать, – даже не глядя в мою сторону, прогундосил жирный Марик, яростно пожирая утиную ножку и небрежно вытирая ладонью стекающий по подбородку жир. – Офтальные или чудовища какие-то сраные, или живут в каких-то сраных жопах мира, в Красноярсках сраных всяких, в Казани сраной какой-то, или на сраных Дальних Востоках с Нижними сраными Тагилами и всякими Новгородами. Я ващеее даже не представляю, – проблеял он, – где находятся все эти сраные дыры.

Я этого типа не переваривал органически. Настолько мерзкого сноба мне видеть еще не приходилось. То, что он не способен решить вопрос с девушками, не удивительно: парень вообще не по этой части. Освиневший московский гламурный педераст даже ради приличия не интересовался этим конкурсом всерьез: ведь туда невозможно пропихнуть кого-нибудь из своих многочисленных любовников.

– Понимаешь, в чем тут еще проблема, – брезгливо отвернувшись от него, говорил мне Дима. – Очень желательно, чтоб телки были из Москвы. Ну, или откуда-нибудь совсем близко. Потому что везти сюда девушку из какой-нибудь Сибири довольно накладно. Но говорить об этом мы вслух не можем. Для нас ведь, типа, все читательницы равны. Лично для меня они и вправду равны, но в финансовой службе этому не поверят.

– Сейчас попробуем, – ответил я. – Ноутбук есть?

Ноутбук с подключенным Интернетом материализовался на столе словно из воздуха.

– Куда заходить?

– Ща, погоди, не спеши, – я настукивал на клавиатуре livejournal.com. – У меня там тоже блог есть. Ну, как блог... Тысячи полторы человек меня там читают, я ж, типа, известный журналист. Сейчас повешу объяву с информацией, попрошу ее распространить, и все.

– Что все? – Аленушкин перевел непонимающий взор с ноутбука на меня. – И что?

– И все, Дим. Люди прочтут, повесят у себя в блогах ссылки на мою объяву, и это прочтет и распространит еще больше народа. И так в геометрической прогрессии. На какой адрес фотки-то слать?

– Мне кажется, что этот сраный гастарбайтер порет какую-то сраную ахинею, – вдруг проскрипел сальный пидор. Утку он уже дожрал, принялся за пармскую ветчину. – Впрочем, можно указать мой личный почтовый ящик. Пусть мне и шлют. А я разберусь.

Отличная мысль. Я злорадно ухмыльнулся и с удовольствием вписал в объявление адрес этого жирного козла. После чего сложил ноутбук, выпил еще стакан вина, встал со стула и откланялся.

Звонок от Аленушкина раздался уже на следующий день. Магическое название известного на всю Россию журнала, помноженное на халявный вояж в Париж, очень быстро сработало мощнейшим артиллерийским залпом. Личный почтовый ящик Марика в течение нескольких часов засрали так, что вся его любовная гомопереписка исчезла в селевом потоке фотографий разнообразных девушек со всех концов страны. В течение почти целых суток заплывший дурным жиром пидор был вынужден сидеть у компьютера и поминутно обновлять почту, чтоб не пропустить любовное письмо от какого-то модного дизайнера, с которым у него были романтические отношения.

Рассказывая об этом, Аленушкин ржал чуть ли не в голос. Пидарасов он и сам терпеть не мог, поэтому удовольствие от процесса испытал неподдельное. Это и понятно: представьте себе рожу гомосексуалиста, вынужденного перелопачивать тысячи фотографий красивых полуголых девушек.

Через месяц Дима позвонил еще раз и предложил войти в состав жюри на окончательном мероприятии. Сославшись на занятость, я вежливо отказался. Все-таки гламурные тусовки мне не по нутру. И я ничего не мог с этим поделать.

Зато за информацией я не брезговал спуститься на дно любого вертепа и ничего не боялся. Поэтому мне везло. Эпизодом, окончательно укрепившим меня на занятых позициях, стало крупное журналистское расследование.

Я внедрился в одну крайне неприятную религиозную секту. Пишут о сектантах не очень много. Отчасти и потому, что эта среда – достаточно закрытая и опасная. Погрузиться в нее решаются единицы. Меня же такие ситуации, напротив, заводили. Я вооружился маленьким диктофоном, перевоплотился в лопоухого москвича с квартирой и гаражом и в полтора месяца стал там абсолютно своим парнем.

Как я и предполагал, проповедническая деятельность секты оказалась лишь прикрытием для финансовых афер по всей стране. У криминальных сектантов имелись свои явки фактически в каждом городе России. Толпы оболваненных ими лохов продавали квартиры и несли «духовным пастырям» последние сбережения. У правоохранительных органов вопросов к ним не возникало: блаженненькие, что с них взять. Но хватка у «блаженненьких» была бульдожья.

После моего материала – с убедительными фотографиями и съемками скрытой камерой – организаторов секты попросту посадили в тюрьму: уголовщина была налицо. Резонанс был таков, что последовало несколько пристальных телесюжетов, а редакцию забросали исками. У нашего особняка чуть ли не ежедневно собирались стихийные пикеты сектантов. Меня же эти бараны вместо благодарности готовы были разорвать на куски. Я особо не парился, но Геннадий Артурович во избежание дальнейших инцидентов отправил меня в отпуск. И я поехал домой, в Киев.

XVI

Целыми днями я бесцельно болтался по улицам, разглядывая стремительно меняющийся город, да посещал расплодившиеся на каждом углу заведения. В это утро я сидел в новой вареничной на Эспланадной улице, куда тоже забрел случайно – привлекла красивая летняя веранда.

Вареничная оказалась вполне себе ничего. Хотя эклектика интерьеров в помещении такая, что хоть святых выноси. Тут тебе и люстры – уменьшенные копии тех, что висят на Казанском вокзале, и какие-то шкафы с закусками в виде колодцев в натуральную величину, а венчают все это буйство красок абсолютно хайтековских расцветок стены и очертания барной стойки. Вдобавок ко всему над всеми этими рушниками и кокошниками парят дешевые плазменные панели, а в импровизированном загончике у входа живет свинья. Живая, только маленькая. Но запаха от неё, как ни странно, никакого не чувствовалось.

В общем, для Киева сойдет. Не Москва небось. В провинциях вообще частенько стремятся достичь московского уровня, а то и переплюнуть его, и подчас эти стремления бывают очень смешными.

Поймав себя на мысли, что рассуждаю уже, як щирый москаль, я улыбнулся. Благо что сало, борщ и холодец с хреном в заведении оказались на таком великолепном уровне, что на аляповатые интерьеры я очень быстро перестал обращать внимание.

Насытившись, я заказал двести грамм перцовки и окончательно расслабился. Немного подпортили впечатление соленья, которые оказались настолько пропитаны уксусом и прочими резкими маринадами, что ими просто невозможно было закусить, не скосоротившись и не тряся головой.

Этот крепко сбитый парень увидел меня с улицы, когда я добивал последнюю рюмочку и уже попросил у официантки счет. Меня это особо не смутило – всякого рода читатели узнавали меня порой в самых неожиданных местах.

– Это ведь ты про наших хохлов-строителей писал? – спросил он. – Я тебя в интернете постоянно читаю.

– Угу, – вежливо кивнул я. – Спасибо.

– Ты молодец, – заявил здоровяк. – Лихо ты их... Меня Стас зовут, – представился он. – Не ожидал, что когда-нибудь познакомлюсь с тобой. Ты интересный человек.

– Спасибо, – я снова вежливо кивнул.

– Ты это, Илюх... – чуть помялся парень, – я тут рядом живу. Давай со мной, если не занят? У меня там сейчас масса интересного народа, они о тебе тоже наслышаны. Я просто вышел бухла прикупить, а тут ты... Нам будет очень приятно, правда. Ты не думай, люди там все адекватные, так что можешь вообще не париться.

Я согласился. Заняться-то действительно было нечем, знакомых в Киеве почти не осталось. Во всяком случае тех, с кем хотелось бы посидеть, поговорить. Интуиция подсказывала, что в гостях у Стаса никаких геморроев меня не ожидает.

Мы зашли в супермаркет, закупили водки и всякой мелочи на закуску. Потом у станции метро «Дворец Спорта» поднялись по раздолбанной лестнице на холм и оказались на Госпитальной, где собственно и находился дом, в котором жил Стас. Увидев обшарпанную пятиэтажку, я поморщился – мне очень хорошо известно, каким отвратительным может быть жилище в таком крысятнике. Мы вошли в подъезд, поднялись пешком на третий этаж.

Глухая и на первый взгляд непрошибаемая металлическая дверь была чуть приоткрыта, из квартиры доносился гомон тусовки. В коридоре я споткнулся о кучу разнокалиберной обуви и сразу же понял – здесь скучно не будет. Еще стало очевидно даже при беглом осмотре, что киевские типовые пятиэтажки от московских отличаются довольно существенно.

Четырехкомнатная квартира оказалась неожиданно огромной и в весьма приличном состоянии. Бардачной малиной здесь даже отдаленно не пахло. Довольно высокие потолки, большие комнаты – красота. Кухня, куда мы сразу прошли со Стасом, тоже отличалась выдающимися размерами, к тому же комплектация ее являлась самым что ни на есть золотым сечением холостяцкого стандарта: там было всё: от соковыжималки и микроволновки до тостера и посудомоечной машины, причем все это механическое великолепие было весьма недешевым.

Хозяин явно всю сознательную жизнь прожил без постоянной женщины и хорошо представлял, что ему нужно для минимизации усилий, прикладываемых к приготовлению еды. Не обязательно, конечно, что он всем этим постоянно пользовался, но сам факт. Хотя, в плексигласовых внутренностях соковыжималки просматривалась какая-то серо-зеленая субстанция. И хоть она давно засохла и поросла плесенью, было ясно, что иногда агрегатом все-таки пользуются.

Пол был вполне предсказуемо завален грудами пустых бутылок, а на столе красовались развалы грязной посуды. Народа в квартире оказалось человек пятнадцать, а то и все двадцать. Подсчитать точнее не удавалось, потому что происходила постоянная ротация – уходили одни, приходили другие. Причем многих из них толком не знал даже сам хозяин.

Как обычно и бывает с такими вот широкой души раздолбаями, их безоглядное гостеприимство порой становилось предметом злоупотребления для бесконечной шоблы самых разных друзей-приятелей. Стасу в любое время мог позвонить какой-нибудь Миха с Сахалина или Ольга из Винницы и поставить перед фактом, что завтра-послезавтра в Киев на несколько дней заявится очередной досужий гость, которого нужно приютить. Безотказный Стас только согласно мотал головой. Впрочем, такая ситуация его вполне устраивала – общество и общение ему нравились, и в праздношатающихся по его квартире, гомонящих и нон-стопом бухающих компаниях он чувствовал себя, как рыба в воде.

Стас представил меня народу, вызвав немалый ажиотаж. Все так или иначе читали мои статьи, но самый большой интерес, разумеется, на Украине вызывала история с Третьяченко. Здесь он был действительно известной и могущественной фигурой, и каждому было любопытно пообщаться с человеком, который разрушил его бизнес и выдворил из России. Со мною все перезнакомились, поощрительно хлопали по плечу и весело предлагали выпить. Я был совершенно не против.

Девушка материализовалась в этой куче народа внезапно. Будто на тихом монастырском подворье сверху ударили колокола. Один, потом второй, и вот уже звенят переливами ярко и сочно, превращая остальную окружающую среду в размытую, не заслуживающую никакого внимания дымку.

Точно так же вдруг зазвенело у меня в голове, я растерялся, приоткрыл рот и на мгновение замер.

Лет двадцати пяти, довольно высокая, почти с меня ростом. Стройный, динамично очерченный силуэт; почти прозрачная чистая кожа; безукоризненно правильные черты лица; огромные, выразительные серые глаза; темные, чуть волнистые волосы до плеч. Такой типаж никогда не укладывался в мои предпочтения. Мне всегда больше нравились высокие блондинки с убедительными формами. Вроде теннисистки Анечки Курниковой. Но в этой... что-то в ней определенно было.

– Я Мария, – улыбнулась она. – А ты правда-правда тот самый Репин?

– Правда-правда, – механически кивнул я, обалдев от ее улыбки.

– Так, Стасик, – безапелляционно заявила она хозяину. – Ты как хочешь, но этого молодого человека я у вас забираю. Здесь мы не пообщаемся. А у нас с ним, сам знаешь, есть о чем поговорить. – На этих словах я удивленно приподнял бровь: ничего себе напор. – Обещаю вернуть в целости и сохранности.

– Как знаешь, Маш, – уважительно-согласно кивал головой Стасик. – Ты не беспокойся, – обратился он ко мне, – Машка уже давным-давно хотела с тобой познакомиться.

– Оу, – я наконец немного ожил и галантно склонил голову. – С такой девушкой я готов отправиться хоть на край света. Хоть пешком.

– Даже не рассчитывай, – срезала она меня. – Ограничимся беседой в кафе.

– Куда ты его, Маш? – поинтересовался у порога Стас.

– Да вон в «Шинок», здесь рядом, на Леси. Потом обратно привезу.

Интересно, что ей от меня надо? Мы спустились во двор. У подъезда моргнул сигнализацией маленький двухдверный «мерседес». Неплохо для молодой девушки, прямо скажем. Маша взглядом пригласила меня садиться.

XVII

Через пять минут, проехав пару светофоров по бульвару Леси Украинки, мы уже парковались у кафе. Судя по пестрому ассортименту припаркованных на стоянке машин – от жигулевских «девяток» до джипов «лексус», заведение довольно демократичное. Когда я жил в Киеве, на этом месте его не было. А может, и было, не помню. Не ходил я по заведениям особо. Денег-то не было.

«Шинок» оказался неплохим рестораном с украинской кухней и характерным дизайном. Отсеки, в которых расположены столы и скамейки, разделены плетеными из прутьев перегородками. На перегородках висят домотканые ковры, пушистые белоснежные овечьи шкуры, с рубленного тяжелыми деревянными балками потолка свисают связки высохших початков кукурузы и головок настоящего чеснока. Над головами нависает полка с банками домашних солений. Это не декорации – соленья все настоящие, их можно в любой момент заказать и съесть. Откуда-то сверху доносится посконно-аутентичная украинская песня, что-то вроде: «Прыгнем, да на коня, выпьем за Василя».

На столе запотевшая бутыль мутноватой, прохладной, живой хреновухи, несколько деревянных кругов с различными сортами сала, большая тарелка со щедро наваленными соленьями в рассольной росе. Все это для меня, я успел проголодаться. Цены в заведении смешные, особенно по московским меркам. Я от таких давно отвык.

Маша пьет кофе и молча изучает меня ироничным, но явно заинтересованным взглядом. Я пока тоже молчу. Мне не по себе. Я начинаю окончательно осознавать, что эта девушка мне нравится. Очень, очень нравится.

Разумеется, она это видит. Не может не видеть. Мною овладевает какое-то подобие тревоги. Интересно, чего она от меня ожидает? Маша не очень-то похожа на какую-нибудь из обычных моих поклонниц, молоденьких студенток московских журфаков. Те смотрят на меня с наивным обожанием и с придыханием ловят каждое мое слово. Маша слишком очевидно не такая.

По помещению фланирует колоритнейший разносчик наливок в национальной одежде – расшиванке и шароварах, хитро поглядывая на гостей – на поясе у него висит целая батарея различных бутылочек. Чтоб не сидеть напротив Маши совсем уж столбом, я делаю в его сторону приглашающий жест. Клюквенная, лимонная, перцовка, некая «чоловича сила» на сельдерее, сливовая, апельсиновая, вишневка, и какой-то спотыкач, на поверку оказывающийся обыкновенным самогоном, настоянным на кофе. По его заверениям, все это великолепие он изготовляет собственноручно.

Я пробую одну за другой. Маша улыбается. Я снова наливаю себе хреновухи, делаю большой глоток. Невероятно вкусно. Сейчас, погоди, меня немного развезет и я расслаблюсь.

– Симпатичный ты, оказывается, – говорит Маша. – Лучше, чем с монитора.

Я глупо улыбаюсь.

– Тебя вправду, что ли, Шидловский на улице нашел? – спрашивает она.

– Кто?

– Ах да, прости... Стас, Шидловский его фамилия. Прямо так на улице и подошел?

– Угу, практически, – подтверждаю я. – В интернете полно моих фотографий. Видимо, поэтому и узнал.

– Ну, он вообще часто рассказывал о твоих подвигах, – она снова улыбается. Черт побери. От ее улыбки у меня начинаются проблемы с адекватностью. – Так что он твой поклонник. Ну или постоянный читатель, как удобно.

– Ну, круто, – рассеянно роняю я.

– Тут столько о тебе разговоров было, – тем временем продолжает Маша. – Третьяченко рвал и метал.

Я усмехнулся:

– Надо думать. Вероятно, он поимел большие неприятности.

– Да не то слово, Илья. Ты даже не представляешь, сколько он потерял денег. Не говоря уж о подорванной репутации. Он тогда вообще еле выкарабкался.

– Да мне безразлично в общем-то, – пожал я плечами. – Что мне до него? Я даже не знаю, как он выглядит. У меня таких третьяченок будет еще много.

– Возможно, – Маша задумчиво покрутила в руках зажигалку. – Но ты все-таки гражданин Украины. Он вполне способен доставить тебе неприятности.

– Мне кажется, что если бы у него всерьез возникло такое желание, то этих неприятностей я уже огреб бы по самую ватерлинию.

– В общем ты, конечно, прав. По большому счету он понимает, что ты не имел ничего против него лично. Пожалуй, только поэтому ты еще жив и здоров. Просто не попадай в его поле зрения, и все будет хорошо. Вообще-то он мужчина основательный, у него на тебя целая папка есть, в ней вся инфа, вплоть до размера обуви.

– А почему ты об этом знаешь? – изумился я. – Ты что, его секретарша?

– Нет, ну что ты, – Маша опустила взгляд, аккуратно достала из пачки сигарету, прикурила и чуть застенчиво улыбнулась. – Я его жена.

Рука с дымящейся сигаретой предательски дернулась. Также дернулся правый глаз, кулаки судорожно сжались, а настроение рухнуло куда-то под ноги и мгновенно превратилось в полное говно.

– Гражданская, – почему-то быстро уточнила она.

Немного полегчало. Значит, не жена. Уже лучше. Хотя какая разница? Полученное известие здорово меня осадило, вернув с небес на землю, но сердце все равно сжалось и щемило. Ну, за что мне такое? Почему именно мне? Почему меня угораздило с первого взгляда влюбиться в подругу парня, который при первой оказии раздавит меня, просто щелкнув пальцами?

То, что я именно влюбился, не вызывало никаких сомнений. Я себя знаю. Я без нее теперь чувствовать себя нормально не смогу. Она мне сниться теперь будет.

– З-забавно, – с трудом выдавил я кривую улыбку. – Интересный расклад. И давно вы уже вместе? Тогда уж расскажи мне, пожалуйста, что он за человек хоть.

Некогда Маша училась на факультете иностранных языков и время от времени подрабатывала техническими переводами. По одному из объявлений оказалась в фирме Третьяченко, где платили очень неплохие деньги, а занятость была не ежедневной. Вскоре настал тот день, когда она пересеклась и с самим боссом.

– Замуж за него я не стремилась, – продолжала она. – Где он, а где я. Все произошло как-то само собой.

В ее пользу сработало и то обстоятельство, что она не только владела устным и письменным английским, но еще и факультативно выучила турецкий. По ту сторону Черного моря у Третьяченко тоже были какие-то интересы. Постепенно он стал брать Машу в заграничные командировки. Знаки внимания, конечно, оказывал, но Маша не принимала их всерьез. Так, легкий служебный роман. А в один прекрасный день он заявил, что она переезжает к нему. И девочка, выросшая в обычной семье на окраине города, не нашла в себе сил отказаться от предложения богатого и влиятельного мужчины.

– Очень милый и приятный, настоящий джентльмен, – каждый ее комплимент в сторону Третьяченко вызывал у меня приступ зубной боли. – Подчиненные его обожают. Ему несвойственны жлобство и понты, как большинству наших новых хохлов. Артемий Андреевич – человек с высшим техническим образованием. Со второй, кажется, половины восьмидесятых служил в ГРУ. После развала Союза ненадолго оказался в Службе безопасности Украины, занимался там экономическими преступлениями. Потом подался в бизнес. Вот тебе вся общедоступная информация, – улыбнулась Маша. – Чтоб ты хоть понимал, с кем связался.

– Да не связывался я с ним, – с некоторым раздражением ответил я. – Мне на него вообще наплевать с высокой колокольни. Я без пяти минут гражданин России, какое мне дело до Третьяченко? Что ж мне теперь, и родителей не навестить? В щель забиться?

– Это вовсе ни к чему. Просто не лезь на глаза. Ты мне нравишься, – вдруг вырвалось у нее. – Ну, то есть... мне импонирует твоя деятельность, и вообще. – На лице ее промелькнуло смущение. Впрочем, ненадолго. – Короче, чего мы тут огород городим. Просто мне не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось. А теперь все, – заключила она, – мне пора ехать. Пойдем, довезу обратно. Было приятно с тобой познакомиться.

– А что, – растерялся я, – мы больше не увидимся?

– А смысл? – Маша вопросительно приподняла бровь. – Да и как ты себе это представляешь? Поехали уже, – она нетерпеливо взглянула на часы.

– Знаешь, Маш, – я чуть помедлил. – Наверное, я останусь здесь. Посижу еще немного, выпью, перекушу... Ты можешь ехать. Спасибо за компанию.

Вообще-то сейчас мне совершенно точно не до развеселого кавардака в Стасовой квартире. Нужно бы разобраться с переполнявшими меня противоречивыми эмоциями. В то же время от мысли, что вот прямо сейчас она уйдет и я больше никогда ее не увижу, у меня встал комок в горле и овладело беспомощное отчаяние. Видимо, все это явственно отразилось на моем лице. Потому что Маша вдруг подошла ко мне, поцеловала в щеку, быстро провела ладонью по моему лицу и сказала:

– Все хорошо... Все у тебя будет хорошо. Не ищи меня только, ладно? Очень прошу.

После чего подхватила со скамьи сумочку, махнула на прощанье рукой и скрылась с глаз.

У Стаса оказаться мне все-таки пришлось. После Машиного ухода я подозвал разносчика, посадил его напротив и принялся судорожно закидывать в себя стопку за стопкой. Разносчик уже не балагурил, понимающе молчал. Несмотря на то что кусок в горло не лез, захмелеть не удавалось. Очень уж крепко держало подсознание всю дикость ситуации.

До сих пор образ Третьяченко столь явственно в моей жизни не появлялся. Да, я знал, что где-то в Киеве у меня есть могущественный недоброжелатель – но и только. Он мне был глубоко безразличен. Слишком далеко друг от друга пролегали наши жизненные параллели. Но теперь-то, понятно, ситуация изменилась и начинала принимать какие-то совсем уж гротескные формы.

Маше-то, понятно, я не особенно интересен. Сравнивать олигарха и журналиста даже не смешно. Следовательно, ни на что серьезное с ней рассчитывать не приходится, а на одноразовый флирт с ее стороны видимых причин не наблюдается. Вон, даже номер телефона не оставила.

С другой стороны, и о Третьяченке она тоже говорила без какого-то особого блеска в глазах. Что-то не похоже, что она так уж его любит. Хотя какое мне, собственно, дело? Навыдумывал себе черт знает что. С таким же успехом я мог бы сдуру влюбиться в английскую, скажем, королеву. И тоже сидеть и загоняться на предмет взаимностей. Идиотизм.

Я выпил очередную стопку какой-то наливки. Вкуса уже не разбирал, просто ткнул пальцем в одну из бутылочек. В голову вдруг бухнуло волной внезапно накатившего опьянения. Меня повело. Я дождался счета, вышел на улицу и зашагал по бульвару в сторону Госпитального переулка. Домой к родителям не хотелось. Эмоционально день выдался не самый простой. И наедине с собой легче мне сегодня не станет. У Стаса же я сейчас допьюсь до нужной кондиции и просто вырублюсь где-нибудь в углу. А завтра разберемся. Утро вечера мудренее.

Вообще-то с девушками у меня особых проблем нет. А какие могут быть с ними проблемы? Ну, разве что в юности. До службы в армии у меня имелась некоторая личная жизнь. Все как положено: прогулки за ручку по городу, поцелуйчики в парках и темных уголках, какие-то милые подарки и прочие сопутствующие нехитрые радости. Не могу сказать, что душа пела и плясала, но было спокойно. Я был совершенно уверен, что после армии устроюсь на работу, женюсь, у нас будут дети и мы проживем всю жизнь долго и счастливо. И умрем в один день, а как же. Но контакты наши прервались почти сразу же после начала моей службы.

Я получил от нее только одно письмо, а потом и вообще узнал, что долго и счастливо моя избранница теперь планирует прожить с кем-то другим. И движется в этом направлении с поразительными упорством и последовательностью, включив в круг активного поиска даже и моих ближайших товарищей. Пару дней я для порядка честно пытался горевать, а потом понял, что на самом-то деле мне почему-то безразлично. Пожал плечами и выкинул прелестницу из головы.

Исступленно фонтанировать гейзерами эмоций в сторону человека, которому на тебя наплевать, в мои планы не входило. К тому же я и тогда уже все-таки верил, что настоящая любовь существует не только в книжках, и где-то в глубине души догадывался, что заключается она не в том, что у нас было с этой девицей, а в проявлениях совсем иного рода.

После переезда в Москву мне, по вполне понятным причинам, долгое время было не до личной жизни. Когда же я состоялся в профессии, в моей орбите девушки стали возникать одна за другой. Самого разного возраста, социального статуса и интеллектуального багажа.

Достижение это, прямо скажем, нехитрое – я свободный мужчина в расцвете лет и сил, умею говорить и слушать, нормально выгляжу. Поэтому личный состав моих девушек широк, многогранен и постоянно ротируется. Количество их не означает моей эмоциональной незрелости – по большому счету мне было бы более чем достаточно одной-единственной.

Беда в том, что эта единственная должна быть еще и любимой. Другое дело, что с возрастом полюбить кого-либо становится невероятно сложно: не только возрастают требования к качеству объекта, но и повышается объективность его восприятия, а это далеко не всегда способствует развитию нормальных взаимоотношений. Особенно при таком-то богатстве выбора.

Как правило, долго они у меня не задерживаются. Ну, или я у них, кому как угодно. Максимально отношения мои длились ровно до того момента, пока мы не дозревали до идеи вместе пожить. Вот тут-то все и начиналось. Точнее, заканчивалось.

В большом городе, да еще с таким безумным графиком, строить отношения реальным почти не представляется. К тому же я, честно говоря, никогда не понимал до конца, в чем заключается подобного рода «строительство», и категорически не желал ограничивать себе сознание какими-то бытовыми вопросами и общепринятым традиционализмом.

Например, до меня настойчиво пытались донести, что неплохо бы запомнить дни рождения ее родителей. Вроде бы ничего космического в этом посыле нет, кроме одного – ее родители были мне совершенно по барабану. Нет, ну иногда я все же знакомился с родителями своих девушек, но это никогда не являлось чем-либо большим, кроме как жестом доброй воли и вежливости, и жестом далеко не всегда взаимным. И вот, спрашивается, с какой стати я должен париться датами рождения людей, которых видел лишь пару раз и которые, к счастью, на более частых встречах не настаивали?

Выгуливать ее собаку я тоже наотрез отказывался. Ну вот что, что мне делать, если я терпеть не могу собак? А совместные походы в магазины так и вовсе вызывали у меня приступы натуральной паники вкупе со вспышками ненависти к человечеству. Да и вообще находились сотни причин, которые в итоге и пускали ко дну очередную неудавшуюся ячейку общества.

Потому что как ни крути, а любовь состоит из абсолютного, по умолчанию, доверия и взаимопонимания друг друга с полуслова. А какое может быть взаимопонимание между людьми, у которых из общего – лишь куча социальных условностей и крыша съемной квартиры над головой?

И что мне оставалось делать? Правильно – не париться. Вот я и не парился. Засыпал и просыпался с той, которая попадется под руку, но чаще один.

И вот, увидев Машу, я чуть ли не впервые в жизни почувствовал, что – все. Все уже случилось. Теперь просыпаться с другими женщинами мне станет куда сложнее.

– Да ты что, брат! – Стас вытаращил глаза, едва услышав от меня соображения по поводу сегодняшнего происшествия. – И думать забудь! Вообще ее из головы выкинь. Ты вообще понимаешь, на что разеваешь хавало?

– Понимаю, – уныло кивнул я, разливая уже осточертевшую за сегодня водку. Опьянение волнами расходилось по телу, но голову все равно не отпускало. – Все я понимаю.

– А мне кажется, что не понимаешь. Даже если б ты не был тем, кто есть, тебя бы в пять минут стерли с лица земли к чертовой матери. А в твоем случае так и вообще... Не, ну ты спятил, что ли, совсем? Да не дай бог, чтоб ты просто оказался у Третьяченки в поле зрения! А уж если он вдруг чего заподозрит насчет Машки, то тебя вообще на хер заживо дотла сожгут. Понимаешь?

– Понимаю, – снова кивнул я.

– Не понимаешь, – грустно констатировал Стас. – Ладно, расскажу еще кое-что. В общем, ухаживал за Машкой один парень. Долго ухаживал, любил ее сильно. Еще с универа, он там учился с нами вместе. Ну, как бы она и не против особо была, он ей тоже нравился, но без фанатизма; Машка в этом смысле вообще разборчива очень и на каждого подряд не бросалась никогда. Просто хороший парень...

– И чего? – я чуть улыбнулся. – Третьяченко его убил и съел?

– Чего ты лыбишься? Не знаю, кто кого убивал и съедал, но практически в одно время с переездом Машки к Третьяченке этот парень пропал.

– Как пропал? В каком смысле?

– Да в самом прямом. Тупо рассосался с горизонта, как и не было никогда.

– Куда? – недоумевающе вопросил я. – Как рассосался?

– Илюх, – подался вперед Стас. – Ты совсем не врубаешься, что ли, с кем связался? Вот сам подумай, куда он мог пропасть. Просто пропал, и все. Мать его тревогу подняла, все морги и ментовки обзвонила, всех знакомых на уши поставила, в розыск его объявили практически сразу.

– И что, не нашли? Может, куда-нибудь на Гоа от расстройства с концами отвалил?

– Да какое Гоа, старик... Я ж тебе говорю, пробили по всем щелям и инстанциям. За границу Украины он не выезжал, документы все остались дома, мобильник просто как-то сам по себе перестал подавать сигналы, и все, нет человека. Как и не было никогда. Мать еще полгода металась по ментовским кабинетам, она ведь одна его растила да поднимала, единственный сын. Но долго не выдержала: слегла, да и сгорела за неделю. Умерла.

– Ничего себе, – я чуть не поперхнулся. – И что? А что Маша?

– А шо Маша? Она ж железная, блядь, леди. С виду спокойна и невозмутима, как шагающий экскаватор. Но вот как-то раз мы напились с ней вот тут у меня, ну и я осторожно так спросил, что она об этом думает. А она вдруг расплакалась, чего на моей памяти вообще ни разу не случалось, и сказала, что подозревать-то она может кого угодно, но что это изменит? И что как-то раз в запале не выдержала, да и спросила у самого Третьяченки прямо в лоб, что, мол, ты, скотина, сделал с таким-то и таким-то?

– И что Третьяченко?

– Просто пожал плечами и преспокойно ответил, что впервые о таком слышит. И даже, типа, готов посодействовать в поисках, раз ей так дорог этот ее однокурсник. Ну, тут она вообще все сразу поняла. Стал бы этот ревнивый козел помогать ей молодого парня разыскивать, ага.

– Замечательная история, – я потянулся за сигаретой, прикурил.

– Я тебе и говорю, хрен чего докажешь. Невозможно проломать башкой глухую стену. Так что не совался бы ты туда, Илюха. Оно тебе надо?

– Похоже, что очень, – я снова механически потянулся к бутылке, налил. – Очень, очень надо. Никуда я теперь не соскочу. У тебя никогда не бывало, что вот просто посмотришь на человека, и сразу ясно, что это твое, без вариантов?

– Тем хуже для тебя, – Стас пожал плечами. – Хорошо хоть, что влюбился ты именно в Машку. Это успокаивает.

– Тебя не поймешь, – улыбнулся я. – То меня за нее сожгут, то тебя это успокаивает.

– Да не, – он встал, подошел к холодильнику, достал еще бутылку. – Просто она умная очень. Да и живешь ты в Москве, а не здесь. Перетопчешься, ничего. Да даже и здесь ты против ее желания никогда ее не найдешь.

– Ну, вообще-то я журналист, – с иронией заметил я. – Найду, если понадобится. А ты мне разве не дашь номер ее телефона?

– Не дам я тебе номер ее телефона, – твердо сказал Стас, ожесточенно кромсая ножом здоровенный брус сала. – Не дам. И никто не даст. Потому что я не хочу, чтобы когда-нибудь Третьяченке на стол положили распечатку ее звонков и смс-переписки. Да и ты, – он бросил на меня косой взгляд, – думаю, вряд ли этого хочешь. Так что, брат, что-то мне подсказывает, что ты ее попросту больше никогда не увидишь.

– Да я не настаиваю, – я снова грустно улыбнулся. – Если все так, как ты говоришь, то, разумеется, мне лучше здесь вообще не отсвечивать. Мне вовсе не хочется узнать, что у нее из-за меня неприятности. Поеду-ка я назад, в Москву. Поработаю. Отвлекусь. А там, глядишь, и полегчает.

– Верное решение. Вот увидишь, так реально будет лучше для вас обоих. К тому же, как я уже упоминал, Машка достаточно решительный человек, и далеко не дура. Так что если у тебя, дружище, есть хотя бы маленький шанс, – Стас улыбнулся, – то ты об этом совершенно точно узнаешь.

– Ну, вот и хорошо. Тогда сегодня останусь у тебя, если ты не против, а вечером сяду в поезд и поеду домой... в Москву, то есть.

В подъезде послышался топот множества ног. Входная дверь бухнула, раздались гомон и смех, квартира наполнилась множеством голосов. В кухню начал набиваться пришедший с гулянок нетрезвый народ.

XVIII

В поезде не спалось. Общаться ни с кем не хотелось. В вагоне я раскрыл ноутбук и попытался писать. Получалось плоховато. Если честно, совсем не получалось. Маша занимала все мои мысли.

Меня раздирали противоречия. С одной стороны, бесперспективнее варианта сложно даже придумать. С другой – ведь смог же бомж с вокзала стать журналистом, да еще и достаточно известным. Жизнь порой выкидывает удивительные фортели. Поэтому здравый смысл я гнал прочь, хоть и понимал, что легко не будет.

Так я проколобродил всю ночь. Утром поезд подплыл к платформе Киевского вокзала, почти незаметно остановился. Закинув ноутбук в рюкзак, я механически провел по волосам расческой, ответно улыбнулся проводнице и вышел из вагона. В кармане заерзал мобильник. Странно. Кто бы это мог быть с утра пораньше? Свои в такое время не звонят, а на чужих мне сейчас было глубоко наплевать. Безразлично скользнув взглядом по моргающей на экране надписи «номер не определен», я нажал на кнопку приема.

– Илья, не спишь? – голос в трубке заставил меня споткнуться на ровном месте и словно прилипнуть подошвами к платформе. Не веря ушам, я застыл столбом посреди людского потока, не обращая внимания на толчки в бок, прикрыл трубку ладонями и весь обратился в слух.

– Нет, Маш... Не сплю. Доброе утро, – до меня наконец дошло ответить. – Чем обязан?

– Ты сегодня вечером чем-нибудь занят?

– Да нет, – я немного растерялся, – не особенно... Свободен, в общем.

– Ты извини, мне сейчас не очень удобно разговаривать, – вполголоса говорила Маша. – Давай сегодня вечером на Ярославской улице, в «Петровиче», в половине одиннадцатого, ладно? Там концерт группы одной нашей, ну, в общем, пообщаемся заодно. Договорились?

– Конечно, – я бросил быстрый взгляд на циферблат мобильника. – Обязательно буду.

– Ну все, тогда до вечера. Там найдемся. Пока.

Связь прервалась. Я в раздумьях медленно вышел на утреннюю привокзальную площадь. Мутным селевым потоком пронеслась в голове масса дел, редакций, отчетов, планерок, сдач материала и прочая тряхомудия, ждавшая меня после отпуска в Москве.

– Э! – оскалился на меня железными зубами какой-то небритый шахид, подпиравший задницей старую-престарую «жигули-шестерку»; видимо, чтоб не развалилась. – Такси нада?

– Да, конечно, – тут же среагировал я. Забросив рюкзак на заднее сиденье пожилого агрегата, я устроился впереди, пристегнулся, достал сигареты, закурил. Рухлядь взвизгнула стартером, вздрогнула и закряхтела.

– Куда едем? – довольно улыбнулся джигит.

– Во Внуково, в аэропорт. Побыстрей только давай.

– Вах, – джигит улыбнулся еще шире. – Вагызал, аырапорт. Турыст, да?

– Вечный, – теперь улыбнулся и я, отвернулся к окну и до самого аэропорта не проронил больше ни слова. И во Внуково, в каком-то баре, пока смотрел в интернете концертный график киевского филиала клуба «Петрович», я тоже сидел молча. И в киевском аэропорту «Борисполь» до самой стоянки такси тоже молчал. Только улыбался.

XIX

– Ты откуда взялся, мутант? – изумленно вытаращился Стас, увидев меня на пороге. – Я же тебя сам сегодня на паровоз сажал.

– От верблюда, – сделал я загадочную рожу и закинул в угол рюкзак. – Иду на концерт какой-то группы «Ундервуд». Знаешь такую?

– Ясен хрен. Кто их не знает-то.

– Тогда наливай.

Стас налил. Я поднял рюмку:

– Ну, за «Ундервуд».

– Вот думаю, тоже, что ли, с тобой сходить, – Стас прищурился. – А шо такого? Группа мне нравится...

– Только попробуй, – отрезал я. – Хитрая хохляцкая морда.

Мы чокнулись. Стас искоса взглянул на меня, тряхнул головой и вместо закуски повертел пальцем у виска. Глаза его, впрочем, улыбались.

С Машей мы встретились внутри заведения. Она сдержанно поцеловала меня в щеку, мы сели за столик у сцены и заказали выпить. В «Петровиче» было довольно шумно, да и вообще беседа как-то не клеилась – я просто молча смотрел на Машу. Я любовался ею во все глаза. Впрочем, она довольно скоро потеряла ко мне всякий интерес – на сцену вышли музыканты. Я было немного обиделся, но когда началось собственно мероприятие, сразу все понял.

Концерт оказался на удивление хорош, и мне доставило удовольствие лишний раз убедиться в превосходном вкусе моей спутницы. Со сцены накрывало волнами харизмы и обаяния, а от словарного запаса в текстах песен и колоссального построения фраз я просто обалдевал. Я и не подозревал, что современная русская говноэстрада способна породить такой шедевр, поэтому русскую музыку не слушал в принципе, и открытие в виде ребят из «Ундервуда» оказалось на редкость приятным.

Незаметно пролетели полтора часа, и мы с Машей оказались на улице. Глаза ее горели. Мы взяли такси, и она назвала адрес какого-то очередного заведения. Хотелось побыть в тишине.

Мы сидим в едва освещенном углу кафе, в удобных кожаных креслах. В моем бокале с виски одиноко болтается кубик льда; Маша, сидя напротив, пьет вино и курит. Она очень красивая.

– Ты когда в Москву-то?

– Никогда, – улыбнулся я. – Останусь здесь жить. Чего я там не видел? А тут есть ты.

– Не выдумывай, – она тоже улыбается. – Ты же знаешь, что здесь тебе вообще лучше не показываться. А там ты дома, и тебе ничего не угрожает.

– По-ку-ситесь на президента, – пропел я вполголоса. – У него теплый взгляд и улыбка. Но думать, что он не умеет стрелять – большая ошибка.

– Смотри-ка, запомнил, – она снова улыбается: напетая мною песенка – из репертуара сегодняшнего концерта. – Мне очень приятно, правда. Это моя любимая группа. Но, – она посерьезнела, – ты, к сожалению, не президент. И стрелять вряд ли умеешь. Хотя... взгляд у тебя тоже теплый.

– Люди с теплыми взглядами президентами не бывают, Маш, – я сбросил окурок в пепельницу-самозакрывашку. – Кстати, скоро в Киеве как раз выборы. Может, я еще успею подать заявку на участие.

– Скажи, Илья, а чего ты от меня хочешь? – вдруг спросила она в лоб. – Я ведь все вижу.

– Тебя, – вылетает автоматически. – Всю целиком. С головой вместе.

– Быстрый какой.

– Не забывай, что я живу в Москве, – я иронично улыбаюсь. – Я даже жду быстро. У нас там так.

– Боюсь, что голову мою тебе не осилить, – по ее улыбке чувствуется, что мой ответ вполне предсказуем. – А без нее все остальное не имеет никакой особенной ценности. Все, как у всех.

– Ну, не все... – как в полусне, я рассматриваю ее красивые руки. Правое запястье украшает довольно скромный с виду, но очень стильный браслет. – Не все, Маш. Ты мне нравишься вся, до кончиков ногтей.

– Это я вижу. Ты мне тоже нравишься. Но что мы теперь будем с этим делать?

– Давай просто будем, – предлагаю я. – Просто имей в виду, что я в твоей жизни уже есть. Я – данность. Хоть тушкой, хоть чучелом, главное – чтоб ты у меня была. Я тебя принимаю в любой ипостаси.

– Да проблема-то не в тебе, Илюш, – она опускает взгляд и делает глубокую затяжку. – Проблема во мне.

– Твои проблемы – мои проблемы, – заверяю я.

– Нет, Илюш, эти проблемы только мои. Ты и понятия не имеешь, какие они... Впрочем, ладно. Так что ты хочешь?

– Сделать тебя счастливой. Ну, правда. Карьера, ипотека, квартира в Москве, дети и прочее.

– Красивые, должно быть, получились бы дети, – она задумчиво меня разглядывает.

– И умные, – поддерживаю я эту затертую банальность.

– М-да... А скажи мне, коварный обольститель, почему квартиры в Москве у тебя до сих пор нет? По ипотеке. Или, как говорят наши хохлы, если ты такой умный, то почему тогда не богатый?

– Потому что не занимаюсь зарабатыванием денег, – пожал плечами я. – В мире и без того много интересного. А ты как раз превосходный стимул.

– Ты уверен, – она приподняла бровь, – что я хочу быть стимулом? А я ведь не хочу. Рядом с мужчиной мне нравится быть просто женщиной.

– Это вполне резонно, – заверяю я. – Но, видишь ли, я отношусь к разряду мужчин, которым стимул именно необходим. Без ощутимой причины вертеться, как белка в колесе, я попросту не собираюсь, понимаешь?

– Не понимаю.

– Чего не понимаешь?

– Ничего не понимаю. У мужчины, который хочет быть с женщиной, должен быть хотя бы дом. Вот представь на минутку, что я сейчас бросаю все и переезжаю к тебе в Москву. И что? Что мы будем делать? Где жить?

– Как это где? Я снимаю отличную квартиру, рядом с метро. Но ради такого дела снял бы другую, побольше... Ну, или купил бы, с кредитом на работе мне с удовольствием помогут.– Илюш, – она выпустила в потолок струйку дыма. – С каким еще метро? Пойми меня правильно. Я не хочу быть никаким, блин, стимулом. Мужчина должен быть самодостаточен безо всяких стимулов. Просто потому, что он мужчина. А ты еще пацан. И раздолбай, к тому же, – заключила она.

– С чего ты взяла, что я раздолбай? У меня просто другие ценности.

– Ну-ка, ну-ка, подробней, очень интересно, что это за ценности такие.

– Ну, хватит ерничать, Маш, – я, словно защищаясь, поднял вверх ладони. – Какая ты беспощадная, смотри-ка. Стимулом она, видите ли, быть не хочет. Понимаешь, я человек весьма объективный. Я отлично представляю себе свои возможности, способности, потенциал и прочее. К тому же я и есть самодостаточный, как бы тебе ни казалось, что это не так. Но даже зарабатывая вполне ощутимые деньги, я могу спокойно прожить всю жизнь в съемной однушке на окраине города. Потому что мне плевать. Меня не беспокоят такие категории.

– А меня – беспокоят, – непробиваемо заявляет она. – Я, к слову, и не собиралась к тебе переезжать. У меня все в порядке и в жизни, и в делах, и менять что-либо кардинально я не планирую. Просто хочу, чтоб ты понимал на будущее: надежный мужчина предпочтительнее ненадежного.

– А я хочу, чтоб ты понимала: надежность – это не настолько примитивно. Если я еще не впрягся в двадцатилетний кредит, то это вовсе не означает, что я не мужчина. У меня тоже есть потребность, чтобы моя женщина была со мною счастлива. Причем потребность инстинктивная, на подсознательном уровне. А ты мне про стимул... Скажи, ну что плохого в том, чтобы стать смыслом жизни для любящего тебя мужчины?

– Да ладно, Илюш, – она лучезарно улыбнулась. – Хватит на сегодня. У нас просто разные взгляды.

– Это ведь хорошо. – Когда она улыбается, я теряю волю. – Значит, нам не будет скучно.

– Да уж, подозреваю... Впрочем, – вдруг встряхнулась она, – какие у тебя дальнейшие планы на вечер?

– Никаких, – я пожимаю плечами, вспоминая сегодняшние перелеты. – Ну, разве что планирую выспаться, а то чего-то устал.

– Тогда поехали со мной, – она сделала знак официанту, чтоб принес счет. – Выспишься заодно.

– Куда? – Я от неожиданности вытаращил глаза. – К Шидловскому или к Третьяченке?

– Какой ты сегодня юморной. Тебя что, покусал Евгений Петросян? – она иронично смотрит на меня, допивает вино. – Не забывай, что меня уже любит один обеспеченный мужчина. Поэтому квартира у меня моя собственная. И предполагаю, что она получше, чем твоя съемная в Москве.

– Ну и язычок у тебя, Маш, – изумленно, но с изрядной долей восхищения говорю я. – Разве ж так можно? Совсем меня не щадишь.

– А ты думал, со мной легко? Поехали, Казанова.

ХХ

Прошел год. По большому счету ничего не изменилось. Работаю я на прежнем месте и пользуюсь практически безграничным доверием главреда. Платят вполне достойно. Квартиру снимаю в центре, до работы идти минут десять пешком. Вообще жить стало очень удобно.

Геннадий Артурыч уже несколько раз предлагал помочь в получении российского гражданства, а потом купить мне жилье по ипотечному кредиту. Но я все никак не соберусь. Стоит только начать, так геморроя с бумажками не оберешься, а времени на это жаль. Так бывает. Когда заветная мечта близка настолько, что ее можно потрогать, то реализовать ее не спешишь. Может, оттого, что жаль терять мечту? Но это ведь так непрагматично.

А еще одной неизменной константой в моей жизни остается Маша. Нет, она не ушла от Третьяченко, да и вообще нельзя сказать, что в наших отношениях все безоблачно и радужно, но, если отбросить всякие нюансы, то один факт точно остается незыблемым: мы друг у друга есть.

Мы встречаемся раз-другой в месяц, в Киеве или Москве, как получится. В последнее время, правда, чаще в Москве. Она зачастила сюда по каким-то делам, о которых не распространяется. Буквально на днях я встречал ее в аэропорту, с букетом наперевес.– Скажи, Илюш, – вдруг спросила она в такси, положив голову мне на плечо, – а ты аплодируешь, когда самолет приземляется?

– Нет, – сухо ответил я. – Считаю это глупостью и инфантилизмом.

– Очень хорошо, – чуть улыбнулась она. – Никогда не смогла бы родить ребенка от мужчины, который аплодирует при приземлении самолета. А в Бога веришь?

– Э-мм... – я запнулся. – Бог есть любовь, – ушел я от прямого ответа и чмокнул ее в щеку. – А в полном смысле этого слова... Вряд ли, Маш. Я верю в себя и в людей.

– Это ты зря. – Она задумалась. – Лично для меня вера очень много значит. Помогает очень. Кстати, мне нужна твоя помощь.

– Всё, что угодно.

ХХI

Снова 2004 год

На вокзале нас с Ренатом ожидал неприятный сюрприз: все доступные билеты оказались давным-давно распроданы. Оно и неудивительно: пол-Украины работает в России гастарбайтерами, откуда ж взяться билетам. Если б я ехал один, то за редакционный счет не постеснялся бы взять и спальный вагон. Более того, я мог бы заплатить даже и за Рената, но такой халявы он не любит и не примет, а сам ни в жизнь не купит – прижимистый и счет деньгам знает. Так что достались нам две боковушки, верхняя и нижняя, в самом конце вагона, у туалета.

В отсеке уже сидели четыре каких-то мужика. На столике маячила пара бутылок водки, какая-то еда, завернутая в бумажные пакеты – мужики были явно настроены побуздырять. Поезд легонько дернулся, и в забрызганных серой грязью вагонных окнах перрон Киевского вокзала медленно поплыл назад.

– О, гля! – обернулся в нашу сторону один из мужиков. – Никак еще соседи? Откудова будете? Шо, тоже на Майдан?

– Всем плачу! – покачиваясь, под грохот колес раздраженно рассказывал здоровенный хохол, представившийся Михалычем. – Всем, твою мать! Каждому менту отстегиваю. И на объекте, и в метро, и на вокзале плачу. Бардак у вас в России. Как вы только так живете, черт вас забери? Кругом одни менты: на улицах менты, на стройках менты, а у власти так и вовсе гебешники...

– Да ты знаешь, – вообще-то Рената можно разозлить и куда более безобидными фразами, но сегодня он нехарактерно сдержан. – Мы этого как-то не замечаем. Мы не бандиты, не бизнесмены, живем себе, работаем, налоги платим. Закона нам бояться нечего, мы его просто соблюдаем. Нам главное, чтоб порядок в стране был. А что до власти, то извини уж, но вам с вашим бардаком вообще молчать бы в тряпочку. Вон, гопота всякая на улицы повывалила.

– Ну да, – согласно кивнул Михалыч. – Кучма совсем охуел. А Янука мы не хотим, – рубанул он ладонью воздух. – Янук уголовная морда, за изнасилование сидел! Тот еще подсосок кремлевский, тварина мордатая. Вот Ющенка сейчас поставим! Он об Украине думает, о нации! Вот на Майдане, говорят...

– Да знаю я уже, кто такой Ющенко, – Ренат пожал плечами. – Но если бы и не знал, все равно ему не поверил бы. Фамилия какая-то стремная, – он фыркнул. – А кстати, а чё ты им отстегиваешь-то, ментам-то нашим? Ты нелегал, что ли? Ты ж хохол, а для вас какие-то там вроде особые условия при регистрации.

– Та плевать менту на твои условия! Останавливает прям посреди улицы и каже: а де, гражданин Михалыч, ваше разрешение на работу? А вот оно. А де ваша регистрация? Та вот, в паспорте лежит. А давайте тогда пройдемте в отделение на пару суток до выяснения личности, шо-то вы какой-то подозрительный, та и регистрация у вас, мабуть, не настоящая! Вон, мужики соврать не дадут. Мы вместе работаем, а я у них бугром, стало быть. И шо ты скажешь тому менту? Имеют право! Дай денег!

– Да не имеют они такого права, чего ты мелешь? – начал раздражаться я. – Если ты лох неграмотный, то кто тебе виноват? Если ты едешь работать в другую страну, то ты тупо обязан знать ее законы. Миграционные как минимум. А тебе лишь бы обосрать лишний раз Россию.

– Та тут и обсирать не надо, и так одно говно сплошное. Терпеть не можу, – скривил раскрасневшуюся от водки рожу Михалыч. – Деваться просто некуда. У нас-то вообще робить негде. Вот и приходыцця к вам мотаться. А так бы, – и он обреченно махнул рукой. – Та в жизнь бы к вам не поихал, к кацапам поганым, в вашу сраную Эрефию.

Я откинулся головой к стенке и прикрыл глаза в попытке задремать. Ренат тоже замолчал. О чем говорить с этим бессмысленным жвачным животным? Ему же не объяснишь, что Россия кормит и почти бесплатно обогревает не только его отдельно взятую, за счет России нажранную скотскую морду, а целиком всю Украину. Ему не расскажешь, что Россия за последние годы практически безвозмездно вкачала в экономику Украины десятки миллиардов долларов. И о том, что до сих пор продолжает это делать, поставляя на Украину энергоресурсы меньше чем за половину их настоящей стоимости.

Экономика этих скотов заканчивается на их собственной торбе. И какими словами, если не матом, можно ему объяснить, что он вместе со своей хохляцкой семьей и на свете-то пока живет только благодаря тому, что российская миграционная служба создала для украинцев особые, легкие условия для регистрации и получения разрешений на работу? Он просто не поймет. Он вообще это как должное воспринимает. Он обыкновенный скот со стройки. Да и что вообще можно объяснить человеку, которому незнакомо чувство элементарной благодарности? Почему вот мне, гражданину Украины, это ясно как день, а этим... Тьфу.

– Ты не думай, – говорил я, когда мы уже высаживались из такси на Госпитальном. – Украинцы не все такие. Просто мудак какой-то попался.

– Ага, рассказывай, – неприятный осадок был виден на лице Рената отчетливо. – Я ж говорил, что говно твои хохлы. Я как слышу «рашка» или «эрэфия», мне сразу отстреливает мозг. Человек, ляпнувший такое в любом состоянии, перестает для меня существовать. А тут даже и по морде дать неудобно, поезд ведь, люди вокруг. Какого черта я поперся сюда, спрашивается? Мне противно, когда какой-то козел обливает помоями мою страну, которая его кормит.

– Да ладно тебе, успокойся. У нас вон в Москве некоторые журналисты еще хуже о России отзываются, и ничего, живут. Да еще и бабло немалое на этом рубят. Их почитаешь, и через пять минут начнешь думать, что живешь в самой позорной стране мира.

– Ну, – он махнул рукой. – Жиды да эмигранты. Сидит горстка пиздоватых мудаков и чревовещают для такой же кучки ебанатов. Эти жидовские морды, они ведь живут в Москве, в хороших квартирах, ездят на дорогих иномарках, и им плевать на народ глубоко.

– Но ведь их слушают.

– Кто? Ты, что ли, слушаешь?

– Мне-то зачем? Я здоров. Так, поржать иногда. Я-то, в отличие от них, в настоящей России бывал не раз.

Ну, есть у нас такая категория людей, которые думают, что это очень круто – поливать грязью страну, в которой живешь. А это не круто, это лоховство. Хуже них только эмигранты, сбежавшие когда-то из страны, как крысы, а теперь брызжущие оттуда слюнями и поучающие, как нам жить. Вечные лузеры.

– Расскажи лучше, что за товарищ у тебя тут, – сменил тему Ренат. – К кому идем-то? Мажор, что ль, какой?

– Не, не мажор. Наоборот даже. Хотя маргиналом тоже не назвать. Такая... полубогема, что ли. Сам занимается бизнесом, сеть ювелирных магазинов у него.

– Ого, – Ренат вытаращил глаза. – Ничего себе, знакомые у тебя.

– Да не, ну я преувеличил. Не магазинов. Так, лотков маленьких, ну, знаешь, в торговых центрах стоят такие...

– Ну, понял, да. Хрень, короче.

– Ага. Таскает из-за границы побрякушки да распихивает тут. Хватает ему, короче. Живет в свое удовольствие, общается с абсолютно разными персонажами. С некоторыми из них в другой ситуации я даже и не поздоровался бы. Квартира большая у него, и там постоянно тусует народ, ну типа как в Москве на Гиляровского, у Димы Комиссарова.

– Да уж, были времена, – с ностальгией улыбнулся Ренат.

Квартира на Гиляровского в определенных кругах давно уже легендарна. В конце девяностых годов прошлого века там проходили буйные попойки разного рода молодых раздолбаев, многие из которых нынче являются известными писателями, поэтами, музыкантами, художниками, журналистами. Когда-то там много раз пивали и мы с Ренатом; правда, художниками пока не стали. Наверное, мало пили.

Больше смотрели и слушали. Правда, однажды Ренат дал там в морду одному из гостей, и во вмиг образовавшейся свалке чуть не воткнул ему в задницу случайно подвернувшуюся отвертку – парень бросил в кухонную раковину окурок, да еще вдобавок и плюнул туда, Ренат сделал ему резкое замечание, а тот не менее резко отреагировал. Ну, и началось.

Сам-то хозяин квартиры, долговязый и добродушный Дима Комиссаров никогда бы замечания не сделал – постеснялся бы просто. В итоге еле растащили, отделался парень легким испугом. А нечего гадить в гостях. Что это вообще такое? Как можно плевать в раковину, в которой для тебя, козла, только что мыли стаканы?

Ныне, говорят, тот нечистоплотный дятел работает ведущим на радио «Свобода». Что, впрочем, и неудивительно. Если человек гасит окурки в общей мойке для посуды, то продать за деньги родную страну ему ничего не стоит.

– Мы уже пришли, кстати, – я показал на знакомую пятиэтажку.

– А чего ты сначала не позвонишь другу-то своему? Или здесь так не принято?

– Да нет, просто утро сейчас, а в такое время он дрыхнет без задних ног. Сейчас прямо в дверь и постучим.

Мы поднялись на этаж, я нажал кнопку звонка. Безрезультатно. Я приложил ухо к двери. Оттуда отозвалось глухой тишиной. Я пожал плечами и достал мобильник. К моему удивлению, трубку сняли после первого же гудка.

– Алло, Стас? Ты что, не спишь, что ли? Ты вообще где?

– Как где?! – Я едва различал фразы за каким-то гулом. – Ты шо, с ума сошел? А де я, по-твоему, могу сейчас быть?

– Да хрен тебя знает.

– Да на Майдане я, старик, – проорало из трубки. – На Майдане! И не только я. Весь Киев тут! Давай, двигай сюда, тут найдемся!

– Это черт-те что! – Трубка замолчала; я поднял взгляд на Рената и снова пожал плечами. – Они тут, кажется, реально с ума посходили. Если уж Стас туда поперся...

XXII

К Майдану валили толпы народа. Крещатик и все окружающие улицы были забиты битком, но толпы, стремившиеся на главную площадь страны, не редели. С импровизированной сцены кто-то заполошно орал в громкоговоритель. Порой толпа срывалась на скандирование фамилии одного из кандидатов. Подавляющее большинство людей несли на себе какую-либо печать оранжевого цвета: флажок, жилетку или просто ленточку на одежде.

Длинными рядами стояли палатки. В них, очевидно, жили те, кто приехал поддержать своего кандидата издалека. Там и сям бродили девушки с электрочайниками, разливавшие замерзшим «революционерам» горячие напитки; где-то сбоку надували огромный воздушный шар с надписью «Украина»; откуда-то со стороны, судя по звуку, лупили в тамтамы. Под этот глухой стук над площадью неслась, окончательно оглушая разум, зомбирующая речевка: «Разом нас багато!».

– Что они вопят? – нагнувшись ко мне, проорал мне в ухо Ренат. – Кто богатый?

– Это означает, что их, типа, много, – ответил я так же громко. – И щас они все здесь разрулят. А богатых здесь не очень богато, гыгы. Вон они все, на трибуне.

Ренат скорчил ироничную гримасу и понимающе кивнул.

– Где друг-то твой? Как мы его найдем? Тут же жопа какая-то творится! Не слышно ни хрена!

– А я отойду вон туда, в сторону! Постой здесь, я сейчас буду! Позвоню ему только!

Но позвонить не получилось. Едва я спрятался за какой-то угол, чтоб вопли с площади оглушали не так уж сильно, как вдруг из ниоткуда нарисовались два амбала. Они очень профессионально меня окружили и твердо схватили под локти.

– Спокойно, хлопец, не бузи, – проговорил мне в ухо один из них, взмахнув перед глазами удостоверением СБУ. – Пойдем-ка, пройдемся.

– Ребят, вы что-то напутали, – попытался отбояриться я. – Вообще-то я журналист. И удостоверение имеется.

– Ну, значит, стой спокойно и не рыпайся, – невозмутимо ответил тот, с удостоверением. – Не треба волноваться.

Второй что-то просипел в рацию. Сзади подъехала черная «шкода», задняя дверца открылась, меня втолкнули вовнутрь, предварительно наскоро обыскав и вытащив мобильный телефон. Щелкнули и провалились в конструкцию двери стерженьки блокировки замков. На второй половине заднего сиденья развалился краснорожий мордоворот в штатском и с обезоруживающим нахальством ухмылялся прямо мне в лицо.

– Ну шо, признал или напомнить? – проскрипел он давно забытым голосом.

– Да признал, товарищ капитан, – выдохнул я. Я-то думал, что у меня проблемы. – Чем обязан?

– Э, – ткнул он водителя кулаком в плечо. – Поихалы, шо встал, як баран? Я не капитан, – он снова повернулся ко мне. – Я давно полковник. А ты, стало быть, шпионом служишь? Нехорошо, брат, – и бывший капитан СБУ Пономаренко укоризненно покачал головой.

Я недоуменно промолчал. «Шкода» свернула в переулок и набрала скорость.

XXIII

Поездка, впрочем, длилась недолго. Мы даже не выехали за пределы центра и скоро остановились около небольшого ресторанчика.

– Прыйыхалы, – сказал Пономаренко.

– Что это за место? – спросил я.

– Не ссы, не зарежем, – хохотнул он. – Вылезай давай.

В заведении было немноголюдно. Тихо играла какая-то мерзкая попса. Мы прошли к столику, и к нам тут же бросился вертлявый официант.

– Ты что пьешь? – спросил Пономаренко. – Я угощаю.

– Джемисон, если есть, и колу.

Официант кивнул и достаточно быстро вернулся. Пономаренко заказал «Чивас». От такого дурновкусия меня скривило. Впрочем, откуда взяться вкусу у тупорылого эсбэушника.

– Ну шо, младший сержант Репин, за встречу, – произнес он и опрокинул стопку. Да, этот боров жрал виски стопками, как водку.

– А ну-ка, упор лежа принять! – вдруг рявкнул он.

Мне вдруг стало весело. Какой-то хохляцкий хрен, для демонстрации ничтожности которого во вселенной просто не существует категорий, пытается мной командовать. На ровном месте. Ну не дурдом?

Я скрутил фигу и с наглым удовольствием поднес ему под самый нос.– Дудки, товарищ капитан. У меня теперь совсем другое начальство.

На фигу Пономаренко даже бровью не повел.

– Где я функционирую, ты знаешь, – сказал он, вытирая губы салфеткой и закусывая свой вискарь рыбным бутербродом. –Так?

– Если все там же, то знаю. Лучше скажите, для чего вы меня выдернули. У меня там друг остался, между прочим. Замерзнет.

– Не замерзнет, – Пономаренко усмехнулся. – Вы теперь оба в Киеве сроду не замерзнете. Как бы жопу не напекло, – загадочно буркнул он. – Наблюдал я тут за тобой. Лихо ты с Третьяченкой-то обошелся.

– Так получилось.

– Я розумию. Вот ты приехал сюда. Я не интересуюсь же, за яким ты тут бесом. Служба у тебя такая.

– Типа того, – кивнул я.

– Вот и служи, – Пономаренко махнул еще стопку. – Но хочу тебя предупредить, шоб ты тут ходил опасно. Не то всякое может статься.

– Вы что, угрожаете?

– Та ни Боже мой, – так же невозмутимо прокряхтел Пономаренко. – Я к тебе, если шо, тепло и по-человечески отношусь. А ты приключений на жопу ловишь. Так и норовишь с Третьяченкой пересечься.

– Подождите. Вы что, за мной следили? А по какому, спрашивается, праву?

– Слышь, ты, – полковник вдруг сменил тон. – Хлеборезку захлопни и тихо будь. Ты хто вообще такой, нах, чтоб мы за тобой следили? Шо ты за золотой пизды колпак? Писака просратый.

Я оторопел. А что тогда вообще происходит?

– Отож, – глядя мне в переносицу, прожевал фразу Пономаренко. – И гонор свой в дупло себе затолкай. Право ему... Ты пока ще гражданин Украины. Щелкну пальцами, и духу от тебя не останется. Следили мы не за тобой, – чуть спокойнее продолжил спецслужбист, – а за бабой твоей. Шо ты вылупился, як баран на калитку? И скажи очень большое спасибо, что определил тебя я, а не третьяченкина служба безопасности.

Я в шоке сделал несколько глотков. Пономаренко полез за пазуху, вытащил средних размеров конверт. Протянул мне. Я обнаружил там несколько фотографий. Ничего особенного, в принципе-то. Мы с Машей на концерте «Ундервуда». Мы с Машей в «Z-кафе» на Новом Арбате. Мы с Машей... Черт, да что происходит-то?

– Врубаешься? – спросил Пономаренко.

– Нет, – я категорично тряхнул головой. – Вообще не врубаюсь.

– Когда был тот концерт, помнишь?

– Да где ж помнить-то? Сто лет уж прошло.

– О том и речь. Теперь понимаешь, насколько давно ты под наблюдением? И поверь, шо эти фотки – не самое большое ваше палево. Снимали вас на каждой встрече, и ваши постельные... упражнения тож. С собой не взял, шоб тебя излишне не шокировать, – ухмыльнулся полковник, – но на почту тебе отправили. Зайдешь в Интернет и сам увидишь.

У меня перехватило горло.

– Что еще, товарищ полковник?

– Чемодан тот, шо ты в Москве с Новинского бульвара до посольства Украины таскал. По этому эпизоду оперативная съемка тоже проведена.

– Я не понимаю, товарищ полковник, – развел я руками. – Серьезно. Давайте конкретно уже.

– Да куда уж конкретнее, – гыгыкнул он. – Тебе просто сильно повезло, шо у нас с тобой оказался один враг на двоих. Этого козла Третьяченку я сожру обязательно и косточки выплюну. Причем ты мне поможешь.

– Вы собираетесь показать ему эти фотографии? – похолодел я.

– Парень, – подался вперед полковник. – Ты шо, тупой? Я тебе уже сказал. Повторю еще раз. Не переоценивай свою значимость. Ты вообще в этой ситуации муха, к тому ж случайная. Да и Машка твоя тоже так, подстилка американская...

– Что?!

– То. Ты шо, не в курсе, что там в вашей Москве на Новинском бульваре находится? Или ты думаешь, шо там тока одно «Z-кафе» твое?

Я вытаращил глаза и окончательно остолбенел. Как не знать? На Новинском бульваре находится посольство Соединенных Штатов Америки. И именно у этого здания какой-то мужик вручил мне чемодан. Который я и отвез... Черт!

– О, гля, гы-гы, – Пономаренко ткнул в меня жирным пальцем. – Дошло, никак? Насрать нам и на тебя, и на нее. Третьяченке, уж поверь, тоже на вас обоих насрать. Съемка с тобой, повторяю, оперативная, чисто для порядка. Интересуют нас те люди, с которыми она встречается по указке мужа.

– Что за люди?

– А это уже не твое собачье дело.

– Хорошо, – задумчиво кивнул я. – Не мое дело. А что от меня надо-то?

– Та ничого особенного, – ухмыльнулся Пономаренко. – Так, прощупал тебя немного. Продолжай вести себя как обычно. Нам нравится. Вся веселуха происходит как раз тогда, когда вы с этой девкой вместе. Третьяченку-то на такой гнилой мякине не поймать. Тертый, сволочь.

– Хорошо, – повторил я сквозь зубы. – Тогда давайте закончим нашу милую беседу. Пусть ваши подручные доставят меня туда, откуда взяли. Там мой друг, он никого в Киеве не знает. К тому же, – вдруг опомнился я, – к тому же я, в общем-то, на работе. При исполнении, так сказать.

– Во, це дило, – Пономаренко окинул меня глумливым взглядом. – Короче, Репин. Если будешь себя хорошо вести, то будет тебе сенсация такая, шо мало не покажется. Я не шучу.

– Что значит, хорошо вести? – Я напрягся. – Если вы предлагаете мне поработать вашим сексотом, то это мимо.

– Та який из тебя сексот, госьпиди, – вдруг заржал суржиком полковник. – Ты у зеркало на себя посмотри, задрот задротом! Тебя вон девка развела втемную, як кролика, а ты и не врубился. Ты ж поноску ей таскал, як тузька! Сексо-от, ой, я не можу, – заливался спецслужбист. – Кхм. Короче, – посерьезнела вдруг его физиономия, – сенсацию ты получишь. Ты ж профессионал, я в курсе. И за нее от тебя даже ничего не потребуется.

– Так не бывает, товарищ полковник. Не мутите воду, пожалуйста. Я должен понимать, во что ввязываюсь.

– Та достал ты, Репин, попустись. – Пономаренко недовольно нахмурился и вылил в стопарь остатки вискаря. – Шо ты такой тугой-то? Ну, вот скажи, вот получил ты сенсационный материал, и шо ты будешь с им делать?

– Как что, – я недоуменно поднял бровь. – Опубликую, ясен хрен. Сразу же.

– Ну, вот и усе, шо от тебя и требуется. Я даю тебе сенсацию, ты публикуешь, и мы в ровных. Пойдет? – и он приглашающе поднял рюмку.

– И что, всё? – исподлобья глянул на него я. – Больше ничего? Мне больше ничего не понадобится делать?

– Ф-фух, – выдохнул Пономаренко. – Дошло, йопть. Як до жирафа. Давай уже йобнемо по этому поводу.

Он снова поднял стопку, мы чокнулись.

– Э! – рявкнул он куда-то назад, в пустоту. Из пустоты возник серолицый водила, который нас сюда и доставил. – Вези хлопця взад, на Майдан. – Тот вытянулся смирно и мотнул головой. – Всё, – обратился Пономаренко ко мне. – Валяй отсюда. Утомил ты меня, младший сержант Репин.

XXIV

Мы с Ренатом и Стасом стояли на застекленном балконе, курили. В кухне, за спиной, гудела большая компания. Единственной темой для разговоров являлся, конечно же, Майдан. Других тем сейчас в Украине не было.

Глаза моего друга горели по-настоящему, он был возбужден, многословен. Мне это не очень нравилось. Не знаю, может, на меня так влияет прагматичная Россия, но никаких положительных перемен для Украины я не предвидел.

– Стас, скажи честно, на хер ты туда поперся? Ты ж политикой не интересовался сроду.

– Чего сразу поперся-то? Я здесь живу... в отличие от некоторых, – съязвил он. – Пошел сам, бесплатно.

– Да уж надеюсь, – я хмыкнул, – что бесплатно. Что, просто вышел на улицу и попер на Майдан? Чем тебе так не угодил Яну кович? Какая тебе вообще разница, кто там будет сидеть? Что в твоей жизни изменится?

– Да достало уже просто, понимаешь? Кругом и без того бардак, страна насквозь прогнила от коррупции, беспредел везде, все врут и охамели вконец, а тут еще такое открытое неуважение...

Оказывается, обстановка исподволь начала накаляться уже довольно давно. Предстоящие выборы были темой номер один во всех разговорах: в кабаках, в автобусах, да просто на улицах. Да и неудивительно: кандидаты, упражняясь в саморекламировании, вытворяли такое, что равнодушным это оставить не могло никого.

– Янукович, – рассказывал Стас, – может, и прошел бы, если бы его настырно так не тянули, такими банальными, тупыми, оскорбительно совковыми методами. Целые предприятия подконтрольные силком выгоняли на митинги и парады в его поддержку. И тут же на фоне этого в Интернете появляется видео, как к нему дедушка-ветеран подошел с цветами, поддержку выразить хотел, а тот его на три буквы послал. Понятно, что по телевидению это не показывали, но в интернете-то все видели. Сейчас ведь не девяностые, сейчас ничего от народа не скроешь, в Интернете есть абсолютно вся информация. А нам его навязывают цинично, грубо, без стыда и зазрения совести вообще. Про белое говорят, что оно черное, да вот хоть те же самые уголовные дела, которые были у него по молодости...

– Ему же там чуть ли не изнасилование инкриминировали какое-то? – вставил Ренат. – Я где-то читал.

– Нет, это уже сторонники Ющенко наврали с три короба, не было никакого изнасилования. Шапки по сортирам воровал, да, но ты пойми, он же из восточного региона, а там процентов тридцать молодежи криминализировано, работы нет, что уж, казалось бы, этого стесняться сейчас? Об этом ведь вся Украина знает! Вот не врал бы людям в глаза, а сказал бы честно, что да, сложная молодость, тяжелая судьба, все как есть, и люди бы поняли. А они корки мочат... Показывают всерьез по ящику, как какие-то к нему паломники, старцы приходили, и им было видение, что Янукович чуть ли не наместник Бога на земле. В рамках избирательной кампании! Понимаешь, какой бред нам пытаются скормить? Вообще за быдло полное держат. Студентов душат, заставляют голосовать в принудительном порядке. И опять в интернете видео, как стоит декан и говорит: проходите, голосуйте и показывайте бюллетень! А потом уж и вообще начался беспредел откровенный: сижу я после выборов дома, и вот в полдень звонит мне товарищ и говорит, что в интернете уже официально объявили Януковича президентом! Понимаешь? Тупо, без подсчета голосов и прочей несущественной фигни. Вечером проголосовали, а утром его уже объявляют, и поздравляют главы иностранных государств! Хотя обычно на подсчет день-два уходит. Как с рабами какими-то поступают, ей-богу! А мы не рабы, – заключил Стас. – Мы свободные люди. Вот и донагнетались они до Майдана.

– Ну, а откуда вообще Майдан возник, не вырос же он на ровном месте? Или вам по радио объявили, что вот, мол, идите на Майдан? – С момента оглашения Януковича президентом это все и началось. Все были злые, на нервах – облапошенные люди, одно слово. Но никто не знал, что делать. И вот в интернете появляется инфа: на Майдан идет уже колонна, с Оболони народ собирается. Я не верил особо, но вечером пришел. А там уже все закрутилось. Первыми были мы, киевляне, если бы не мы, то вообще ничего не было бы. А потом поехали уже с регионов, когда люди уже поняли, что есть за что уцепиться. И очень много народу приехало.

– Да мы заметили, – кивнул Ренат. – Я в жизни столько людей сразу не видывал.

– И заметь, киевляне их всех принимали у себя дома, потому что тем даже жить-то негде было.

– А я думал, что ты один такой гостеприимный, – Ренат улыбнулся.

– Да нет, у меня-то всегда так, – мотнул головой Стас в сторону кухни. – А тут – полное народное единение. Киевляне давали приехавшим деньги, еду на Майдан приносили, чай горячий, кофе, все прямо в торбах, в термосах, да просто в чайниках. Еды, шмоток и всякого добра просто горы лежали, ты сам видел. И даже американские валенки, все лежало открыто, уже никто ничего не маскировал, все вповалку – русские агитаторы, западэнские фашисты, американские организаторы, все... Тем более сама ситуация постоянно нагнеталась противниками Ющенко, страна практически разделилась на две части. Шахтеров януковских привезли десять составов! База у них была на железнодорожном вокзале, а кормило их министерство обороны, потому что киевляне не поддерживали тех, кто приезжал из Восточной Украины. Из-за козлов этих люди на Майдане были в постоянном напряжении и оттого еще больше сплачивались.

– Ну, и чего отстояли-то в итоге? – нетерпеливо спросил Ренат. – Я просто до сих пор не врубился, что у вас тут происходит. Результат-то какой?

– Отстояли третий тур. Когда Верховный суд отменил результаты второго голосования и назначил третье, то реально все уже боялись расходиться, потому что не хотели дать слабину. Потому что потом уже снова не собрались бы. И все стояли, держались друг за дружку...

– Ну, и что у вас теперь будет?

– Как что? – Стас аж глаза вытаращил. – Теперь будет не Янукович, а Ющенко! И мы это сделали сами! Песню Высоцкого помнишь? «Всё зависит в доме оном от тебя от самого. Хочешь – можешь стать Будённым, хочешь – лошадью его».

– Угу, – буркнул я. – Только ты упустил из виду, что эта песенка про дурдом.

– Ну, поменяли, – не сдавался Ренат. – А что изменится-то?

– Да ничего не изменится, – в сердцах бросил я. – Ты извини, старик, – в глазах Стаса были растерянность и возмущение, – я понимаю, что ты сейчас на подъеме и тебе кажется, что вы кого-то где-то победили. Я даже допускаю, что этот Майдан был вашим порывом к свободе. Но будет хуже.

– Но почему, Илья? – горячо заговорил Стас. – Почему должно быть хуже? Почему в нашей стране должно быть все по-совковому? Почему ты не допускаешь и мысли о демократии? Настоящей, народной демократии! Ведь на твоих глазах народ совершил революцию!

– Дорогой мой, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Народ революций не совершает. Он на это не способен. Народ способен только на хаос и бардак. А революции делают лидеры.

– Но ты же видишь, что есть результат! Он налицо!

– Вот именно, – я сейчас съязвил, но Стас этого, кажется, не понял. – Не надо радикальной риторики, пожалуйста, очнись. Мы не на трибуне, мы друзья. Революции еще никогда никому не при носили добра, а уж тем более мира, спокойствия и уверенности. В результате революций люди всегда живут не лучше, а хуже. Всегда, без исключений. Революция под руководством Ленина одним из лозунгов имела: «Долой преступления кровавого царизма!» А после победы коммунисты залили все вокруг реками крови. Все до единой революции – вредны. Озвученные цели-то могут быть благими, но нет ни единого примера, когда революция приносила пользу. К тому же революции несправедливы. В них выигрывают только вожди, а простые люди всегда, подчеркиваю, всегда, без исключений – страдают.

– Знаешь что, Илюх, – видно, что Стас очень расстроен, и с трудом сдерживается, чтоб меня не обхамить. – Если бы ты не был моим другом, то я дал бы тебе в бубен и выкинул бы на хер из квартиры. Ограничусь уведомлением, что ты зануда и скептик.

– Я историк, Стас. А история беспристрастна.

– Ты не знаешь, – он тряхнул головой, – что такое свобода! Народ Украины теперь будет нам благодарен до конца жизни!

– Не надо навязывать народу больше свободы, чем он способен переварить. Народ не должен давиться даже свободой. Порядок и стабильность народу куда нужней, чем ваши митинги и лозунги. Под такую волынку обычно всякие нечистоплотные политиканы втихую обстряпывают свои делишки. Что на наших глазах и произошло. Деньги, деньги и еще раз деньги. Так что продолжаю надеяться, что до тебя когда-нибудь дойдет: нынешнее время не способно породить Че Гевару. Только Януковича.

Из кухни доносились возбужденные голоса, звяканье рюмок; часто звучало: «Ющенко! Победа!» Я достал мобильный телефон.

– Геннадий Артурыч, добрый вечер. Да, материал почти готов. Я по другому поводу звоню. Ваше предложение помощи с гражданством России еще в силе? Отлично. Тогда запускайте механизм, по приезде займусь оформлением документов. Спасибо. Да, на связи.

Стас и Ренат молча смотрели на меня.

XXV

В моем почтовом ящике оказалось много всего интересного. От Пономаренко пришло несколько файлов. Собрав волю в кулак, я пересматривал фотографии наших с Машей встреч. Изображений было немного, качество их тоже не лучшее, но персоналии и ситуации видны отчетливо. Третьяченко бы хватило.

Открыв очередной файл, я вдруг прилип к стулу. Не веря глазам, несколько минут я изучал оперативную съемку с Майдана... и не только. Третьяченко, видимо, все же здорово насолил спецслужбе Пономаренко. Мне стало ясно, что передо мной сенсация очень серьезного уровня. Сам я такого материала не смог бы раздобыть никогда.

Не теряя времени, я начал работать. Текст стелился сам собой – эмоции, вызванные материалом, были слишком сильны. Пепельница быстро заполнялась окурками, но я этого не замечал.

Часа через два я откинулся на спинку стула и облегченно выдохнул. Передо мной самая настоящая бомба. Подобной в моей журналистской карьере не бывало еще никогда.

Поговорить с Машей теперь уже стало совершенно необходимо. По традиции я набирал номер Стаса, он ей звонил и давал понять, что у меня к ней дело, а потом она перезванивала. Сейчас я поступил так же, и через несколько минут уже слышал в трубке ее ровное: «Алло».

– Маш, нам срочно надо увидеться.

– У тебя всегда срочно, – я знал, что она улыбается. – У меня мало времени, Илюш. Может, на днях? А лучше в Москве, я на днях буду проездом...

– Нет, Маш. Через несколько дней все будет совсем по-другому.

– Да что случилось-то? – спросила она уже встревоженным голосом. – Что за срочность такая?

– Тебя не прослушивают?

– Этот телефон – точно нет, – заверила она. – С этого номера я вообще в первый раз звоню. Его просто не успели бы поставить на прослушку, да и записан он не на меня.

– В общем, дело такое. Что ты скажешь, если на днях одно из центральных изданий России опубликует информацию, что твой муж напрямую связан с американцами и сыграл большую роль в победе их кандидата в президенты Украины?

На той стороне трубки ненадолго повисло молчание.

– Ты с ума сошел, Илья, – наконец среагировала Маша. – Что ты несешь? Он вообще-то Януковича поддерживал...

– В том-то и дело, – перебил я ее. – Но информация с фотографиями, с видео, с приложенными документами, расшифровками прослушек, а самое главное для меня во всем этом, что...

– Стоп, Илюш, – прервала Маша. – Давай-ка ты лучше все это мне покажешь.

– Не вопрос, – буркнул я. – Заодно ответишь на несколько вопросов. Очень для меня важных.

– Тогда через час в гостинице «Украина», на Майдане которая. Номер сейчас уточню и пришлю смс-кой.

– Почему в гостинице-то?

– Потому что у меня там крупная бронь, чуть ли не на половину номеров. Для гостей, международных наблюдателей, ну и всякое такое. К тому же, – усмехнулась она, – эти номера совершенно точно не прослушиваются.

XXVI

Я вышел из метро и направился к гостинице. Через полчаса Маша впорхнула в номер и улыбнувшись, поцеловала меня в губы. Мне было не до улыбок. Посмотрев на меня, она тоже посерьезнела. Я приглашающе мотнул головой в сторону стола, на котором стоял раскрытый ноутбук. Несколько минут Маша молча смотрела в монитор, потом достала сигарету, закурила. Руки ее чуть дрожали.

– Что ты собираешься с этим делать, Илюш? – севшим голосом спросила она, заглянув мне в глаза.

– Максимум послезавтра это будет опубликовано первой полосой, – ответил я, не отводя взгляда. – Я не могу поступить иначе, пойми. Это абсолютный инсайд международного уровня. Это серьезная информация.

– Именно, – Маша медленно прошла к минибару, достала оттуда крошечную бутылочку виски. – Именно, что серьезная. Даже слишком. У нас это никто не опубликует. Побоятся.

– Зато у нас опубликуют. Прости, Маш. Я знаю, что снова наступаю на мозоль твоему мужу. Но ничего не могу сделать.

– Ты не понял, Илюш, – проговорила она, нервно скручивая крышку с бутылочки. – Ты совсем ничего не понимаешь. Это не наступить на мозоль. Если это будет опубликовано, то Артемий будет похоронен окончательно. Возможно, даже по-настоящему.

Я молча смотрел на Машу, а перед глазами, как живые, стояли два увальня-бандеровца со стройки, неуверенно переминавшиеся тогда на Киевском вокзале. И отчетливо звучали в голове слова бригадира.

«Та кому он всрался, Кеша? Выкинешь куда-нибудь подальше. Хто його искать-то будет?»

Сколько на счету Третьяченко таких бандеровцев, не знает даже он сам.

А напротив умоляюще сияли глаза любимой женщины.

– Маш... – я растерянно помялся. – Видит Бог, как я тебя люблю. – Она опустила голову и снова потянулась за сигаретой. – Я жить без тебя не могу. Давай уедем на хрен отсюда. Ну, честное слово.

– Куда уедем, Илюш? – голос ее звучал глухо. – Куда? В твою съемную квартиру у метро?

– Скоро я получу российское гражданство. Поступлю в университет, заочно окончу. Работа у меня перспективная, карьера... Купим мы и квартиру, и все остальное. Чтоб стать генеральшей, – криво пошутил я, – надо выйти замуж за лейтенанта. Я, Маш, всё для тебя сделаю! Я всю жизнь тебе посвящу! Но пойми, я не могу этого не опубликовать.

Маша подошла к столу, взяла чистый стакан, зачем-то нервно протерла его салфеткой. Взгляд ее быстро твердел, будто внутри нее, укрепляя внутренний стержень, закручивали какую-то тяжелую гайку. Словно на что-то решившись, она выдохнула и взглянула на меня в упор.

– Ладно. Давай мы с этим позже разберемся. В конце концов, я по тебе скучала и приехала не только за этим. Жаль будет, если мы не воспользуемся свободным номером. Правда, Илюш? Подожди, я сейчас вернусь.

Она улыбнулась, чмокнула меня в щеку и скрылась за дверью ванной; зашумела вода. Разложив постель, я походил по комнате.

Минут через десять в дверь негромко постучали. Я открыл дверь и тут же был ослеплен сильным ударом в лицо. Раздался отвратительный хруст, в глазах потемнело. Я попытался прикрыть голову, но меня ударили снова, еще сильнее. Я упал на пол, и меня начали избивать ногами. Били профессионально, не в шутку: уже через несколько ударов я не чувствовал ничего, кроме оглушающей боли. Меня схватили за шиворот, проволокли в апартаменты, бросили на пол, придавили ногой голову. Я попытался приподняться, но в мозгу вдруг вспыхнули разноцветные брызги, все мышцы вмиг ослабли, по голове что-то обильно потекло, и не отключившиеся еще рецепторы определили – о мою голову разбили стоявший на столе графин. Очень хотелось вырубиться, но сознание не покидало – видимо, от страха за Машу. Страшно было еще и потому, что нападавшие делали свое дело очень тихо. Не орали матом, не издавали никаких других деморализующих звуков – просто методично меня забивали. Целенаправленно. Молча.

XXVII

– Ты совсем крышей поехал, – всплеснул руками Ренат. – У тебя сотрясение мозга, вся башка порезана, как у Шарикова, а ты ломишься куда-то.

– Да не могу я тут лежать, пойми! У меня жопа кругом! К тому же я догадываюсь, откуда растут ноги. Ну, сам вот подумай, куда могла исчезнуть Маша? Не Третьяченко же ее украл!

– Илюх, – мрачно взглянул на меня Стас, – ну, не дело это, пойми. А если эти твари тебя увидят где-нибудь? Тебя же сожрут заживо! А о Машке ты подумал? Что они с ней сделают? И как ты вообще будешь шляться по городу в таком виде?

Вид-то на самом деле был вполне ничего. Как ни странно, по большому счету я был целехонек. Ну, синяки немного, ну, сотрясение... Голова вот забинтована, это плохо, но в шапке и каких-нибудь темных очках я вполне могу показываться на людях, особенно в сумерках. Видимо, убивать меня не планировали.

В гостинице меня нашла проходившая по коридору горничная, заметившая приоткрытую дверь. Вызвали «скорую помощь», зашили порезанную осколками кожу головы, диагностировали сотрясение, а потом впустили ко мне Рената и Стаса, протрезвонивших врачам все мозги. Убедившись, что я не помираю, Стас от греха подальше транспортировал меня к себе домой. Где мы все теперь и находились. Не к родителям же меня везти с пробитой башкой.

Ситуация сложилась абсурдная. Стасу с неопределившегося номера позвонил какой-то мужик, будничным голосом сообщил, что Мария находится «у них», и настоятельно рекомендовал не публиковать известные материалы. На недоуменный вопрос – на каких условиях Машу отпустят, – велели выключить мозги, не дергаться, не беспокоить ментов и тупо ждать следующего звонка.

– Тьфу, сука, – я в отчаянии сжал кулаки. – Что же за говно-то происходит? И обратиться ведь толком не к кому! У меня ведь нет номера даже этого козла Пономаренко!

– Кого-кого? – Стас изумленно подскочил на стуле и вытаращил глаза.

– Ну, полкан один из спецслужб... А ты что, его знаешь?!

– Да кто ж его не знает, черт! Это ж враг Третьяченкин злейший, еще чуть ли не с начала девяностых! Машка сто раз его недобрым словом поминала. Да я и без Машки его знаю, он наш универ курировал по линии СБУ, мальчиков в кабинетик свой тягал. Он ведь пидор, ты не в курсе?

Я поперхнулся. Только этого мне не хватало. Ренат сдавленно заржал:

– А что ты имеешь против пидоров? Перед Богом-то все равны, гы-гы-гы, – и Ренат покосился на стоявшую в углу икону.

– При чем тут это-то? – недоуменно буркнул Стас. – В любой церковной книжке написано, что Бог создал людей по своему образу и подобию. А я что-то сомневаюсь, что господь Бог был пидорасом.

– Да уж, не поспоришь. К тому же Содом и Гоморра были уничтожены именно за педерастию. Но все-таки скажи, мне интересно. У вас ведь свободная страна, революции, вон, делаете, – Ренат очень старался не заржать. – Вас ведь без пидоров в Европу не пустят.

– М-да, вырождается Европа. Там же негры одни, ептыть. Да и как не вырождаться, если там гей-парад – один из национальных праздников? Там с детства уверены, что быть пидором – это нормально. У них это в крови уже. И даже однополые браки узаконены. Сам подумай, хорошо ли это для демографии, когда твою жену зовут Джон? Дикость, блядь, и позорище.– Слышь, Стас, – я с трудом осознавал сказанное. – А ты не гонишь? Я ведь его давно знаю. Хотя... я в пидорах не разбираюсь. Ко мне не приставал, во всяком случае.

– Да чё мне гнать-то? Он тебе что, правда нужен? Сейчас, – Стас полез в записную книжку мобильного, – у меня есть барыга знакомый, он Пономаренку твоего кокаином снабжает. Сейчас найдем твоего полкана.

Через минуту я уже набирал номер Пономаренко. Судя по реакции, он не был рад меня слышать. Он даже не дослушал до конца.

– Шо тебе от меня надо-то? – недружелюбно сипело в трубке. – Я не при делах и вообще не могу сейчас разговаривать. И потом тож не могу. Не звони сюда никогда больше.

– Но, – растерянно пробормотал я, – товарищ полковник, так нельзя! Мне нужна информация!

– Ты уже получил от меня информацию. И я жду, шоб она была опубликована. И быстро! Иначе будут неприятности. И еще раз повторяю, не звони мне больше никогда, мудак. Если понадобишься, тебя найдут. Понял?

– Товарищ полковник, у меня с Машей беда...

– Ты шо, сержант Репин, дурной? – Пономаренко уже буквально орал. – Та срать мне на твою Машу говном из жопы! Пошел на хрен, идиот! Беда у него! Материал шоб вышел на днях, блядь, а то и с тобой беда будет!

Пономаренко отключился. Я в полной растерянности смотрел на друзей. Капкан окончательно захлопнулся. Если я опубликую материал, то с Машей случится что-то нехорошее. А если не опубликую, то огребусь от СБУ.

– Ну, – не выдержал Ренат, – что? Что он тебе сказал?

– Да ничего... Послал подальше.

– Как?!

– Буквально.

Я рассказал ребятам, в какую историю влип. Они задумчиво смотрели на меня.

– Что думаешь делать?

– Ну, как минимум, надо найти и тряхнуть Пономаренко. Этот гомик наверняка что-то знает. Или даже сам причастен.

– А ему-то это зачем?

– Черт его знает, – я задумался. – С одной стороны, ему нет никакого резона похищать Машу, потому что материал он слил мне сам. С другой... С другой, он мог, чтоб ускорить... Но эти же требовали как раз наоборот – не публиковать! Тьфу, короче. Запутался я окончательно. Версии какие-то детские в голову лезут. Но в любом случае, – заключил я, – реакция у него нездоровая. Надо с ним побеседовать. Если не хочет добром, то найти и вынудить.

– А ты понимаешь, – внимательно посмотрел на меня Стас, – что это полковник СБУ?

– А что мне делать? Может, подскажешь? Давай-ка лучше найдем его адрес. Позвони еще раз барыге своему.

– Послушай, Илья, – Ренат задумчиво посмотрел на меня. – Ты подумай, кому выгодно, чтоб ты не публиковал этот свой материал?

– Третьяченке, ясен перец. Ему это хуже ножа.

– А какого ты тогда хрена ломишься к этому... как там его? К полкану этому. Если я правильно понял, они ведь враги?

– Потому, что, во-первых, мне сложно себе представить, что Машу может украсть собственный муж. Это совсем уж клоунада получается, не верю. Вот кто-нибудь из его политических подельников – да, такое допустить возможно. А во-вторых, до Третьяченко мне не добраться. Он крупный делец, у него охрана и прочее. Так что, ребята, давайте думать, как тряхнуть Пономаренко. Сейчас это самый реальный вариант.

В это время зазвонил мой телефон. Я вздрогнул. Номер незнакомый. Снимать трубку отчего-то не хотелось. Неоткуда сейчас ждать хороших новостей.

Телефон продолжал звонить. Ренат и Стас вопросительно смотрели на меня. Нервы ни к черту, подумалось мне. Что-то слишком много всего происходит. Я медленно дотянулся до аппарата, нажал на клавишу приема и включил громкую связь.

– Илья Ильич? – Женский голос в трубке оказался даже приятным. Я расслабился.

– Да, это я. Слушаю вас.

– Вас беспокоят из приемной Артемия Андреевича Третьяченко.

На минуту в нашей комнате стало тихо до звона в ушах.

XXVIII

Я отхлебнул виски. Плевать на сотрясение, меня и без него трясет. Стас и Ренат сидели рядом и тоже методично напивались. Всем было совершенно ясно, что в этом случае никакая перестраховка лишней не будет, и я набрал номер главреда.

– Геннадий Артурович? Репин беспокоит, нужна ваша помощь.

– Да, слушаю, Илья. Чего интересного нарыл?

– Ну, – я чуть замялся, – хвастаться пока особо нечем. Но завтра поздним вечером я встречаюсь с Третьяченко.

– Да ты что?! – Даже не видя шефа перед собой, я почему-то был уверен, что сейчас он вскочил с кресла и принялся мерять шагами кабинет. – А ты не боишься? Где вы встречаетесь?

– Не боюсь, он звонил мне официально, через секретаршу. Где встречаемся, пока не знаю. Пришлет машину.

– С тобой кто-нибудь есть?

– Да, – я покосился на Рената и Стаса.

– Это хорошо. Это уже лучше. Ну, так чем я могу тебе помочь?

– Информацией, Геннадий Артурович. Наверняка вы знаете о нем что-то такое, чего не знаю я.

– Да кому же и знать, как не тебе, – развеселился редактор.

– Я, Геннадий Артурыч, интересуюсь исключительно его женой. А не бизнесом. Хоть симпатий к нему и не испытываю, но у меня никогда не возникало охоты рыться в его темных делишках. Кроме тех, что всплывали сами. Меня интересует исключительно конфликтологическая составляющая. Кто у него внутренние враги? А может, внешние?

– Да врагов-то у него предостаточно, – туманно обронил главред. – Значит, запоминай. Ну, думаю, о том, что он бывший разведчик, ты знаешь. Некоторое время служил в ГРУ, занимался бизнес-структурами, потом уволился и организовал свое дело. Официально первая его фирма импортировала на Украину иномарки. Но, по некоторым сведениям, Третьяченко занимался и посредничеством. То есть организовывал импортерам официальную крышу. Любопытны и запутаны его связи с польскими коллегами, тем более, что именно через Польшу проходили все маршруты доставки автомобилей. Однако с теми, кто пренебрегал его услугами, случались разного рода неприятности. Притом, как правило, именно в Польше. То бандиты нападут, то еще что-нибудь. Сам понимаешь, комар носа не подточит. С точки зрения закона придраться было не к чему.

– Само собой... Понимаю. А дальше?

– Параллельно у него были какие-то дела с бывшим украинским премьером, уличенным в коррупции и сбежавшим на Запад. Надеюсь, помнишь такого?

– Еще бы, – усмехнулся я. – Помню и повод, по которому его отказывались выдавать на родину: сонливость третьей степени, диагноз греческих врачей.

– Вот-вот. Однако и в этом скандале Третьяченко сумел остаться чистым. Не утратил интереса к импортно-экспортным операциям. Имел контракты с турецкими и болгарскими фирмами. Грубо говоря, из Турции возил шмотки, из Болгарии крышевал поставки контрафактных компакт-дисков – в общем, не брезговал ничем.

– Да, когда-то это было прибыльное дело. Но на крупного дельца не тянет.

– Ну да, это все мелочь на самом деле. Особо-то в крупный бизнес в Украине его не пускали, потому что у него есть влиятельные враги из конкурирующих структур, с которыми он чего-то не поделил. Из крупного он имел только строительные подряды в России. Ну, об этом, я думаю, ты и сам помнишь.

Я усмехнулся.

– Тэ-экс, дальше. Что касается его совсем недавней деятельности, то есть версия, что сейчас он занимается поддержкой одного из кандидатов в президенты Украины. Он теневой, конечно, но влиятельный. Неплохой скачок, особенно если учесть, что после закрытия строительных дел Третьяченко был как-то причастен к массовому вывозу украинских и молдавских девушек на Запад, для занятия проституцией. Инфраструктура была продуманной и довольно разветвленной. На местах скоро и оперативно оформлялись документы на выезд. На Западе – в Италии, Франции, Испании – девушкам немедленно предоставляли жилье, и кое-кого из них даже удавалось легализовать. Тем не менее доказать причастность Третьяченко к этому бизнесу не представляется возможным. Хитер, изворотлив и не оставляет ни следов, ни, по возможности, свидетелей. Хотелось бы, чтоб ты ни на минуту не забывал, что это настоящий дьявол в человеческом обличье.

– Спасибо, Геннадий Артурович, – совершенно искренне сказал я. – Всё-то вы знаете.

– Изрядная часть этой информации публиковалась в нашем издании, – язвительно ответил редактор. – Которое тебе, Илья, не мешало бы время от времени почитывать. И перезвони мне, как побеседуешь. Еще напомню, что все его невосполнимые репутационные потери связаны с тобой. Во всяком случае в России. Не верь ему и ничего хорошего от него не ожидай. Всё, пока.

Редактор отключился. Я долго сидел, вперив взгляд в одну точку, а сидевшие рядом ребята подавленно молчали. После разговора с Артурычем мне еще больше стало понятно, какой чудовищной мощи материал прислал мне Пономаренко.

– Грохнут тебя, Илюха, – наконец выдохнул Стас. – По-любому. Валил бы ты прямо сейчас обратно в Москву. И никогда б не возвращался.

Ренат промолчал, но весь его вид показывал, что в этом предложении поддерживает Стаса целиком и полностью.

– Да куда же я свалю, пацаны? А Маша?

– Мертвому она тебе без надобности.

– Значит, придется выжить.

XXIX

В ожидании вечера я весь день просидел в Интернете, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о Третьяченко. Ну, не может же такого быть, чтоб за огромное количество времени такой деятельный тип не оставил о себе никакого следа! Но тщетно я мучил поисковые системы. Фамилия Третьяченко в Яндексе попадалась, но носительницей ее была какая-то украинская порнозвезда. Ближе к вечеру я плюнул и бросил это занятие.

Вскоре зазвонил мобильный. Встав со стула, я прошел к окну. На парковке стоял огромный черный джип «тойота».

Ренат со Стасом вошли в комнату.

– За мной приехали, – сообщил я. – Если не вернусь, то вы знаете, что делать.

– Не волнуйся, – Стас повел плечами; хрустнули шейные позвонки. – Все будет пучком. А мы пока адресом Пономаренко озаботимся. На всякий пожарный.

Несколько минут спустя, почистив зубы и побрившись, я вышел на улицу. Водитель-хохол с необычайно тупым рылом – бывалая спецслужбистская шестерка идентифицировалась безошибочно – распахнул передо мной переднюю пассажирскую дверь. Я с нарочито высокомерным выражением лица распахнутую дверь проигнорировал, будто бы и не заметил – сел на заднее сиденье. В салоне джипа довольно громко играла какая-то совершенно чудовищная попсовая похабень.

– Выключи, – буркнул я образине.

Тот тяжело покосился на меня, но громкость убрал. И на том спасибо.

Вскоре джип уже несся по загородному шоссе, обсаженному с обеих сторон благообразными тополями. Дорогу эту я знал. Она вела в один из элитных поселков, в которых я строил дома, будучи в армии. Это немного успокаивало – вряд ли меня повезли бы убивать в такой поселок.

В какой-то момент мы свернули с шоссе и вырулили к трехэтажному особняку из красного кирпича с пошлыми башенками, над одной из которых полоскалось на ветру желто-голубое полотнище. Водила провел меня через пост охраны, где перед экранами камер слежения сидели три здоровяка в камуфляже и с оружием. Меня тщательно обыскали. Да уж. Серьезно Третьяченку охраняют. К такому не подберешься.

Справа от ворот располагалась немалых размеров автостоянка. Сердце вдруг подпрыгнуло в груди, и на минуту прихватило дыхание – среди нескольких разнокалиберных, но одинаково мрачных джипов я увидел маленький «мерседес» Маши. Машинка немытая, выглядит заброшенной, и на ней, очевидно, давно не ездили.

Стало тошно.

Меня провели к центральному входу и передали горничной, пухлой хохлушке лет сорока и довольно приятной внешности. Она открыла передо мной массивную дверь, и я оказался в большом, ярко освещенном зале.

На стенах располагались живописные полотна. В живописи я особенно не разбираюсь, однако манера исполнения похожа на итальянское Возрождение. Интересно, это оригиналы? В глаза бросалось обилие в интерьере лепнины и завитушек: казалось, каждый предмет обстановки и декорума был облеплен ими сверху донизу – и кованая решетка потрескивающего «английского» камина, и рамы на картинах, и подлокотники массивных кожаных кресел. В одном из таких кресел и сидел мой злой гений, безо всякого спроса навязанный мне судьбой.

Это лицо я уже видел. Причем практически в упор. И совсем недавно. А точнее – на фотографиях и в видеоматериалах, присланных мне полковником. Третьяченко оказался моложавым, крепким парнем, лет сорока пяти на вид. Увидев меня, он широко улыбнулся и указал на кресло напротив.

Улыбаться, надо признать, он умеет превосходно. Спокойное обаяние уверенного в себе, небедного, привыкшего к власти мужчины. Неудивительно, что молоденькая девчонка из рабочего района купилась на такого гуся со всеми потрохами.

Несмотря на столь уверенное обаяние, от предложения рукопожатий Третьяченко дальновидно воздержался. Психолог, что сказать. Твердо знает – не пожму. А может, и сам не планировал.

– Ну, вот и встретились, – совершенно безо всякой агрессии проговорил он. – Располагайтесь, молодой человек. Может, коньячку?

– А вы не боитесь со мной наедине оставаться? – я мотнул головой в сторону закрывшейся за горничной двери.

– Даже не думай, – уголок рта его чуть презрительно дернулся вбок. – Я тебе не твои приятели-алкаши, а полковник разведки, хоть и в запасе. Дернешься – искалечу. И скажу, шо так и було.

Он снова обворожительно улыбнулся, но было совершенно ясно – не блефует. Искалечит. И глазом не моргнет.

– Я где-то читал, что у каждого человека есть свой демон, – продолжил он.

– Что, простите? – от неожиданности я вытаращил глаза.

– Да. Только никакого отношения к нечистой силе это не имеет. Знаешь, как в физике, частицы плюс и минус. Большинство людей друг с другом уживаются вполне сносно. Но встречаются и абсолютные э-мм... Вот как мы с тобой. Словно из ниоткуда... возникает какой-то левый хрен, который ломает привычный ход твоей жизни, а при этом ты понимаешь, что, как ни удивительно, не можешь ему противостоять. Причем, как правило, эта сволочь является твоей полной противоположностью. Жил вот себе великий поэт Пушкин, писал гениальные стихи. И вдруг, откуда ни возьмись, появился ничтожный жиголо Дантес...

Чертов извращенец какой-то, подумал я. Нашел время пургу гнать.

– А давайте перейдем к делу? – предложил я. – Мы, я думаю, встретились не для того, чтобы рассуждать о поэзии? К тому же мне не очень нравятся такого рода аллегории, я никакой не жиголо...

– Та мне насрать, шо тебе нравится, – взгляд магната мгновенно налился свинцом, в голосе вдруг звякнул сдерживаемый металл. – Ты веди себя ровнее, я все-таки не железный. Конечно же, поэзия в наших с тобой делах совершенно ни при чем. Но несколько лет назад ты своей идиотской заметкой прихлопнул мой российский бизнес. Врагов-то у меня валом, и не таких ничтожеств, как ты. Но никто из них не сумел нанести мне такого вреда. Хотя они для этого вовсю рвали задницу, а у тебя получилось само собой. Тогда, после той стройки, у меня возник закономерный вопрос: да что ж это за говно такое ко мне привязалось? Шо это за Репин сраный? Он кто? Пристукнуть его, да и дело с концом. И я стал выяснять, на кого ты работаешь.

– Ни на кого, – буркнул я. – Я просто написал статью.

– Отож, – кивнул Третьяченко. – Ты оказался просто бессмысленным дураком, вонючим журналюгой. Именно поэтому, – заключил он, – ты до сих пор жив.

Я нервно усмехнулся, смолчал. Что мне ему ответить? Он не врет.

– Вы, вроде, выпить предлагали? – сглотнул я комок в горле.

Черт с ним. Хуже не будет.

– Вон бар, стаканы там же, – кивком головы указал он направление. – Мне тоже налей виски, вон из той бутылки. Да, из этой, которая в бархатном чехле.

– Вы курите? – поинтересовался я. Мне очень хотелось закурить.

– Нет.

– А почему? – неожиданно вырвалось у меня.

– Потому что у меня много денег, – ответил он словно что-то само собой разумеющееся. – И мне хочется подольше их тратить. Впрочем, кури, здесь хорошая вентиляция. Пепельница рядом с баром.

– Тогда я просто плюнул и забыл о тебе, – продолжил он. – Я не думал, что ты когда-нибудь снова попадешься мне на глаза. Но потом мне в деталях рассказали про ваши приключения с Марией.

Стакан с виски застыл у меня в руке. Я похолодел. По хребту побежали мурашки, а на лбу выступил пот.

– Что, ссышь? – Третьяченко довольно ухмыльнулся, наслаждаясь произведенным и, очевидно, ожидаемым эффектом. – В кресло мне только не напруди, оно денег стоит.

Не уверен, что сейчас испугался. Скорее, это эффект неожиданности, помноженный на страх за Машу. Но лицо мое все равно горело стыдом. Чертов Третьяченко издевался надо мной, как хотел, хамил, ерничал, а я? Я ничего не мог поделать. В этом случае правда была на его стороне. Эх, Маша, Маша. Сколько я уже из-за тебя натерпелся, любовь моя.

– Скрывать не стану, когда тебя избили в гостинице, я сначала даже позлорадствовал...

– Я думал, что это ваши проделки.

– Вот еще, – презрительно скривился Третьяченко. – Не мой масштаб.

– Да кто вас знает? Может, в состоянии аффекта. Все-таки я ваш враг, и измены тут еще...

– Да попустись, какой из тебя враг? Какие, блядь, измены, господи? К моей жене у меня требования совершенно другие, и ты, ничтожный нищий задрот, даже не представляешь, насколько четко она их исполняет... исполняла, – поправился Третьяченко и поморщился, будто у него заболел зуб. – Тьфу. Аффект, эмоции, вся эта лабуда... По логике, узнав о вас с Машкой, я, конечно, должен был оторвать тебе яйца. Но зачем? Смысл-то какой? Ты мне не соперник. Так, обычный хуй резиновый.

– Позвольте! Это уж совсем ни в...

– Заткни жало, – рявкнул он. – И слушай сюда. Да ты просто служил самотыком моей жене. Она-то многое может себе позволить, потому что она моя жена, а я вот с фаллопротезами как-то не воюю. Я не настолько эмоционален. Эмоции – это для быдла, то есть для тебя. Машка-то все равно никуда от меня не денется.

– Не стану с вами спорить, – сквозь зубы процедил я, – но...

– Вот тебе и но. Ты посмотри на себя! Ты хто такой? Но давай не будем углубляться, нервы и так на пределе от катавасии всей этой. Я, как тебе уже известно, занимаюсь политикой.

– Да, наслышан.

– Большой, заметь, – он поднял указательный палец. – Большой политикой. У меня президент выбирается! Бабло на кону несусветное стоит! У меня здесь враг на враге сидит и врагом погоняет! И стал бы я так по-идиотски подставляться из-за какого-то комара, которого и так могу в любой момент прихлопнуть?

– Артемий Андреевич, – я решительно отставил стакан и загасил сигарету. – Не надо, пожалуйста, перегибать палку. Если вы думаете, что я вас боюсь, то нет, не боюсь. Иначе еще вчера уехал бы в Москву. Зачем вы постоянно оскорбляете меня и третируете? Что вам за удовольствие? Вы для этого меня пригласили? Давайте тогда лучше закончим нашу беседу, в таком ключе я ее вести отказываюсь.

Магнат не без любопытства посмотрел на меня. Злобная пелена в его глазах растаяла, и взгляд снова сделался ироничным и уверенным.

– Ладно, извини. Постарайся понять меня: я, мягко выражаясь, не испытываю к тебе дружеских чувств. Если бы не пропала Маша, этого разговора вообще бы никогда не состоялось. От тебя сейчас зависит судьба моей жены, и я просто вынужден... В общем, пойми – мне нет нужды лупить тебя в гостинице, это смехотворно. Мы сейчас разбираемся, кому это выгодно. Возможно, это какие-то хитрые козни этого грязного пидора Пономаренко. Ты ведь знаешь, что мы с ним враги?

– Слышал, – кивнул я. – Но без подробностей.

– Подробности самые обычные: когда меня нагнули в Москве, он, пользуясь своей структурой, пытался отжать у меня часть местного бизнеса. И у него это почти получилось. Но я вовремя оправился и нажал на нужные рычаги. Разумеется, этот дырявый обломался. Ну, и были еще всякого рода действия с обеих сторон. А недавно я перекрыл ему выход на первое лицо, и он не получил генерала, хотя рвал перед Майданом жопу именно в надежде на следующее звание. Так что он трупом ляжет, но не упустит возможности мне нагадить. Кстати, это его люди подбросили мне материалы про тебя и Машу, – Третьяченко скрипнул зубами.

– Вот козел. А мне говорил...

– Да ты-то для него кто? Что для него можешь значить ты, да хоть миллион таких, как ты? Ты, повторяю, просто муха, которая, благодаря своим мелким размерам, чудом проскочила между двумя жерновами. То есть, – поправился он, – пока проскакивает. Везунчик ты, журналист Репин.

Я молчал. Со своей точки зрения Третьяченко кругом прав. Во всей этой большой заварухе я не более, чем винтик. Даже меньше: винтик-то хотя бы несет какую-то конструктивную функцию, а я? Получается, что я болтаюсь под ногами у делового человека, да еще из-за меня ему наставили рога. Это с одной стороны. С другой – Третьяченко преступник. Самый настоящий, по вине которого на стройках гибнут люди, которых потом вышвыривают на помойку, как собак.

Я прошел к бару и налил себе еще. Третьяченко жестом дал понять, что присоединяется.

– Артемий Андреевич, – я снова расположился в кресле и закурил. – А сами-то вот как вы думаете, нормально это? Ну, я имею в виду ту мою заметку, про ваши объекты... Люди ведь гибли!

Третьяченко на это только недоуменно пожал плечами.

– Отстань от меня со всякой ерундой, будь любезен. – Алкоголь подействовал на него как-то очеловечивающе, что ли. Он расслабился, и в глазах промелькнуло что-то вроде тоски. – Меня сейчас куда больше волнует Маша.

Внутри у меня кольнуло. Надо же, какое совпадение.

– Ты даже не представляешь, – продолжал он терзать мне нервы, – сколько она для меня значит. Я ведь ее из такой задницы вытащил... Она вообще была никто!

Он допил стакан залпом, налил еще, и снова выпил. Что-то слишком быстро он пьянеет, для полковника-то разведки, подумалось мне. Собрав волю в кулак, я решил не обращать внимания на его эскапады в адрес Маши. Не драться же мне с ним, в самом деле!

– Ну, вот что? – он пьяно качнулся вперед и вперил в меня мутнеющий взор. – Что им, блядь, еще надо? А особенно в ситуации, когда и так всё дают. И даже больше, чем они способны переварить. Когда решают все их проблемы на подлете. Когда они их даже заметить не всегда успевают. Когда из них на ровном месте делают конфетку, мадонну, божество, да просто любимую – нужное подчеркнуть. Суки тупые. Ты ведь, тупая сука, еще вчера мерзла по утрам на автобусных остановках. А сегодня уже орешь матом на моего водителя. Который теперь живет в машине – моей, у подъезда – твоего. Ты ведь только вчера радовалась унылому огрызку из магазина бижутерии, который подарил тебе тот мудак, сокурсник этот сраный... Потому что ты в принципе-то так, хуйня с района, просто я нарисовал тебя себе сам. И не только себе, кстати... А сегодня ты воротишь морду от жемчужного ошейника «Микимото» и наставляешь мне рога с каким-то нищим уродом! Ведь завтра, когда мне надоест твое блядство и я тебя выкину, ты снова начнешь радоваться огрызку!

Третьяченку несло. Я молча сидел, не отрывая взгляда от его лица. Правая щека его дергалась, на виске пульсировала вена.

– Почему, – в его голосе звучало неподдельное отчаяние, – почему мужчины всегда меряют мир по себе? Почему они все равно держат женщин за равных? Кончится ли это когда-нибудь вообще? И чем, кстати? А я становлюсь старым. И скольким же, блядь, достойным женщинам я еще испорчу жизнь и поломаю психику! Просто потому, что ты охуела. Замкнутый круг, блядь!.. Что ты на меня вылупился?

– Артемий Андреевич, – изо всех сил сдерживая ехидные интонации, осторожно начал я, – а что же вам мешало найти достойную женщину своего круга?

– Да потому, – он снова потянулся к бутылке, – что нынче каждый хрен с бугра – Пигмалион, блядь, не меньше! Примитивные комплексы. Вчера жрал говно и жил в хрущевке, а сегодня, блядь, пупок невпиздный, всех нагну и раскурочу, и любая девка будет моя. А в конце-то концов всё равно выбираешь себе такое же говно, как и сам. Потом еще, блядь, на что-то жалуешься. А с чего бы вдруг? Ведь ты говно. Почему ты уверен, что выбранная тобой, говном, баба вдруг окажется не говном? Как ты, блядь, смеешь на это надеяться?

Фантасмагория какая-то, подумал я. Кажется, главред все же изрядно преувеличивал одиозность Третьяченко.

– Ну, – без пауз продолжал он, – чего ты снова на меня вылупился? Думаешь, я дурнее тебя и не различаю плохое и хорошее? Ты думаешь, я считаю себя безгрешным ангелом? Ни хера, – он пьяно помотал головой. – Просто живу в другом измерении. И мыслю другими категориями. А ты мне тут про чернорабочий скот чего-то... В политике и большом бизнесе нет места общечеловеческим ценностям. Там нет плохих и хороших. Там есть только свои и чужие.

Да уж, подумал я. Мужской ум, помноженный на комплексы, в такой ситуации всегда дает ужасающий результат. И чем больше ум, тем страшнее выхлоп. А Третьяченко совсем не дурак. Бедная Маша. С каким же чудищем ты живешь.

– Иногда даже жаль, что женщины столь ограниченны, – голос Третьяченко сделался глуше. Видимо, ему было нужно выговориться. – Иначе они все были бы несколько более... сдержанны, что ли. Хотя бы из инстинкта самосохранения. Или из простой человеческой, женской жалости. Хотя бы к тем, что будут после них. А я, видишь, все равно ее люблю. И всегда прощаю. Потому что она единственный близкий мне человек.

Я не знал, как реагировать. С одной стороны, я никогда не прощу себе, если не опубликую то, что должен. Но если с Машей что-нибудь случится...

Третьяченко словно читал мои мысли.

– Не публикуй этого, будь любезен. Пономаренку об этом просить бесполезно, проще его убить. Но и это уже не поможет. Денег тебе тоже не предлагаю. Знаю, что не возьмешь. Или... – он с какой-то надеждой заглянул мне в глаза.

– Не возьму, – отрезал я. – И хватит меня оскорблять.

– Ну, вот. Признаюсь, почтовый ящик твой, конечно, мы давно вскрыли и изучили вдоль и поперек, но ничего не тронули: ясно же, что ты наверняка озаботился более надежной сохранностью такого материала.

– Пфф, обижаете, – я удивленно пожал плечами. – Само собой. Вся почта, даже личная, сразу дублируется мной на корпоративный адрес, а взломать сервер одного из центральных СМИ России вам однозначно слабо.

– Да я и не стал бы, – Третьяченко встал, покачнулся. – Какой от этого прок? Это же не советское время, когда были всякие там микропленки и прочая осязаемая фигня. Сейчас любой школьник может передать информацию со скоростью света и безо всяких проводов... к сожалению. Ну что, договорились мы с тобой?

– Нет, Артемий Андреевич.

Он немного удивленно приподнял бровь.

– Ни о чем мы с вами не договорились. Информация будет придержана ровно до той минуты, пока не найдется Маша. Потом я ее обязательно опубликую.

– Ну, хоть что-то. – Третьяченко тяжело вздохнул и потер руками виски. – Что вот с тобой делать? Может, правда грохнуть, к чертовой матери?

– Бесполезно, – я развел руками. – Сами понимаете, что приняты все меры, и о том, что я нахожусь сейчас у вас, знает даже главред моей газеты.

– Да шучу я, – он кривовато усмехнулся. – Хорошо. А теперь давай по делу.

– Простите, что?

– Репин, а ты глуп все-таки. Даже удивительно, как тебя взяли в твою газетенку.

Третьяченко встал и пошел к бару. Абсолютно твердой походкой. Алкогольного опьянения как и не бывало, хотя еще минуту назад я готов был поклясться, что он синий, как изолента.

– Ты что, всерьез решил, что я позвал тебя сюда, чтоб поплакаться в жилетку и о чем-то попросить?

Я уже и не знал, что подумать. Просто сидел и растерянно смотрел, как твердой рукой он налил себе еще стакан чиваса, совершенно спокойно выпил и, не поморщившись, с хрустом откусил большой кусок от лежавшего в вазе с фруктами яблока.

– Иди сюда, – он сделал приглашающий жест в сторону встроенного в стену сейфа. – Смотри.

Он достал из сейфа красивую кожаную папку и развернул передо мной. Разглядев первую же бумагу, лежавшую сверху, я обмер. Не веря глазам, я выхватил документы из рук Третьяченко и начал судорожно перелистывать один за другим. Фотографии, расшифровки телефонных прослушек, какие-то банковские счета – все смешалось у меня в глазах в одну сплошную массу. Распечатанная раскадровка слайдов, поэтапно и очень разборчиво отражающих прием и передачу огромных сумм наличных денег. Посольство и Госдеп США, российский теневой бизнес, российские спецслужбы; телефонные переговоры с участием лиц такого калибра, что у меня по хребту пробежали мурашки; кандидаты в президенты; все смешалось в этом околомайданном дурдоме Облонских. И даже снимки Пономаренко в интимной обстановке с каким-то толстым гомиком.

В общем, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы отчеливо понимать, что у меня в руках сейчас находится убойный компромат на всю верхушку СБУ.

Я с трудом оторвался от папки, поднял вопросительный взгляд на Третьяченко.

– Ну что, шакал ротационных машин? – Третьяченко хмуро улыбнулся. – Впечатляет?

Я судорожно сглотнул комок в горле и молча кивнул. Журналистам такое не показывают. Во всяком случае, без последствий. Я четко понимал, что, даже просто заглянув в эту папку, уже подвесил свою жизнь на тонкий волосок.

– Это ты еще видеозаписей не видел, – Третьяченко хохотнул. – Они там, в СБУ, думают, что они самые крутые. Попутали хуй с трамвайной ручкой. Решили, что могут безнаказанно наехать на без пяти минут генерала разведки... Впрочем, хватит лирики. Завтра все это пришлют тебе в почту, в цифровом виде. Что с этим делать, сам решишь. Думаю, что ты понимаешь, какие соображения на этот счет у меня самого. Я хочу, чтоб это было опубликовано. И это по-любому будет опубликовано.

– Почему именно я?

– Не обольщайся, – он с усмешкой убрал папку назад в сейф. – И не записывай это себе в личную заслугу. Ты просто центральная российская пресса. И после этой публикации начнется такая международная заварушка, что мало не покажется. Уж я-то знаю, – заржал он. – Кроме того, если это не опубликуете вы, то опубликуют другие. Такой материал не пропадет. Ты извини, что я сегодня начал издалека. Просто хотелось лично ознакомиться с Машкиным капризом. Обыкновенное человеческое любопытство. А теперь всё, пиздуй отсюда, герой-любовничек. Утомил ты меня.

Артист, блин, погорелого театра. Зябко кутаясь в куртку, я шел к ожидающей меня машине. Было уже темно; под ногами скрипел снег. Несмотря ни на что, сейчас я испытывал к Третьяченко что-то даже вроде симпатии. Вот это выдержка. Мало того, что пьет виски, как воду, не пьянея, да еще и... Неизвестно, смог ли бы я сам относительно ровно разговаривать с человеком, с которым любимая женщина наставляла мне рога.

Достойные у меня враги. А значит, и сам я не пустое место. Эта мысль немного утешала.

Однако руки на прощание я ему все же не подал.

Всю обратную дорогу вспухала голова. Как журналисту, о лучшем варианте развития событий мне не приходилось и мечтать: не каждому моему коллеге удавалось на ровном месте получить бронебойный компромат на ведущие спецслужбы. Я знал, что если эти материалы будут опубликованы, то в пантеоне профессионального Олимпа я утвержусь раз и навсегда. Просто-таки отольюсь там в бронзе. Журналистский статус мой взлетит под облака и назад уже не опустится. Передо мной будут открыты все двери, все пути и дороги, а любое мое мнение навсегда превратится в экспертное.

С другой стороны, становилось все яснее, что всего этого не произойдет. Потому что во всем этом была замешана Маша. И пока она не найдется, я буду вынужден держать рот на замке.

Мы уже подъезжали, когда с водительского сиденья вдруг повеяло каким-то напряжением. У мирно бормотавшего радио прибавили звук, водитель безумно воззрился на меня в зеркало заднего вида и приложил палец к губам. Какая-то украиноязычная станция передавала новости. Всех деталей я не понимал, но общий смысл был ясен – только что был найден убитым министр транспорта и связи Украины по фамилии Кирпа. Водитель вдруг резко принял вправо; судорожно взвизгнули тормоза. Мы стояли на бульваре Леси Украинки, у поворота на Госпитальный. До квартиры Стаса две минуты пешком.

Водитель схватил мобильный телефон, нервно потерзал кнопки, приложил к уху. Каждый его жест выдавал сумасшедшее напряжение и какую-то необъяснимую панику.

– Артемий Андрийович, – с тревогой заговорил он. – За Георгия Николаевича вже... Так! Та вже прийихалы... Добре. Зараз буду.

Увидев его дикий взгляд, я все понял. Буркнув: «Спасибо, здесь уже дойду», я вышел из машины и пошел вверх по Госпитальному. За спиной взвыл двигатель и истошно завизжали шины – мордоворот втопил по газам, что называется, на все деньги.

XXX

По словам Стаса, погибший был весьма влиятельным человеком. Настолько, что, даже являясь лидером одной из партий и избравшись в парламент, от депутатского мандата просто отказался. Возглавлял он управление железных дорог Украины, при выборах выступал на стороне проигравшего Януковича, обеспечивая доставку на Майдан его сторонников из Донецка и много еще откуда. Выигравший на вчерашнем переголосовании кандидат Ющенко ненавидел Кирпу всеми фибрами души, даже недавно требовал у предыдущего президента Кучмы уволить могущественного чиновника и расследовать его деятельность, в законности которой сильно сомневался. На призывы Ющенко, впрочем, тогда не обратили никакого внимания.

– Ну, и вот, – рассказывал Стас. – Скандал этот был совсем недавно, в октябре. А сегодня, видишь...

– Интересно получается, – Ренат задумчиво почесал в затылке. – Вчера Ющенко окончательно победил на выборах. А сегодня уже начали гибнуть его враги. У вас что, всегда так?

– По радио сказали, – вмешался я, – что там возможно самоубийство.

– Ага, щас, – ехидно ухмыльнулся Стас. – Самоубийство, как же. Кирпа сам кого хочешь в бараний рог скрутил бы. Никакое это не самоубийство. Грохнули его, это сто процентов.

– Слушай, – возмутился Ренат, – ну нельзя же так. Буквально на следующий день после выборов! Это же беспредел какой-то. Похоже, выбрали вы себе...

Стас помрачнел и ничего не ответил.

На следующий день вся пресса только и писала, что о погибшем министре. СМИ раздули самую настоящую истерию. На похоронах чиновника засветились известнейшие и влиятельнейшие люди страны: бывший президент Кучма, проигравший выборы Янукович, председатель парламента Литвин, генеральный прокурор Пискун, министр обороны Кузьмук, исполняющий обязанности премьер-министра Азаров, мэр Киева Омельченко, посол России Черномырдин и даже начальник охраны Ющенко – Червоненко. Который по странному стечению обстоятельств буквально через два месяца и займет освободившийся после Кирпы пост.

Не пришел только сам Ющенко. К тому же в этой истерии никто не обратил внимание на еще одну странную смерть, в другой ситуации, возможно, оказавшуюся бы куда более заметной. В собственном особняке, точно так же, как и Кирпа, был найден мертвым один из самых активных теневых деятелей украинской предвыборной кампании, бывший спецслужбист высокого ранга, влиятельный бизнесмен Артемий Третьяченко.

XXXI

– Это в корне неправильное решение, – улыбался Стас. – Ну, какого черта вы будете делать в Москве? У вас же там на новогодних праздниках все вымирает. Оставайтесь! Съездим в Молдавию, здесь недалеко, у меня там друзья живут... Ты даже не представляешь, насколько там круто!

– Да не до веселья мне, – ответил я, собирая вещи в рюкзак. – Ренат останется, если захочет, а у меня голова кругом. Мне надо побыть одному. В тишине. Да и перед главредом тоже как-то оправдаться надо бы. А то получается, что протусовался здесь впустую, деньги редакционные спустил, а материала никакого.

– Странное, наверное, ощущение, – призадумался Стас, – да? Ну, чисто профессиональное. Имеешь на руках убойные сведения, а опубликовать не можешь.

– Да не то слово, брат. Стараюсь об этом не думать. Что там знакомые твои, выяснили про Машу что-нибудь?

– Только то, что территорию Украины она не покидала. Во всяком случае, официально, через общие границы. А так – кто ее знает...

– Плохо дело. Понимаешь, я мог бы хотя бы опубликовать то, что дал мне Пономаренко. Но боюсь, а вдруг там кто-нибудь лишний замешан. Там просто фото и видео, подтверждающие связь Третьяченко с иностранными спонсорами Майдана. Ну, деньги он там берет у них, отчеты, расчеты, беседы в ресторанах, прочее всякое...

– Ни фига себе, – он присвистнул. – Так что получается, американские валенки в качестве гуманитарной помощи – это еще не все?

– Да какие валенки, блин, – я раздраженно впихнул в рюкзак ноутбук. – Валенки. Там речь идет о конкретных шестидесяти пяти миллионах долларов, вкачанных сюда почти официально, через Государственный департамент США, а заснят Третьяченко в компании сотрудников посольства США и прочих вполне официально работающих на Украине американских организаций. И эта публикация для него была бы весьма неприятной.

– Да уж, понимаю...

– Нет, не понимаешь, – я взглянул на Стаса в упор. – Официально Третьяченко поддерживал Януковича. То есть, все это окружение, и один из его кураторов, тот самый покойный Кирпа, все они были в этом уверены.

– Эва, – Стас замер. – Кажется, начинаю понимать...

– Вот и умница, – я чуть улыбнулся. – Только молчи, я тебя умоляю. Это может сильно повредить Маше.

– Ну что, – из коридора послышался грохот ботинок, голос Рената. – Такси приехало, ты готов?

По полупустым предновогодним улицам мы ехали в сторону вокзала. По моей просьбе радио выключили, и тишину в салоне лишь изредка нарушали звуки рации, посредством которой таксисты держали связь с центральным диспетчерским пунктом. Надо отметить, что девушки-диспетчерши, в основном, относятся к своим таксистам как-то очень тепло, по-человечески, и вибрации их голосов частенько трогательно сбиваются с официально-казенных на глубоко женственные. Для девушек подопечный таксист – не обезличенная прокладка между рулем и сиденьем, как в Москве, а вполне живой человек, которому нужно по максимуму облегчить труд. Таксисты отвечают девушкам взаимностью и даже обращаются к диспетчерскому пункту очень нежно – «базочка».

– Да, базочка, понял, – улыбаясь, говорил наш таксист в рацию. – Сейчас на вокзал отвезу, а потом на Саксаганского. Спасибо, базочка.

Мы остановились на красный сигнал светофора. До вокзала оставались считанные минуты. Я задумчиво полез в карман за сигаретами. Сидевший на заднем сиденье Ренат вдруг сдавленно кашлянул и пребольно ткнул меня кулаком в плечо.

– Илюх, вправо посмотри.

Я повернул голову. Рядом с нами стоял сияющий новизной очень красивый внедорожник «БМВ». Затонированное в ноль стекло водительской двери было наполовину опущено, а сидящая за рулем девушка докуривала сигарету.

Я не поверил глазам. Рука автоматически дернулась к кнопке стеклоподъемника; стекло опустилось, и я высунул голову наружу. Маша докурила, выбросила окурок на припорошенный снегом асфальт и вскользь покосилась на наше такси.

Наши глаза встретились.

Несколько бесконечных секунд мы сверлили друг друга расширенными взглядами. Загорелся зеленый свет. Она вдруг опомнилась. Стекло быстро поднялось, мощный внедорожник утробно зарычал и без пробуксовки сорвался с места.

– За ним! Быстрее! – Я пихнул локтем нашего водителя. – Быстрее давай, ну!

– Та куда там, – опасливо покосился он на меня. – Разве это возможно? Вы ж гляньте... – водитель мотнул головой в сторону стремительно удаляющегося «БМВ». – Я ж его в жизнь не догоню.

Думать стало больше не о чем. Где-то внутри, грозясь вырваться наружу, клокотала злобная ярость. В ушах гулко раздавался глумливый голос Третьяченко: «Почему ты уверен, что выбранная тобой, говном, баба вдруг окажется не говном? Как ты смеешь на это надеяться?»

– Ренат, – я обернулся на заднее сиденье. – А может, ну ее на хрен, эту Москву?

– А чего, – заговорил он, понимающе мотнув головой. – Там Стас что-то про Молдавию говорил. У меня и загранпаспорт есть. Это для вас, хохлов, все дороги открыты, а мне, русскому, в Молдавию только по заграну можно...

Но в Молдавию попасть не удалось. Мы вернулись к Стасу, и я отправил на почту главреда всё, что скопилось у меня за это время. Несмотря на предновогоднюю суету, через час Геннадий Артурыч мне прозвонился и не терпящим возражений тоном приказал срочно мчаться в аэропорт: билет до Москвы уже заказан.

Ренат решил остаться в Киеве, так что до аэропорта я ехал один, и мне было о чем подумать. Главред ничего не объяснил, просто велел ехать, но я догадывался, что ему очень хотелось услышать все расклады лично от меня.

В аэропорту я прошел к стойке регистрации, протянул улыбающейся девушке паспорт. Девушка пощелкала клавиатурой, снова улыбнулась, уважительно назвала меня по имени-отчеству. Заказанный на мое имя билет оказался в бизнес-класс.

XXXII

В Москве я вышел в зал, где толпились встречающие, и даже не удивился, увидев здорового парня, который держал в руках табличку с моей фамилией. Несмотря на протесты, парень забрал у меня рюкзак и повел на выход. К выходу подкатила знакомая черная «ауди», передо мной раскрыли заднюю дверь, и я оказался в роскошном кожано-деревянном кабинете, который очень быстро домчал меня до родной редакции.

Там, нервно меряя шагами углы и периметры, меня уже ждали Геннадий Артурович и совладелец издательского дома Владимир Исаакович. Во всем огромном здании редакции не было больше никого, все гуляли на корпоративной вечеринке в ресторане. Завидев меня, Артурыч схватил со стола бутылку коньяка и налил мне чуть ли не полный бокал.

– Ну, что, гастарбайтер Репин. Садись и немедленно рассказывай.

Я рассказал все от начала до конца. Несколько минут в кабинете стояла тишина. Главред с совладельцем переглядывались точно так же, как и в первую нашу встречу.

– Хорошо, Геша, – наконец, улыбнувшись, среагировал Владимир Исаакович. – Я рад, что мы не ошиблись.

– В общем так, Репин, – главред раскрыл ящик стола и извлек оттуда немаленьких размеров конверт. – Сведения, что ты прислал, будут опубликованы в ближайшее время. Скажи, как ты считаешь нужным: подписывать твоей фамилией? Или как расследование, под псевдонимом, от греха подальше? Это ведь опасно.

– Не надо под псевдонимом, – устало выдохнул я. – Мне больше нечего терять.

– Хорошо, – довольно кивнул главред. – Я знал, что ты так ответишь. Значит, так, – он начал по очереди доставать из конверта бумаги. – Это твой российский паспорт. Это твой российский загранпаспорт. Это трудовая книжка, пенсионное и страховое свидетельства, ИНН и прочее, это мы отдадим в отдел кадров, пусть там лежит. Чего вылупился, как баран на новые ворота? Дыши глубже, заслужил.

Главред улыбался. Когда-то в этом самом кабинете я уже испытывал похожие эмоции. В тот день, когда оказался здесь в первый раз. Но сейчас ощущение неожиданного счастья было здорово отравлено. Я кривовато улыбнулся и молча кивнул. Главред продолжал доставать из конверта атрибуты моей новой жизни.

– Это турпутевка, поедешь на Кубу. Развеешься, поваляешься на солнышке, да и не могу я допустить, чтоб ты сейчас здесь оставался, пока все не поутихнет. Потому что после выхода материалов тебя непременно станут искать. А это, – Геннадий Артурович вскрыл другой конверт, поменьше, – карточка нашего банка, золотая, как видишь. Здесь твоя премия, на месячишко тебе хватит, если не будешь покупать бриллианты и невольниц, а отчеты о состоянии счета после каждой операции будут приходить тебе на мобильный телефон.

– Квартиру для тебя подыскали получше, – добавил Владимир Исаакович. – У нас один из крупнейших рекламодателей риэлторская компания. Так что, если захочешь не арендовать, а купить, то договоримся там как-нибудь. Ну, и поможем, если что. И это, – они с главредом снова переглянулись, на сей раз с улыбками, – пойдем-ка, что покажу.

Владимир Исаакович вывел меня в коридор и вставил ключ в замочную скважину соседней от приемной двери. За дверью располагалось совершенно пустое помещение, с самым что ни на есть свежим ремонтом. Раньше здесь сидели юристы. На пол был небрежно брошен каталог одного из лучших салонов офисной мебели.

– Это твой кабинет, – обвел помещение глазами гендиректор. – Обстановку подберешь потом под себя. Юристов сплавили в другой корпус, им-то все равно без разницы. А ты у нас теперь заместитель главного редактора.

Я стоял столбом, как во сне. Владимир Исаакович, наслаждаясь произведенным эффектом, довольно щурился, улыбаясь. Эх, на полгода бы раньше – сверлила мысль.

– Ну что, – хитро глянул на меня гендиректор. – Небось, хочешь узнать, где Маша-то твоя?

Бокал с коньяком чуть не выпал у меня из рук. Многовато на сегодня эмоций-то. Я умоляюще посмотрел на гендиректора.

– Ладно, ладно, – он улыбнулся и приобнял меня за плечо. – Пойдем, расскажу. Ты, конечно, крутой журналюга, но мы здесь тоже не пальцем деланные. Знаем, правда, не много, но направление указать можем. Хотя, честно говоря, рад ты этой информации не будешь. Там все довольно плохо.

2009 год

XXXIII

– Илья Ильич, – виновато говорила в трубку девушка-секретарь, – извините, пожалуйста, но на этот рейс до Киева мест в спальных вагонах не осталось. Может, все-таки самолет?

– Не могу я на самолете, Катюш, – я поморщился, почеркал ручкой по лежащему на столешнице листу бумаги. – У меня же встречи еще, время неудобное. Заказывайте тогда купейный, ничего страшного.

– Хорошо, Илья Ильич. Сейчас все сделаю.

Заместителем главного редактора газеты я давно уже считаюсь только юридически. Геннадий Артурович практически не вылезает из совета директоров холдинга и в редакции показывается раз в год по обещанию: особого смысла в этом и нет, так как в решении внутренних вопросов я вполне компетентен, а в случае какого бы то ни было форс-мажора могу свободно звонить на мобильный Владимиру Исааковичу, выше которого в нашем холдинге только небо.

В Киеве я не был уже года два. Не возникало особенной надобности. Мать с отцом приезжают в гости сами. Останавливаются у меня: девяностометровая квартира на Профсоюзной улице, которую мне помогли приобрести в издательстве, вполне это позволяет.

Со Стасом общаемся крайне редко. Его небольшой бизнес постоянно претерпевает какие-то геморрои, его лотки с побрякушками отовсюду выдавливаются, а их места занимают другие, так что забот у него и без меня хватает. В Москву он не наведывается; иногда глубокими ночами его имя зеленым светом всплывает в скайпе, и тогда мы имеем возможность немного пообщаться, но этого, конечно же, недостаточно. Вспоминать события 2004 года мы оба не очень любим, а новых тем для общения как-то не возникает.

Дверь кабинета без стука открылась, бесцеремонно ввалился Ренат. Он уже не первый год работает у меня руководителем хозчасти. Ему нравится: делать ни хрена не надо, всю работу выполняют менеджеры, а зарабатывает он намного больше, чем когда-то в своих ларьках.

– Читал уже? – ехидно ухмыляясь, он швырнул на стол свежий номер нашей газеты. – Твои хохлы совсем охренели. Так они скоро и Кутузову звание героя Украины присвоят. За поджог Москвы в 1812 году.

– Ты забыл, – я снова поморщился, – что этот номер я подписывал в печать собственноручно. Как думаешь, читал я его?

– Этот ваш Ющенко какой-то серийный онанист. Надо же додуматься – Бандере героя дать!

– Да какой он мой-то? Это ты Стасу можешь рассказать. Это же он за него горло на Майдане рвал... Слышь, Ренат, да чего ты жопой своей на стол мне прыгаешь? Охренел, что ли? Ну-ка, слезь, – я обеими руками столкнул ржущую тушу на пол. – Хоть дверь бы прикрыл, а то секретарша, наверное, думает, что мы с тобой любовники. Ведешь себя, как у телки какой, ну! Уволю на хрен!

– Ути-пути, – Ренат, улыбаясь, отряхнулся, закрыл дверь кабинета, прошел к шкафу и открыл мини-бар. – Извини. Я все никак не могу привыкнуть, что ты мой начальник. Вздрогнем?

– Нет, спасибо. Ты же знаешь, что я на работе не пью. Ты куда провалился аж на три дня? И чего рожа такая опухшая? Бухал?

– Ну, – почесал переносицу Ренат, – с девушкой в Интернете познакомился. Приехал к ней в гости. А потом это... в телефоне села батарейка. И так три дня. Ну, чего ты до меня докопался, Илюх?

– А как же работа?

– Обижаешь, начальник. Не такой уж я и раздолбай. У меня все под контролем и делегировано как надо. Что мне теперь, к телке не отъехать?

– Все экспериментируешь? Сколько уже по телкам-то можно шляться?

– Я буду экспериментировать столько раз, сколько нужно, – отрезал он. – Имею право. Мне ж с ней жить потом. Вдруг она мне не подходит?

– А зачем так набухиваться?

– Э-э... ну, как тебе сказать. В трезвом виде я могу спать только с одной женщиной.

– Это с кем же? – изумился я.

– С женой. Бывшей, – уточнил он и отвел взгляд.

– Как все запущено-то, – я сосредоточенно вертел пальцами ручку. – И сколько это будет продолжаться? Ты ж развелся с ней хрен знает когда.

– Да не знаю, – хмыкнул он. – Как-то ни у нее не складывается, ни у меня. У нее там, конечно, какие-то мудаки ненадолго всплывают, потом рассасываются...

– Мудаки? – я внимательно взглянул ему в глаза.

– Ну, – он поежился. – Не мудаки, конечно. Нормальные ребята. Не лохушка же она, чтоб с уебками всякими... Ну, и у меня тоже типа того. К тому же у нее маленькая зарплата. Куда с филфаком-то без связей? Родичи ее номенклатурные протухли уже давно, одно название осталось. Времена-то другие.

– Помогаешь, что ли? Просит?

– А кто ж ей поможет? Нет, не просит. И не попросит. Гордая. Да и не берет еще, чуть ли не хитростью вкручивать приходится. – Ренат нехарактерно мялся. – Сидим, вот, в кафе, а у нее, скажем, сапоги... потертые. Прячет под юбкой, конечно, стесняется, но я ж не слепой. И как мне на это смотреть? У меня аж сердце щемит.

– Тебя что, правда это парит?

– Охренел, что ли? – взвился он. – Еще как парит. Я ж ее люблю, как не крути.

– Денег, стало быть, заносишь?

– Бывает.

– А может, тебе к ней вернуться? Или она не хочет?

– Не, – отстранился Ренат, – не, не хочу. У нее что-то с головой случилось, как мне кажется.

– Как это?

– Ну, знаешь, накатывает на меня, чего скрывать. Звоню ей, смс иногда пишу по ночам. Даже вернуться прошу, бывает...

Он задумчиво снял очки, протер их вытянутым из-под свитера подолом футболки.

– Ну, это нормально. Кто ж по пьяни ни разу бывшим не звонил?

– Ну, так-то оно да... Просто у нее реакция на это какая-то нездоровая. Говорит, что ее пугает и вообще жутко бесит, что я перед ней, типа, прогибаюсь. Дура, в общем. Да для вменяемой женщины, если перед ней дал слабину нормальный мужик, это для нее комплимент! А не повод для третирований. Я-то ведь, сам знаешь, не слабак далеко, не тюфяк и не нытик. А эта, – он махнул рукой. – Хрен с ней. Само разрулится.

– А жалеть не будешь? Ну, типа, что мог все вернуть и упустил момент? Никогда не бывало такого ощущения, что стоишь на берегу с билетом в кармане, а твой пароход – вон он, уплывает? И злость такая, и обида, сразу все вместе...

– Я понимаю, – Ренат пришел в себя и иронично улыбнулся. – Бывало, конечно же. Но самое смешное, что то, что ты считаешь своим уплывшим пароходом, через несколько лет обнаруживается в виде развалившейся посудины, гниющей где-то на шельфе.

– Философ. А цветы ты ей когда в последний раз дарил? Подарки какие-нибудь?

– Я не люблю дарить ей подарки. Она их как должное воспринимает. А не как подарки. Это отшибает всякое желание их дарить. Давай сменим тему, ну ее к черту. Ты зачем в Киев-то?

– Да там геморрой небольшой в тамошнем филиале. Скандал какой-то со взятками возник перед выборами, разрулить надо, ну, внутреннее дело, короче, не могу тебе рассказать.

В дверь постучали. Вошла секретарь Катя.

– Илья Ильич, билеты вот ваши.

– Спасибо, Катя.

– На здоровье. Может, кофе?

– Благодарю вас, не надо.

– Шикарная у тебя тут телка, – плотоядно потер руки Ренат, когда она скрылась за дверью. – А чего ты с ней на вы-то?

– Отстань, – я сложил ноутбук, убрал в портфель. – И прекрати подкатывать к ней яйца, она уже жаловалась. Катя замужем, к тому же тебе не даст по-любому, она лысых не любит.

– А ты-то откуда знаешь столь интимную деталь? Трахался с ней, что ли?

– Смешно, ей-богу. Я не сплю с посторонними женщинами. И прекрати лазить по шкафам, там ни хрена интересного нету. Вон бар, там все, как ты любишь. И учебники мои не трогай, пожалуйста, ну вот какого хрена, ну твою мать!

– Учебники?! Никак грамоте учишься?

– Ну, поступать буду на журфак, заочно. Вот уже скоро совсем.

– На фига тебе? Ты ж уже начальник, к тому же вполне себе образованный, пишешь без ошибок.

– Образованный, да не шибко. – Я оглядел кабинет. Не забыть бы чего. – Не хватает мне образования. Опыта-то полно, а профильного образования нет, иногда прямо на поверхностях плаваю. К тому же у меня бедный вокабуляр.

– Что-что у тебя бедное?

– Словарный запас, ептыть! Все, мне пора. Сейчас дела, потом на паровоз.

– Ну, валяй... Ильич, гы-гы. Я бы с тобой съездил, честно говоря. Соскучился по Киеву. Хорошо там.

– Да поехали, в чем проблема-то.

– Не могу, – он вздохнул. – В Питер завтра собираюсь.

– Чего ты там забыл-то?

– На концерт. Там клуб недавно открыли новый, «Джаггерклаб» называется...

– Рок-н-ролл, что ли? Судя по названию. Кстати, терпеть не могу питерские клубы. Был пару раз, тухлятина какая-то.

– Ты просто давно в Питере не был. Огромный клуб, таких и в Европе-то маловато. Открыл его блестящий легендарный гитарист Ярослав Помогайкин.

– И что за концерт, ради которого надо тащиться в Питер? Какая-нибудь местная говногруппа «Блюз тараканьих усов»?

– Нет, – сохраняя невозмутимость, ответил он. – Кен Хенсли.

– Гонишь?! – я аж рот открыл. – С чего бы это Хенсли поехал в какой-то питерский клуб?

– Ты меня не слышишь, кажется. Говорят же тебе, клуб открыл легендарный гитарист. А послезавтра, – улыбаясь одними глазами, продолжал он, – там Сергей Воронов и «Кроссроудз». И даже «Ундервуд» твой, кстати, там тоже совсем недавно выступал.

– Черт, – вырвалось у меня. – Завидую.

– А еще, – продолжал дразнить Ренат, – там всегда свежайшее и вкуснейшее пиво, потому что в клубе собственная пивоварня.

– Ну все, добил. Наберу в Яндексе сегодня, посмотрю, что за «Джаггер-клаб» такой. А ты держи меня в курсе, если кто интересный приедет. Сгоняем при случае.

– Не вопрос. Ну пошел, что ли? Стасу привет передавай, если увидишь.

– Постараюсь.

Я вышел из кабинета, кивнул на прощание секретарю. Дверь вестибюля передо мной с улыбкой открыл тот самый пожилой охранник, который несколько лет назад не пускал меня с фотографиями. У подъезда стояла «ауди». Моя.

Сначала я долго гонял главредовскую, потом ее списали, а мне купили новую. Предлагали много вариантов, но я выбрал такую же просто по привычке: неоткуда мне разбираться в дорогих машинах. А водителей у нас в холдинге целый отдельный штат.

С этим у меня вообще проблема. Сам я не вожу, а иметь персонального водителя патологически не умею, не научился даже за годы. Мне как-то неловко сидеть, скажем, в ресторане, зная, что меня ждет человек. Не помогает никакое самоутешение, что у них, дескать, работа такая. Я вообще с персоналом предельно вежлив и корректен, с любым. Ну стесняюсь я давать барина, не являясь таковым ни на йоту. Прошлое не забывается. Поэтому постоянный водитель за мной не закреплен, пользуюсь всеми по очереди.

Я сел на заднее сиденье и раскрыл ноутбук. Машина тронулась. Я достал из кармана маленький модем, вставил его в USB-порт, вышел в Интернет.

До чего дошел прогресс, думал я, поглядывая на голубое свечение модема. Раньше, чтоб выйти в Интернет, нужно было прибегать к целой куче разнообразных приспособлений, проводов, да и просто производить массу утомительных манипуляций. О том же, чтобы выходить в сеть в любой точке на карте Москвы, даже и мечтать не моглось. А сейчас, пожалуйста, маленькая, почти невесомая пластиковая хрень, лежащая у тебя в кармане, и всего-то делов – вставить ее в порт. Я бы изобретателю этой штуки Нобелевскую премию вручил, честное слово.

Время в Интернете пролетает незаметно, и уже скоро я вышел из машины и зашагал к перрону. Механически кивнув проводнице, я продемонстрировал билет, вошел в пустое еще купе, сел на диван и задумался. В этот раз я ехал в Киев с тяжелым сердцем.

XXXIV

За несколько прошедших лет в отношениях двух некогда братских республик произошли колоссальные изменения, и были они весьма безрадостными. Прорвавшийся на высший пост благодаря спецслужбам США президент Украины Ющенко нагнул страну в такую замысловатую позицию, что все ахнули.

Ничего не подозревавший украинский народ попал вдруг под самый настоящий колониальный прессинг, бессмысленный и беспощадный. Вместо того чтоб заниматься внутренними проблемами страны, президент неожиданно ударился в какие-то космические материи, к реальному положению дел на Украине не имевшие ни малейшего отношения. Казалось, буквально все ресурсы государства были брошены на один-единственный фронт – борьбу с Россией. Ющенко в очень короткое время обострил международную атмосферу до предела.

Для собственно борьбы, впрочем, ресурса не было и в помине. Как в реальности можно бороться с собственной кормушкой? Экономика Украины зависит от России настолько, что даже и озвучивать-то как-то неловко. Ничего постыдного здесь нет, потому что русский и украинский народы – братья испокон века, и никакая Америка всерьез на это повлиять никогда не сможет. Но потрепать нервы и ввести людей в заблуждение – это пожалуйста. И по счастливой для себя случайности оказавшийся на самом верху украинской власти американский холуй пользовал эти рычаги по полной программе.

Бандиты, уголовники, фашистские подстилки, служившие гитлеровским оккупантам и уничтожавшие свой народ, вдруг превратились в национальных героев. Им ставят памятники, их скверными именами называют школы и улицы. И по улицам имени Мазепы, мимо памятников Шухевичу, тряся гнилыми костями в полуистлевших эсэсовских мундирах, звеня железными гитлеровскими крестами, маршируют по центральным улицам городов Украины остатки бандеровских дивизий. Нынче их время: указом президента Ющенко главарь фашистских прислужников Степан Бандера посмертно награжден званием Героя Украины.

Неудивительно, что за очень короткое время президент начал вызывать у мировой общественности недоумение, за которым еще быстрее последовало брезгливое отторжение, порой переходящее в звенящую ненависть. Крайней степени раздражения все это достигло в августе 2008 года, когда российская армия выбивала из Южной Осетии боевиков грузинского Саакашвили, точно такого же отморозка, также с американской помощью пришедшего к власти путем гнилых интриг под ногами у стареющего и ослабевающего льва Шеварднадзе. Сценарий был почти один и тот же: громкие лозунги, бесконечные клятвы и обещания, зашкаливающий зомбирующий популизм, а потом – тотальное воровство, бесстыдное ограбление сторонников предыдущего президента, совершенно безумная коррупция и, так же, как на Украине, последовавшие аресты и странные смерти бывших соратников, приведших его к власти.

Неудивительно, что два госдеповских лакея, грузинский и украинский, очень быстро нашли друг друга. Демонстративная взаимная поддержка вскоре перестала ограничиваться лишь горлопанством и умильными совместными фотоснимочками, и в один прекрасный день, расследуя организованную Саакашвили осетинскую бойню, российские эксперты выяснили, что Ющенко присылал в Грузию оружие и военных специалистов. Которые, наряду с грузинскими боевиками, убивали российских военнослужащих.

Занавес над этой позорной клоунской ареной рухнул мгновенно. Потому что клоунада клоунадой, а убивать российских солдат – такие вещи безнаказанно пока никому не проходили. Но надо отдать должное российским властям: дело ограничилось тем, что выжившего из ума украинского президента просто перестали пускать в Кремль. Президент России написал беспрецедентное в истории официальное письмо, в котором четко указал, что с этим типом не будет больше никаких разговоров, а тем более дел. Саакашвили же перестали пускать в Москву и того раньше. И как только это было озвучено на высшем российском уровне, весь пыл, с которым госдеповские кукловоды официально поддерживали режимы двух своих паяцев, сразу же куда-то улетучился.

Расчет Ющенко был точным. Эта сволочь прекрасно знала, что иного возмездия от России не последует: россияне не станут в качестве ответа бомбить братский народ. Так же, как и не стали вводить войска в Грузию, ограничившись лишь выдавливанием оккупантов с территории Южной Осетии. Потому что всем было понятно, что из-за двух одуревших от безнаказанности временщиков ни в чем не повинные грузины и украинцы страдать не должны. Потому два клоуна остались досиживать свои сроки, а официальные отношения России с Украиной и Грузией оказались во временном анабиозе.

Да, некогда казавшиеся абсурдными предсказания моего однокурсника воплотились в реальность, причем в самой угнетающей ипостаси. И много, очень много недалеких отморозков, откровенных глупцов, да и просто откровенных продажных мерзавцев типа Шлюпкиных и Кожуховых, эту политику поддерживали, попросту забыв о том, что вот эти марширующие реликты расстреливали и жгли их собственных родственников.

А бредовый «голодомор», который Ющенко возвел в ранг национальной доктрины по независимости? Центральные улицы Киева были завешаны щитами с призывами «зажечь свечку памяти» по миллионам украинцев, павшим жертвами «геноцида украинского народа, проведенного в 1930-х годах русскими». При всем зоологическом идиотизме подобных заявлений находились и те, которые верили и в это. А некоторые даже и с удовольствием – покалеченные ющенковской пропагандой укрофашисты были явлением довольно заметным. Вот что значит не знать историю.

Один из таких больных на голову фанатиков ехал сейчас со мной в одном купе. Сухощавый, седоватый хохол лет пятидесяти, уведомивший нас, что звать его «Володымыр», и чуть ли не сразу же, как тронулся поезд, начавший грузить окружающих на тему, какую колоссальную пользу принесло Украине президентство Ющенко. Конечно же, он спровоцировал повышенные тона.

Все начиналось вполне мирно: накрытый стол, водка, закуска, моя бутылка дюарса, кола – обычные поездные атрибуты. Но вдруг один из попутчиков, московский студент, имел неосторожность произнести словосочетание «на Украине». Хохол словно только этого и ждал.

– Чому ви кажете «на Украйни»? – Володымыр вытаращил глаза и подпрыгнул на диване. – Якщо правильно будэ «в Украйни»! Ось вин, ваш москальский державний шовынызьм!

Четвертый пассажир, спокойный парень лет тридцати по имени Евгений, тоже оказался не украиноязычным. Поэтому озабоченно му грамматикой сразу дали понять, что если он хочет пообщаться, то придется все же вытерпеть немного шовинизма и говорить на русском. Поморщившись, тот решил дальше не выпендриваться. Как я и предполагал, по-русски «Володымыр» говорил почти без акцента.

Лично меня, с одной стороны, такие беседы всегда здорово выводили из себя. Но впереди восемь часов дороги, и все равно придется слушать весь этот бред, так что я решил не отказывать себе в удовольствии лишний раз поддеть перевозбужденного хохла.

Обычно в таких ситуациях я в лоб задавал вопрос, как же понимать великого «украинского» историка Нестора Летописца, который тысячу лет назад написал произведение «Повесть временных лет», в которой содержится двести пятьдесят восемь упоминаний слова «русский», «русские», «русский народ», «русский язык», «русские князья» и ни одного упоминания о украинском народе, языке и уж тем более украинской государственности. После этого вопроса даже самые «свидомые» спорщики давились словами, отводили глаза и пороли чушь. Но в этот раз бить ниже пояса было лениво.

– При всем уважении, Володя, – вернулся я к теме, тяпнув рюмочку, – почему вы постоянно учите нас, русских, как правильно говорить на нашем языке? Вот почему-то китайцев, к примеру, не парит, что мы называем их страну Китаем, а не Чжун Го, как они сами, а их столицу – Пекином, а не Бейджингом. Англичан не дергает наше произношение Лондона, французов – Парижа, американцев – Техаса. И только украинца страшно волнуют вопросы русской филологии. Мы всегда говорили «на Украине». Это правило русского языка. Для нас тот факт, что это общеупотребительно – аксиома. Любого русского спроси.

– Да мне вообще-то наплевать, как вы там у себя говорите, – с готовностью обиделся хохол. – И доказывать я ничего вообще не собираюсь. Меня очень смешит просто «правило». Для большинства случаев несоответствий общепринятым нормам в русском языке существуют исключения. А тут, блин, правило, гля! Нет чтобы честно сказать: Украина – исключение. Та ты шо – правило! Отдельное! Для всех стран правильно употреблять «в». Это одно правило. Для Украины употребляем «на». Это другое правило.

– Да, исключение, – невозмутимо продолжил я. – И? С какого пятерика мы должны отказываться от сложившегося оборота, пусть даже он и исключение? А стихотворение «Как умру, похороните» Тараса вашего Григорьевича Шевченко тебя что, Ющенко забыть заставил? Что там было сказано? А? То-то: «на Вкраини».

– Кстати, по странам правило тоже не для всех, – неожиданно вмешался до того молчавший студент. – Вы говорите глупость. Такое государство, как Куба, вам знакомо? Ну и как говорят: поехал «в Кубу» или поехал на Кубу? И как вы думаете, грузятся ли на эту тему кубинцы?

Я улыбнулся про себя и вышел из купе. Бомба была закинута. Уж мне-то известно, чем заканчиваются такие разговорчики.

Выйдя в тамбур, я не торопясь выкурил сигаретку, потом выпил чайку с симпатичной проводницей и вернулся назад. С моего ухода прошло не более получаса, но в нашем маленьком купе уже творился кромешный ад.

– Может, нам еще «Кыйив» писать? – подвыпивший студент в бешенстве стучал по столу кулаком. – Я же в вашу грамматику не лезу, так что правил русского языка ради ваших прихотей менять никто не собирается. Понял? А теперь иди на хер. Или в хер, как тебе больше удобно.

– Да успокойся ты, – почуяв, что запахло жареным, хохол примирительно поднял руки, но окончательно сдавать позиций не собирался. – Ну да, раньше всегда говорили «на Украине». И что из этого следует? Много столетий территория Украины фактически была провинцией России. Тут понятно почему «на». «На Урал», «на Алтай» – географические территории в первую очередь и административные во вторую. Но, между прочим, не надо забывать, что с девяносто первого года Украина уже не просто территория, а постороннее государственное образование. Соответственно и предлог должен был поменяться. Ан нет. Ну признайтесь хотя бы себе, что вам просто так приятнее.

– Да что ты такое несешь ваще? Новая Гвинея, – начал поочередно загибать пальцы студент. – Новая Зеландия. Мадагаскар. Это острова. Великобритания тоже остров. И насчет провинции ты тоже облажался. Белоруссия тоже была нашей, российской провинцией. И Польша. И Финляндия. И про них не говорили «на». Среднеазиатские республики, Прибалтика – про все говорили «в». И никогда мы не будем писать «Таллинн» только потому, что так пишут тормозные прибалты, и говорить «Кыргызстан» потому, что так удобно киргизам. Так что отвали со своими тупыми предъявами. Будем говорить, как привыкли. А голодоморы ваши, а памятники фашистам... Разве такими выкидонами возможно доказать, что вы не хуже, что вы отдельная страна? Это же ужас какой-то. Как можно не видеть, что тебя тупо обманывают?

– Украинский голодомор, – с легкой улыбкой вставил Евгений, – это как армянский геноцид в Турции. Армяне надрачивают, остальной мир смеется. А за грузин мне так и вообще неудобно: весь мир видел кадры, как услышавший в небе гул какого-то самолета Саакашвили истерично сорвался бежать так быстро, что его едва догнали собственные телохранители. Запихнули в машину, как мешок с говном, и увезли. А как он по ящику трясущимися губами жевал галстук? Даже не представляю, какой дикий позор для гордых грузин – иметь президента-труса.

– Ну, армяне с грузинами хоть христиане, – многозначительно выдал хохол. – А азеры чурки, они нам чужие.

– Алло, – взгляд Евгения вдруг резко потяжелел. – Базар-то фильтруй, ты не на Майдане.

– А шо такое? – растерянно пробормотал хохол.

– Я азербайджанец, – последовал неожиданный ответ. – Но на чурку ты похож куда больше.

– Не очень как-то ты на азербайджанца, – Володымыр недоверчиво вгляделся в Евгения.

– У меня мать русская.

– Ну, вот видишь, – хохол почему-то обрадовался. – Стало быть, азербайджанец только наполовину!

– Нет, – отрезал Евгений. – Это русский я наполовину. А по национальности я азербайджанец.

– Ну, ладно, звиняй, не хотел обидеть... Вот ты сейчас над нашим Ющенко поглумился, а между прочим, Горбачев накопал на вашего Алиева столько компромата, что того от тюрьмы спас только развал Союза!

– Угу, – иронично пробурчал Евгений. – Это тебе Горбачев сам рассказал? И кстати, что бы ты сказал, если бы аэропорт, скажем, «Шереметьево» вдруг переименовали в «Михаил Горбачев»?

– Ты шо, охренел, что ли? – хохла аж перекосило.

– А «Борисполь» в «Виктор Ющенко»?

– Та не, ты шо... Перебор это, конечно. А ты это к чему?

– К тому, – Евгений взглянул на хохла чрезвычайно недружелюбно, – что бакинский аэропорт носит имя Гейдара Алиева, и азербайджанцы, представь себе, этим гордятся. Это тебе информация к размышлению. Так что не надо ставить на одну доску вашего кривого павиана и одного из крупнейших политиков своего времени. Меня оскорбляет такое сравнение.

До хохла дошло, что он влез в какие-то непонятные ему, но довольно четко очерченные рамки. Пробурчав что-то умиротворяющее, к Евгению больше не приставал и снова переключился на студента.

– А про голодомор, сынок, если не знаешь историю, не демонстрируй свое незнание. Там народу поумирало немерено!

– Нет, погоди, – студент снова завелся, – а что, только хохлы голодали, что ли? Тогда весь Союз на подсосе сидел. И русские, и казахи, да вообще все! Че за предъявы-то конские к России?

– Да, другие тож голодалы. Но як факт голодомор – был! Искусственный. Вызванный из Москвы. Тогда, может, и Гитлеру простим Холокост, потому что он не только евреев, но и цыган, и славян, и гомосеков убивал?

Тут уже не выдержал я сам.

– Сказки об организованном голодоморе рассказывайте своему жопорылому Ющенке. Голод – да, был, но специально организованного голодомора не было. Точка. Ваши псевдоисторики могут повторять свои заклинания хоть до одурения. Также и касаемо Шухевича. Шухевич – подлец, предатель и убийца, на руках которого кровь десятков тысяч людей, в том числе и соотечественников, вас, хохлов. Это историческая данность, основанная на анализе его деятельности, в том числе и по украинским источникам. Если кто-то считает его героем, то у этого человека проблемы. Подлец и подонок в качестве героя – не лучший пример для подражания.

– Да шо ты докопался до Шухевича-то? «Предатель»... От вас вон аж целый генерал к фашистам сбежал, командующий армией, кавалер орденов да член партии коммунячьей вашей! Забыл про Власова-то? Мы тож кой-чего знаем!

– Власов в России является не национальным героем, а тем, кто и был на самом деле – швалью и предателем. Его и повесили, как собаку, и улиц в его честь не называют. А что до голода, – вернулся я к злободневной теме, – то в тридцатых годах он был не только на Украине. Он охватил огромную территорию Советского Союза: Центрально-Черноземный регион России, Поволжье, Северный Кавказ, Казахстан, Западную Сибирь. Вместе с Украиной голодали около ста миллионов человек, то есть практически шестьдесят процентов всего населения Советского Союза. Понимаете? А столь ненавидимое тобой, управляемое Москвой государство принимало все меры, чтобы спасти все эти голодающие колхозы. И смягчить тот серьезнейший продовольственный кризис удалось только путем значительных государственных поставок. Дополнительная продовольственная помощь была оказана летом тридцать второго года, и аж целым тридцати трем районам страны. Вы хоть чисто по цифрам-то осведомлены? Знаете, сколько на весь Союз было выделено зерна? Одиннадцать с половиной миллионов пудов. А сколько из этого получила Украина? Шесть с половиной! Одна только Украина! Так что заткнуться бы вам за голодомор, дружище. Другие республики о таком «голодоморе» и мечтать не могли. Слушайте больше Ющенку, его пиндосские дирижеры вам не такого еще намахают.

– Зато благодаря Ющенке у нас демократия настоящая! И свобода слова полная. А шо до войны, то там тоже все не просто. У меня тож оба деда на войне погибли, но...

– Вот только за свободу слова мне не надо ничего затирать, договорились? Я имею непосредственное отношение к журналистике. И сам всегда ратую за то, чтоб коллеги знали меру.

– Та менталитет тому що рабский! Свобода должна быть полной! Это называется демократия!

– Слышь, демократ, – снова завелся студент. – Вот у нас большой скандал недавно был. Тварь одна, журналистом назвать язык не поворачивается, отозвалась о ветеранах войны мерзкими фразами, даже цитировать-то противно. Что-то типа того, что солдаты Красной Армии были зверьем и убийцами, защищавшими коммунизм, поэтому не заслуживают не только почета, но даже пенсии. Ты вот представь себе, что в какой-нибудь паршивой газетенке поливают дерьмом твоих погибших дедов. Обоих сразу. И что ты будешь делать?

– Ничего. Они имеют право...

– Поливать твоих погибших помоями?

– Та писать! – взвился хохол. – Выражать свое мнение! Можно судиться, в конце концов! Как цивилизованные люди.

– Цивилизованные люди, Володя, такого не напишут. На всем постсоветском пространстве сложно найти семью, которую та война не коснулась бы напрямую. Таких попросту нет. У всех кто-то погиб. У меня прадед погиб и три его брата, родные и двоюродный. И ни одна тварь не смеет осквернять их память. Поэтому, когда оскорбляют моего погибшего деда, мне не хочется судиться. Мне хочется взять дедов автомат и расстрелять их в упор. Когда в прессе оскорбляют ветеранов, спасших страну от фашистов, – это нельзя. Глумиться над святынями целой нации – это нельзя. Это запредел. Это не демократия. Демократия – это не когда плюют в лицо. Демократия – это когда уважают друг друга.

– Кстати, – вдруг вспомнил я недавнюю новость. – Тут Саакашвили тоже решил на этой волынке поиграть, читали? В Грузии недавно памятник героям войны взорвали. Он и Кантарию своего в запале позабыл, который в сорок пятом повесил над Рейхстагом знамя нашей общей победы.

– Но, – гнул свое хохол, – жестокости-то Красная Армия на территории Германии творила? Творила! Коммунистическая твоя Красная Армия.

– И что? – студент налил всем еще водки. – Что с того?

– Как что?!

– Да так, ептыть! Я вот искренне считаю, что если эти люди пришли и убили наших детей, жен и матерей, то их дети, жены и матери тоже непременно должны быть убиты. Это нормально. Не маленькие: знали, на что идут. И плевать на любую идеологию. Деды защищали не идеологию, а родину.

– Но это не имеет ничего общего с правосудием!

– А такое и невозможно, – студент невозмутимо пожал плечами. – Ты перепутал правосудие с возмездием. Правосудие невозможно одномоментно свершить над миллионами в том случае, когда в страшных, кровавых преступлениях против всего человечества виновен целый народ. В таком случае актом высшей справедливости является возмездие. Не говоря уж о том, что это было просто как минимум адекватно, учитывая, каких кошмаров наворотила в мире фанатично поддерживавшая Гитлера фашистская Германия.

– Ну, – всплеснул руками хохол, – я ж и говорю, шо никогда вы, кацапы, не перестанете эти вот свои имперские закидоны... Заводы стоят, зато понтов до сраки. И никогда вы не вкурите, шо такое евродемократия, такая, как у нас.

– Постой-ка, – возмущенно вскинул голову студент, – а почему ты употребляешь термин империя в негативной интонации? Империя это что, плохо? Нам-то в России на хера ваша сраная евродемократия? Что такое вообще евродемократия? Хватит срать тут демагогемами. И где это у нас в России стоит хоть один завод? Хоть один назови! К тому же в России всегда есть как минимум две стабильно работающих организации, – он ухмыльнулся. – Это «Газпром» и РВСН.

– Ну ты совсем уж дурака-то из меня не делай, – искренне возмутился хохол. – «Газпром»! У вас даже выборы отменили! Журналистов ваших прямо посреди улицы грохают, и хоть бы что! И всем насрать! Митинги ОМОНом разгоняют. Кому они мешают, эти митинги? У вас феодализм настоящий! Олигархи с чиновниками разворовали всю страну, а детишки ихние по заграницам учатся.

– Ага, а еще мы вам в штаны насрали, – съязвил студент. – Это ты кого журналистами называешь? Да еще и «нашими»? Если ты про Политковскую, то она не наша и даже не ваша, а гражданка США, она даже родилась там. На Россию ей было глубоко плевать, она во время войны в Чечне нашу армию вражеской называла, в статейках своих. Да еще иностранные гранты за это получала и преспокойно жила в центре Москвы. Я еще в школе, помню, учился, но меня это уже тогда шокировало. У нас война! Наших убивают! Убивают сотнями, публично и с особой жестокостью! Теракты устраивают, головы отрезают, дома жилые прямо в Москве взрывают! А она наших солдат – врагами. Это, твою мать, как вообще? Ну, и кто она после этого? Правильно, враг! Самый настоящий враг, обнаглевший до того, что даже не скрывается.

– Объективно говоря, – заметил Евгений, – до убийства о ней никто и не знал особо. Писала в какую-то говногазету, я даже названия не помню, и дружила с террористами. Которые ее в итоге и грохнули. А про империализм не надо тут. Лично мне вовсе не нужно, чтоб Россию боялись. Но если возникнет альтернатива между бояться и смешивать с грязью, то я выбираю первый вариант.

– Про студентов, – студент уже не умолкал, – учащихся за границей, это ты тоже перегибаешь. Во-первых, учатся и в России, да еще как. А во-вторых, чего плохого в заграницах? Еще с Петра Великого российская элита училась за границей. Это историческая данность. К тому же это полезно. Международный опыт еще никому не вредил. А митинги эти... Ты просто не москвич и не знаешь, что такое стоять по пять часов в автомобильной пробке. Ведь это мудачье со своими митингами лезет перекрывать непременно самый центр города! А средь бела дня перекрыть Тверскую, дружище, – это коллапс. Даже в выходной. А из-за чего, спрашивается? Из-за того, что какому-нибудь сраному Лимонову приспичило помитинговать. А я не хочу стоять в пробках из-за того, что крикливому дебильному педерасту приспичило перекрыть центр моего города.

– Да ведь он имеет право. Он ведь политик. Он в президенты баллотировался. И какая тебе разница, какой он ориентации? Он писатель!

– Э, але, – вскинулся студент. – Право они, видите ли, имеют. А я? Я что, права не имею? Имею и выражаю: я не желаю видеть президентом своей страны мужчину, который сосет половой член у другого мужчины и засовывает этот половой член себе в задницу. Также я не желаю видеть в руководстве своей страны американского подельника мужчины, который сосет половой член у другого мужчины и засовывает этот половой член себе в задницу. Вот и был бы себе писателем, и трахал бы спокойно своих мужиков, никто б и внимания не обратил. Видишь, как всё просто? Это моё гражданское мнение, и я тоже имею полное право на его выражение. И не политик он, а задрот. К тому же митинговать им практически всегда разрешают, но не на Тверской, а на набережной Шевченко. Это не дыра какая-то, это улица в двух шагах от Садового кольца, тоже центр Москвы. А когда я стою в глухой пробке из-за этого полудохлого пидора, у меня только одно чувство – ненависти. Чего они хотят добиться? Я все равно не верю и никогда не поверю людям, которые убеждают меня в том, что их вонючей Америке виднее, как мне лучше жить в России. Но нет ведь, лезут, суки, в самый центр, им обязательно хочется все поперекрывать, чтоб иностранцы их на камеру сняли, типа они тут за демократию борются, и дали денег потом. Попробуй-ка перекрой центр какого-нибудь Нью-Йорка! Да тебя там размажут на хер по асфальту! И правильно сделают, потому что это не политика, а самое обыкновенное хулиганство. «На баррикады» они призывают, видите ли. Меня вот реально удивляет – они что, всерьез все это? Они думают, что народу нужны баррикады? Да блядь, если вдруг возникнет серьезная ситуация, то твари эти на тех баррикадах лягут самыми первыми! И я лично в этом поучаствую.

– Вот, – дружелюбно улыбнулся я хохлу. – А вы говорите ОМОН... До осатанения людей могут довести самые обыкновенные пробки.

– Та ладно тебе, пробки ему мешают. А триста тысяч прокремлевских «нашистов» на дорожную ситуацию не влияют никак? Ты думаешь, я не смотрю телевизор? Да у вас даже в газетах их гопотой называют! В деловых!

Студент вдруг как-то нехорошо улыбнулся и покосился сначала на Володымыра, потом на стоявшую на столе бутылку из-под водки. Я легонько толкнул его локтем в бок и вопросительно на него посмотрел.

– Ну, я комиссар движения «Наши», – неожиданно заявил студент.

Физиономия хохла скукожилась. Мы с Евгением, переглянувшись, неожиданно заржали.

– Ты жопу с пальцем-то не сравнивай, – с трудом сдерживаясь, снова включился студент. – Во-первых, та газета, которая назвала гопотой, деловой перестала быть уже лет сто назад. Обычный желтоватый листок, его давно никто всерьез не воспринимает, к тому же главред там алкаш, трус и трепло. Деловая пресса жаргонизмами не оперирует, у деловой прессы и без того словарного запаса предостаточно. А во-вторых, так оскорбить сотни тысяч молодых российских парней и девушек способна только снобствующая, зажравшаяся сволочь, даже понятия о реальной жизни в России не имеющая. Они до сих пор свято уверены, что за МКАДом жизни нет. Ну, посмотри вот на меня. Ну да, я недавно в Москву из-под Тамбова приехал, из деревни. Да, из неблагополучной семьи. Мать продавщица, отец алкаш. И что мне теперь, вешаться? Я, между прочим, в университете учусь. Я не курю и не пью даже почти, вот разве что с вами за компанию. Я два иностранных языка учу. Какая я тебе гопота? Тебя в «Наших»-то вообще что напрягает? Можешь внятно сформулировать? То, что нас много? Или митинги наши? Так наши-то митинги санкционированы, и уж точно никому не мешают. Ты комсомольцев помнишь?

– Комсомольцы, – буркнул хохол. – Я сам был комсомольцем. Комсомольцы БАМ строили и ДнепроГЭС, а не с рулонами туалетной бумаги по улицам шароебились.

– Парень, да ты совсем дурак, – покачал головой Евгений. – А страной кто управлять будет? Загляни лет на двадцать вперед!

– Ну, – вдруг заржал хохол, – если вашей страной будут управлять вот эти... хунвейбины, прости господи, тогда я спокоен. Тогда-то ваша страна очень быстро окажется по уши в говнище. Как эстонское посольство, га-га-га!

У студента покраснели уши. Мы с Евгением тоже засмеялись. Все еще помнили, как в знак протеста против переноса памятника Героям Великой отечественной в Таллине «Наши» пикетировали посольство Эстонии и в качестве акции закидали здание пакетами с самым обыкновенным говном. Разумеется, все хорошо понимали, что одной такой «акцией протеста» движение в секунду низвело свой статус до самой зоологической маргиналии, но нельзя же проецировать чей-то идиотизм на триста тысяч человек! К тому же совсем молодых. – Да ладно, – вступился за смущенно молчащего студента Евгений. – Пакеты с говном – это перебор, конечно, но на ошибках учатся. Эти хоть делают что-то, чего-то хотят. И я считаю, что это правильно, потому что одно поколение в девяностых мы уже просрали. Лично я вот не хочу никакой политики! Если честно, меня вообще жутко бесит, что я почему-то знаю всю эту сволочь, да еще и настолько, чтоб поддерживать ваш разговор. Какого черта эти козлы лезут мне в голову? Я хочу спокойно жить сам по себе, без ющенок, кащенок, лимоновых и прочих уродов, вбивших себе в голову, что они вправе что-то думать за меня! Я не пойду голосовать ни в каком случае вообще, потому что мне насрать, и плевал я на гражданскую позицию. Все равно нас обманут. И я такой не один: те, кто выжил в пиздеце девяностых, уже ни во что не верят, ни на что не надеются и политикой не интересуются. Но политикато хрен с ней, а самое страшное, что основная наша масса просто не верит в себя! – Кстати, согласен, – поддержал я. – Политиков нашего возраста раз, два и обчелся. Потерянное поколение. Те немногие, кто не спился, не сторчался и не подох в тюрьме. Мы росли без идеалов, без поддержки, мы просто выживали. А тут, извини, триста тысяч молодых ребят, которые не бухают по подворотням, потому что им дали веру в то, что они могут что-то изменить. Это очень ценно, и поверь, из трехсот тысяч обязательно найдутся несколько таких, что и изменят. Потому что несмотря на вот такие кухонные вопли, управлять страной все-таки необходимо.

– Слушай, но ты-то... Ты же журналист, – недоумевающе произнес хохол. – Почему ты так? Ты же не должен любить власть. Ты же интеллигент, в конце концов!

– А власть что, баба? Чего мне ее любить или не любить? Она меня может либо устраивать, либо нет. И кстати, что это за дебильное суеверие, что власть обязательно нужно не любить только потому, что она власть? А если она меня устраивает? Почему я должен не уважать президента, если сам же за него голосовал? Это вашего клоуна уважать не за что, вот ты и не можешь себе такого представить. А наш народ давно не обманешь, забудь, девяностые кончились. И все рейтинги это показывают.

– Та хто их составлял, те рейтинги-то? – ехидно ухмыльнулся он. – Пресса ж вся купленная да зашуганная, вот тебе и весь рейтинг.

– Народ их составлял, чувак! – заорал студент. – Такой уровень высосать из пальца невозможно. Ты поезди в России по провинциям-то, спроси, уважают ли там Путина. Да любой тракторист кулаком по столу ебнет и посмотрит на тебя, как на мудака. Сами ведь выбирали. Россия, Володя, это не только то, что в окружности МКАД.

– А Медведев? – Упорный хохол сдаваться не желал. – Ты вот как, реально считаешь, что это нормально, типа преемственность власти такая вот? Да тут вообще никакой демократией не пахнет, феодализм какой-то.

– Ну хватит, блин, чушь-то городить. – Студента, кажется, окончательно допекло. – Демократия... Во-первых, Медведева выбрали, а не назначили. Во-вторых, к концу девяностых демократы твои сраные, немцовы, гайдары да чубайсы, до того Россию довели, что для принятия ежегодного бюджета страны его нужно было согласовывать с международным валютным фондом! Ты сейчас понял вообще, что я сказал? Ты хоть понимаешь, какая это стыдоба? Мы им были должны столько бабла, что еще немного – и страну просто распилили бы на кусочки и раздали всяким американцам. Мы-то все помним! Это ведь недавно совсем было. Мы помним, как при немцовых в воздухе мгновенно испарялись многомиллиардные кредиты! Нищету помним, бандитов на улицах и замерзавших до смерти пенсионеров! Да на Путина молиться надо! Путин чудом вытащил страну из тяжелейшей и глубочайшей жопы. Сохранил Россию! И что, отдать ее сейчас этим шакалам и крысам, которые только и ждут, как бы снова все разграбить? И что теперь, доверить всё это какому-то вору? Смысл какой в этом, если у Путина есть люди из его команды, которым он доверяет? Да хрен вы дождетесь! – студент изобразил правой рукой неприличный жест и поднес его хохлу под самый нос.

Тот напрягся, но продолжал нудить:

– А губернаторские выборы кто отменил? Путин и отменил. Он что, губернаторов тоже всех знает? Почему тот же народ не имеет права выбирать себе губернаторов?

– А с какого, прости, хера их вообще должен кто-то выбирать? Да еще и неприкосновенно. Губернатор что, барин? Или воевода, или наместник бога на земле? Это самый обыкновенный чиновник. Его нанимают, чтобы он работал. А если он работает хреново, то почему президент не может его уволить и поставить другого, нормального? С какой стати? Навыбирали хер знает кого.... Пупки эти сидели у себя в Усть-Пиздюйсках и на Кремль с его делами, бюджетом и реформами клали с прибором. Зато сейчас – загляденье, тишь, гладь да божья благодать. Сел губернатором – работай. Накосячил – пшел вон, сволочь. Так и надо управлять нашей Россией. Я вообще не понимаю, о чем тут еще рассуждать, это же чистая логика!

– А где здесь демократия?

– Да в жопу себе засунь свою демократию. Народу не демократия нужна, – вдруг выдал студент, – а дороги, больницы, детские сады. Народу нужно, чтоб чиновник работал. Чтобы он, как и любой простой гражданин, боялся лишиться работы! Чтоб эта жирная скотина, мразь чиновничья, не была уверена, что четыре ближайших года под своим иммунитетом она может безнаказанно воровать и раздолбайничать. Мне нужно, чтоб избранный президент моей страны мог этой самой страной спокойно управлять. Я ему доверяю. А губернаторам, извини – нет. И последние годы ярко показали, что чиновник, который может в любую минуту слететь с кресла, работает куда эффективней неприкосновенного выборного. Я вот из провинции. Так вот, самый простой пример: пару лет назад у нас в ебенях появились асфальтированные дороги. Не просто отремонтированные, а – дороги. Появились. Пару лет назад. При назначенном губернаторе. А раньше в маленьких городках дорог не было. Совсем. Канавы были вонючие вместо дорог. И я всё это вижу, понимаешь? Поэтому меня, хоть я и молодой, лоховскими лозунгами вокруг пальца не обведешь. Мне не лозунги нужны, а дороги. Простой народ, он на то и простой, что не думает о каких-то там выборных процедурах. Он живет себе спокойно, работает и хочет после работы без проблем добраться до дома, а не проваливаться по колено в грязную жижу. Это в девяностых обалдевший от посткоммунистической свободы народ ломился голосовать за тех, кто умел красивее вешать лапшу. А потом уж начали понимать, что к чему. Дороги-то не лапша, они – вон, за окном. Думаешь, народ этого не видит?

Прекращать полемику хохлу очень не хотелось, это было видно. Поэтому он полез совсем уж в неожиданные дебри.

– Да все равно, как в девяностых рулили вашей Москвой чечены, так и сейчас. А герой России Ахмат Кадыров? Это ведь плевок на могилы ваших же солдат! Улица Кадырова в Москве – это кошмар какой-то!

– Герой России Ахмат Кадыров, между прочим, спас Россию от очередных десятков тысяч трупов ни в чем не повинных молодых российских пацанов. К тому же в Грозном в те годы вообще остались какие-либо улицы исключительно благодаря этому самому Герою России. А второй Герой России Кадыров – Рамзан, вообще всю Чечню из абсолютных руин поднял. И дома в Москве больше не взрываются благодаря Рамзану. И десятки тысяч цинковых гробов тоже не появляются, теперь уже благодаря Рамзану. Так что не на ровном месте они герои России.

– Да он же сам воевал против федералов! В окопах басаевских лежал!

– А вот за это, – назидательно поднял палец студент, – за это нужно благодарить президента Ельцина и его министра обороны Грачева. Которые въехали в Чечню на танках, самолетах и убивали всех без разбора – русских, чеченцев, мирных, не мирных, всех! На своей же территории. Своих же граждан.

– Ну, там мутная история...

– Да в каком месте? – студент кипел. – В каком месте она «мутная»? Любому дураку, даже распоследнему идиоту, кретину, дебилу, да кому угодно, твою мать, должно быть понятно, что ни при каких раскладах нельзя въезжать на танках в свои же собственные российские города и расстреливать свое же мирное население! А эти – въезжали и расстреливали! Ну, и чего хотел добиться Грачев, убивая свой народ? Понимания и послушания? Да даже в вашей вонючей Хохляндии, в колонии сраной, и то танками по людям не ездят!

Я взял сигареты и вышел в тамбур. Полемика уже давно перестала быть забавной, и я уже сам был не рад, что поддержал провокацию с самого начала. Никогда, даже в самом горячечном алкогольном бреду я не смог бы себе представить, что братские народы за ничтожных четыре года возможно превратить в непримиримых врагов, готовых вцепиться друг другу в глотку. А сейчас на моих глазах происходило именно это. Я отказывался верить происходящему.

Сигаретный дым вдруг перехватил горло, я сильно закашлялся и вызверился на пачку сигарет. Ненавижу. Алкоголь при правильном употреблении хотя бы удовольствие приносит, и немалое, а курение – самая дурная, бесполезная, пустая привычка, за которой не стоит вообще ничего, кроме дырявых и сожженных легких, постоянной одышки, желтых зубов и нездорового цвета лица.

«Пора бросать», – подумал я.

В тамбур вышел Евгений, достал сигарету.

– Что, – спросил я, выпуская дым, – тоже тошнит?

– Да не то слово. Достали эти безумные малолетки со своим Путиным.

– Тебе не нравится Путин?

– Да отчего же? Мне нравится, как он умеет управлять вот этими... за МКАДом которые, – он с тенью снисходительности кивнул головой в сторону купе. – Им тоже нравится. Им только того и надо. Не думать. Не принимать решений. Не нести ни за что ответственность. Но я сам по себе. И мне не хочется, чтобы так управляли мной. Я без Путина как-нибудь разберусь. И уж тем более без малолеток этих ебанутых.

– Понимаю, – после небольшой паузы ответил я. – По делам в Киев-то?

– Не, проездом. С друзьями побухаю и в Варшаву потом, на концерт.

– Что за концерт? Слышал, в Варшаву вроде Тома Уэйтса привозят. Не на него едешь?

– Да не, ты чего. Уэйтса давно привозили. Да и не очень я как-то этих... Я на классический. Там пианисты Демиденко и Кисин играют Первый и Второй концерты Шопена. Прям по очереди.

– Ого, – я уважительно склонил голову. – В классике не очень секу, но имена громкие. Редкое, наверное, мероприятие.

– Очень редкое, – кивнул Евгений. – Ты это, – промолвил он после небольшой паузы, – звони, если вдруг чего. Ты на Новом Арбате бываешь?

– Еще бы. У меня там головной офис неподалеку.

– «Лотте-Плаза» знаешь?

– Разумеется.

– Там на втором этаже «Z-кафе» есть.

– В курсе, – я непроизвольно улыбнулся. – Бывал. Едва ли не самое цивилизованное кафе в здании.

– В общем, им друг мой управляет, Руслан. Тоже азербайджанец. Так что я там часто.

– Ну, тогда там и встретимся.

– Гут, договорились. Если чего там нужно будет, найди Руслана и скажи, что от меня.

Он вынул визитку, протянул мне. На дорогой бумаге под логотипом какой-то строительной компании двумя строчками шла надпись: «Евгений Алиев. Директор.» Все просто, без отчества, без понтов.

Я вынул свою, молча протянул. Он также молча кивнул.

Сбавив скорость и почти незаметно вздрагивая на стыках рельс, поезд подходил к границе.

XXXV

Прямо у вагона меня встретил Саша Шевченко, бывший спецслужбист, а ныне начальник службы безопасности местного отделения нашего холдинга. Я помнил его еще свежепоступившим рядовым охранником, он меня тоже знал давно, поэтому отношения наши были вполне фамильярными. С ним было еще несколько крепких ребят в хороших костюмах. Улыбаясь, они без разговоров отобрали сумку, посадили меня на заднее сиденье, и машина рванула с места. Сопровождавшие Шевченко ребята забрались в большой внедорожник и повисли у нас на хвосте.

– Саш, вы сдурели? – я недоуменно обернулся назад. – Что это еще за карусель?

– Извини, Илья, – Саша обезоруживающе, но непреклонно скалился. – Звонил Исаакович сам и сказал, шоб даже ветер в твою сторону не подул. Так шо будем при тебе, извини еще раз.

– Ну и сюрпризы.

– А как ты хотел? Тут тебя пол-Киева разорвать и схарчить готово. Третьяченкины, пономаренкины, да много кто накрылся тазом после твоих публикаций-то. Тебя ж зараз если на улицу выпустить, от тебя в полчаса даже лоскутов не останется, гы-гы. А ты нам еще нужен.

– А куда едем-то?

– В гостиницу, куда ж еще. Заселишься, потом на совещание, а потом как скажешь.

Я пожал плечами и отвернулся к окну. С охраной меня пока еще не возили. Было жутко неудобно. Вскоре мы оказались в самом что ни на есть центре города, машины подъехали к роскошному парадному подъезду, и я вытаращил глаза: мы стояли у единственного в городе пятизвездного отеля «Премьер Палас». Едва ли не самый роскошный из всех вариантов в Киеве.

– Охренели, что ли, Саш? – негромко пробурчал я, пока тот доставал мой багаж.

– Нам так удобнее. Здесь каждый метр под контролем. Та и какая тебе разница-то? Все равно халява.

Халява-то халява, но меру надо знать. Впрочем, моим мнением никто не интересовался. Я выполнил все регистрационные обязанности, и через несколько секунд лифт вознес меня на седьмой этаж. Саша не отходил от меня ни на шаг, а сзади почти незаметно крались два лба.

– Сэкономили, сволочи, – съязвил я, пройдясь по трем залам роскошных восьмидесятиметровых апартаментов. – Маловат чтой-то номерок-то. И сортира всего три. Издевательство.

– Ну прости, – Саша снова заржал. – В президентском у нас Исаакович останавливается. А ты пока мордой лица не вышел, гы.

– Слушай, а эти лбы твои, они что, прям в коридоре у номера вахту нести будут?

– Та ты што, – замотал головой Саша. – Як можно? Хто ж им разрешит-то? Тут не самые простые люди живут, ты ж понимаешь.

– Понимаю, – я успокоенно улыбнулся.

– Поэтому они будут находиться с тобой прямо в номере, – не глядя на меня, заключил Саша.

– Твою мать, ты что, серьезно? – он утвердительно кивнул. – А если, скажем, я телку захочу привести да расслабиться?

– Илья, я тебя уважаю, ты в курсе, – потупился секьюрити. – Поэтому не пойми неправильно, но ты не расслабляться сюда приехал.

Прав, не возразить.

– Мы тож тут с тобой не в санатории, а на работе. Так что пожалуйста, Илья, распиши мне прямо сейчас свой график, шоб я был в курсе и планировал.

– Да какой график-то? На совещание, потом с товарищем встретиться хочу. Вот и весь график.

– К родителям не заедешь?

– Не, – я махнул рукой. – Неделю назад только у меня были.

– А потом? Завтра?

– Завтра-то, – я немного помедлил. – Завтра, Саш, я вернусь домой.

– Шо так? Шо, на день только?

– А чего мне здесь ловить? Закажи мне билеты какие-нибудь. Проснусь, душ приму да отчалю.

– Ну, як знаешь.

Не думаю, что мне доставит большое удовольствие гулять по Киеву с таким эскортом. Этот город и без того уже давно стал мне чужим, а тут еще телохранители. Я чувствовал себя по-дурацки.

С совещания вышел взмыленный. Швырнул ноутбук на сиденье рядом, велел ехать. Саша сочувственно мотнул головой.

– Шо? Тяжко было?

– М-да, – процедил я сквозь зубы. – Если человек гнида, то это навсегда.

– Уволил?

– А что с ним еще делать?

– Вот тебе и еще один враг в Киеве, – Саша вздохнул. – Мы его сами приняли, прям на встрече этой, с баблом наликом. Слыхал? Второго-то не можем, у него неприкосновенность дипломатическая, а этот гад...

Я кивнул.

Ехать к Стасу домой мне настоятельно не рекомендовали. Пока я сидел на совещании, Саша созвонился с ним и сам назначил время и место встречи. Меня завезли в гостиницу, я переоделся, в несколько минут мы проехали Шелковичную и доехали до улицы Липской. Стас уже ждал меня в ресторане «Липский особняк».

Мы поздоровались. Я присел напротив, неожиданно тяжело вздохнул. Выглядел Стас неважно. Мешки под глазами, не особенно свежая одежда. Еще не опустившийся, но уже не тот.

Сашины амбалы рассредоточились за соседними столиками. Стас проследил за ними взглядом.

– Круто тебя возят...

Я промолчал. Очень быстро принесли виски и колу. От еды мы отказались.

– Как ты поживаешь-то, Илюх? Я тут в Интернете читаю иногда про тебя. Поднялся неплохо, вижу.

– Не жалуюсь, в принципе, да. – Я задумался. – Впрочем, все закономерно. Если спокойно и уверенно делать свое дело, то полюбому поднимешься.

– Не женился еще? Так один и живешь?

– Не женился пока... Но живу не один.

– Расскажешь подробнее?

– Не, старик. Не хочу. Личное оно и есть личное.

– Ну, тоже верно. – Стас помолчал. – Чем твоя подруга занимается-то хоть?

– Да как тебе сказать... Чем хочет, тем и занимается.

– Домохозяйка, что ли?

– Не... Лучше расскажи, как ты сам. Давно не виделись. Чего у тебя по бизнесу?

– Да жопа, чего скрывать. Бизнес отжали практически, скоро нищим стану.

– Может, помочь чем?

– Не, – он мотнул головой, сделал большой глоток. – Ничем ты не поможешь. И эти твои, – он кивнул в сторону охранников, – тож не помогут. По-правильному отжимают, не докопаешься. У меня тут тоже связи не последние, но толку нет. У отжимал моих крыша из СБУ, этих не передавишь.

– Революционер, – я улыбнулся. – Как твой Ющ-то любимый? Голосовать-то пойдешь за него? Он же вам, если я правильно помню, свободу бизнеса декларировал?

– Ну-ну, издевайся, – было видно, что я задел его за живое. – Бизнес был свободным только первые полгода, никто не брал взятки, не бегал по судам. А потом все стало как раньше и даже жестче. Все ведь видят, что реальной власти нет, когда министр внутренних дел меняется несколько раз за год. А бывает и круче: он одного министра уволил, а тот себя взял и восстановил по решению суда.

Представив себе такое в России, я искренне заржал. Такого бардака во властных структурах у нас не водится.

– Или еще хлеще, – продолжал Стас, – когда штурмовали генпрокуратуру, выбивали там двери, чтобы посадить своего человека. Все ж смотрят, что там порядка нет, и занимаются своими делами. Никто Юща вообще в упор не видит, кроме его пресс-службы. Лезет только, падла, со своим голодомором сраным по всем странам, он внутренними делами не занимается, он реально занимается только музеями, памятниками, тачками коллекционными и голодомором. Поперву-то, когда он бывал на всяких там Советах Европы, ему ж аплодировали все! Такой человек, так поменял ситуацию, пользуется поддержкой народа! И его, видать, перемкнуло, что вот я Бог, я мессия... А сейчас в Европе с него уже ржут, потому что просрал все свое доверие везде, где только можно. Даже в Кремль не пускают, как босяка какого с улицы. Стыдобища.

Мы допили. Нам принесли еще. Стало спокойнее.

– И чего, – спросил я у него с иронией, – чего ты сейчас хочешь? Жесткой руки, небось?

– Это ты ключевую фразу сказал сейчас, – он отвел глаза. – Хочется, да, жесткой руки. Заебало безвластие. Соплями все-таки такое государство нельзя удержать. Пятьдесят миллионов народа фашистами да голодоморами липовыми не сплотишь. Тогда-то, на Майдане, мы пытались следовать западно-европейским ценностям, таким как демократия, свобода слова, равенство, но в итоге оказалось, что мы лишь простой народ. У нас ведь даже парламент, и тот не работает.

– Как это? Мы ж смотрим в Интернете ролики с телепрограмм ваших. Половина депутатов даже в ТЕЛЕдебатах участвуют.

– Вот именно. В дебатах. У нас парламент собирается раз в неделю на восемь минут, только открывают и закрывают заседание. Года три уж парламент не работает. Законы практически не принимаются. Только единичные, вроде бюджета, да и то со скрипом. А при Кучме по пятьсот-шестьсот в год принимали.

– Стас... – я умоляюще затряс головой. – Хватит, а? Тошнит от вашей политики, если честно. Мне ее и на работе хватает. Давай выпьем лучше.

– И то дело, – согласился он. – Как там Ренат поживает?

– Да без изменений, – я пожал плечами. – Со мной работает. Хочешь, приезжай в Москву. Пристроим куда-никуда.

– Не поеду я в Москву, Илья. Мой дом здесь. Как-нибудь прорвусь. Скажи лучше, не дергали тебя наши спецуры? Тут же шухера было, атас.

– Не дергали. А чего толку дергать? Ничего ведь не изменишь. Самоубийства вот ваши всякие, это да, это нехорошо, а так моя совесть чиста абсолютно.

– Хорошенькие самоубийства, – хмыкнул Стас. – Про Третьяченку тоже писали, что он самоубился. А потом данные повсплывали, то ли от охраны его, то ли с судмедэкспертизы. Там, ты гля, два выстрела, пальцы сломаны... Самоубийство, гы-гы. Первый раз себе в челюсть выстрелил, а второй, типа, контрольный. Терминатор, а не Артемий Андреич.

– Сам себя высек, в общем, – я улыбнулся, отпил глоток. – Третьяченку, к слову, ничуть не жаль. Мало того, что сам по себе сволочью записной был, да еще и в игры эти играл двойные. Ты ж догадался тогда, за что его грохнули?

– Любой баран догадается. Он же ж поддерживал одного кандидата, а бабло брал и у другого тоже, да еще америкосов подставил, да СБУ походя пнул по-жесткому, инфы повылезло немерено из-за него.

– Во-во. Теперь сам черт не разберет, кто именно его грохнул. Не повезло ему, кстати, сильно. Им ведь с Машей всего-навсего нужно было выждать неделю. Потом бы уехали в Америку свою, и все. Там-то у них покровители нормальные были все-таки. Шутка ли – целую страну за бабло под пиндосов подложить! Заигрались просто, а тут еще крышу его накрыли, Кирпу этого.

– Не в курсе, чего там с Машкой, как? – Стас вдруг посмотрел на меня с какой-то виноватой надеждой. – Не слышал о ней ничего с тех пор?

– Слышал... – Я чуть помедлил. – Встретил ее потом на Кубе. На пляже. Смогла свалить с кучей бабла, что они там с мужем надерибанили.

– Да ты что?! – Стаса аж подкинуло. – И молчит сидит, гля! И чего она? Как? Хоть поговорили?

– Поговорили, – с неохотой ответил я. – Чего там... Не робкого десятка девушка.

– Как она в глаза-то тебе смотрела? Ты ж из-за нее чуть под все цугундеры сразу не залетел.

– Плохо поговорили, чего скрывать. Напилась, плакала. Нервы все ж не железные. С Пономаренкой сотрудничала, он в курсе был всех движений. И в гостиницу упырей тоже она привела... Ей, похоже, никогда так стыдно не было. Да еще и врасплох ее застал на пляже этом. Сам чуть в ахуй не выпал, честно говоря... Впрочем, давай не будем. – Я нервно махнул рукой.

– Прости, Илюх. Понимаю. Ты ж ее любил без памяти.

– Ты не поверишь, старик, – я поднял на него взгляд. – И сейчас люблю.

Стас с сожалением взглянул на меня, как на блаженного, и, как раньше, повертел пальцем у виска. Мы еще немного помолчали, и я дал знак Саше, чтоб тот расплатился по счету.

– Ну чего, брат, – я хлопнул Стаса по плечу. – На связи я, в общем. Ренат, кстати, тоже. Звони, если совсем прижмет. Не пропадем.

– Не пропадем.

Он чуть растерянно улыбнулся. Мы чокнулись, допили и разошлись в разные стороны.

Москва встретила неожиданно хорошей погодой. Настроение было – лучше некуда. Направляясь из аэропорта в город, я сосредоточенно серфил в интернете и попутно отвечал на звонки.– Да в порядке он, жив, здоров. По бизнесу разве что задница, но не смертельно. Тебе тоже привет передавал. Набери его, надо сделать, чтоб он приехал. Ну, вымани как-нибудь, я не знаю. Нет, Ренат, послезавтра не могу. У меня в министерстве круглый стол какой-то, ну, типа совещания, по прессе, ага. Нет, спасибо. А ты сейчас где? Где?! У жены?! Вернулся-таки? Ну и придурки... Да не, ничего. Давно пора, я говорю. Ладно, давай, на связи.

Телефон зазвонил снова. Я скользнул взглядом по дисплею, улыбнулся.

– Алло, Илюш. Ты уже приехал?

– Почти. Еду из аэропорта.

– Просто едешь?

– Нет. Читаю стихи. – Водитель покосился на меня в зеркало.

– Ну, я серьезно спрашиваю.

– А я серьезно отвечаю. Зашел вот на «Литпром», а там новый стих Орлуши. Очень трогательный. Хочешь, почитаю?

– Конечно!

– Я уйду из Москвы в свой, пока недостроенный, город. Где в каналы Венеции смотрится Спас-на-Крови. Где ночной Тюильри, словно бритвой, Невою распорот. Я уйду навсегда...

– ...в так знакомый мне город любви... Ты чего, Илюш? Старое же стихотворение. «Гастарбайтер города любви» называется. К тому же его уже давно можно просто послушать вживую, потому что «Литпром» уже давно запустил свое радио. А ты слишком много работаешь.

– Не знаю, – угол рта непроизвольно дернулся в не самой искренней улыбке. – Мне вот только попалось. Смотри-ка, какая продвинутая. А что за радио-то? Где?

– Радиолитпром слитно, точка ру.

– Спасибо, солнце... мое.

– Жду. Целую.

– Пока. Я тебя тоже.

Миновав шлагбаум с охраной, машина остановилась у моего подъезда. Водитель обернулся:

– Во сколько завтра, Илья Ильич?

Я немного подумал. Улыбнулся своим мыслям.

– Не надо. Завтра не надо. Устал.

Водитель понимающе кивнул. Я вошел в подъезд, кивнул консьержке. Вызвал лифт, поднялся на свой этаж и нажал кнопку звонка.

Она открыла мне дверь, чмокнула в щеку.

– Ужинать будешь, журналюга?

– Нет, спасибо. Я не голоден, – ответил я, разуваясь и доставая из портфеля ноутбук. – Можно я поработаю?

– Нет, нельзя! – обеими руками она схватила меня за воротник и втащила в спальню.

Через час, когда она уснула, я вышел и тихо прошел в кабинет. Сев за стол, я достал из ящика бутылку виски, налил полный стакан, потом включил компьютер и вошел в одну из запароленных папок. В ней я открыл еще одну запароленную папку, потом еще одну и наконец добрался до следующей, озаглавленной «Маша». И еще около часа сидел, пил, разглядывая фотографию за фотографией.

Допив стакан, я закрыл папку, выключил компьютер, устало вздохнул и отправился в спальню.

Я каждую ночь это проделываю.

Потому что я идиот. 2009, Москва – Киев

1

крыса – укр.

Content

Эдуард Багиров
Идеалист

2004 год

I

II Несколько лет назад

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ

Х

ХI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

ХХI Снова 2004 год

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

2009 год

XXXIII

XXXIV

XXXV

1