Игорь Болгарин

Адъютант его превосходительства

Миссия в Париже

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Поезд в Москву пришел рано утром. До восхода было еще далеко, но ночная чернота уже уступала серенькому промозглому рассвету. Окружающие вокзал низкорослые дома печально темнели, словно были покинуты людьми. Не светилось ни одно окошко.

Кольцов немного постоял возле вагона, в надежде на то, что отправленная Гольдманом телеграмма не канула в безответную пустоту, и его встречают. Немногочисленные пассажиры, высыпавшие из вагонов, сонно и хмуро двигались по перрону мимо него, лишь тусклые огоньки цигарок иногда на мгновенье высвечивали мрачные сосредоточенные лица.

Кольцова никто не встречал: забыли или дел невпроворот? И он тоже неторопливо двинулся к выходу. Про себя отметил новую оптимистическую примету времени: заградотряды, которые еще совсем недавно просеивали прибывающих в Москву пассажиров, были отменены. И приезжие теперь свободно и беспрепятственно вытекали сквозь широко распахнутые железные ворота. Стало быть, власть все больше верила в свои силы.

И позже, вышагивая по пока еще малолюдным улицам, он отмечал все то новое, что свидетельствовало о какой-то твердой уверенности в необратимости происходящего. Не зияли больше окна домов черными проломами или фанерными заплатами, над немногочисленными пока магазинами появились обстоятельные вывески. Жизнь города постепенно возвращалась к своей прежней привычной обоснованности, вновь входила в свои берега.

И то ли от всего увиденного, оттого ли, что утреннее солнце уже выглянуло из-за домов и пролило свой свет на пока еще малолюдные улицы и они вдруг радостно заискрились мелкими лужицами и еще не высохшими каплями от сеявшего всю ночь жиденького осеннего дождичка, сумеречное настроение Павла от встречи с унылой, мокрой предрассветной Москвой сменилось почти щенячьей радостью. И недавние тяжелые бои под Каховкой, гибель Жени Ильницкого и почти всего полка, состоявшего в основном из домовитых и основательных белорусских мужиков, встреча со Слащевым в Корсунском монастыре, схватка с Розалией Землячкой, арест и почти чудом миновавшая его смерть – все это отступило в давность, растворилось в светящемся радостью солнечном утре.

Вход в здание ЧК на Лубянке был заперт, но на звонок вроде как кто-то отозвался, затем явственно послышались шаги по каменным ступеням, дверь открылась, и в проеме встал заспанный часовой с винтовкой в руке.

– Уже утро, дорогой товарищ, – добродушно сказал Кольцов. – Пора просыпаться.

– Поспишь тут, как же! – проворчал часовой. – Всю ночь хороводились. Недавно угомонились.

Кольцов протянул свое удостоверение. Тот медленно шевеля губами, долго его изучал.

– Кольцов… ну да. Так за вами еще вчерась автомобиль посылали. И товарищ Герсон сам лично за вами ездили… Во, дела! – часовой тянул слова, размышляя, как поступить с этим сверхранним посетителем, но удостоверение полномочного комиссара возымело свое действие. – Проходите.

Секретарь Дзержинского Герсон уже не спал, хотя у подголовника дивана на месте подушки пока еще лежали несколько увесистых томов «Брокгауза и Эфрона», а по всему дивану, вместо одеяла, разметалась шинель. В уголочке приемной уютно сипел уже раскочегаренный самовар.

Герсон был полной противоположностью Дзержинскому: невысокого роста, плотный, с глубокими залысинами на большой голове. Обернувшись на вошедшего Кольцова, он заулыбался и, идя навстречу, радостно протянул обе руки.

– Здравствуйте, Павел Андреевич. Вчера вас ждали, Александровским поездом. Я был на вокзале, всех пассажиров переглядел. Подумали, что вы задержались, но не успели сообщить. Ждали новой телеграммы.

– Феликс Эдмундович когда будет? – коротко, переходя на деловой тон, спросил Кольцов.

Герсон неопределенно пожал плечами:

– Боюсь, этого никто не знает. Он только недавно вернулся с Белостока и пока не принимался за дела. Похварывает. Если не поедет с утра до лекарей, то скоро будет. Но вам нет необходимости его ждать. Два дня назад вами интересовался председатель Особого отдела ВЧК Вячеслав Рудольфович Менжинский. Но вчера что-то переменилось. Сами знаете, у нас сейчас все очень быстро меняется. И Вячеслав Рудольфович просил, как только появитесь, связать вас со Свердловым. Вы, наверное, знаете, он отвечает у нас за Красный Крест?

– Не подскажете, зачем я понадобился Красному Кресту? – удивленно спросил Кольцов.

– Ничего удивительного. Вениамин Михайлович руководит не только Красным Крестом, но по линии ВСНХ у него еще и Главзолото и даже, кажется, внешняя торговля.

– Нарком Внешторга, насколько я знаю, товарищ Красин.

– Совершенно верно. Но по линии ВСНХ Вениамин Михайлович помогает товарищу Красину. Такой маленький человек, и ворочает такими большими делами.

Потом Герсон куда-то звонил, долго ждал. Но телефонная барышня сказала, что абонент пока не отвечает.

– Подождем! Все учреждения начинают работу в восемь. А сейчас… – Герсон извлек из кармашка брюк часы, со щелчком открыл крышку, – … сейчас еще только двадцать минут восьмого. Время утреннего чая. Надеюсь, не откажетесь?

Чай был настоящий, прямо-таки «буржуйский»: крупнолистный, с божественным ароматом и нежным терпким вкусом. В последние годы Павел больше довольствовался морковным. Он уже даже не помнил, когда ему доводилось пить настоящий чай.

Герсон за чаем подробно рассказал о недавних событиях в Польше, о которых Кольцов знал лишь понаслышке. Когда Красная армия, преследуя противника, вступила в Польшу, польские революционеры, движимые идеей создать в своей стране государственное устройство, подобное Республике Советов, образовали временный революционный комитет (Польревком). Для руководства партийной работой на территории Польши, туда по просьбе поляков и был направлен Феликс Дзержинский.

Но случилось непредвиденное. При помощи Антанты польская буржуазия сумела создать значительный перевес своих сил и разгромила Красную армию. Белостоку, где находился штаб Польревкома, грозило окружение, и Дзержинский с соратниками перебазировался в Минск. Там они начали переговоры с польским правительством о прекращении войны.

Из Минска Дзержинский вернулся в Москву. ЦК РКП(б) принял решение вновь вернуть Дзержинского на работу в ВЧК. Но в связи с ухудшением здоровья, ему предоставили отпуск для лечения и рекомендовали поехать в санаторий. Но он Москву не покинул, лечился дома и почти каждый день появлялся в своем кабинете на Лубянке. И никогда не докладывал, когда он придет, и придет ли в этот день вообще.

Бои с польскими войсками продолжались. Переговоры с Польшей о мире переместились в Ригу. Но Дзержинский в них уже не участвовал.

Кольцов понял, Феликсу Эдмундовичу сейчас не до него. Поблагодарив Герсона за чай, он отправился на встречу с руководителем Красного Креста Вениамином Михайловичем Свердловым.

Второй Дом Советов, в котором размещался «Советский Красный Крест» находился неподалеку от ВЧК, буквально в пяти минутах ходьбы. От Лубянской площади Павел неторопливо спустился с пригорка вниз, к гостинице «Метрополь», в которой среди множества госучреждений размещался и Красный Крест.

Здание привлекало взгляд своей красотой и ухоженностью. Его словно отмыли частые осенние дождички. И искалеченная осколками и пулями майоликовая врубелевская «Принцесса Греза» над гостиничным фронтоном уже залечила свои раны. Это была еще одна примета того, что война истаивала. И люди стали все больше думать не только о ближайшем, но и отдаленном будущем. «Не в этом ли причина его приглашения к Свердлову? – подумал Кольцов. – Скажут: война кончается, и давай-ка ты, Павел Андреевич, осваивай новую для себя должность. Хозяйственную. И предложат, к примеру, возглавить «Главаптеку» или нечто подобное.

Время двигалось к восьми часам, и к роскошной двери «Метрополя» с двух противоположных сторон тонкой прерывистой цепочкой тянулись служащие. У двери эта цепочка сжималась, превращаясь в тесную очередь.

Кольцов не торопился. Он какое-то время стоял неподалеку от двери на тротуаре, и служивый люд обтекал его, как вода обтекает камень.

Прошло немного времени, и вход стал свободным.

«Советский Красный Крест» находился на третьем этаже. Лифт не работал уже несколько лет по причине неисправности, и находчивые служащие нашли кабине оригинальное применение: они приспособили ее под складское помещение. Она доверху была завалена какими-то ящиками, набитыми всякими бумагами, корзинами и связками книг. А на самой горе всего этого хлама неким символом былой роскоши высилась пустая клетка для попугая. На двери кабины висел тяжелый амбарный замок.

Поднимаясь на третий этаж, Павел стал невольным свидетелем приватной жизни Второго Дома Советов. Он понял, что цепочка торопящихся утром в «Метрополь» людей – это, так сказать, приходящие работники. Руководство же со своими домочадцами и прислугой постоянно проживало здесь.

Апартаменты, выходящие дверями к лестнице, занимали различные важные государственные учреждения. Здесь деловито сновали озабоченные чиновники с папками в руках, неслышно порхали по оставшимся от прежних благополучных времен коврам барышни, овладевшие входящими в моду пишущими машинками и секретарши.

А подальше от посторонних глаз и ушей, в коридорах, ведущих в номера проще и дешевле, шипели примусы и чадили керосинки, дробно звенели крышками вскипающие чайники и сипло посапывали самовары, скворчала на сковородах вымоченная вобла и картофельные драники, переругивались домработницы и носились непоседливые крикливые ребятишки. И над всем этим висел тошнотворный запах продовольственной бедности.

Москва, только недавно ставшая российской столицей, была при всем при том нищей, поскольку ее окружали такие же нищие города и села. Все то, что было прежде в них выращено, едва ли не на корню скупили и выменяли вездесущие спекулянты, и куда это потом делось – неизвестно. Оставалась надежда только на новый урожай. Но до него, как минимум, надо еще полгода как-то прожить. Да и каким он выдастся, этого ни одна гадалка не могла предсказать.

Председатель Красного Креста Вениамин Михайлович Свердлов, тощенький, суетливый, с глубокими залысинами на курчавой голове (младшенький в семье Свердловых) уже ждал Кольцова. Герсон, видимо, его предупредил.

Свердлов встретил Кольцова у двери, бережно подхватил его под локоть и повел через сумеречную прихожую в свой кабинет. Основное место здесь занимал канцелярский стол, размерами с бильярдный. Рядом стояли такие же громоздкие кожаные кресла.

– Рад! Очень рад вас видеть! Вчера приехали? Сегодня? Отдохнули с дороги? – сыпал словами Вениамин Михайлович, вовсе не ожидая ответа. – Мне о вас как-то рассказывал Феликс Эдмундович. И я сразу понял: вы – тот человек, который нам нужен! Да-да!.. Вот, присаживайтесь!

Он бережно усадил Кольцова в кресло, сам же обогнул стол и занял свое начальственное место. Кресло, в котором сидел Кольцов, было крайне неудобным. Такие кресла, вероятно, предназначались для респектабельных курительных комнат. Оно было очень глубокое и мягко облегало тело. Взгляд Кольцова упирался в столешницу и в роскошный нефритовый чернильный прибор, украшенный бронзовыми вензелями «Метрополя».

Вениамин Михайлович в своем, специально изготовленном под его небольшой рост, кресле возвышался над Кольцовым. И Кольцова это очень раздражало.

– Зачем же я вам понадобился? – не очень дружелюбно спросил Кольцов. – Какие такие мои качества вам так приглянулись?

– Именно. Качества! – радостно произнес Вениамин Михайлович, словно давно искал и все никак не мог найти это слово. – Находчивость, смелость, хладнокровие – разве не благодаря этим качествам вы сумели победить в поединке с Ковалевским и Щукиным?

– Не знаю, никогда не думал об этом, – Кольцову все больше не нравился этот пафосный стиль беседы. – Если честно, так сложились обстоятельства. Цепочка различных ситуаций. И я их интуитивно расшифровывал по мере, так сказать, поступления, и случайно попадал на наиболее выгодные для меня варианты. Иными словами, мне просто везло. А могло и не повезти.

– Вот! К тому же, еще и скромность! – вновь радостно сказал Свердлов, и нравоучительно пожурил: – Зачем же вы так уничижительно? Это, несомненно, героизм. А один, два, пять раз скажете, что это слепое везение, и все поверят. И скоро забудут и о вас и обо всем, вами свершенном.

– Я обдумаю ваш совет, – с легкой иронией сказал Павел, и раздраженно добавил: – Полагаю, вы пригласили меня вовсе не для того, чтобы выказать мне свой восторг по поводу моих подвигов?

Свердлов почувствовал, что переборщил с елеем и поэтому стер с лица излишнее дружелюбие и плавно перешел на официальный тон, но вместе с тем сохраняя в голосе и некое расположение.

– Я пригласил вас, чтобы предложить поучаствовать в одном не очень легком, но крайне важном для нас деле.

– Для Красного Креста?

– Для нашей республики. Я уверен: вам это дело по плечу.

Свердлов надолго замолчал, как бы давая Кольцову время осознать всю важность этого предложения. Он верил в то, что Кольцов не сможет отказаться от него.

Кольцов не нарушал затянувшуюся паузу. Поворочавшись в кресле, он приподнялся, хотел лучше видеть лицо Свердлова, когда тот наконец конкретно заговорит о деле. Но эта маячившая перед глазами чертова чернильница отвлекала его, не давала сосредоточиться на предстоящем и, судя по всему, довольно серьезном разговоре. И тогда он решительно поднялся с этого обволакивающего тело сиденья и присел на его подлокотник. Теперь их глаза были на одном уровне.

– Вы позволите, – сказал Кольцов. Не спросил разрешения, а именно сказал, твердо и упрямо.

Свердлов вновь обежал вокруг стола.

– Да-да! Не совсем уютно, – по-своему понял Свердлов и повел Кольцова в угол кабинета. – Вот сюда. Здесь нам будет удобнее разговаривать. Тем более что разговор предстоит длинный.

На круглом инкрустированном столике между двумя креслами стояла пепельница, возле нее – красивая деревянная коробка.

– Курите? Угощайтесь! – Свердлов указал глазами на коробку. – Восхитительные гаванские сигары. Привез из Америки. Держу для друзей.

– Не курю. И потом, как я понимаю, мы пока еще не успели стать друзьями, – не преминул съязвить Кольцов. Ему уже определенно перестал нравиться этот нижегородский пролетарий, довольно быстро переродившийся в барина. Недолго пожил в Америке – и такая метаморфоза. Его брат Яков был проще и понятнее.

– Вот именно: «не успели»! Надеюсь, подружимся. Дело, которое я вам предлагаю, обяжет нас к этому.

– Я пока еще ни слова не услышал о деле, – положил конец затянувшемуся политесу Кольцов.

– Да! Так вот… – Свердлов замялся, обдумывая, с чего начать, как доходчиво объяснить то дело, которое он предполагал предложить Кольцову. – Надеюсь, вы уже слышали такое выражение: «бриллиантовая дипломатия»?

– Первый раз слышу, – чистосердечно признался Кольцов. – У нас там, в окопах, речь все больше ведут о патронах, снарядах, калибрах.

– Понимаю, – согласился Свердлов. – А у нас здесь все больше говорят о том, как бы быстрее и достойнее завершить эту самую войну, на которой главным образом говорят о патронах и снарядах. Поговорим о «Бриллиантовой дипломатии». Надеюсь, вы понимаете, что деньги в нашем мире – реальная и могучая сила. В первые месяцы войны мы тратили огромные деньги на мировую революцию. Верили, что сумеем поднять на борьбу за коммунизм рабочих и крестьян всего земного шара. К сожалению, пока это не получилось. Приходится менять тактику. Сделаем все для того, чтобы сохранить пока единственное коммунистическое государство – Советскую Россию. А уж потом, не торопясь, собравшись с силами, заготовим дровишек и запалим коммунистическими идеями весь земной шар.

– «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем»? – улыбнулся Кольцов. – Стало быть, пока что «мировой пожар» отменяется?

– Пока. Временно. Так вот о «Бриллиантовой дипломатии». Бриллианты – это деньги. Благодаря бриллиантам, превращенным в деньги, Англия проявляет все большую лояльность к нашей республике. Она заметно уменьшила поставки вооружения белой армии. Многие газеты социал-демократического толка посвящают целые полосы с требованием положить конец войне с Советской Россией. Английское правительство пребывает в нерешительности. Дожмем!

– Взятками? – прямолинейно и не по-доброму спросил Кольцов.

Свердлов ответил не сразу.

– Франция пока все еще безусловно поддерживает Врангеля. А это – продолжающаяся война. Это гибель новых тысяч и тысяч здоровых, трудоспособных людей. Так стоит ли жалеть деньги ради спасения людей, ради мира? Если вам так нравится, называйте это взятками. Мы называем интеллигентнее: «бриллиантовая дипломатия». В этой кровавой схватке с капитализмом мы решительно отказываемся от чистоплюйства. Не мои слова. Ленина. Да, мы везем в Англию, Францию бриллианты, которые не нужны и бесполезны нашим рабочим и крестьянам. Там с помощью преданных нам людей превращаем их в деньги. За деньги покупаем высокопоставленных чиновников, чтобы они оказывали нужное нам влияние на свое правительство. Если хотите, мы пытаемся купить перемирие, мир. Это ведь тоже – товар, умозрительный, условный, но товар. И как всякий товар, он стоит денег. Можно было бы вывозить золото, его у нас очень много. Но, не в пример бриллиантам, оно имеет большой объем и вес. А всякий тяжелый и громоздкий товар привлекает внимание таможенных служб, что нас совершенно не устраивает.

Кольцов с интересом слушал пространную речь Вениамина Михайловича, и теперь он ему стал все больше напоминать брата Якова. Та же убежденность, энергия, напор. И слова его показались Кольцову разумными, и логика безупречная. Все так. И все же его ни на минуту не покидала одна-единственная мысль: «А при чем тут я?». Он так и сказал Свердлову:

– Все, что вы сейчас рассказали, крайне интересно. Но какое отношение имеет все это ко мне?

Вениамин Михайлович словно не услышал вопрос. Он продолжил:

– Переправляя бриллианты за границы Советской России, мы каждый раз очень рискуем. И уже не один раз теряли деньги. Очень большие деньги. Случалось, перевозимые курьерами бриллианты обнаруживали таможенники и, естественно, они уходили в доход чужого, враждебного нам государства. Дважды наших курьеров обворовывали…

Прошелестела портьера, и из внутренних покоев в кабинет впорхнуло (именно, впорхнуло) почти бесплотное изящное создание.

– Боже, какая у вас здесь тоска! Сидят двое милых мужчин и ведут долгую беседу, как я догадываюсь, о каких-то скучных политических материях, – проворковало создание. – Я могу хоть немного отвлечь вас от беседы? Ну, хотя бы чашкой чая?

Кольцов при появлении в кабинете этой воздушной, в развевающихся тонких одеждах, феи вскочил.

Поднялся и Вениамин Михайлович.

– Моя жена… Верочка Делевская, – представил супругу Свердлов, и с гордостью добавил. – Ведущая актриса Художественного театра.

Кольцов не без труда вспомнил правила этикета, которые наравне с военными дисциплинами преподавали в офицерском училище и которые однажды ему очень пригодились – в штабе у генерала Ковалевского. Он слегка прищелкнул каблуками и учтиво склонил голову:

– Очень приятно!

Верочка пристально взглянула на Кольцова и чуть-чуть дольше, чем это принято, задержала на нем свой взгляд. Ровно настолько, чтобы Кольцов почувствовал ее интерес к себе.

– Ты чудо, какая умница, – похвалил жену Вениамин Михайлович. – Это именно то, что нам сейчас надо: по чашке крепкозаваренного горячего чая.

И тотчас же, словно она только и ждала сигнала, молоденькая горничная бесшумно вошла в кабинет, внесла поднос с дымящимся черным чаем в больших «семейных» чашках. Рядом с чашками поставила серебряную сахарницу, хрустальную вазочку с бисквитом, и так же бесшумно удалилась.

– Верочка, ты, пожалуй, тоже оставь нас. Разговор не для нежных женских ушей.

– Я понимаю, – кивнула вышколенная Верочка и, еще раз пристально взглянув на Кольцова, не очень охотно, уже не выпорхнула, а медленно, лениво, всем своим видом показывая нежелание и обиду, вышла из кабинета.

Кольцов восхитился этим коротким спектаклем, поставленным блестящим режиссером, каким оказался Вениамин Михайлович. Окончилась прелюдия в их разговоре, предстояло главное. И Свердлов, должно быть, решил, что короткая «артиллерийская подготовка» поспособствует сговорчивости собеседника.

– Ну-с, продолжим! – едва за Верочкой тонко пропела дверь, ведущая во внутренние покои, Свердлов перешел на деловой тон. – Вы спрашиваете, какое отношение имеет этот разговор к вам. Попытаюсь ответить. Я уже говорил вам: дважды наших курьеров обворовывали. Груз исчезал.

Кольцов и до разговора со Свердловым неоднократно слышал, что партийные чиновники зачастую распоряжались российскими музейными богатствами, а также реквизированными драгоценностями, найденными в покинутых богатыми людьми квартирах, для поддержки возникающего в разных странах коммунистического движения.

Рассказывали о финском гражданине Отто Куусинене. Тот российскими бриллиантами какое-то время поддерживал миссию финских коммунистов, оказавшихся в Англии без гроша в кармане.

Переправкой российских драгоценностей в Англию для нужд своей, симпатизирующей советской власти, газеты «Дейли гералд» занимался директор этой газеты Френсис Мейнелл. Он был опытным курьером, а если сказать точнее, опытным контрабандистом. Две нитки драгоценного жемчуга он перевез через все таможни в банках с голландским маслом.

И уж совсем комичный случай. Мейнелл рискнул отправить из России в Англию посылку с шоколадными конфетами, начиненными бриллиантами. Заподозрив Мейнелла в контрабанде, Скотленд-Ярд задержал его на границе для обыска. И ничего при нем не нашли. А спустя несколько дней Мейнелл получил на почте в Лондоне свою посылку, и затем долго вместе с женой обсасывал конфеты, освобождая бриллианты от шоколада.

– Особенно прискорбен последний случай, – продолжил между тем Свердлов, – мы рискнули огромными деньгами. Я имею в виду эквивалент деньгам – бриллианты. Не далее как три дня назад получили шифровку от нашего человека: курьеры прибыли в Париж, и их тут же обворовали. Одного саквояжа не жалко, там среди всяческой дребедени находилась какая-то мелочь во франках. А вот второй саквояж скрывал целое состояние, с помощью которого мы надеялись если не разрушить союз Франции с Врангелем, то хотя бы ослабить давление лягушатников на Польшу, которая все еще колеблется и не подписывает мирный договор. Содержимого этого саквояжа было бы вполне достаточно, чтобы снять с польского театра военных действий большую часть наших войск и успешно завершить войну на юге России. Помощь Англии истончается. Врангель в основном держится на помощи Франции. Не мне вам рассказывать, вы ведь совсем недавно вышли из боев, – Вениамин Михайлович впервые за все время этой тирады вопросительно взглянул на Кольцова. – Скажите, Павел Андреевич, у вас такое же ощущение, как и у нас здесь, в тылу?

– Мои суждения на уровне полка. Бои все еще ожесточенные. Командиры дивизий, возможно, ощущают ослабление натиска противника. Мы, полевые, – нет, – откровенно и жестко ответил Кольцов. – Вам отсюда должны быть виднее масштабы войны. Информация со всех фронтов стекается к вам. А я знаю только то, что сам вижу или что доложит ротный.

– Я понимаю, – согласился Свердлов. – И все же… ощущения?

– Ощущения?.. Слишком уж долго тянется эта война. Для меня она началась в четырнадцатом. Хочется отдохнуть. Такое вот ощущение. И не у меня одного.

– Очень понимаю, – еще раз повторил Свердлов. – Но и другая сторона. Она ведь тоже…

– Знаете что, Вениамин Михайлович: не ходите кругами. Я догадываюсь, что пригласили вы меня вовсе не затем, чтобы познакомить со своей милейшей супругой, почаевничать, праздно побеседовать о состоянии дел на фронтах, – вдруг обозлился Кольцов и ринулся напролом. – Пригласили по делу – так выкладывайте дело. Извините за тон.

– А вы ершистый. Люблю таких, – мягко сказал Свердлов и обезоруживающе улыбнулся. – Выкладываю дело. Если бы французы обнаружили припрятанное содержимое второго саквояжа, мы бы уже получили сведения. Такое богатство всколыхнуло бы Париж. Его трудно было бы скрыть. Проговорились бы чиновники. Наконец, до чего-то докопалась бы вездесущая пресса. У нас там есть свои люди, они тоже уже что-то бы прознали. Но – нет. Тишина. Почему? Скорее всего, те или тот, кто похитил саквояжи, еще ничего не обнаружил. Бриллианты действительно остроумно запрятаны. Но со временем кто-то как-то их обязательно обнаружит. Задача – опередить похитителей. Поэтому мы и решили обратиться к вам. Уверены, вы – тот человек, который может совершить невозможное, – под конец своего монолога польстил Свердлов Кольцову.

Все это время, пока они беседовали, Кольцов прикидывал в уме, что это может быть за предложение. И ничего путного не мог придумать. Ни-че-го! А уж такое! Оно могло родиться только в голове человека, начитавшегося легкомысленной бредятины о подвигах лихих сыщиков. Во всяком случае, это не был совет Дзержинского, в этом Кольцов был твердо убежден. Он, конечно, мог рассказать Свердлову, привычно приукрашивая и добавляя свой буйный вымысел, о пребывании Кольцова в ставке у Ковалевского. Дзержинский любил Кольцова и гордился этой необычной, во многом сымпровизированной самим Кольцовым, операцией ВЧК. Ни о чем подобном Дзержинский никогда не читал. Он даже как-то сказал Павлу: «Вот окончится война, нас сменят молодые, мы окажемся не у дел, и тогда… тогда вы возьметесь за перо и напишете, не стесняя свою фантазию, об этой вашей схватке с Ковалевским и Щукиным. Поверьте, презабавная может получиться книжица, вполне в духе Мордовцева или Валишевского». Сам же Кольцов, если и вспоминал об этой странице своей жизни, то только как вполне будничной, приземленной, очень опасной, но уж никак не героической.

Нет-нет, это предложение Свердлова явно не для него! Как это будет выглядеть: он, едва говорящий по-французски, ходит по Парижу и расспрашивает, не видел ли, не знает ли кто похитителей двух саквояжей? Бред какой-то! Авантюра! Чтобы ввязываться в это дело, надо быть последним дураком!

– И как вы все это представляете? Ну, поиски этих саквояжей? – спросил Кольцов. – Вот вы говорите, что у вас в Париже есть свои люди. Им-то это дело и поручите. Во всяком случае, прежде всего надо узнать, как обокрали курьеров? И кто?

– Вот! Вы очень хорошо логически мыслите: как и кто? Даже еще конкретнее: кто? Из этого может всплыть и второе: как? От курьеров товарищи в Париже не могут добиться ничего внятного. По какой-то причине их своевременно не встретили. Каким-то образом они оказались в бистро. А там то ли засада, то ли случайное ограбление: какая-то кутерьма, выстрелы, полиция. Словом, ничего не понятно. Факт лишь, что оба саквояжа исчезли. Или хорошо хоть курьеры сумели своевременно скрыться.

– Ну и курьеры у вас! – хмыкнул Кольцов. – Скрыться сумели, а сберечь саквояжи – не хватило ума. Или силы? Или ловкости?

– Трудно судить, ничего не зная обо всех обстоятельствах. Видите ли, тут своеобразные ножницы. Послать молодых, сильных, ловких, они обязательно вызовут подозрение у таможенной службы.

– Я-то уж наверняка вызову у них подозрение.

– Но при вас не будет ничего, представляющего для таможни интерес.

– Меня может подстерегать другая опасность. Там, в Париже, я могу совершенно случайно встретиться с кем-то из моих бывших сослуживцев. Через штаб Ковалевского прошло море людей. А я все-таки был старшим адъютантом. Со многими общался, многим запомнился. Кроме того, был трибунал. Пресса посвятила не одну газетную статью «красному разведчику» Кольцову.

– Эта опасность крайне ничтожная. Ваши бывшие сослуживцы пока еще воюют. Либо погибли. Париж наводнили не годные к воинской службе, их жены и дети.

– А искалеченные? А раненые? – добавил Кольцов.

– Риск, конечно, есть. Ничтожный, но и его, несомненно, следует учитывать, – согласился Свердлов. – В конце концов, вы – дворянин, сын уездного предводителя дворянства. Разве вы не могли пересмотреть свои взгляды? Молод. Поверил в миф о всеобщем равенстве. Ошибался, – блеснул Свердлов знанием мало кому известной «легенды» в биографии Кольцова.

– Допустим, – Кольцов какое-то время молчал, и затем выложил перед Свердловым еще одно «против». – Предположим, я согласился. Но против нас работает время. А на то, чтобы сейчас кружными путями добраться до Парижа, уйдет недели две. И, как говорили у нас в Севастополе, я приеду «в свинячий голос».

– И это мы учли. Поедете с Миссией Союза потребительских обществ, которая вполне легально отправляется в Париж для переговоров о снятии с Советской России экономической блокады. Формально она снята еще в начале года на Парижской мирной конференции. Фактически же – все осталось по-прежнему. Разрешение на посещение нашей Миссией Парижа уже получено. К тому же делегаты находятся под патронатом крупного норвежского ученого Фритьофа Нансена, который оттуда, из Парижа, оказывает нам посильную помощь.

– Я слышал о «Плане Нансена». Но, как мне известно, на парижской конференции этот план с треском провалился.

– К сожалению. Но мы продолжаем работать. Как вы, вероятно, знаете: тем, кто стучится, рано или поздно открывают дверь. Впрочем, о Миссии я упомянул лишь в связи с возможностью вашей быстрой и легальной поездки в Париж. Всего-то!

– Я так понимаю, быстрая – это через Польшу. Но Польша пока находится с нами в состоянии войны, Каким же еще путем можно быстро попасть в Париж?

– Война с Польшей, фактически, вялотекущая. Пилсудский то приостанавливает военные действия, то снова их начинает. Польша обескровлена, она – за прекращение войны. Но ее подталкивает к продолжению конфронтации Франция, у которой в России свои интересы. И все же, я думаю, в ближайшее время нами с Польшей будет подписан мирный договор. А пока… пока мы с поляками уже кое о чем потихоньку договариваемся. По крайней мере, они иногда разрешают переправлять через их территорию наших людей во Францию и Германию. Так что эта проблема уже вполне решаема.

– Нет! – решительно покачал головой Кольцов. – Гнилая это затея, и ввязываться в нее я не хочу. Репутация не позволяет. И убеждения.

– О чем вы? – воскликнул Свердлов.

– Обворовываем свою же страну ради взяток каким-то иноземцам, – жестко пояснил Кольцов.

– Не согласен с вами! – возразил Вениамин Михайлович. – Бриллианты – дело наживное. И если с их помощью остановим эту кровопролитную бойню, если сумеем сохранить тысячи и тысячи жизней – разве это не благородная цель?

– Я и говорю: у этой благородной цели очень уж неблагородные средства.

– Ради достижения мира в войне все средства хороши.

– Это вы сказали. Я думаю иначе. И потом, у меня много дел там, где я сейчас нужнее, – он решительно встал. – Был рад познакомиться с вами и вашей очаровательной супругой. Но от вашего предложения я решительно отказываюсь еще и вот по какой, довольно веской, на мой взгляд, причине. Ничему тому, что мне понадобилось бы при поиске этих саквояжей, я не обучен.

Свердлов тоже встал, подумал о том, что надо будет упредить Кольцова и, едва только он уйдет, тут же позвонить Менжинскому. Это он, а вовсе не Дзержинский, подал Свердлову идею отправить Кольцова в Париж. Вот пусть он и уговорит, упросит, умолит этого несговорчивого упрямца. В конце концов, пусть просто прикажет ему. У них в ВЧК приказы, как ему известно, исполняются беспрекословно.

– Очень жаль, что я не смог вас уговорить. Попрошу Особый отдел ВЧК, чтобы вам приказали. Вы ведь их сотрудник? – с вежливой улыбкой пригрозил Кольцову Свердлов. – Как видите, я не теряю надежду на нашу скорую и более доброжелательную встречу, – и, сменив тон, он вроде даже как пожаловался Кольцову: – Поймите, стал бы я так настаивать, если бы не безвыходное положение. Легальных людей у нас в Париже очень мало, и все они задействованы на разных важных участках. Да и небезопасно их переключать на иную работу. Практически, это провал. А они нам сейчас ох как там нужны. Курьеры же, как вы понимаете, сами ничего не сделают, они нелегалы. Их кратковременные разрешения на въезд во Францию уже просрочены. К тому же, как я понял, они мало что могут.

– Меня трудно разжалобить. Я уже все твердо решил, – сухо сказал Кольцов.

– Один – матрос, – еще на что-то надеясь, продолжал жаловаться Свердлов, – этот в атаку пойдет в полный рост, не пригнется. Сорвиголова. Но размышлять, анализировать и предпринимать какие-то действия он не способен. Второй – очень порядочный человек, профессор какого-то провинциального университета, владеет французским, кажется историк или археолог. Светлейшая голова. Но немощен. Вид у него такой, знаете, академический. Потому и послали. Я мыслил: если вас уговорю, он был бы при вас. Глядишь, вдвоем до чего-то бы и додумались, пока дело не ушло в давность. И морячок, как помощник, вам бы тоже пригодился.

Что-то Кольцова царапнуло за душу в этом рассказе. Он даже не сразу смог понять, что? И еще раз попытался объяснить Свердлову всю бессмысленность этой операции. Он был уверен, что она изначально обречена.

– Не будьте наивным. Саквояжи, конечно, вскрыли. Думаю, что эту операцию провернула Сюртэ, французская тайная полиция.

– Почему же, в таком случае, никакие сведения об этом до сих пор так и не дошли до нас? Никакие!

– Потому, что саквояж – хорошая «наживка», – спокойно ответил Кольцов. – У них там тоже есть умные люди, и они понимают, что мы попытаемся выяснить судьбу этих саквояжей. А я не хочу быть рыбкой, я всю жизнь занимался ее ловлей.

– Нет, не согласен. Все не так просто. Отсутствие сведений может означать только одно: бриллианты не найдены. Скорее всего, так.

– Двойное дно? – Кольцов иронически взглянул на Свердлова. – Эх, господа-товарищи, начитались вы всякого…

– Нет-нет! Бриллианты спрятаны очень надежно и очень остроумно. Изобретение одного нашего шорника. Успешно прошло не одно испытание.

– Ну и что это за новшество? Не представляю, куда еще в саквояже можно что-то спрятать, кроме двойного дна?

– В кожаные ранты. Эдакие тонкие колбаски вокруг дна и крышки одного из саквояжей, которые начинили бриллиантами. Именно этот саквояж марки «Буже» вез профессор. Мы полагаем, он не мог привлечь к себе внимание французской полиции. И заметьте, все случилось вовсе не на таможне.

– И кто же этот профессор? Ну, курьер? – совсем уж неожиданно даже для самого себя спросил Кольцов. В его голове все настойчивее звучали слова Свердлова «провинциальный профессор», «археолог». Да мало ли их по всей России, профессоров и археологов? И все же Павлу почему-то захотелось узнать фамилию этого профессора. Чтобы убедиться, что в жизни не так часто случаются невероятные совпадения. – Откуда он?

– Милый такой человек. Большевик. Разве вам этого мало? – тусклым голосом произнес Свердлов. – Владеет французским, мог бы послужить вам переводчиком.

– Фамилия! Меня интересует фамилия!

– Сейчас. Пожалуйста. Где-то здесь… – Свердлов стал перебирать на столе какие-то бумаги. – Русская фамилия. И имя. Платон, что ли, – бормотал он.

– Иван Платонович? – почти выкрикнул Кольцов. – Старцев?

– Похоже, – все еще продолжая перебирать бумаги, отозвался Свердлов.

– Служащий Гохрана! – уже не спросил, а утвердительно произнес Кольцов.

Свердлов наконец нашел искомый листок, удивленно обернулся к Кольцову:

– Вы правы! Старцев! Иван Платонович Старцев! – прочитал он. – Да-да, сотрудник Гохрана. Вы его знаете? Вы знакомы?

Вместо ответа Кольцов протянул Свердлову руку, чем поверг его в изумление.

– Договорились! Я согласен! Хотя и понимаю, что это полнейшая авантюра!

– Странно как-то. Хоть объясните… – растерялся Свердлов. – Но я рад. Да. Только, пожалуйста, не передумайте!

– Нет-нет! Договорились! Твердо!

– Теперь я могу вам сознаться, – с облегчением вздохнул Вениамин Михайлович. – Меня предупреждали, что вы вряд ли согласитесь. Но кто-то в ВЧК, действительно, сказал: «Вот если бы туда согласился поехать Кольцов, был бы хоть небольшой шанс на успех».

– Я еду!

– В таком случае нам остается только заняться сборами.

Глава вторая

До отъезда Миссии в Париж оставалось полтора дня. За это время предстояло выполнить бесконечное количество дел.

Все хозяйственные службы ВЧК в эти полтора дня в основном работали на Кольцова. Перво-наперво его надо было переодеть в цивильное. В спецателье сшили несколько модных костюмов и легкое осеннее плащ-пальто.

Ведал ателье бывший лучший киевский портной Беня Разумович, который до недавнего времени имел в украинской столице свое небольшое портновское дело и даже шил костюмы самому председателю Всеукраинской ЧК Мартину Яновичу Лацису. Когда его ателье в Киеве ликвидировали, Беня недолго оставался без дела. Лациса перевели в Москву, а следом сюда переехал и Беня, и уже под него создали спецателье для чекистов.

И вот теперь Беня лично шил костюмы для Кольцова.

– Париж, товарищ Кольцов, это надо понимать, не какая-то там Хацапетовка, – сказал Беня Кольцову во время последней примерки в час ночи. – И товарищ полномочный комиссар не может появиться на Пляс Пигаль или на бульваре Капуцинов, одетый как одесский биндюжник.

– Вы знаете Париж?

– Х-ха! Знаю ли я Париж? Я даже знаю главного раввина парижской синагоги Зяму Разумовича. Скажу вам по секрету, это двоюродный брат моего папы. Так и это еще не все. Два моих брата Натан и Исаак стали там капиталистами. Один, кажется, даже стал пуговичным королем. Он имеет небольшую фабричку и, можете себе вообразить, снабжает пуговицами чуть ли не полмира. Второй – тоже какой-то задрипанный капиталист. У них там, знаете, все капиталисты. Вы будете очень смеяться, он владеет всего лишь прачечной, обыкновенной прачечной. Но вы бы видели дом на Елисейских Полях, в котором он живет. Шоб мы все так жили, товарищ Кольцов, как он живет, – и, наклонившись к самому его уху, оглянувшись по сторонам, тихо добавил: – В случае, если вы там, в Париже, малость поиздержитесь, зайдите к Исааку, и скажите, что вы от Бени. Больше вам ничего не придется говорить.

Беня также позаботился для Кольцова о модных сорочках, галстуках, запонках и носовых платках.

В шорной мастерской, в той самой, в которой полутора неделями раньше сапожники шили кожаные чемоданы для Бушкина и Старцева, теперь подбирали и подгоняли под костюмы подходящую обувь.

В секретных службах Кольцову подготовили нужные документы. Это было просто: ему выдали старый, уже вышедший из обихода в Советской России паспорт царских времен, но который пока еще признавался всеми государствами мира.

Затем его внесли в список отъезжающих во Францию членов Миссии. В нем он значился как инженер-консультант. Этот документ с соответствующими отметками нансеновской комиссии был равнозначен визам и открывал членам Миссии польскую, германскую и французскую границы.

В назначенное время члены Миссии собрались на вокзале и лишь здесь познакомились со своим руководителем – заместителем наркома внешней торговли Советской России Александром Дмитриевичем Тихоновым. Выходец из известного в Таврии еще со времен Екатерины Второй небольшого городка Херсона, сын крестьянина и сам крестьянин, он с юных лет стал профессиональным революционером. Невысокий, крепко сбитый, седовласый, неторопливый в движениях, он с каждым из своих подопечных поздоровался за руку, каждому нашел пару добрых слов, чем уже с первых минут вселил в членов Миссии симпатию и доверие.

Тихонов прежде уже посещал Париж, познакомился с Нансеном в те самые дни, когда норвежский ученый готовил письмо-обращение к членам «Совета четырех» Парижской мирной конференции. В нем Нансен настаивал на продовольственной и медицинской помощи мирному населению России и даже предлагал свой план. Лидеры Антанты тогда не поддержали Нансена. Но «План Нансена» как некая международная гуманитарная организация пока продолжал существовать и, несмотря ни на какие политические ветры, оказывал Советской России посильную помощь.

Провожал членов Миссии нарком Внешторга Леонид Борисович Красин, один из авторов «бриллиантовой дипломатии». На последних совещаниях СНК он сам себя подверг критике: увлекшись «бриллиантовой дипломатией», мало внимания уделял иным возможностям воздействия на правительства Антанты, таким, к примеру, как народная дипломатия, пресса. Под угрозой надвигающегося на Россию голода, по совету Красина и было принято решение направить в Париж не совсем обычную, народную делегацию для переговоров о возобновлении торговли. Красин полагал, что обычные крестьяне, представляющие срез беднейшего российский населения, сумеют скорее достучаться до сердец лидеров Франции, вызовут сочувствие и помогут сдвинуть с мертвой точки проваленный прежде план Нансена.

Красина на том совещании СНК поддержал легендарный Яков Фюрстенберг-Ганецкий, прославившийся тем, что устроил проезд Ленина через воюющую с Россией Германию и слывший авторитетным специалистом в международных делах. Он горячо доказывал, что народная миссия – это и есть та самая спасительная веревочка, потянув за которую можно достигнуть замечательных результатов, а возможно, и полного замирения с Францией, народ которой, по уверению Ганецкого, спит и видит завершение этой бойни.

– Пусть народ Советской России с глазу на глаз поговорит с народом Франции. И я хочу посмотреть на правительство Франции, что оно ответит на справедливое требование народов! – патетически выкрикнул Ганецкий, завершая свое выступление на СНК и даже сорвав аплодисменты, на которые комиссары обычно бывают скупы.

Ганецкий предлагал в руководители делегации свою кандидатуру, но его никто не поддержал из-за известного авантюризма и легкомыслия. Красин предложил своего заместителя Тихонова, человека обстоятельного и здравомыслящего: такой не наломает дров.

Красина поддержал Ленин. У него была для этого еще одна причина. Не ожидая окончания Гражданской войны, Советская Россия приступала к строительству Каширской ГЭС и тем самым как бы сигнализировала всему миру: сомнений в победе нет. Начальником строительства был назначен младший брат наркома продовольствия Цюрупы Георгий, который, как известно, был земляком Тихонова. К тому же они были связаны родством: женаты на родных сестрах. Инженер-электрик по специальности, Георгий Цюрупа до недавнего времени успешно работал в Питере на заводах Сименса-Шуккерта.

Начиналось строительство «Каширки» поистине на голом энтузиазме. Кроме кирпича, который имелся в наличии, нужны были еще турбины Женвеля по пятьсот лошадиных сил каждая, нужны также трубы, насосы, силовой провод, изоляторы и еще много чего. Список только того, что требовалось в первую очередь, содержал более сотни наименований. Георгия Цюрупу, который блестяще владел немецким, часто бывал в Германии и имел в друзьях большое количество влиятельных людей, включили в состав Миссии с тем, чтобы он сошел с поезда в Берлине и по возможности предварительно договорился с крупными немецкими предпринимателями о поставках всего необходимого для Каширской ГЭС.

Появившийся на вокзале Красин не подошел к членам Миссии, а подождал, когда на него обратит внимание Александр Дмитриевич Тихонов. Они стали неторопливо ходить по перрону, что-то горячо обсуждая. Поднаторевший в международных делах Красин, видимо, давал необходимые советы своему заместителю, не столь опытному в общении с иностранцами.

А Кольцов присматривался к своим попутчикам, в основном людям немолодым, выбывшим из войны не по своему желанию, а вынужденно, из-за ранений и других различных болячек. По шрамам на обветренных лицах, по степенности и неторопливой крестьянской основательности Кольцов понял, что в прошлом это были трудяги-хлеборобы, а в недавние лихие времена вынужденно стали разудалыми кавалеристами и отчаянными рубаками. Двое-трое суток с такими попутчиками обещали не скучное времяпрепровождение.

Чуть в стороне от остальных переминался с ноги на ногу высокий кудрявый мужчина. Это и был начальник будущей Каширской ГЭС Георгий Цюрупа, попутчик Кольцова до Берлина.

Наконец маломощная «овечка» подтянула к перрону куцый – в пять-шесть товарных вагонов – состав, к которому был прицеплен единственный порядком изношенный и ободранный, словно только недавно извлеченный со свалки, пассажирский вагон.

Тихонов попрощался с Красиным и направился к вагону.

– Прошу, товарищи! – пригласил он членов Миссии, и добавил. – Надеюсь, в Брест-Литовске нам заменят эту развалину.

Члены Миссии утиной цепочкой двинулись вслед за Тихоновым. Последним шел Кольцов.

Тихонов вглядывался в лица членов Миссии, запоминал. Павла задержал, протянул ему руку:

– Рад с вами познакомиться, товарищ Кольцов. Вениамин Михайлович Свердлов просил меня извиниться, что не смог вас проводить. Вызвали во ВЦИК.

– Понимаю.

– Передал, чтобы не беспокоились. В Париже вы не будете одиноки. Наши люди окажут вам всяческое содействие. Они уже предупреждены и встретят вас. Со своей стороны я тоже буду рад помочь вам в случае, если она вам понадобится в те несколько коротких дней, пока мы будем в Париже.

– Думаю, у вас там дел будет выше крыши. Постараюсь не обременять, – сказал Кольцов.

– Да уж хлебом-солью нас не встретят, это без сомнения.

Тяжело вздыхающий паровозик вдруг дал не по чину густой, басовитый и длинный гудок. Звякнули буфера и сцепки, и поезд тронулся. Тихонов пошел рядом с набирающим ход вагоном, ожидая, когда на ступени поднимется Кольцов, затем запрыгнул и сам, легко, как юноша, словно и не был отягощен грузом лет.

Медленно, словно нехотя, отставал от поезда вокзал с одиноко стоящей на пустынном перроне темнеющей фигуркой Красина.

Вдоль окон вагона потянулись неприглядные нищие городские окраины. Их сменили лесочки, перелески, одинокие будочки путевых обходчиков. Еще не успевшие сбросить осеннюю листву, небольшие колки выглядели нарядно, переливались золотистым и багряным цветом. Редкие хвойные деревья выглядели среди лиственничных перелесков строго, как дипломаты на сельской ярмарке.

Вагон был практически пустой. Кроме двух проводников, вероятнее всего, сотрудников Чека, его занимала всего лишь Миссия, состоящая из семи человек и двух их попутчиков: Павла Кольцова и Георгия Цюрупы. Посторонних не было.

Поселились, как кому хотелось. Четверо крестьян, едва только разместились в купе, как тут же стали вынимать и раскладывать небогатую домашнюю снедь, в основном вареные яйца, овощи и хлеб. У одного нашелся тощенький кусочек сала, у другого – бутылка самогона. Миссия хоть и международная, а все ж состав российский, со всеми хорошими и плохими российскими традициями.

Пригласили к себе в купе всех остальных. Долго совещались, как подступиться к своему руководителю Тихонову. Как-никак, заместитель народного комиссара! Хоть и народного, а все же… Парламентером послали его приятеля Георгия Цюрупу.

Александр Дмитриевич охотно откликнулся, пришел со своей закуской: с десятком крупных вобл, и тоже… с бутылочкой, но «казенки».

А за вагонными окнами сменялись убогие деревни с сияющими на солнце маковками церквушек и монастырей. Кое-где тощие лошади уныло распахивали под озимь крошечные наделы. Люди заботились о завтрашнем дне.

И в вагоне беседовали о том же. Пахать землю нечем, лошади за время войны либо повыбиты в боях, либо пошли на прокорм красноармейцам. На пустой желудок не шибко повоюешь. В тылу тоже не лучше. Подступает голод, нормы хлеба повсеместно урезают. Оно бы и ничего, можно и перетерпеть, потуже затянуть пояса. Но ведь и земле нужно зерно. Без него она родит только лебеду. И удобрения нужны. А откуда они возьмутся, если скот почти вчистую пустили на продовольствие.

Надеялись мужики, что Тихонов скажет им что-нибудь обнадеживающее, утешительное. Все же замнаркома. Хоть и не по продовольствию, но со всеми другими наркомами за руку. Они тоже, небось, промеж себя разговоры ведут про то же самое: как Россия после войны с колен подниматься будет.

Но Тихонов даже после выпитой чарки был несловоохотлив. Да и чем обнадежишь, если ехали они к недругам на поклон, с протянутой рукой. Уж он-то, как никто другой, знал, что голод к стране подступает нешуточный.

Когда за окнами вагона земля со своими городками и хуторами растворилась в ночной темени, члены Миссии разошлись. Кольцов обосновался в соседнем купе, где только что вершилась трапеза. Сон не шел, он лежал, думал о чем-то своем. За тонкой перегородкой глухо звучали голоса его попутчиков. Они все еще никак не могли закончить вечерний разговор.

– Ничего, не пропадем! – горячился один из пожилых миссионеров. – Россия, она столько всего вытерпела, что и это перетрет. Только бы замириться.

– А что потом? Ну, после замирения?

– Известно что. Коммунизм.

Кольцов отвлекся от своих мыслей, стал вслушиваться в разговор попутчиков-крестьян.

– Так вдруг, как теща с печки? – прозвучал другой голос.

– Известное дело, не сразу. Малость погодя. Сперва, как товарищ Ленин говорил, произведем всех до общего состояния. Что б, значится, ни бедных, ни богатых, ни антилигентов, ни трудящих. Что б все были ровня.

– И я такое слыхал! – согласился кто-то третий. – Все будут трудящие. Которы могут умственно трудиться, тем, значит, на счетах пожалуйста, или в конторе, или, на крайний случай, при складе. А которы по малограмотности до этого не приспособлены, те кирпичи клади, землю копай. А чтоб никому не обидно, всем одинаковый паек.

– Я и говорю: ровня.

– А когда ж коммунизм? Очень до него дожить охота.

– Дак вскорости. Сразу опосля этого. Только не всем сразу, не в один день. Сам суди. Народу в Рассее тьма-тьмущая. На всех сразу его не напасешься. Может, спервоначалу по карточкам или по спискам. По мере, значится, поступления. А потом уже всем.

– Мудрено как-то. То, говоришь, ровня, для всех. А то сперва по спискам. Это как же? Сперва тем, кто ровнее?

– А ты как думал? Много таких найдется, которы губы раскатают, чтоб без очереди. Не выйдет! Сперва издаля в него вживись, в коммунизм. Прочувствуй. А потом уже… Видишь, вот и ты. Сразу про равенство заговорил. А при коммунизме допрежь равенства на первом месте совесть стоять будет, потом доброта, щедрость. Да много всего-разного.

Кольцов начал придремывать. Голоса за перегородкой стали расплывчатыми, неясными.

Он тоже стал думать о будущем. Понятно, что коммунизм наступит не сразу. Его еще надо строить и строить. И на земле, и в людских душах. И все-таки, как же он будет выглядеть?

И представился ему уютный дворик, весь в зелени, кусты сирени с разноцветными гроздьями, красивый белый дом с резными наличниками на окнах. От окна дома к летней кухоньке, совсем как в его родительском дворе, протянута веревка и на ней слегка шевелятся на теплом летнем ветерке белоснежные простыни, пеленки, ползунки, рубашечки и штанишки разновозрастных детишек. А на крыльце стоит его жена с лицом Тани Щукиной. Она держит на руках младенца, совсем как мадонна с иконы. И рядом с нею двое погодков с лицами Кати и Коли, детишек Лены Елоховской. Нет, с его детьми, потому что теперь они Кольцовы. И все они счастливы, и все улыбаются ему, и машут руками. Зовут, что ли?

Таким привиделось Павлу Кольцову будущее. А что! Может, как-то так и будет выглядеть коммунизм? Никогда на земле его не было. Никто его не строил. А представляют его все по-разному. Ясно лишь одно: будет он добрый и справедливый.

С этими мыслями Павел и уснул, и уже не слышал, как его попутчики еще долго там, за перегородкой, спорили, и так, ни до чего не договорившись, тоже затихли.

Глава третья

Неподалеку от Брест-Литовска их поезд несколько раз останавливали красноармейские пропускные пункты. На одной из остановок отцепили товарные вагоны, и дальше маломощная «овечка» потащила только один их вагон. Пару раз они опять останавливались, но вскоре, после каких-то коротких формальностей, которые улаживали проводники, снова трогались.

Проехали Брест-Литовск, и их поезд остановился теперь уже надолго. Проводники куда-то ходили, что-то выясняли и результаты время от времени докладывали Тихонову. Были они, судя по всему, неутешительные, потому что Тихонов мрачно ходил вдоль вагона и ни с кем не разговаривал.

Спустя несколько часов безуспешных хлопот они наконец пришли повеселевшие.

– Выходите с вещами! Пересадка! – скомандовал истомившимся за время ожидания пассажирам Тихонов.

Они долго гуськом шли вдоль насыпи по окраине города. Здесь не было жилых домов, лишь кое-где среди поросших полынью пустырей высились кирпичные руины и искореженные металлические фермы каких-то недавно разрушенных предприятий. А ближе к мосту появились недавно выкопанные, но так и не обжитые окопы. Кто их копал, красноармейцы или польские жолнеры, определить было трудно. Продолжалась ли еще война или уже наступило временное перемирие, тоже узнать было не у кого.

Странным образом война обходила этот пустырь стороной. По субботам и воскресеньям здесь происходили иные, коммерческие, баталии, потому что ничто не могло отменить на этом пустыре перед мостом шумные российско-польские базары.

Вскоре пассажиры подошли к мосту, возле которого стояли часовые в незнакомой им форме. Они были в необычных фуражках-конфедератках, с короткими кавалерийскими винтовками за плечами. Внизу, у реки, среди еще не пожухлой травы стояли большие воинские палатки и пасся табун лошадей. Похоже, здесь был временный пограничный пост.

Сопровождающие их проводники попрощались. Тихонову указали вдаль.

– Вон там, видите? То ваш вагон. С утра дожидается.

– Так чего ж так долго?

– Граница. Хоть пока и липовая. А все равно, море всяких формальностей, – и проводники повернули к своему осиротевшему поезду.

Члены Миссии продолжили свой путь к одиноко стоящему на широкой лесной поляне вагону. Когда проходили мимо часовых, те в знак приветствия вскинули по два пальца к своим конфедераткам.

– Маем пшиязнь до советув! – сказал один из них, и оба дружелюбно заулыбались.

Это уже был совсем другой вагон, не новый, но чистый, ухоженный, предназначенный для дальних поездок. Проводниками оказались две милые, очень похожие одна на другую, паненки. Вероятно, мать и дочь. Они ожидали их, стоя на насыпи возле вагонов.

Паровоз к вагону был прицеплен и, ожидая пассажиров, время от времени вздыхал и окутывал проводниц теплым паром. Едва члены Миссии поднялись, как паровоз дал сиплый гудок и тронулся.

Вагон им больше не меняли. В Варшаве его прицепили к скорому международному поезду «Варшава – Париж», и его заполнили шумные поляки.

Делегация занимала теперь три крошечных купе, и из-за тесноты Кольцов, Цюрупа и Тихонов предпочитали большей частью стоять в коридоре и с любопытством рассматривать мелькающую за окном чужую жизнь.

Польша почти ничем не отличалась от России. Такие же крохотные земельные наделы, большей частью невспаханные. Где крестьяне трудились, обрабатывали свои поля с помощью тощих коровок. Следы только недавно прошедшей здесь войны по возможности припрятали. Разница между нами и поляками была лишь в одном: здесь нищету стыдливо скрывали. В России же ее выставляли напоказ и даже гордились ею.

Григория Цюрупу оставили под мрачными сводами Берлинского вокзала. От Берлина в памяти остался запах дыма. Не того уютного, соломенного, которым по осени пахнут русские деревни, напоминающего о тепле и выпеченном хлебе. Здесь же был резкий и грубый запах угля, сгоревшего в казарменных печах и офисных каминах. Прохожие на улицах были одеты в серое и темное, лица озабоченные и печальные, словно все они шли с похорон. Германия трудно излечивалась от не так давно пережитой войны.

А потом началась Франция, и словно в одночасье за окном вагона сменилась декорация. Замелькали чистенькие и весело разукрашенные деревеньки, на улицах стало многолюдно и празднично.

Последние полсотни километров поезд двигался неторопливо, словно пробивался сквозь столпившиеся вокруг столицы совсем игрушечные городки и поселки. Когда начался собственно сам Париж, никто так и не заметил. Просто постепенно среди низкорослых домиков стали появляться высокие, основательные дома, особняки и экзотические средневековые замки. Мелькали узкие, похожие на теснины в горах, улочки. Вдалеке величественно проплыл высокий, своими тупыми куполами подпирающий небо, старинный собор.

– Гляди, знатная церква, – сказал кто-то из делегации. – А не той красоты, не россейской. Печальная какая-то, к небу тянется.

– Похож на собор Парижской Богоматери, – сказал Тихонов. – Если выдастся время, мы и «Собор соборов» обязательно посетим.

– Выходит, это уже Париж?

– Самый что ни на есть.

Вскоре поезд остановился под высокими сводами Северного вокзала. Выходящие из вагонов на перрон пассажиры смешивались со встречающими. Объятия, поцелуи, слезы, смех. Лишь члены Миссии сбились в кучку и растерянно осматривались. Их поражало здесь все: нарядные люди, обилие цветов, но особенно – легкая стеклянная крыша вокзала, сквозь которую струился мягкий солнечный свет.

Тихонов вглядывался в толпу, обеспокоенным взглядом кого-то в ней выискивая. Посветлел лицом, когда заметил пробивающихся сквозь многолюдье двух мужчин. Они еще издали помахали ему руками. Миссию встречали.

Оглядывая вокзал, Кольцов заинтересовался переминающимися под стеной неряшливо одетыми, небритыми парнями. Они не были похожи на встречающих, лениво стояли под стеной, оценивающими взглядами просеивали покидающих перрон пассажиров. Время от времени один из них отклеивался от стены и нырял в толпу.

Тихонов меж тем коротко переговорил со встречающими их мужчинами. Затем с одним из них, низеньким, пожилым, похожим на мячик, французом с грубым мясистым лицом сатира, подошел к Кольцову. И тут же выяснилось, что никакой это не француз.

– Познакомьтесь, Павел Андреевич! Ваш гид и переводчик, – сказал Тихонов.

– Илья Кузьмич Болотов. Можно просто Илья. Мне так даже больше по душе, – представился тот на чисто русском, с вологодским акцентом, нажимая на букву «о».

Кольцов заметил, что его российские попутчики уже подхватили свои пожитки и приготовились уходить. Кольцов вопросительно взглянул на Болотова.

– У нас свой маршрут, – пояснил Болотов.

Павел подошел к членам Миссии, с каждым попрощался за руку. Сказал Тихонову:

– Был рад с вами познакомиться, Александр Дмитриевич. И благодарю за это совместно проведенное время.

– Я тоже рад, – Тихонов взял его руку в свои большие ладони. – Прощаться не будем. Скажем друг другу «до свиданья». Надеюсь вскоре снова увидеть вас, – и уточнил: – В Москве.

– Может, еще успею с вами? – с тоскливой безнадежностью не то спросил, не то поинтересовался, как на это отреагирует Тихонов.

– Сожалею, – словно бы попросил прощения Тихонов. – О вас теперь будет заботиться Борис Иванович Жданов. Насколько я осведомлен, эта фамилия вам знакома?

– Лично с ним не знаком, но слышал о нем много хорошего.

– Замечательный человек.

– Надеюсь… Счастливо вам, – грустно сказал Кольцов.

– И вам тоже.

Делегаты, окружив Тихонова, как цыплята наседку, двинулись к выходу. Они шли, тесно сгрудившись, стараясь не отставать от Тихонова. Эти еще совсем недавно боевые конники, опытные рубаки, со страхом оглядывались по сторонам. Их пугало здесь все: чужая речь, незнакомая нарядная публика, гудки лимузинов, звуки шарманки.

Кольцов проводил их тоскливым взглядом. Впервые в его богатой на нестандартные случаи жизни он оказался в ситуации, которую не совсем понимал и, тем более, никак не мог на нее повлиять. Более того, предприятие, в которое он ввязался еще там, в Москве, казалось ему крайне легкомысленным и непродуманным. И если бы в разговоре с Вениамином Михайловичем Свердловым случайно не всплыла фамилия Старцева, он, несомненно, отказался бы от этой поездки. И никто, даже Феликс Эдмундович Дзержинский, не смог бы его уговорить. Но…

В ту минуту он представил себе растерянного, обворованного Ивана Платоновича Старцева, милого, доброго и кристально честного пожилого интеллигента, который не однажды в жизни выручал его, спасал почти от неминуемой смерти – и все, и Павел уже не думал о бессмысленности предложения, которое сделал ему Свердлов. Он сказал «да» потому, что не мог поступить иначе, потому, что хотел подставить плечо помощи этому дорогому ему человеку, бесконечно одинокому в далеком и чужом для него Париже.

Кольцов и Болотов едва ли не с последними пассажирами, прибывшими поездом «Варшава – Париж», покидали перрон. Краем глаза Кольцов заметил: один из молодчиков отскочил от стенки, бросился к ним. Перегородив путь, широко размахивая руками, стал что-то доказывать Болотову. Но Болотов произнес одно только слово, вполне возможно, непечатное. Во всяком случае, парень тут же отступил и снова вернулся на свое место у стены.

– Что он хотел? – спросил Кольцов.

– А что может хотеть бродяга, клошар? Нищий, если по-нашему, – пояснил Илья Кузьмич. – Особая каста. Законом здесь запрещено нищенствовать, но можно получить вознаграждение за оказанную какую-либо услугу. Или воровать. Этот предложил сопроводить нас в гостиницу с таким сервисом, от которого никогда не отказываются мужчины.

– И что же вы?

– Я ему ответил. Он меня понял.

Пройдя сквозь широкую вокзальную дверь, они оказались на улице Паради, и словно нырнули в водоворот шумной парижской жизни. Вдоль сияющих хрустальных витрин неспешно двигалась говорливая толпа. Сердито клаксонили лимузины, с трудом пробираясь сквозь уличное многолюдье. Размахивая газетами, что-то выкрикивали продавцы новостей. Откуда-то доносились печальные звуки шарманки.

После тихой, деловой и озабоченной Москвы Париж показался Кольцову похожим на яркое цветистое лоскутное одеяло, под которым он проспал все свое босоногое детство в родительском доме в Севастополе. Мама доставала на швейной фабрике ни для чего уже больше не пригодные обрезки различных тканей и сшивала их в самом причудливом сочетании. Надо думать, у мамы был хороший вкус: ее одеяла быстро раскупались и были хорошим подспорьем отцовскому жалованью.

– На метро или же прогуляемся? – спросил Илья Кузьмич. – Нам тут недалеко.

– Хотелось бы и в метро. Слыхал про такую диковину: поезда под землей.

– Еще успеете. А по мне, так лучше пешком.

– Пешком так пешком, – согласился Кольцов. Во всяком случае, ему в равной степени хотелось посмотреть и на поезда в подземелье, и увидеть нарядные и шумные улицы, по мнению многих, самого красивого города мира.

Они обогнули Северный вокзал, ненадолго задержались возле одной из красивейших парижских церквей Сен-Венсенн де Поль, узкими нарядными улочками вышли к бульвару Ла Шапель и минут десять шли по нему вдоль бесчисленных магазинов, магазинчиков, кафе, трактиров и бистро. Здесь торговали самыми дешевыми товарами, завезенными сюда со всех концов земли. И праздную толпу парижан, неторопливо движущуюся по бульвару, тоже разбавляли темнокожие жители Африки, желтолицые японцы и китайцы, реже в этой толпе можно было увидеть смуглых марокканцев в высоких малиновых фесках.

Свернув с бульвара, они вскоре вошли в тихий уютный дворик.

– На всякий случай запомните свой адрес, – попросил Илья Кузьмич. – Улица Маркс-Дормуа. Маркс, я так понимаю, запомните легко. Ну а по поводу Дормуа слегка напрягитесь. Рю Маркс-Дормуа, одиннадцать. Близко метро Ла Шапель, – и уверенно добавил: – Освоитесь!

Нет, совсем не такой виделась Павлу встреча с Иваном Платоновичем. Сколько помнил его Кольцов, Старцев умел держать удары судьбы. Даже в самых тяжелых передрягах он оставался спокойным и жизнедеятельным.

Здесь же, в неуютном парижском полуподвале, куда их с Бушкиным определили на жительство, перед Кольцовым предстал исхудавший, измученный неприятностью с саквояжами, придавленный осознанием своей вины старик со всклокоченными волосами и болезненным, землистого цвета, лицом.

Увидев Кольцова в двери их скромного парижского жилища, он нисколько не удивился, не обрадовался, даже не поднялся ему навстречу, лишь только, поймав на себе его взгляд, молча и как-то беспомощно и обреченно развел руками.

Павел понял: прежде чем приступать к поискам злополучных саквояжей (в успех этих поисков он совершенно не верил), надо приводить в порядок самого Ивана Платоновича, встряхнуть его, вернуть в привычное состояние. И вместо радостных объятий, вместо каких-то успокаивающих слов, он неожиданно даже для самого себя сердито сказал:

– Ну и что? Что такое случилось, чтобы киснуть в этом полумраке, как на похоронах?

И это возымело свое действие. Иван Платонович поднялся, шагнул к Павлу, тихим виноватым голосом произнес:

– Вот именно. Как в мышеловке. А жизнь – там, – он указал на узкое полуподвальное окно, за которым были видны только проносящиеся мимо ноги, то дробно стучащие, в изящных туфельках, то неторопливые, усталые, в грубых изношенных ботинках.

Откуда-то из полумрака на свет выдвинулся с трудом узнаваемый Кольцовым, преображенный модным цивильным костюмом бессменный адъютант Ивана Платоновича бывший морячек Бушкин. Он без всяких предисловий сварливым голосом стал сбивчиво и путано объяснять:

– Сами посудите, винят во всем товарища профессора Ивана Платоновича. А товарищ профессор раньше море только, может, на картинке видели. А тут, как из Ревеля вышли, трое суток штормяга нас баюкал. Что в Москве ели, и то из себя выкинули. Да пока из Гавра в Париж. За пять суток маковой зернинки во рту не было. А тут из трактира запах. Зашли. Суп луковый всего за франк. По правде сказать, он больше и не стоит. Помои. Не то, что наш борщ…

– О чем вы, Бушкин? – остановил его косноязычную и сбивчивую речь Павел.

– Докладаю, как все было. Потом полиция откуда-то объявилась. Стрельба. Вся потасовка в коридоре, там, где саквояжи оставили. Потому как нас в зал с ними не пускали. Что было делать? Мы так сразу и поняли: вся катавасия из-за наших саквояжей. Хороший малый, как же по ихнему… гарсон, ну, официант, нас через кухню выпустил. А то сидеть бы нам сейчас в полиции. Вот и судите, какая на нас вина?

– А кто вас винит?

– Да много их, таких. Вот и они тоже, – Бушкин указал взглядом на Болотова. – В глаза ничего такого, а смотрят, как царь на блоху.

Илья Кузьмич ничего не ответил. Лишь скупо улыбнулся.

– А откуда вы знаете, как царь на блоху смотрел? – пошутил Кольцов. Из бестолкового повествования Бушкина он мало что понял и пришел к выводу, что продолжать этот разговор пока бессмысленно. Надеялся, что в разговор вступит Иван Платонович. Но он обиженно молчал.

Бушкин же никак не мог угомониться, продолжил все тем же ворчливым голосом:

– Представляю. Я все представить могу. Закрою глаза – и вижу, как все может быть. Я в нашем театре, на личном бронепоезде товарища Троцкого, кого только не представлял! Царя, правда, не довелось, а князей всяких, графей уймищу переиграл. Даже Лев Давыдович как-то мне сказал: «Очень у вас, товарищ Бушкин, все натурально получается. Прямо по учению товарища Станиславского». А я товарища Станиславского месяц назад как увидел. Там, в Москве. Он мне еще даже слова не успел сказать.

– Давайте так сделаем, Бушкин! Пока о деле ни слова, – предложил Кольцов. – Вот вечером встретимся с теми товарищами, что смотрят на вас, как царь на блоху, вы всю свою обиду им и выскажете. Всех выслушаем. Посоветуемся. И примем какое-то решение. Согласны?

Не ожидая ответа словоохотливого Бушкина, Кольцов обернулся к Старцеву, взял его за руки:

– Здравствуйте, дорогой мой Иван Платонович. Мы так давно с вами не виделись.

И старик вдруг приник к нему, уткнулся лицом в его легкое пальтецо, плечи стали вздрагивать, послышались тихие всхлипы.

Кольцов обнял его, словно заслоняя от всех бед, прижал к себе и, успокаивая, стал растерянно бормотать:

– Ну-ну! Не надо так. Ничего не случилось. Найдем мы эти саквояжи. А не найдем, и хрен с ними. Для одного человека это, может, и потеря. А для государства – неприятность, конечно, но не такая отчаянная.

Кольцов гладил спину Старцева, и тот постепенно стал успокаиваться.

– Вы ведь умеете держать себя в руках, – продолжал Кольцов. – Я это знаю. Я порой удивлялся…

– Не надо. Ничего не говори, – попросил его Иван Платонович. – Я ведь понимаю: государственное дело. Кто-то должен нести ответственность. Виновным назначили меня.

– Кто?

– Ну, те. Они допрос мне учинили. По три раза все переспрашивали, запутывали. Может, хотели поймать меня на лжи?

– Глупости. Никто ни в чем вас не подозревает, – твердо и даже сердито сказал Кольцов.

– Не надо, Паша! И вообще, мы не о том говорим, – постепенно успокаивался Старцев. Помолчав немного, продолжил: – Я, когда в Гохране довелось поработать, чего только не насмотрелся! Веришь – нет, бриллианты едва не с горошину величиной в руках держал. И красоты неземной.

– Ну что ж теперь? Может, отыщем?

– Я о другом. Когда такие бриллианты в ранты запихивали, я подумал: да как же это можно? Такие ценности! Достояние России! И как в море выбрасываем. Вот они меня вроде как в воровстве подозревают. А воры-то – они. Да-да! Все они! А я всего лишь их пособник. Пособник воров. Совсем уж низкая роль… Бессонница замучила. Лежу и вспоминаю, какие камни в том проклятом саквояже были. Ладно бы, на свои государственные забавы пустили бриллиантовый песок, мелочь. Еще куда бы ни шло. Так ведь нет, все лучшее вывозим. Если так дело пойдет, скоро и до «Графа Орлова» руки дотянут.

Кольцов вспомнил, что и он там, в кабинете Свердлова, подумал об этом же: разбазариваем, раскрадываем Россию. Но Свердлов сумел успокоить его, даже убедить: причина уважительная – во что бы то ни стало необходимо остановить войну, сохранить жизни людей. Ради такой цели можно пожертвовать какой-то долей бриллиантов. Можно-то можно. Обычно так начинается. А потом…

Вот грядет голод. И опять святая причина для разворовывания: сохранить жизни людей. А потом воровство войдет в привычку, и разворовывать государственную казну станут просто так, без причины. Точнее, причину в большом и сложном государственном механизме всегда можно найти. Печальная перспектива, если, не дай бог, это сбудется.

– Ну, все! Давайте пока прекратим! – попросил Ивана Платоновича Кольцов. – Вы – курьеры. Всего лишь. Могли и не знать, что перевозите. Так что отвечают пусть те, кто облечен властью, кто изобрел это постыдное воровское «бриллиантовое взяточничество».

– Не согласен! – упрямо настаивал Старцев. – Я знал. Знал и участвовал. Потому и сужу себя ночами. Строго сужу.

– Это в Москве им все выскажете. Сейчас же давайте думать о том, как это случилось? Кто мог это сделать? Вспоминайте все-все. Может, и найдем, за что уцепиться?

– Мы им все рассказали. Как на духу, – вступился за Старцева Бушкин.

– Оставьте до вечера этот разговор, – вмешался до стих пор терпеливо молчавший Илья Кузьмич Болотов. – Насколько я знаю, вечером вас навестит тот самый злодей, который снимал с вас допрос. Только никакой он не злодей, и ни в чем никого из вас он не подозревает. Я немного в курсе. Но больше ничего говорить вам не стану. Не уполномочен.

Такой вот нескладной и безрадостной получилась парижская встреча Кольцова со Старцевым. Эти проклятые саквояжи заслонили им удовольствие от общения после длительной разлуки. У каждого из них накопилось друг к другу много вопросов. Но на ум не шло ничего, кроме этих украденных саквояжей.

Глава четвертая

А ранним вечером, когда синие сумерки опустились на Париж, в их полуподвал спустились трое. Двое сопровождали пожилого, крупного, богато одетого господина. Он тяжело дышал и опирался на инкрустированную серебром самшитовую трость с набалдашником из слоновой кости. Кольцов догадался, что это и есть Борис Иванович Жданов, о котором много слышал от Фролова, но никогда не доводилось его увидеть. И то сказать: у них были совершенно разные дороги, которые нигде и никогда не пересекались. Да и не могли пересечься, если бы не этот из ряда вон выходящий случай.

Жданов был легендой. Фролов был знаком с ним и не однажды тесно общался, поэтому Павел знал о Жданове больше многих. Знал, что в девятьсот четвертом он легализовался в Париже, основал собственную банкирскую контору «Борис Жданов и К». За долгие годы она завоевала стойкое признание не только во Франции. Но все же основными ее клиентами были родовитые эмигранты, покинувшие Россию не с пустыми карманами еще в предгрозье, когда до Гражданской войны оставались уже не годы, а месяцы, и по всей Империи народ без устали митинговал и колобродил. Мало кто знал, что все эти годы банкирская контора Жданова принадлежала большевистской партии и немалые доходы поступали в ее кассу. Но к началу двадцатого года касса была почти начисто выпотрошена. Пытаясь остановить войну, большевики пустили на взятки все ценное, что еще представляло в мире какой-то интерес. Тогда чей-то глаз и упал на ценности, которые не успела прихватить с собой, второпях покидающая родные края, буржуазия. Главным образом, на бриллианты, которые всегда во всем мире имели довольно высокую цену.

Но случился парадокс. Чем больше богатели на российских взятках высшие французские чиновники, тем менее охотно поддерживали усилия тех, кто действительно добивался прекращения российской бойни. Чиновники понимали, что с последним выстрелом иссякнет бриллиантовый ручей, текущий из России.

И все же, уже чувствовалось, что война идет к концу. Французское правительство постепенно выводило свои войска с территорий Советской России. Еще бы немного поднажать! Еще бы чуть-чуть!..

Бориса Ивановича не покидала надежда, что саквояж с бриллиантами будет найден. Или уж, во всяком случае, где-то всплывут о нем достоверные сведения и навсегда похоронят надежду. Во что, конечно, Жданову не хотелось верить.

Сопровождал Жданова Илья Кузьмич Болотов, который в последние годы стал его незаменимым помощником и доверенным лицом. Второй спутник был высокий и худой, в просторном макинтоше и модном английском котелке. Павлу показался он знакомым, но хорошо его рассмотреть не успел: внимание главным образом было приковано к Жданову. К тому же, джентльмен в макинтоше сразу же скользнул в сумеречный угол комнаты и там словно растворился.

– Такие вот дела, – сказал Жданов, словно продолжил давно начатый разговор. – Новости, которыми мы на сегодняшний день располагаем, весьма странные. Скудные и мало утешительные.

Все насторожились. Старцев и Бушкин пододвинулись поближе к Жданову, напряженно ждали продолжения. Кольцов, неторопливо вышагивавший по длинной нескладной полуподвальной комнате, остановился. Лишь джентльмен в макинтоше даже не шелохнулся, вероятно, он был предварительно посвящен в новости, которые собирался изложить Жданов.

– Я предполагаю… подчеркиваю: предполагаю, что тайная французская полиция совершенно случайно и с опозданием что-то узнала, точнее, догадалась о курьерах из России, и поэтому сработала довольно топорно. Поводом послужила отправленная Москвой шифрованная радиограмма. Текст был банальный.

Жданов излагал все так подробно, во многом повторяясь, лишь затем, чтобы и Кольцов тоже был посвящен в эту историю.

– В пустенькой бытовой радиограмме был указан Северный вокзал. А он, кажется, единственный в Европе – в Париже, – продолжил Жданов. – За него-то и зацепилась Сюрте. Не обнаружив курьеров на опустевшем вокзале, логично обратили внимание на близко находившийся от вокзала кабак «Колесо». Все дальнейшее и вовсе пока не понятно. Какая-то драка. Стрельба. В чем причина? Наших товарищей это, как ни странно, не коснулось. Они покинули «Колесо», в чем я их не могу обвинить. Результат: потеряны два саквояжа. Из не очень достоверных источников мы узнали, что вроде бы Сюрте располагает одним. Всего лишь одним. Где второй? – Жданов обвел слушателей многозначительным взглядом.

Все промолчали, настороженно ждали продолжения рассказа. Кольцов тоже стал теперь понимать еще меньше, чем тогда, в Москве, после беседы со Свердловым.

– Как нам известно, содержимое саквояжа курьера Бушкина не представляло никакого интереса. Обычные вещи путешествующего обывателя.

– Да, он был пустышкой, – подтвердил Иван Платонович. – В таком случае можно предположить, что…

– По тому, чем мы располагаем, трудно что-либо предположить. Совершенно не факт, что французская тайная полиция заполучила оба саквояжа, – подал свой голос незнакомец, до сих пор молча сидевший в сумеречном углу. Он подхватил свой стул, перенес его к столу, но не сел, а, опираясь на него, продолжил: – А также, что она извлекла из второго тайное содержимое, но по каким-то причинам решила это скрыть. Такое же предположение, как и все остальные. И все они, как я понимаю, ведут в тупик. Точно известно совсем немногое. Исчезли два саквояжа. Один, похоже, каким-то образом оказался в Сюрте. И в Сюрте ли, тоже вопрос. Возможно, это обычное ограбление. Судьба второго саквояжа, «Роули», который нас прежде всего интересует, и вовсе неизвестна.

Кольцов до этой минуты никак не мог сосредоточиться на разговоре. Его мучило смутное подозрение, что сопровождающий Жданова человек в макинтоше ему знаком. Павел несколько раз бросал взгляды в затемненный угол, но никак не смог его разглядеть. И вот сейчас, пока он еще даже не вышел на свет, а лишь прозвучал его голос, Павел твердо понял: это Фролов. Этот голос, низкий, чуть хрипловатый, он не спутал бы ни с чьим другим.

– Что говорится в задаче? Что надо приложить все усилия для выяснения судьбы именно второго саквояжа.

Да, это был он, Петр Тимофеевич Фролов, чуть постаревший, несколько преображенный одеждой. Но какими судьбами он оказался здесь?

Фролов тоже с легкой улыбкой пристально смотрел на Кольцова.

– Петр Тимофеевич! – воскликнул Павел, они обнялись и долго стояли так в борцовской позе, похлопывая друг друга по спине. – Вот уж не ожидал. Вы ведь, кажется, обитаете в Стамбуле?

– Был в Стамбуле. Теперь вот – из Англии. И тоже, как и ты, прибыл только сегодня.

Все еще обнявшись, они разговаривали только вдвоем, и только о своем, и все остальные, радуясь этой встрече двух друзей, молча слушали.

– Я не хотел сюда, – вспомнил Павел свое упрямое нежелание браться за это дело. – Согласился в последнюю минуту. Если б я знал…

– Париж сейчас – большая деревня. Здесь можно увидеть, кого и не думаешь. В прошлый приезд я здесь случайно встретился знаешь с кем?

– Уж не с полковником ли Щукиным? – вырвалось у Павла. – Он ведь, кажется, где-то здесь, во Франции.

С той минуты, как Кольцов ступил на асфальт Парижа, он втайне мечтал об этой встрече и боялся ее. Точнее, он мечтал о встрече с Таней, но боялся ее отца, встреча с которым могла оказаться для него роковой. Вряд ли полковник простил ему свой позор. Последняя их встреча была в Севастополе. По договоренности с Дзержинским, Врангель помиловал Кольцова. Полковник Щукин забрал Кольцова из севастопольской крепости и вывез за город. Ах, как не хотелось тогда ему отпускать Кольцова! Но и перечить воле главнокомандующего, барона Врангеля, он не мог. Щукин словно предчувствовал, что у этой встречи еще будет продолжение. Боялся не за себя, а за свою дочь, которая не на шутку влюбилась в этого красного чекиста.

– Не перегорело? – улыбнулся Фролов, в свое время посвященный в тайну любви своего младшего друга и полковничьей дочки. – Нет, с полковником я не был знаком.

– Так с кем же? – уже с меньшим интересом спросил Павел.

– С нашим хорошим общим знакомым… с графом Красовским. Помнишь такого?

– Ну как же! Он еще барон Гекулеску. И русский дворянин Юрий Александрович Миронов тоже он. Насколько я помню, последнее время он пользовался именно этой фамилией.

– Из любопытства я забрел на один из парижских «блошиных рынков». Вижу знакомое лицо. К сожалению, я не сразу его вспомнил. Ненужная встреча. Но уже не сумел увернуться. Перебросились парой слов, и расстались. И теперь я все время думаю, какой сюрприз мне эта встреча может преподнести. Я ведь, похоже, надолго здесь застряну, – Фролов легенько отстранился от Павла и перешел на деловой тон. – Ладно. Об этом – позже. Вернемся к нашим саквояжам. Я все же не думаю, что второй саквояж попал в Сюрте. Там хорошо умеют потрошить саквояжи, чемоданы, но не очень хорошо – беречь свои секреты. Не могли бы они скрыть такой улов. Уж где-то что-то бы промелькнуло. Но тогда где он, этот второй саквояж?

И опять воцарилась долгая, угрюмая тишина. Ее нарушил Павел:

– В таком случае, у меня еще несколько вопросов. Все же, что за радиограмма? Почему курьеров не схватили?

– Я, пожалуй, отвечу, – сказал Фролов. – Я ведь только что из Лондона, и кое-что выяснил именно там. До недавнего времени, едва ли не до вчерашнего дня, мы здесь все еще пользовались шифрами и кодами царской России. Во время войны многие шифровальщики и криптографы бежали из России, разбрелись по свету. Их с удовольствием пригрела у себя Интеллидженссервис, Сигуранца, Сюрте. Мне стало доподлинно известно, что шифровку, посланную Борису Ивановичу по радио, совершенно случайно перехватили англичане. Она не содержала абсолютно никаких сведений, которые могли бы вывести на курьеров. В ней говорилось о невесте, которая предположительно будет тогда-то, и просят ее встретить на Северном вокзале. Все. Ни о городе, ни о точном времени приезда, ни о курьерах и саквояжах речь в ней не шла. Вполне бытовой текст.

– Непонятно, – покачал головой Кольцов.

– На то она и шифровка, – Фролов бросил короткий взгляд на Жданова, который не принимал участия в разговоре и даже, похоже, слегка дремал. – А вот Борису Ивановичу все было понятно: и кто такая невеста, и когда она приедет, и почему ее надо встречать.

– Но в таком случае, при чем здесь Сюрте, при чем Интеллидженссервис?

– Тут-то и зарыта собака.

Фролов сделал длинную паузу. Он был сейчас похож на циркового факира, который замирает перед решающим пасом, когда дробно гремят барабаны, призывая к вниманию.

– Наша ошибка. На первый взгляд, совсем пустяковая, но, как оказалось, довольно существенная. Текст вызвал подозрение англичан лишь потому, что он был передан с помощью шифра. Этот же текст, переданный обычным способом, вряд ли вызвал бы какие-либо подозрения. Но поскольку все это в меньшей степени касалось Туманного Альбиона, англичане не слишком торопились передать текст шифрограммы коллегам из Сюрте. А французы, возможно, тоже не обратили на нее должного внимания. Только этим я объясняю целую цепь происшедших затем накладок как с той, так и с нашей стороны.

– Какие же – с нашей? – поинтересовался Кольцов.

– Не сменили в свое время шифры, хотя и знали, что они ненадежные. И не своевременно встретили курьеров, – загибая пальцы, с готовностью ответил Фролов.

Они еще долго обсуждали происшедшее. Высказывали различные предложения, как выяснить, где сейчас может находиться интересующий их саквояж? Кто его похитил?

Дав всем вволю наговориться и наспориться, все время до сих пор молчавший Жданов поднял свою большую белую голову и тихим голосом сказал:

– Есть такая наука – история. Она занимается прошлым, чтобы объяснить будущее. Вот и нам надо проанализировать вчерашнее, чтобы знать, как поступать завтра. Из тех фактов, которыми располагаем, хороший кулеш не сварим. Мы ведь почти ничего не знаем. Не знаем даже, чьих рук это дело? Мы-то в своих рассуждениях грешим на шифрограмму, которая оказалась в руках Сюрте. Но мы не знаем, обратила ли на нее внимание тайная полиция или же эта шифрограмма ее вовсе не заинтересовала. Возможно, это обыкновенное ограбление. Нужны новые факты, нужны подробности, без которых мы никуда не двинемся. А время нас подстегивает, поэтому приниматься за дело нужно уже завтра.

Говорил Жданов неторопливо, весомо. Все всё понимали. Понимали, что нужно торопиться, что нужны новые подробности. Только владея ими, можно было надеяться, что удастся ухватиться за ту ниточку, которая приведет к желанному успеху. Как ее найти? И возможно ли ее найти?

Жданов немного помолчал. Он словно уловил этот витающий в воздухе вопрос и стал отвечать именно на него:

– Где они прячутся, так необходимые нам подробности? Думаю, что в бистро «Колесо», где и разыгрались эти события. Пока все это не ушло в давность, там еще можно кое-что накопать.

Жданов опять на некоторое время задумался. Хотя вряд ли размышления, которые он излагал, рождались именно сейчас. Надо полагать, все дни до приезда Кольцова и Фролова, он не один час своего дорогого банкирского времени потратил на эти раздумья. Финансист по образованию и банкир по характеру: в меру прижимистый, не любящий неоправданного риска, он иногда кидался в такую безрассудную авантюру, что, как казалось его коллегам, на этот раз костей не соберет. А он всем на зависть выходил из нее с большим барышом.

На вопрос о том, какими качествами он может объяснить свой банкирский талант, он неизменно отвечал: «Тяжелой задницей плюс капелькой интуиции и толикой везения». Насчет задницы: он мог по нескольку суток без сна корпеть над горами бумаг, сотни раз считать и пересчитывать, если всего лишь на один-единственный цент не сходились все цифры в отчетах. За что его и любил российский текстильный фабрикант и миллионер Савва Тимофеевич Морозов. И когда незадолго до его смерти Борис Иванович обратился к нему за помощью, тот охотно и ни на минуту не задумываясь помог ему основать в Париже банкирскую контору «Жданов и К».

Борис Иванович был провидцем. Еще в самом начале века он понял, что Россию ждут великие перемены, а они, как правило, не обходятся без крови. Париж всегда был притягательным для россиян. Жданов уже тогда предположил, что в будущих великих перемещениях народов в Париж хлынут, вместе со своими российскими хозяевами, несметные богатства.

Он не ошибся. Благодаря российским ценностям его банкирская контора приобрела репутацию одной из самых надежных во Франции.

То, что произошло сейчас, повергло его в гнев. За пятнадцать лет существования контора редко впустую теряла франки. По его вине – никогда. И вдруг такая неудача!

До какой-то степени Борис Иванович и с себя не снимал вины. Привыкнув доверять своим подчиненным, он лишний раз не напомнил о прибытии курьеров, поэтому их своевременно не встретили. Что было дальше, он доподлинно не знал. А необходимо было знать все, до подробностей. Потому что в подробностях таилась разгадка. Если к этому причастно Сюрте, негативных последствий можно ждать скоро, много и на достаточно высоком уровне. Чтобы избежать неприятностей, нужны деньги, даже очень большие деньги. А их в кассе почти не было. Если же саквояжи украли обыкновенные воры, чего нельзя исключать, то почему до сих пор никуда ничего не просочилось. Это могло свидетельствовать только об одном: воры не обнаружили припрятанные бриллианты.

Ах, если бы знать, если бы знать! Появилась бы хоть малейшая надежда на удачу.

– Есть еще путь от Гавра до Парижа. Не оттуда ли все начинается? – вновь вернулся к своим размышлениям Жданов.

– Нет! – твердо сказал Бушкин. – У меня на это дело глаз-ватерпас. Я слежку за версту чую. Не было ничего такого. Заметил бы.

– Да и чем они могли привлечь внимание? – спросил Кольцов.

– Хотя бы тем, что едут из России.

– Таких сейчас много.

– Те едут с семьями, с громоздким домашним скарбом, – пояснил Жданов. – Да и одеваются в дорогу не броско. Наши же выглядят туристами. А туристы сейчас из России не едут. Впрочем, не настаиваю на этой версии.

– Не было слежки, – вновь повторил Бушкин.

– Было – не было, этого уже не узнать, – сказал Жданов. – А вот что произошло в «Колесе», это, пожалуй, еще пока можно выяснить. Не каждый день у нас на улицах, а тем более в бистро, стреляют. Только прошу Старцева и Бушкина в «Колесе» не появляться. Вполне приметная пара, их могли запомнить. И вообще, по улицам тоже не ходите парой и подальше держитесь от Северного вокзала. Для прогулок лучше всего выбирать окраины. Район Монмартра, к примеру. Интернациональные кварталы. Там, как правило, мало полиции и всегда многолюдно. Вероятность привлечь к себе внимание ничтожна, а в случае чего – можно легко затеряться в толпе. Далее. Насчет «Колеса». Если бы Павел Андреевич владел французским, он мог бы сам туда сходить. Но, поразмыслив, даю ему в попутчики Илью Кузьмича. Он хоть и не подпольщик, но человек много пуганый, осторожный. И, тем не менее, попрошу: старайтесь не привлекать к себе внимание. Присматривайтесь, прислушивайтесь. Если выдастся возможность с кем-то поговорить – поговорите. Что еще могу посоветовать?

– Да чего уж тут, – вздохнул Болотов. – Приказ получен, будем выполнять.

– И последнее. У меня скопилось в эти дни много другой работы. Поэтому, прошу прощения, много времени уделять вам не смогу. Руководить вами будет Петр Тимофеевич. Его просьбы прошу считать моими приказами. По мере надобности он будет меня информировать о ваших успехах. Надеюсь, они будут.

Борис Иванович поднялся и, тяжело опираясь на трость, направился к выходу. Следом за ним проследовали Болотов и Фролов.

Кольцов остался со Старцевым и Бушкиным. Старцев после этой встречи, несколько приободрился, в глазах появился блеск. Кольцов понял, после дней уныния он теперь бросится к нему с вопросами. Будет допытываться обо всем, о его жизни, о делах на фронте, о знакомых и друзьях. Живя последнее время в Москве, он начисто оторвался ото всех, с кем его свела жизнь в бурные военные годы. Они остались где-то там, на Харьковщине и в Таврии. В первую очередь он, конечно же, захочет узнать, где и как живут теперь Красильников, Юра, Наташа. Скорее всего, одним из первых будет вопрос о дочери, о Наташе.

И Кольцов решил пока ничего ему не говорить ни о замужестве Наташи, ни о том, что зятем его стал белогвардейский офицер-артиллерист, друг и подчиненный кровавого генерала Слащева, ни о том, что Наташа давно считает своего отца умершим от тифа. Время само подскажет, когда и как все это рассказать Ивану Платоновичу. Но только не сейчас. Потом…

Глава пятая

Павел проснулся от странного шума за окном. Не сразу понял, что это звук движущейся за окном людской толпы. Было еще темно, в окно ничего не просматривалось. Но если прислушаться, по неоднородным звукам можно было угадать, кто там идет. Вот тяжело прошаркали сапогами пожилые мастеровые, следом протопали ботинки торопящихся мелких служащих или студентов, дробно простучала каблучками стайка секретарш или продавщиц.

Под этот шум хорошо думалось. Нет, думал он не о поисках чемоданов. Хотя, конечно, будет стараться, будет помогать. Но не может представить себя тем человеком, который согласился бы взвалить на себя эти, как он вчера еще раз убедился, бессмысленные заботы. Без знания языка, он почти глухонемой. Этого достаточно, чтобы потерять веру в успех.

И все же, он – в Париже. Он не рвался сюда, но так распорядилась судьба. И мысли его все чаще возвращались к Тане. Вряд ли полковник Щукин надолго осел в Стамбуле. Павел знал, большинство русских, покинув родину, ненадолго задерживались в Турции. Они прилагали все силы, чтобы перебраться во Францию и там обосноваться. Щукин не стал исключением. Вероятнее всего, и он, и Таня сейчас находятся во Франции. Захочет ли он уйти в безвестность и поселиться в каком-нибудь маленьком тихом городке? Таня – барышня на выданье. Полковник наверняка понимает, что для удачного замужества дочери необходим определенный круг общества, лучше всего парижский. Да и сам Щукин – человек с амбициями. Получивший в России бесценный опыт работы в контрразведке, он может за достойную плату поделиться им с Францией. Кто откажется от его услуг? Как крайний случай: в Париже находится российское посольство. И здесь тоже будут рады предложить ему должность, соответствующую опыту. Размышляя так, Павел почти не сомневался, что Таня вполне может быть сейчас здесь, в Париже. Она дышит тем же сладковатым, настоянном на увядающих осенних листьях, воздухом. Возможно, даже живет где-то совсем близко, ходит по тем же улицам, по которым предстоит несколько дней ходить ему.

Ну и что из того? Он – нелегал. Он – враг ее отца. И даже если встретит ее на улице, не имеет права ее окликнуть, ей открыться. Это если по государственным предписаниям. А если поступать, как велит сердце?

За окном уже совсем рассвело, на короткое время солнце осветило их неуютное холостяцкое жилье, спящих товарищей. Схлынула торопящаяся на работу толпа, и теперь за окном только изредка мелькали изящные ножки и стучали торопливые каблучки. Кто они, эти пробегающие мимо их окна дамы? Куда спешат?

Болотов постучал в их дверь, когда все уже были на ногах. Бесшумно вошел, коротко оглядел их скученное холостяцкое жилище.

– Доброе утро! Доброе утро! – бодро их поприветствовал, – Как спалось? Какие сны снились?

– Это еще бабка надвое сказала, какое оно, это утро, – буркнул Бушкин.

– Не скажите, утро всегда доброе. Проснулся человек. Жив! Уже хорошо, уже добро, – не согласился с Бушкиным Илья Кузьмич.

– Ну-ну! Вот и поглядим!

Павел понял Бушкина. Утро, и верно, было доброе. А вот каким задастся день?

От их жилища на Маркс-Дормуа до улицы Паради они пошли пешком.

– Я думал, мы с утра пораньше, – сказал Павел. – У нас в России все добрые дела принято начинать с раннего утра.

– Франция – не Россия. Здесь свято блюдут утренний кофе, – объяснил Болотов. – В «Колесе», как и в других харчевнях, с утра большой наплыв посетителей. Обслуга занята. А ведь нам необходимо не просто там посидеть, но и, по возможности, что-то выведать.

Над входом в бистро «Колесо», помимо броской и весело нарисованной надписи, висело обычное колесо от старой деревенской телеги, которая прежде не один десяток лет потрудилась в каком-нибудь фермерском хозяйстве.

Зал тоже был круглый, вроде цирковой арены, видимо потому бистро и назвали «Колесо». Электрический свет днем в зале не зажигали, дневной же освещал только середину, оставляя по бокам уютный полумрак, где никуда не торопящиеся посетители могли скоротать немало времени за чашкой кофе и за беседой. Откуда-то из глубины бистро что-то душевное доносил граммофон. Народу в зале уже почти не было, лишь за дальним столиком, едва видимые, о чем-то шумно спорили четверо мужчин.

Это было не совсем обычное и довольно модное парижское бистро, точнее даже, некая смесь кафе и бистро. Оно работало едва ли не круглые сутки, было дешевым и располагало скромным, но и необходимым для проголодавшихся посетителей набором сытых блюд. Здесь предпочитали по-быстрому перекусывать шоферы такси, только что сошедшие с дальних поездов пассажиры и торопящиеся по своим делам горожане. Ближе к полуночи, когда зал пустовал, здесь подолгу засиживались клошары. В холодные осенние и зимние дни они здесь отогревались.

Особой достопримечательностью «Колеса» был закуток перед входом в зал, который называли гардеробом. Его обслуживал гардеробщик, одетый в сверкающую золотыми позументами униформу «а ля рюс». Это было удобство, которое особенно ценили только что сошедшие с дальних поездов пассажиры. Не нужно было тащить с собой в зал дорожную поклажу в виде чемоданов, саквояжей, сумок, коробок и пакетов.

Гарсон появился сразу, едва Кольцов и Болотов сели за столик.

– Два кофе, два круассана, – распорядился Илья Кузьмич.

И когда гарсон вернулся с заказом, Болотов жестом руки задержал его:

– Не найдешь ли для нас немного времени, чтобы ответить на несколько вопросов? – спросил он.

– В пределах меню, – дерзко ответил гарсон. Был он парень крепкий, мускулистый, со шрамами на лице, приобретенными явно не на светских раутах. «Колесо» – бойкая привокзальная харчевня, и, надо думать, ее основными посетителями являются отнюдь не прихожане ближайшей церкви Сен-Венсан де Поль. – Я не люблю отвечать на вопросы, которые не относятся к моей работе. Вы случайно не из полиции?

– Разве мы похожи на ажанов?

– Ажаны теперь тоже стараются все больше походить на простых работяг.

– Мы – корреспонденты.

Гарсон оценивающе посмотрел на обоих, по взгляду было видно, что он не поверил:

– Ну и где же ваши фотоаппараты?

– А разве я сказал, что мы фотокорреспонденты?

Гарсон какое-то время их молча изучал, и затем лениво произнес:

– Ну, выкладывайте вопросы.

– Не вспомнишь, что произошло у вас здесь в прошлую пятницу?

– Не помню. У нас здесь каждый день что-то происходит.

– Нас интересует именно прошлая пятница.

– Она интересует не только вас, но и ажанов. Но я был занят и ничего не видел.

Болотов демонстративно, но неспешно достал из кармана кошелек, стал его раскрывать. Гарсон наблюдал за его дальнейшими манипуляциями и при этом морщил лоб, изображая напряженную работу мысли.

Илья Кузьмич извлек из кошелька пятифранковую монету и положил ее на край столика, возле стоящего гарсона.

– Надеюсь, это несколько освежит твою память?

– Что-то припоминаю. Была драка с ажанами. Они прострелили Раймону ногу.

– Кто такой Раймон?

– Наш гердеробщик.

– И это все, что ты смог припомнить? Попытайся поподробнее.

Гарсон застыл и снова глубокомысленно задумался. Но оживился, едва Болотов выложил на стол еще один пятифранковик.

– Вообще-то драка была в гардеробной. А наша территория – от буфета до столиков и обратно. И все. Но я все же кое-что видел.

– Попробуй вспомнить, что было еще до драки?

– А ничего не было. Народу – никого. Лишь двое каких-то господ, не наших, не французов, сели за мой столик. Похоже, поляки.

– Почему ты решил, что поляки.

– Я тут разных людей навидался. А эти и говорили между собой вроде как по-польски.

– Ну-ну! Дальше! – поторопил гарсона Болотов.

– Поели, выпили по три чашки кофе, исправно рассчитались и сидят. Сидят и сидят. Подумал, может, кого-то ждут. А потом зашли ажаны. Двое. Тоже выпили по чашке кофе. Но как-то торопливо. И вышли в гардеробную. Том все и началось.

– Сразу драка?

– Нет. Сперва с Раймоном поспорили. Ажаны хотели заглянуть в вещи посетителей, ну, тех, которые кого-то ждали. Устроить что-то вроде обыска. Книжечки свои показали, мол, «имеют право». Раймону все это не понравилось. Он только недавно из тюрьмы и, сами понимаете, пока еще не очень любит ажанов. Он сказал: вон сидят клиенты, с их разрешения делайте что хотите, а пока, дескать, я их вещи охраняю. А ажаны сказали, что у них есть подозрение, и они хотят убедиться. Ну, Раймон и убедил их, что в чужих вещах без спросу рыться не положено. Таким, знаете, шикарным хуком снизу, под ребра.

– Что за вещи у них были? – спросил Болотов.

– Саквояж.

– Один?

– Я так понял, что один. Может, и еще что-то было, больше никто ничего не упоминал. Ну, я сказал тем двум, что их вещами интересуются ажаны. Они занервничали. Мне-то, в общем, плевать на чужие неприятности, свои не успеваю пересчитывать. Но, с другой стороны, с какого перепугу я буду помогать полиции? И выпустил их через кухню. А сам вернулся в гардеробную, хотел помочь Раймону.

– Там все еще продолжалась драка?

– Орали друг на друга. Тот, которого Раймон уложил в нокдаун, оклемался и тоже стал наседать на Раймона. В гардеробной не особенно развернешься, а они – с двух сторон. Потом один схватил саквояж – и на улицу. Раймон решил, что это вор, и – за ним. И уже почти схватил его, как тот, что бежал сзади, выстрелил в Раймона. Они свернули в переулок, и там запрыгнули в автомобиль.

– Так, может, это действительно были грабители? Переоделись в ажанов и…

– Нет. Автомобиль был черный, полицейский.

– Что с Раймоном? Погиб?

– Ему прострелили ногу. Мы с буфетчиком отвезли его в госпиталь Ларибуассьер. Это тут рядом. А потом еще понаехали ажаны. Они искали тех посетителей, которых я выпустил. Все спрашивали, как они выглядели, куда пошли, особые приметы. Я-то их хорошо запомнил. Но с чего вдруг я стану помогать полиции? Я им сказал: один косой, другой хромой. Пусть поищут, – гарсон засмеялся, обнажив свои большие крепкие зубы. – Вот теперь уже все рассказал, – и, привычным жестом деловито смахнув лежащие на столике франки, добавил: – Я вам тут на целую газетную страницу наговорил. Франков на сто.

– Не считай деньги в чужих карманах, – посоветовал ему Болотов. – До газетной страницы еще кое-чего не хватает.

– Все выложил. Как на духу.

– А про второй саквояж. Куда он делся?

– Вы опять за свое. Не было никакого второго саквояжа. Я все видел: тот бежал с одним, – и, подумав, добавил: – Может, Раймон знает больше?

– Говоришь, он в больнице?

– Дома. Кто нашего брата будет долго держать в больнице?

– Где он живет?

– Положите передо мной хоть сто франков, не скажу. Потому что не знаю.

– Может, хоть фамилию знаешь?

– Фамилию?.. Раймон… Рыжий Раймон. Откликается и просто на Рыжего, – и, словно что-то вспомнив, он бросил взгляд в ту часть зала, где совсем недавно из-за чего-то ссорились четверо парней. – У тех, что там сидели, надо было спросить. Его приятели. Но и они вряд ли что знают. Они ведь не дружат домами. По правде сказать, не у всех у них и жилье есть…

– Клошары, что ли? – высказал предположение Болотов.

– Не знаю. Может, и клошары. До тюрьмы Раймон постоянно водился с этой компанией. Они в основном тут на вокзале промышляют.

– Ну, спасибо тебе, – поднялся Болотов. – Если ты не против, я может, еще как-то зайду, вдруг понадобится что-то уточнить.

Следом за Болотовым подхватился и все время молчавший Кольцов.

– Мне-то что! Заходите! – и гарсон вновь хохотнул, обнажив свои крупные зубы. – Но таксу повышу.

И уже когда они были у самого выхода, он остановил их.

– Подумал, если не скажу, буду потом жалеть, – решительно сказал он. – Вы лучше сюда не заходите. Не надо. Вас ищут, или, может быть, тех поляков. Ажаны по три раза на дню заходят и все спрашивают, не интересовался ли кто саквояжем? Я так думаю, никакие вы не корреспонденты. Я тех хорошо знаю, они у нас тут часто пасутся. И все же, вы отчаянные парни. Или сумасшедшие дураки. Чем вы занимаетесь, не мое дело. Но мне будет жаль, если вы окажетесь в тюрьме. Вы играете с огнем. Не надо. Он может сильно вас обжечь.

И уже больше не оборачиваясь, он ушел в глубину зала, к буфетной стойке.

А они… Они только сейчас вдруг поняли, в какую опасную переделку попали. Кольцов до настоящей минуты смотрел на все это довольно легкомысленно, глазами туриста. Это там, в России, он свободно ориентировался в происходящем, мог предугадывать всевозможные опасности и легко между ними лавировать. Здесь же для него все было чужое и непредсказуемое. Оставалось надеяться на Илью Кузьмича. Но его опыт был иной, кабинетный. Он хорошо ориентировался в запутанных финансовых делах, находил в них всевозможные подвохи, а иной раз и аферы. Но, живя длительное время в сытом благополучном Париже, огражденный от всех бед толстыми стенами своей банкирской конторы, он полностью утратил ощущение опасности. В живом, совсем не кабинетном деле, он оказался не лучшим помощником для Кольцова.

Фролов уже был на Маркс-Дормуа, когда они вернулись. Он их ждал, точнее, нетерпеливо ждал новостей. Старцева и Бушкина дома не было, они осваивали окрестности.

Болотов подробно рассказал о не слишком успешном посещении «Колеса». Хотя и те новости, которые они добыли, представляли интерес. И все же…

Все непонятнее становилась загадка одного саквояжа. Известно, что Старцев и Бушкин пришли в «Колесо» с двумя. Это, как пишут в учебниках арифметики, условия задачи. Один оказался в руках тайной полиции Сюрте. Но где же второй? Какова его судьба? Никаких следов, даже намека. Но ведь где-то есть его след, кто-то владеет его тайной. Возможно, приоткрыть над ней завесу мог бы гардеробщик Рыжий Раймон. Но как выйти на него, не имея его адреса? И еще вопрос. Почему Сюрте проявила не свойственную ей робость и не арестовала курьеров? Почему была организована инсценировка банального ограбления? И была ли это инсценировка?

Похоже, имея на руках весьма сомнительную по тексту шифрограмму, в которой не было ничего конкретного, Сюрте действовала неуверенно, наобум. Не этим ли объясняются все нелепости и просчеты? Или здесь более хитроумная игра? Фролов въедливо вникал во все детали этой «саквояжной истории».

Вопросы, вопросы. Они нуждались в ответах, но как их получить? Особенно после предупреждения гарсона, что посещение «Колеса» может грозить им реальными неприятностями.

Вся эта история завязывалась в такой тугой узел, что развязать его без риска уже будет нельзя. Кольцов это понял. Но и отступать некуда.

Во время этого разговора Кольцова вдруг осенило. Он понял, почему в эти дни здесь, в Париже, появился Петр Тимофеевич Фролов. Конечно же, не из-за этих двух саквояжей, пусть даже с ценнейшим содержимым. Он был не тем человеком, которым бы из-за них рисковала Москва.

Всё случившееся в эти дни, вся эта саквояжная кутерьма – только на первый взгляд выглядела результатом мелкой ошибки Бориса Ивановича Жданова: забыл лишний раз перепроверить, отправлен ли кто на Северный вокзал для встречи курьеров. Всего-то! И покатился этот комок, прихватывая все новые горсти недоразумений и накладок, превращаясь в огромный ком, грозящий крупными неприятностями большому числу людей.

Проявилась в эти дни и еще одна, более крупная накладка, и она тоже в конечном счете тяжелой гирей упала все на этот же случай с чемоданами. Речь о шифрограммах. Есть разные способы проверки, не проник ли кто в твои тайны. Нелегалам это надо делать постоянно. Борис Иванович, из-за обилия навалившейся на него работы, на какое-то время ослабил контроль за своим небольшим, но довольно хлопотным хозяйством. В результате англичане уже несколько месяцев читали шифровки, которые слала Жданову Москва, но ничего полезного для себя пока не извлекли. Прочли англичане и шифрограмму с просьбой встретить невесту. Если бы в ней не была указана одна-единственная подробность «встретить на Северном», и эта шифрограмма, как и все прежние, осталась бы лежать в архивах Интеллидженссервис. Но поскольку эта подробность указывала на Париж и, вероятнее всего, адресовалась парижскому получателю, англичане переправили ее Сюрте.

Можно предположить, французы тоже отнеслись к шифрограмме с долей скепсиса, но на всякий случай все же решили «просеять» прибывающие на Северный вокзал варшавские поезда. К счастью, сделали это с некоторым опозданием. Это предположение было не единственным. Как было на самом деле, кто теперь узнает? Важно лишь то, что курьеров своевременно не встретили. Но, в результате, дальше произошло то, что произошло. Пока курьеры сидели в «Колесе», французская полиция взяла под подозрение многих пассажиров варшавских и берлинских поездов, распотрошили десятки чемоданов, баулов и саквояжей. И лишь на излете этой операции уставшие чиновники Сюрте, безо всякой уже надежды, решили проверить ближнее к Северному вокзалу бистро «Колесо». Слепой случай вывел их на саквояж-пустышку, который числился за Бушкиным. Второй же саквояж таинственно исчез.

Таких накладок у Жданова, более и менее крупных, оказалось за последнее время немало. В Москве все чаще стали думать о том, что умному и преданному Советской России Борису Ивановичу Жданову пора уходить на покой. Он постарел и устал. И, как результат, все чаще совершает ошибки, которые в череде быстротекущих событий бывает трудно исправить. И, как это ни печально, надо было выводить Жданова из этой опасной игры и внедрять в парижский дом нового, более молодого и энергичного человека. Кольцов знал, на эту роль давно готовили Петра Тимофеевича Фролова. С легкой руки Жданова и при его помощи он в свое время стал Василием Борисовичем Федотовым, основал в Стамбуле филиал банкирского дома «Жданов и К». В короткие сроки Федотов (он же Фролов) зарекомендовал себя как смелый финансист. Его дружбы и благорасположения добивались многие высшие белогвардейские чины. Иногда к его советам прибегал даже сам главнокомандующий, Петр Николаевич Врангель. По авторитетному совету Фролова он держал свои немалые капиталы в Париже, в банке Бориса Ивановича.

Многое из этого Кольцов знал из рассказов самого Фролова. Что-то Павлу поведал Тихонов, с которым он почти трое суток провел в дороге сюда, в Париж. Как выяснилось, он тоже давно и хорошо знал Фролова.

Припомнив все, Кольцов пришел к выводу, что нынешнее появление Петра Тимофеевича Фролова здесь, в Париже, было отнюдь не случайным. Вероятно, наступило для него то самое время больших перемен, к которому его столь долго готовили. И, судя по всему, ему уже в ближайшие дни предстояло переселиться из стамбульского отеля «Пера Палас» в один из фешенебельных парижских отелей где-нибудь на Риволи или на Елисейских Полях.

Размышляя так, Кольцов понимал, что у него есть только одно решение. Единственное. Всю работу по поиску исчезнувшего саквояжа он должен взвалить на себя. И отвечать за все свои решения и поступки тоже обязан будет сам. Хотя с трудом представлял себе, как все это будет выглядеть, если отказаться от услуг Болотова.

Когда стемнело, вернулись со своих прогулок Старцев и Бушкин. Соблюдая совет Жданова, они гуляли порознь. Первым пришел Старцев. Он поздоровался и тут же затих в своем углу. Чувствовалось, он уже устал от безделья, но терпеливо и безропотно его сносил.

Вернувшийся чуть позже Бушкин несколько раз взволнованно прошелся по комнате и, заметив обращенные на него взгляды, ворчливо заговорил:

– Я думал, Франция – ух, ты, мать честная! А она – извините! Правда, на каждом углу: «либерте, эгалите, фратерните». Свобода, одним словом. А на самом деле – брехня! Клошаров этих ихних – море. Дома похожи на наши божедомки. Помои прямо на улицу льют, – и решительно добавил: – Нет, надо что-то делать. По горячему надо, пока еще помнят Парижскую коммуну.

– Давайте, Бушкин, пока у себя до конца разберемся, – попытался утихомирить морячка Фролов.

– Это понятно. Но и затягивать нельзя.

– Вы чего это взбунтовались, Бушкин? – миролюбиво спросил Кольцов.

– Домой хочу. Своих дел невпроворот. Надоели эти капиталистические курорты!

Проводить Илью Кузьмича пошли Фролов и Кольцов. А потом, когда они остались одни, Фролов предложил немного прогуляться по тихому в эту позднюю пору бульвару ла Шапель.

Шли медленно.

Павел ждал, что Петр Тимофеевич более подробно расскажет ему о своем новом назначении. Ему хотелось проверить, верна ли его догадка. Но Фролов молчал, о чем-то сосредоточенно думал.

Прислонившись к стенам домов, целовались парочки. Легкий теплый ветерок перебирал листья каштанов. Не в пример Москве, здесь они еще прочно держались на ветках, их пока еще только едва заметно тронула осенняя позолота, но, уже слегка подсохшие, они издавали тихий жестяный звук.

После длительного молчания Фролов словно вернулся из забытья. Заговорил совсем не о том, о чем хотел услышать Павел.

– А ведь вы, братцы, сегодня оказались на грани провала.

– Да, – согласился Кольцов. – Я поздно понял, что слишком доверился Болотову.

– Вот этого не надо! – недовольно поморщился Фролов. – Тебя с твоим-то опытом это нисколько не оправдывает. Пианист играл, как умел. А вот то, что ты расслабился, это не простительно, – жестко сказал он.

– А как еще можно было иначе?

– Когда человек собирается искупаться в незнакомом месте, прежде всего он осторожно проверяет глубину. А ты сразу бултыхнулся.

– Я здесь, в Париже, как рыба на песке. Это не моя стихия. Ажаны, гарсоны. Ни черта не понимаю! – зло сказал Павел. – Мне хотя бы недельку на акклиматизацию. Да только где ее взять, эту самую недельку? Или хотя бы пару деньков, для ускоренного, так сказать, курса. И тех нет.

– Рассуждаешь правильно. Нет у нас времени на ликбезы. И я тебе, к сожалению, не помощник. Я так понимаю, ты уже догадываешься, почему.

– Приблизительно. И каким способом это будет сделано? Как выведут из игры Бориса Ивановича?

– Статус Бориса Ивановича не изменится. Но поскольку объем работ с каждым годом увеличивается, я оставляю стамбульский филиал на надежного человека, а сам уже здесь вступаю в права совладельца. Иными словами, буду правой рукой и помощником Бориса Ивановича. Он – один из крупнейших финансистов, такие, как он, не уходят на покой. Порой один его совет из нескольких слов стоит миллионов франков. Я же сниму с него часть колоссальной нагрузки и, возможно, иногда в чем-то подстрахую. Теперь, надеюсь, ты понимаешь: мне никак нельзя рисковать, в том числе и вплотную заниматься этим саквояжем.

– Чего ж тут непонятного. Все это сваливается на меня, – печально согласился Кольцов. – Я не возражаю, и даже начал свыкаться с этой мыслью. Но я действительно совершенно не разбираюсь в этой чертовой заграничной жизни. Могу упасть там, где обычный француз даже не поскользнется.

– У тебя есть блестящий помощник. Да-да, я имею в виду Болотова.

– Ну да. Только сейчас, в это самое время, мы по его милости уже вполне свободно могли бы изучать методы допросов французской тайной полиции, – раздраженно сказал Кольцов.

– Это потому, что ты использовал его неверно. Он – блестящий переводчик. Он – добросовестный исполнитель. Он – осторожен. У него не слишком запоминающийся облик, что в нашем деле неоценимое достоинство. И еще! Прожив здесь едва ли не половину своей жизни, он легко в ней ориентируется, – загибая пальцы, Фролов ворчливо перечислял достоинства Болотова. – Но он – всего лишь твой помощник. И только! Это ты должен был все продумать, прежде чем направляться в «Колесо». А скорее всего, надо было послать туда его одного. Ты же какого-то черта сам сунулся туда, засветился. А ваша легенда? Более дурацкую трудно придумать. С такой вы бы и в России на раз провалились.

– Нормальная легенда. Корреспонденты, как известно, гоняются за новостями, ради них куда хочешь могут вломиться, что хочешь – выпытать.

– Ты только, пожалуйста, не путай корреспондентов и репортеров скандальной хроники.

– Документы, как вы понимаете, мы не предъявляли. Просто представились корреспондентами. Как еще можно было выяснить, что там, в том кабаке, тогда произошло? – насупленно пытался доказать свою правоту Павел.

– Ты хоть что-нибудь знаешь о репортерах скандальной хроники?

– Дважды встречался с одним нахальным английским репортером, помнится, из газеты «Таймс». Это в Киеве было, потом в Харькове. Дотошный, гад. Он меня в красноармейской робе сфотографировал, а в Харькове потом чуть не завалил. И еще что-то читал про корреспондентов. «Мартин Иден», кажется. Он тоже одно время был каким-то репортером.

– Репортеры скандальной хроники, Паша, это особая каста корреспондентов. Они – волки-одиночки. Да-да! Специфика вида деятельности. Исключительно поодиночке рыщут в поисках добычи. У них нет напарников. И свою добычу они ни с кем не делят. А вы туда – вдвоем. Не по уму это, Паша.

– Да когда ж там было думать? Чуть не у входа в «Колесо» мы все решили, – и Павел вновь нахмурился, сердито продолжил: – Когда вы меня к Ковалевскому забросили, мне ни в кого не нужно было перевоплощаться. Я – офицер, я учился в офицерской школе, я знаю, что, где и как может сказать и поступить офицер. А здесь оказался без всякой защиты. Чего ж тут удивляться, что едва не провалился. Мне начинает казаться, что я у нас там кому-то чем-то помешал, вот меня и кинули сюда на заклание!

– Глупости. Хотя, конечно, тебя послали от отчаяния. Тот, кто рекомендовал тебя, был твердо уверен, что ты сумеешь на месте сориентироваться. Согласен, дело авантюрное. Но будь я на месте Дзержинского или еще кого-то, я тоже послал бы тебя.

– Спасибочки, – шутовски поклонился Кольцов.

– И, пожалуйста, давай прекратим этот разговор, – твердо предложил Фролов. – Ты – в Париже. Тебе поручено дело, и его надо выполнять. У тебя отличный помощник. Только, пожалуйста, не иди у него на поводу. Думай. И за себя и за него. И не допускай легкомысленной самодеятельности.

– Я думаю. Все время думаю, – Кольцов поднял глаза на Фролова и с какой-то беспомощностью добавил: – У меня такое ощущение, будто меня возвели на эшафот и на мою голову вот-вот опустится нож гильотины.

– Чисто французское ощущение, – скупо усмехнулся Фролов.

– В самом деле: я бессилен. Я ни до чего не могу додуматься, – в отчаянии сказал Кольцов. – Полагаю, мы в тупике. Выхода не вижу. Или его нет.

– Такого не бывает, – не согласился Фролов. – Надо бы как-то осторожненько поговорить с гардеробщиком… как его?

– С Рыжим Раймоном? Думал. Его адреса у нас нет. Где искать – неизвестно. Когда выйдет на работу, тоже вопрос.

– Думай, Паша! И рад бы тебе помочь, да не могу. Своих головоломок хватает. И, порой, довольно опасных.

Павел вопросительно посмотрел на Фролова.

– Ну, к примеру. Мне не нравится моя недавняя встреча здесь, в Париже, с этим… графом Красовским или как там его.

– Мироновым, – подсказал Кольцов. – Юрием Александровичем Мироновым.

– Он для меня опасен уже хотя бы тем, что я не знаю, как он может в дальнейшем себя повести. Он ведь еще по России знает, кто я. И этого достаточно, чтобы сдать меня тайной полиции. А я вот плохо знаю, каков его статус в этой стране, с кем он общается. Я все время буду вынужден его бояться.

Они развернулись, пошли обратно. Тускло горели на бульваре электрические фонари, образуя на тротуаре световые овалы. И они шли, то ныряя в темноту, то возникая в очередном световом пятне. Молчали.

Кольцов вдруг остановился. То же сделал и Фролов.

– А как его можно найти?

– Кого? – не сразу понял Фролов.

– Миронова.

– Зачем? Тебе не хватает своих хлопот?

– Миронова я хорошо знаю. В свое время я в чем-то ему помог, а однажды даже спас от смерти.

– Это было давно. И не в Париже. Люди меняются.

– Вот я и хотел бы узнать, кто он теперь и как изменился.

– Насколько я помню свою давнюю с ним встречу – это было в Севастополе, – он каким-то боком был связан с белогвардейской контрразведкой. Поэтому я и подумал, что его надо опасаться.

– Он – мой должник, – настойчиво произнес Кольцов.

– Ну и что? Такие люди редко отвечают добром на добро. – Фролов все еще не понимал, к чему ведет Павел, зачем ему нужна эта, вполне возможно, опасная встреча. – Вот что! Я не хочу, чтобы ты брал на себя мои заботы. Попытаюсь справиться сам.

– Но вы ведь не исключаете мою случайную встречу с ним? – продолжал настаивать Кольцов.

– Допустим. Ты уверен, что он после вашей встречи не пойдет в полицию?

– После вашей встречи ведь не пошел.

– Еще не знаю.

– Вот я и хочу достоверно узнать, пошел или не пошел, пойдет или не пойдет.

– Как?

– Не знаю. Наверное, что-то пойму после встречи.

– И что потом?

– Потом… потом мы, возможно, исключим эту опасность.

– Или не исключим? – хмыкнул Фролов, как бы подчеркивая всю нелепость предложения Павла. – А если не исключим, что предпримем?

– Не знаю, – сказал Кольцов. Он не собирался отказываться от своего предложения и поэтому упрямо повторил: – Пока не знаю.

Глава шестая

Париж трудно представить без шумных и пыльных «блошиных рынков». Обычно рынки рождаются стихийно, и вряд ли кто припомнит виновников их создания. Но если парижане когда-нибудь захотят увековечить имя виновника всех парижских «блошиных рынков», то это, конечно же, будет памятник известному историку и политику Луи Адольфу Тьеру.

В середине восемнадцатого века крайне обострились отношения между Францией – с одной стороны, и Англией, Пруссией, Австрией и Россией – с другой. На осенней сессии парламента в 1840 году тогда министр иностранных дел Луи Тьер, опасаясь иностранного вторжения, предложил построить вокруг Парижа укрепления. Он беспокоился, чтобы столица Франции была неприступной для врага. Король Людовик-Филипп, питавший к Тьеру давнюю антипатию, тем не менее, счел предложение разумным, и буквально за год укрепления были построены.

И тут же за внешними стенами укреплений стали селиться бедняки. Бедность рождает нищенские, убогие рынки, куда голодранцы, в надежде заработать несколько су, потащили всяческое старье, свое и ворованное. Даже самый бедный человек может отыскать здесь то, что ему необходимо и доступно по цене. Здесь можно купить старую, ношеную одежду и искореженные башмаки с протертыми подошвами, детскую коляску и самодельную, грубо сколоченную мебель, старые вытертые ковры и посуду, немало потрудившийся на своем веку столярный инструмент и примусы, керосинки и канделябры, керосиновые лампы и подсвечники. Случайно можно набрести и на какую-нибудь занятную диковинку, вроде живого попугая, шарманки, дуэльного пистолета, редкой монеты или антикварной книги.

Здесь всегда многолюдно. Основными его посетителями являются небогатые парижане, они как старатели в Клондайке, роются в кучах тряпья, выискивая что-то нужное для себя. Любители антиквариата и глубокой старины приходят сюда в надежде найти что-то редкое, необычное. Приезжие приходят просто так, как в некий музей под открытым небом, подышать пылью бедности и старины. Не потому ли эти рынки прибрели пренебрежительно-оскорбительные названия «блошиных»? В Париже их несколько, и все они в основном размещаются подле стен старинных укреплений, опоясывающих город.

Рынок, на котором Фролов некогда встретил Миронова, находился возле окружной железной дороги у заставы Монтрее. Его Кольцов нашел без труда, поскольку с раннего, моросящего туманом, утра сюда тянулись парижане, но еще в двух кварталах от него вдоль дороги бойкие молодые люди, обращая внимание на свой товар громкими выкриками, торговали всякой мелочью.

Чем ближе к рынку, тем теснее становилась толпа. Проникнув через ворота, она растекалась по рядам. Фролов не смог рассказать Павлу, где, в каком ряду, в каком уголке рынка он встретил Миронова. Да и как можно в этой путанице торговых рядов кого-то найти?

Толкаясь, протискиваясь сквозь галдящую толчею, Павел дважды обошел выгороженные торговыми стойками, ящиками, коробками узкие лабиринты рыночных улочек. До боли в глазах всматривался в лица, но так нигде и не увидел Миронова. И лишь когда уже совсем отчаялся и собрался покинуть рынок, у самого выхода его внимание привлекло небольшое, но слишком оживленное скопление народа, словно там торговали каким-то редкостным товаром. Из чистого любопытства он вклинился в эту толчею, и в самом ее центре увидел Миронова. С трудом узнаваемый, худой, небритый, в просторном, явно с чужого плеча макинтоше, он что-то выкрикивал на-французском. Потом над чем-то склонялся и через какое-то время опять поднимался над толпой и вновь произносил свою, непонятную Кольцову, пламенную речь.

Протиснувшись поближе к центру, Павел увидел, что для своего выступления Миронов встает на складной стул. Внизу, на небольшом круглом столике, некогда служившем в богатом доме подставкой для цветочного горшка с пальмой или фикусом, стояли, перевернутые вверх донцами… три крохотных металлических стаканчика.

Так вот какой нынче бизнес у русского дворянина Юрия Александровича Миронова в славном городе Париже. Наперстки. Древняя шулерская игра. Прежде там, в России, Миронов промышлял с помощью рулетки. Тоже обман. Но все же занятие не столь унизительное. И вот теперь наперстки – следующая ступень падения.

Павел без труда угадал, какие слова выкрикивал на-французском Миронов. Вспомнил те же самые зазывные речи на российских базарах и ярмарках:

– Кручу-верчу, деньги плачу! Подходи, кто везучий. Не вынимаю деньги из кармана, проверяй, тут все без обмана!

Павел постоял немного, прячась за спинами. Решил пока себя не обнаруживать. В этом, замешанном на шулерстве, занятии можно было ожидать всякого. Да и русский язык привлек бы к ним внимание любопытных.

Серое утро перешло в такой же хмурый, затянутый низкими тучами, день.

Понаблюдав немного, Павел вновь пошел по рынку, теперь больше для того, чтобы скоротать время. К обеду торговля здесь заканчивается. Завершит свое занятие и Миронов. И тогда Павел сможет подойти к нему. Если, конечно, тот будет один, что мало вероятно. Павел знал: как правило, наперсточники не работают в одиночку.

Но завершилось все куда быстрее, чем Кольцов предполагал. Сделав небольшой круг по рынку, он вернулся. И застал там, в центре круга, где совсем недавно «выступал» Миронов, какую-то свалку. В воздухе мелькали кулаки и перекошенные злые лица. Несколько раз на какое-то мгновение над толпой поднимался что-то кричащий Миронов, но его тут же сбивали с ног, и он исчезал, словно нырял в бурный водопад. И вновь мелькали в воздухе кулаки и разносились над толпой гневные выкрики.

Наконец, страсти поутихли. За рыночную ограду из металлической сетки полетел стул Миронова, следом рядом с ним приземлился изуродованный в драке столик. Потом толпа расступилась, и сквозь этот людской коридор двое крепких парней с силой вытолкали за ограду и самого Миронова.

Видимо, на «блошином рынке» такое не в редкость, потому что очень скоро и зеваки и участники потасовки разбрелись по своим делам. Миронов не вернулся на рынок, но и не ушел домой. Он поднял свой стул, аккуратно поставил его рядом с лежащим на земле столиком, удобно и основательно на него уселся, положив ноги на столик. Достав из кармана макинтоша коробку папирос, он неторопливо, с каким-то злорадным вызовом, закурил.

Мимо шли люди, теперь уже в основном покидающие рынок, но никто не обращал на него никакого внимания. Он тоже не смотрел по сторонам. И даже когда к нему подошел Кольцов, Миронов нисколько не удивился, будто они расстались только вчера. Он лишь коротко взглянул на Кольцова, понял, что тот был свидетелем его шулерской неудачи, и зло сказал на русском:

– Лягушатники, заразы! Жмоты!

Павел промолчал.

Миронов тоже не стал продолжать. Молча докурил папиросу, зло отбросил окурок и лишь после этого снова заговорил:

– Интересный факт. Каждый раз, когда я встречаюсь с вами, у меня обязательно случаются какие-то неприятности. Вы не можете мне это как-то объяснить?

– У вас плохая память, Юрий Александрович, – возразил Кольцов. – Вы, действительно, не очень везучий, и насколько я помню, мне каждый раз приходилось вас выручать. Вспомните хотя бы нашу последнюю встречу под Апостолово.

– Еще бы! Там вы отобрали у меня волов, телегу и семь мешков соли.

– Вам тогда грозил расстрел, не так ли? И я вас спас.

– Лучше б вы меня тогда расстреляли. После нашей встречи я приехал в Одессу в чем мать родила. Нет, на мне были брюки, в них были карманы, но в карманах гулял ветер. Вы знаете, что такое в Одессе человек без копейки за душой. Полный инвалид. А Одесса теперь уже совсем не тот Клондайк, где всегда можно было намыть немножко золота. А кушать почему-то хочется каждый день. Что было делать? Я нанялся в мастерскую к Зяме Крикману ремонтировать замки. Вы же знаете, замки – моя профессия. Но за две недели никто не пришел ни с одним замком. Вместо замков в Одессе в моде теперь шпалеры. Приходят бандиты и, чтобы войти в квартиру, просто стреляют по замкам. Милиционеры, те тоже перестали тратиться на патроны: стучат и тут же высаживают дверь. Похоже, советская власть проводит на одесситах опыт: приучает их жить по заветам товарища Карла Маркса. Тот в какой-то своей книжке написал, что при коммунизме не будет ни замков, ни денег. Все общественное: заходи к кому хочешь, бери что хочешь.

Миронов снова нервно закурил и надолго замолчал, все еще переживая свою неудачу.

«Блошиные рынки» в Париже заканчивают свою работу задолго до «дине», который здесь совмещает поздний обед с ужином. Покидая рынок, мимо них шли уже поредевшие посетители.

Несколько парней, заметив сидящего на своем «троне» поверженного короля наперсточников, о чем-то заспорили, потом один из них размахнулся и что-то бросил в их сторону. У ног Миронова упали и, тускло поблескивая, раскатились три металлических стаканчика. Миронов неторопливо поднялся и, по-французски что-то выкрикнув в сторону своих обидчиков, подобрал их. Незлобиво объяснил Кольцову:

– Босяки. Такие же, как в Одессе, – и, бережно вытирая стаканчики полой своего макинтоша, продолжил: – У этих стаканчиков волшебное свойство: третий раз ко мне возвращаются. В Стамбуле, этой вавилонской башне наших дней, я по забывчивости оставил сумочку с ними на городской скамейке. И что вы думаете? Какой-то добрый человек догнал меня и вернул. В Марселе у меня украли саквояж. Все пропало. Их я случайно нашел на барахолке и выкупил. И вот сейчас… Я верю, они приносят мне счастье.

– Сегодня я это заметил, – скупо улыбнулся Кольцов.

– Издержки ремесла. Знаете, с возрастом стали хуже слушаться пальцы. Между ними я прячу шарик. Ну и не удержал, – чистыми детскими глазами глядя на Кольцова, объяснил Миронов. – Кубачинская работа. Между прочим, память о Доренгольце. Не знаете, жив ли? Вы ведь, как я понимаю, недавно оттуда?

Этот вопрос заставил Кольцова насторожиться. Хотя из всей этой мимолетной встречи он уже сделал для себя определенный вывод: Миронова не следует опасаться. Будь он хоть как-то связан со спецслужбами, вряд ли принял бы на себя, даже во имя дела, такое малопочтенное и отторгаемое обществом занятие, как наперстки. Оно не позволяет накоротке общаться с людьми, и, стало быть, шансов заполучить какую-то нужную информацию равна нулю. Какой спецслужбе нужен такой сотрудник?

О его бедственном положении свидетельствовали также и его затрапезный вид, и неухоженность. И все же, решил Кольцов, осторожность не помешает.

– Давно, – ответил он. – Пересмотрел свои взгляды.

Миронов хитровато посмотрел на Кольцова:

– Павел… запамятовал… кажется, Андреевич. За свою ломаную жизнь я немного научился распознавать людей. Вы – из тех, кто скорее пойдет на плаху, чем сменит свои взгляды. Но вам не следует меня опасаться. Если вам так нужно, я вас никогда прежде не видел и не знаю. Но, если вдруг понадоблюсь, буду рад вам услужить. В память о прошлом, – он извлек из кармана папиросную пачку, машинально сунул в нее пальцы, но она была пуста. Сердито скомкав, зашвырнул ее в кусты и вновь вернулся к прерванному разговору. – Вам, наверное, интересно, кто я сейчас? Никто. Ноль. Но все же мечтающий стать хотя бы единицей. Не скрою, я бежал сюда от разоренной и разграбленной России. Белые, красные, капиталисты, социалисты. Я не настолько умный, чтобы разобраться во всей вашей кутерьме. Думал, здесь найду счастье.

– Нашли?

– Сами видите. Париж, знаете, не тот город, где всем живется хорошо. И Франция – не та страна…

Миронов говорил торопливо, захлебываясь словами, словно боялся, что Кольцов уйдет, не дослушав его до конца. Похоже, он давно носил в душе эту путаную сбивчивую речь, да только до сегодняшнего дня не находил способного понять его слушателя.

– Бедным здесь также плохо, как и в России. Им везде плохо. Один мой знакомый клошар все выспрашивал у меня: что такое Россия? Я спросил у него: зачем это тебе? Он сказал: у нас лозунги, а у них на деле скоро будет свобода, равенство и братство. Он сказал, что хочет поехать в Россию, чтобы умереть там на баррикадах. Я сказал ему: дурак, у них там нет баррикад, тебя убьют где-нибудь в подворотне или на какой-нибудь мусорной свалке. Я давно его не видел, наверное, уехал. А я подумал: если он – француз – поехал, почему же я – русский – сижу здесь? Да, она нищая, голодная, больная, но это же моя Родина. Она – как мать. Простите за такие высокие слова. Я их произношу, кажется, впервые в жизни. Смешно, не правда ли? Шулер, наперсточник – и такие слова! Но я имею на них право: я их выстрадал. Даст Бог, это не последняя наша встреча. Может, еще свидимся, – и со значением добавил: – Даст Бог, в России?

– Сейчас самое время возвращаться. Война кончается.

– Я об этом все чаще задумываюсь, – согласился Миронов. – Но нужны деньги. Немалые деньги.

– Боюсь только, это почтенное ремесло, – Кольцов указал глазами на стаканчики, которые Миронов все еще держал в руках, – оно не принесет вам много денег. Может, есть смысл вернуться к более верному заработку, скажем, к тому же ремонту замков?

– У вас тонкий юмор, Павел Андреевич, – печально улыбнулся Миронов. – Здесь, в Париже, таких умельцев, как я, куда больше, чем самих замков. Или вы намекаете на мое давнее пристрастие? Не смешите меня. Париж с незапамятных времен поставляет медвежатников всему миру. И поверьте, я не самый лучший из них. Тогда в сейфе генерала Слащева стоял довольно примитивный двухцилиндровый замок системы Брама, и то с меня сошло семь потов, пока я его вскрыл, – он решительно покачал головой. – Нет. Об этом грустно говорить, но все в прошлом. Не те глаза, не те руки, не тот слух.

Кольцов не раскаивался, что решился на эту встречу с Мироновым. Она многое прояснила. Он и по сей день оставался таким же бродягой и авантюристом-романтиком, каким был и прежде, там, в всклокоченной и вздыбленной России. Растерявшееся дитя жестокого времени, он, вопреки всем житейским невзгодам, все еще не опустил в отчаянии руки, продолжал надеяться на добрые перемены и наивно верил в чудеса.

Они попрощались. Миронов вновь, словно утопающий, который боится выпустить из рук спасительный круг, с надеждой повторил:

– И все-таки, если когда понадоблюсь, можете найти меня вон в той кафешке, – он указал на стоящее сразу за пустырем здание с двумя башенками. – Я в ней всегда обедаю. Там хорошо кормят и вполне сносно по цене.

Уже отойдя на приличное расстояние, Кольцов обернулся. Миронов по-прежнему печально стоял над своим, выброшенным за ограду «блошиного рынка», имуществом. Заметив, что Кольцов обернулся, взмахнул ему рукой.

Вечером в их полуподвальную келью на Маркс-Дормуа приехал Фролов. Перекинулся несколькими словами с Кольцовым, Старцевым и Бушкиным. Старцев и Бушкин только что вернулись домой. Освоив окраины, они впервые отправились в путешествие в центр города. Ходили, как и велел им Фролов, поодиночке.

Бушкина распирало от впечатлений, которыми он тут же поделился со всеми:

– Люди, население, то есть, мне понравились. На наших, на россиян, очень схожи, только и того, что говорят не по-нашему. Но какие-то все невеселые. И то понять можно. Церквей, костелов по-ихнему, полно. Религиозная пропаганда, видать, на высоте. Я так думаю, до коммунизма допускать их еще рано. Должно, во вторую очередь поставили.

– Кто? – улыбнулся Фролов.

– Известно кто. Вожди мирового пролетариата товарищи Ленин и Троцкий. Я товарища Троцкого не один раз на митингах слушал, все его мысли наизусть изучил. Он так прямо и говорил, дескать, покончим революцию у нас дома, и тут же за других, менее сознательных, возьмемся.

– Это как же? Снова воевать? – опять спросил Фролов.

– Совсем даже не обязательно. Тогда уже и без войны можно. Поглядят они на нашу Советскую Россию, а у нас сплошная радость и всенародное богатство. И им такого захочется. Все остальное доделает агитация. Агитпоезда, к примеру. В костелах можно театры устроить. У товарища Троцкого этот вопрос хорошо продуман. Агитация на раз религию задавит. И народ сам, без всяких войн, постепенно в коммунистическое сознание втянется.

– Ну, какая стройная у вас теория, Бушкин, – с ироничным восхищением покачал головой Фролов.

– Это не у меня. Это у товарища Троцкого, – сказал Бушкин и поднял глаза на Фролова. – А что, товарищ Фролов, вы все это как-то по-другому представляете?

Фролов не успел ответить. Разговор прервался с приходом Болотова. Начали подводить итоги дня.

Успехи у Ильи Кузьмича были более чем скромные. Точнее, успехов просто не было. Найти кого-нибудь, кто бы хорошо знал Рыжего Раймона, ему не удалось. Напуганный вчерашним предупреждением гарсона и помня приказ Фролова, Болотов в «Колесо» не заходил. Наблюдал за входом издали. По каким-то своим соображениям выделял выходящих из бистро посетителей, какое-то время следовал за ними и затем пытался вступить в разговор. К его огорчению, большинство из них оказались случайными посетителями «Колеса». Несколько завсегдатаев ничего не слышали об интересовавшем Болотова происшествии. А трое клошаров, признав в нем полицейского, едва не поколотили.

– У того, чем вы, Илья Кузьмич, сегодня занимались, есть хорошее определение: самодеятельность. А если еще точнее: напрасная трата времени, – выслушав безрадостный рассказ Болотова, мрачно сказал Фролов. – Завтра-послезавтра это может кончиться для вас печально. А, может быть, и для всех нас.

– Но как еще можно отыскать этого… Рыжего Раймона? С кем-то же он общается, где-то живет, – упавшим голосом ответил Болотов. Он и сам уже понимал, что делал что-то не так, и день пролетел впустую. – Обслуга «Колеса» запугана. Они больше не вступают в разговоры, А то, глядишь, могут и полиции сдать. Я не знаю, что можно еще придумать?

– Не занимайтесь больше этим. Не нужно.

– Вы отстраняете меня? – огорченно спросил Болотов.

– Нет, конечно. Просто нужно поискать другой путь.

– Извините, я много думал об этом. Путь, к сожалению, только один. Если мы и узнаем что-то полезное для нас, то только от Рыжего Раймона. Если же и он ничего не знает или промолчит, то это тупик, – повысив голос, энергично возразил тишайший Илья Кузьмич и, словно испугавшись этого своего бунта, тихо добавил: – А время идет.

– Вы совершенно правы, дорогой Илья Кузьмич. У этой операции, как и в любой непростой математической задаче, много неизвестных. Я даже не до конца уверен, что ее можно решить. И те, кто продумывал ее еще там, в Москве, тоже, думаю, не очень верили в успех.

– Что вы! Что вы! Как можно так думать! Это же миллионы франков! Это такие деньжищи, которые можно бы было всех этих… с потрохами… – не мог успокоиться Болотов. В нем заговорила душа финансиста, и он даже мысли не хотел допускать о возможности поражения.

Кольцов молча слушал эту перепалку. Он тоже, как и Фролов, понимал всю непродуманность порученного ему дела. Понимал еще там, в России. И если бы не был втянут в эту «бриллиантовую дипломатию» дорогой ему человек Иван Платонович, он сумел бы отказаться от такого сомнительного предложения. На самый крайний случай пошел бы к Дзержинскому. Тот понял бы его.

Но ведь не пошел же! Но ведь согласился! И теперь, как человек, привыкший до конца выполнять приказы, внутренне сопротивлялся даже сомнениям Фролова. Понимал, что Болотов действовал как дилетант, опираясь на свой опыт. Но ведь это не его вина, что нужного опыта у него не было.

Фролов же словно почувствовал это сопротивление, исходящее от Кольцова, перевел глаза на него и настойчиво спросил:

– Ну а ты, Паша! Что ты думаешь?

– Думаю, – уклончиво ответил Кольцов. – Неохота поддаваться панихидному настроению.

– Ты так меня понял? – удивился Фролов.

– Я и сам думал так же, как и вы. Еще совсем недавно. А сейчас… что-то в душе сопротивляется, – поддержал Болотова Павел.

– Ну что ж. Это мне нравится, – сказал Фролов. – Я ведь тоже стараюсь не терять надежды. Но, к сожалению, для чего-то мы не додумались, что-то не учли. А ведь где-то он лежит, ответ на эту задачку. Найдем ли? И тут прав Илья Кузьмич, наш главный враг сейчас: время. К сожалению, оно работает против нас.

В продолговатое окошко их комнаты вливались серые сумерки. Мелькали за окошком ноги, звучало равномерное «шар-р, шар-р». Парижане спешили в свои квартиры, к своему вечернему «дине».

Там, на улице, текла жизнь. Здесь же, в их келье, все остановилось, замерло. Их могла расшевелить только какая-то новая мысль, идея, пусть даже самая сумасбродная. Но все молчали.

– Я сегодня видел Миронова, – нарушив длительное молчание, напомнил Фролову Павел.

– Да? Ну и какое впечатление? – тусклым голосом, больше из вежливости, спросил Фролов. Его совершенно не интересовал этот бывший его соотечественник, если бы не мысль об угрозе, которая могла исходить от него. Опыт подпольщика говорил Фролову, что он должен хорошо изучить Миронова, чтобы затем навсегда забыть о нем, либо уже в ближайшие дни предпринять какие-то решительные действия.

– Полунищий, во всем разуверившийся, растерянный, я бы даже сказал, сломленный, но все же еще пытающийся оставаться на плаву. В Париже, я так понял, не прижился, мечтает вернуться в Россию. Но бедность не позволяет вернуться легально, а возраст и плохое здоровье – проникнуть в Россию нелегально. Такой он сегодня.

– И вывод? – уже явно заинтересованно спросил Фролов.

– Мне показалось, что опасаться его не следует.

– Не уверен. Я же помню, он якшался с белогвардейскими контрразведчиками, – Фролову не понравился вывод Павла, он показался ему легкомысленным. – Собственно, тогда мы с ним и познакомились. Помнится, у контрразведчиков возникли кое-какие сомнения на мой счет, и с помощью Миронова они пытались меня разоблачить.

– Какая-то случайность, – убежденно сказал Кольцов. – Я несколько раз встречался с ним значительно позже. И он уже тогда зарабатывал себе на жизнь рулеткой и другими различными аферами. Помнится, пытался кому-то продать на металлолом Эйфелеву башню. Но в этом своем ремесле явно не преуспевал. Нет, его связь с контрразведкой – это какой-то нелепый случай. Об этом свидетельствует его последующая жизнь, Да и нынешняя тоже. Когда-то он был медвежатником, затем стал промышлять рулеткой. Сейчас опустился еще на ступень ниже, стал наперсточником. И, похоже, опять терпит неудачи.

– Человек, загнанный бедностью в угол, способен на самые грязные поступки, – заметил Фролов.

– Но я ведь не сказал, что надо с ним сотрудничать или водить дружбу. Я только уверовал в то, что он нам не опасен. Но это мой вывод. Я его никому не навязываю.

– Это все? – спросил Фролов.

– Пожалуй. Вот только бродит у меня в голове одна мыслишка. Только никак я ее за хвост не ухвачу.

– Касается нас?

– Не знаю. Вообще-то, да. Только я пока не пойму, как ее внятно высказать, – вздохнул Кольцов, и надолго замолчал. Отсутствующим взглядом блуждал по комнате, по лицам своих товарищей.

– Ну-ну, говори что-нибудь, – подтолкнул его Фролов.

– Я вот о чем. Понимаете, Миронов – аферист, наперсточник. К тому же, редкостный неудачник. По социальному статусу сродни клошарам. Так ведь?

– Допустим. Что из этого следует?

– Рыжий Раймон – тоже бывший клошар. Но сумел стать на ноги. И, как нам рассказали, охотно привечает в «Колесе» клошаров. В холодные дни они там у него отогреваются. Он их знает, они – его, – вслух неторопливо думал Кольцов.

– То есть ты предлагаешь привлечь к этому делу Миронова? – удивленно спросил Фролов.

– Я ничего не предлагаю. Я размышляю. Советуюсь, – возразил Кольцов. – Допустим, в конечном счете мы найдем этого Раймона. Допустим также, что он имеет какое-то отношение к хищению саквояжа. Хотя тут тоже бабка надвое гадала. О чем будем с ним говорить? Конечно же, о саквояже. Видел – не видел, знаешь – не знаешь, помоги его найти. Предлагаем ему за помощь деньги. Проще говоря, мы покупаем саквояж. Если Раймон причастен к хищению, то уж, конечно, знает его пустячное содержимое. Это, если он, будем надеяться, не проник в его бриллиантовую тайну. Соответственно, и деньги мы можем предлагать лишь равные стоимости саквояжа и его копеечного содержимого. Но ведь есть в этом деле и третье сослагательное: страх. Действие-то криминальное. Какие деньги надо заплатить, чтобы они помогли Раймону пересилить страх? Я не знаю. Вы, вероятно, тоже. За малые деньги он говорит «не знаю» потому, что это ему или им не выгодно и опасно. Тогда мы добавляем и платим уже большие деньги.

– Нет-нет, только не это! – вклинился в разговор все время молчаливо переживавший этот разговор Старцев. – Это тем более насторожит его. Или их. И наведет на мысли о двойном дне и прочем.

– Правильно, – поддержал Старцева Кольцов. – В этом случае они наверняка раздолбят, раздраконят саквояж и в конце концов доберутся до бриллиантов. Но есть и второй вариант: он или они уже знают бриллиантовую тайну саквояжа. И на время просто залегли на дно. Наши поиски еще больше насторожат их. Я не знаю, как поступит он или они.

– Получается, куда ни кинь, всюду клин, – мрачно сказал Фролов. – Но продолжай. Начал-то ты с разговора о Миронове.

– Я все увереннее начинаю думать, что это – единственный человек, с помощью которого мы еще можем на что-то надеяться.

– Как это может выглядеть? – удивленно вскинулся Фролов. Остальные тоже устремили на Павла свои вопрошающие взгляды.

– Чего не знаю, того не знаю, – чистосердечно сознался Кольцов. – Бродят в голове разные мысли, и ни одну я никак не могу до конца проследить. Я подумал, что Миронов, если, конечно, захочет, легко найдет общий язык с клошарами, обитающими в районе Северного вокзала. Или же с завсегдатаями «Колеса». Социально близкий им человек. И поэтому я нисколько не сомневаюсь, что он сумеет выйти на Рыжего Раймона.

– Начало хорошее, – согласился Фролов. – Жаль, что продолжение хуже, – и стал объяснять: – Условие, при котором Миронов примет наше предложение, как мне видится, единственное. Он должен быть посвящен в тайну саквояжа, а мы обязаны пообещать ему, по окончании, соответствующую плату. И не малую, как вы понимаете. Но пойти на это мы не можем. Но допустим, что мы на это решились. Тут тоже на первый взгляд просматриваются три варианта, и все три – не в нашу пользу. Первый: Миронов открывает Раймону тайну саквояжа, и они, по определению Павла, как социально близкие, делят бриллианты между собой. Нам же Миронов говорит: «Раймон ничего не знает». Вариант второй: Миронов, не знаю уж каким образом, покупает или ворует у Раймона саквояж. Конечный результат тот же. И третий: Миронов насторожил Раймона, и тот, что-то заподозрив, сам расправляется с саквояжем и завладевает бриллиантами.

– На этом я все время и спотыкаюсь, – сказал Павел. – Каким способом избежать всех этих опасностей?

Никто ему не ответил. Судя по их сосредоточенным лицам, они тоже включились в разгадку этого ребуса, который напоминал старинную загадку о лодочнике, которому нужно было перевезти через реку козу, волка и капусту. Но – либо волк съест козу, либо коза – капусту. Как лодочнику обойтись без потерь? В современной загадке вместо волка, козы и капусты были Миронов, Рыжий Раймон и, предположительно, его друзья клошары, а вместо капусты – бриллианты на несколько миллионов франков.

– Ну, хорошо. Поразмышляем дальше о плюсах и минусах, – предложил Кольцов, нарушив тягостную тишину. Надо думать, он уже давно размышлял над этой головоломкой. – Предположим, что мы все же решаем включить в это дело Миронова. На его счет у меня мало сомнений. Человек он легкий, контактный. И, как мне кажется, честный. Да-да! Даже в его аферах было много наивного, детского. Так вот. Как мы можем себя обезопасить на самый черный случай? Связь с Мироновым будет поддерживать один-единственный человек, и это буду я. По праву давнего знакомства. Таким образом, никто из нас, кроме меня, не будет подвергаться опасности. Где живет Миронов, я узнаю. Это тоже важно, потому что мне будет необходимо поддерживать с ним связь и, вместе с тем, не упускать его из вида. Теперь о легенде. Он знает, что я – красный командир, чекист. Поэтому мне незачем ему врать. Да, я приехал из Советской России, нахожусь здесь нелегально. Уже уехал бы обратно. Но… у меня случилась неприятность: украли саквояж, в котором надежно упрятаны секретные бумаги. Да-да, именно секретные бумаги. Поэтому по возвращении в Россию мне грозят большие неприятности. Возможно даже, военно-полевой суд. О бриллиантах Миронов знать ничего не будет, поэтому и большого соблазна не возникнет. Секретные бумаги, это тот товар, на который без риска еще надо найти покупателя.

– Уже интереснее, – скептически хмыкнул Фролов. – Не очень убедительно, но, во всяком случае, интересно.

– Я свою фантазию уже исчерпал, – незлобиво огрызнулся Кольцов. – Все, что придумал, я вам уже изложил. Предложите что-то более интересное.

– Ну, что за обиды! – Фролов примирительно положил руку Павлу на плечо. – Продолжай! При целом ряде «но» здесь что-то просматривается.

– У меня самого много «но», – согласился Кольцов. – К примеру, за какие такие коврижки Миронов возьмется за это? За то, что я когда-то спас его от смерти? Но это уже быльем поросло. Значит, нужно заплатить. И хорошо заплатить.

– И вернулись к тому, с чего начинали, – разочарованно сказал Болотов.

– Не совсем. Я хочу пообещать помочь ему вернуться в Россию и не оставить его без внимания там. Я понял, помыкавшись на чужбине, он мечтает о возвращении на Родину.

– А поверит?

– «Поверит – не поверит» – я не гадалка. Прежде я ни разу ни в чем его не обманул. Кстати, и сейчас не обману. С удовольствием помогу ему обосноваться в России. Рыжый Раймон, конечно, тоже не станет помогать Миронову за красивые глаза. Кое-что ему придется заплатить, – Кольцов коротко взглянул на Болотова, – но не столь уж значительную сумму. Стоимость саквояжа, ну еще немного.

– А что! – прозвучал в наступившей тишине голос Болотова. – Предложение товарища Кольцова вполне обоснованное. Оно мне нравится. То есть, если бы все получилось, как он рассказал, то я – «за»!

– Мне тоже кажется это убедительным, – водрузив на нос пенсне, внимательно оглядел всех Иван Платонович.

– Подписываюсь, – коротко согласился Бушкин, и добавил: – Я лично, хоть и не знаком с ним, с этим самым Мироновым, но крепко в него верю. Пролетарий. Такой не обманет.

– Продумай все еще раз, Паша, – попросил Фролов. – Во всяком случае, если ничего не получится, сможем с чистой совестью сами себе сказать: сделали все, что смогли. Но не будем отказываться и от иных вариантов, если они у кого-либо есть.

Никто не ответил. Иных вариантов ни у кого не было.

Предложенный Кольцовым вариант тоже был сомнительным. Это понимали все, разве что, кроме Бушкина. Но он сулил хоть и весьма призрачную, но все же надежду.

Глава седьмая

Как ни поджимало их время, но на следующий день Кольцов вынужден был сделать себе выходной. «Блошиные рынки» в Париже работали не каждый день, а иной возможности разыскать Миронова, кроме как на рынке, у Павла не было.

Разбудило его какое-то тихое бормотание. Приоткрыв глаза, он увидел, что его «сокамерники» Иван Платонович и Бушкин, уже одетые, склонились над лежащей на столе где-то раздобытой картой Парижа и внимательно ее изучали. Старцева интересовало, как от бульвара ла Шапель пешком добраться до Лувра. Бушкин же намеревался посетить кладбище Пер-Лашез, увидеть стену Коммунаров, а оттуда еще дойти до площади Бастилии.

Вскоре они тихонько ушли.

Павел еще какое-то время потомился в их неуютной келье, мысленно перебирая самые разные варианты будущего разговора с Мироновым. Мысли о том, что Миронов может просто отказаться от его предложения, он не допускал. Даже не хотел думать. Чем больше он размышлял об этом, тем больше верил в разумную попытку. Иного варианта все равно не было.

Задача была даже не в этом. Ему предстояло не просто уговорить Миронова взяться за это дело, но, отбросив все иные свои дела, отнестись к нему в высшей степени заинтересованно и при этом проявить все свое умение, изобретательность, сноровку, хитрость. То есть Павлу предстояло убедить Миронова в том, что судьба послала ему едва ли не единственный шанс выбраться из нищеты, вернуться на родину и обрести там достойную жизнь.

Утро тянулось бесконечно. Ему хотелось, чтобы этот день поскорее закончился и наступил следующий. Это было нетерпение человека, который уже почти достиг желанной цели, но в последний момент путь к ней преградило неожиданное препятствие.

Чтобы как-то отвлечься и скоротать время, он вышел из дому. Был час «пети дине» – малого утреннего завтрака. Павел буквально на ходу выпил чашечку кофе с круассаном в крохотном домашнем бистро с единственным столиком, выставленным возле входной двери прямо на тротуар.

С бульвара ла Шапель, немного побродив по узким живописным улочкам, он вышел к площади Бланш, которая когда-то славилась своими ветряными мельницами. Сейчас же, напоминая о тех славных временах, на площади впустую махала своими красными крыльями декоративная мельница Мулен Руж.

Стоя на площади Бланш, Павел определил свой дальнейший маршрут. Вдалеке, на самой вершине Монпарнасского холма, возвышалась строгая базилика Сакре-Кёр. Она притягивала взор своим ярко белым куполом и служила хорошим ориентиром. Впереди был ничем не заполненный день, и Павел решил подняться на самый верх холма и оттуда, с высоты, посмотреть на Париж.

Все пространство холма было опоясано узкими улочками с домами самой причудливой архитектуры, которая диктовалась только рельефом. У подножия холма дома еще соблюдали какой-то благообразный вид и уважительно относились друг к другу. Здесь жизненное пространство еще измерялось квадратными метрами. Перед иными домами даже имелись крохотные палисадники. Но чем выше карабкались вверх улочки, тем затейливее выглядели на них дома. Они пытались занимать как можно меньше площади и поэтому стремились ввысь. Плоские, квадратные, полукруглые, с мудреными ломаными крышами, с замысловатыми окнами и оконцами, с мостками, перекинутыми к входным дверям прямо от мостовой, эти дома были настолько необычными, что привлекали к себе не только горожан, но и массу туристов. Но особенно эти улочки с незапамятных времен привлекали художников. Они приезжают сюда не только из Франции, но и из других государств, как правоверные мусульмане едут в Мекку, и по многу часов стоят здесь у своих мольбертов – и ранним утром, и днем, и даже ночью, при свете фонарей. Стоят в жару и в холод, зимой и летом.

Узенькая улочка Лепик, на которой каким-то чудом еще сохранились две настоящие мельницы и разместилось множество крохотных бистро, ведет к самой вершине холма. В холодные вечера в этих бистро отогреваются за чашечкой кофе художники, журналисты и многочисленное племя жриц любви.

Именно здесь, на Монмартре, возникли первые бистро. Пришедшие в 1814 году в Париж русские казаки нетерпеливо поторапливали вальяжных парижан коротким и хлестким словом «Быстро!». От него и пошли эти дешевые мелкие харчевни, в которых и поныне обслуживают клиентов мгновенно.

На площади Тертр, от которой всего ничего до базилики Сакре-Кёр, – постоянно настоящее столпотворение. Эту площадь целиком занимают уличные художники. Мало кто из них является членом какого либо общества, товарищества или ассоциации. Это никем не организованное и ничем не связанное между собой братство. Карандашом ли, кистью они создают здесь, на глазах у прохожих, свои маленькие шедевры. Во всяком случае, каждый из них убежден в этом. Любителей оказаться владельцем своего живописного портрета всегда оказывается немало. Рисуют художники с натуры и, завершив свою работу, тут же продают свой труд очередному заказчику. Тем и живут. Кто впроголодь, а кто спустя время вырывается из нищеты и приобретает всемирную известность.

Почти возле каждого художника можно увидеть своеобразную рекламу его таланта: планшеты, на которых мастер разместил несколько лучших своих работ, портретов или этюдов с изображением причудливых улочек Монмартра.

Павел медленно проталкивался сквозь толпу ротозеев, окружающих художников. Те из них, кто в данный момент не был занят, предлагали прохожим свои услуги. Павел улыбнулся, представив себе свой портрет, нелегала и разведчика, выставленный на всеобщее обозрение.

Никуда не спеша, он обошел всю площадь. Здесь все было ему интересно. Разные художники, разная мера таланта, отсюда и такие разные по выразительности лица на портретах. Охотнее всего заказывают свои портреты молоденькие девушки, и редко кто из художников, даже самые талантливые из них, не избегают соблазна приукрасить их лица. Пустенькие личики, пухленькие губки, глазки-пуговички, красивенькие цветные виньетки вокруг. И поэтому все девичьи портреты у разных художников больше походили на карамельные святочные открытки.

Мужские портреты у хороших художников отражали характеры. Павел выхватывал взглядом в этой галерее наиболее выразительные лица. Вот пожилой мужчина с рублеными чертами лица, в свитере грубой вязки. Моряк или геолог. Человек, немало повидавший на своем веку, упрямый, основательный, надежный. И еще один портрет. У того же художника. Хитроватый прищур глаз, взгляд угодливый, торопливый. Во всем облике что-то лисье. Чиновник? Маклер? Всего шесть портретов выставил художник на рекламное обозрение. Но каждый портрет – характер.

Возле этого художника Павел задержался подольше. Ему понравилось, как он работал. Легко и быстро набрасывал на лист ватмана контур портрета, затем долго и тщательно прорабатывал детали, цепкими глазами вглядываясь в лицо натуры. На своем рекламном планшете он поместил всего четыре портрета: три мужских и один девичий. Очень тонкая, изящная работа.

Понаблюдав за работой художника, Павел отправился дальше, к базилике. Сделав несколько шагов, он внезапно остановился. Даже не сразу понял, почему. Но, подчиняясь какому-то подсознательному чувству, он торопливо вернулся к художнику, за работой которого только что наблюдал. Тот уже закончил портрет и, вложив его в большой конверт, передал немолодой женщине, явно не горожанке. А Павел тем временем вновь взглянул на планшет, еще раз остановил свой взгляд на единственном в галерее портрете девушки. И его охватило волнение. Нет, этого не могло быть! Почему он не заметил этого сразу, с первого же взгляда? На него с портрета смотрела девушка, поразительно похожая на Таню Щукину.

В природе бывают двойники. И все же, если внимательно присмотреться, между ними всегда найдешь разницу. Здесь же была Таня. Та же прическа с кокетливой прядью, брошенной на лоб, та же ямочка на подбородке, те же глубокие серые, только Тане присущие, с игривым прищуром глаза.

Никаких сомнений у Павла не осталось. Если это не какая-то случайность, не невероятная игра природы, тогда это действительно была его Таня.

Постепенно он начал что-то понимать. Вспоминая ее, он ведь так и предполагал, что она может быть здесь, в Париже, и даже втайне верил в случайную встречу на какой-нибудь парижской улице. Вот она и произошла, эта встреча. Ничего невероятного. Можно было только предположить, что в один из дней Таня была здесь же, на Монмартре, на этой уютной крохотной площади Тертр, и этот парижский художник нарисовал ее портрет. Но почему она не забрала его? Или художник специально для своего рекламного планшета сделал копию? Что знает о ней этот художник? Возможно, они знакомы? Или вдруг она попросила доставить портрет ей домой и оставила ему свой адрес? Как выяснить все это, владея всего лишь несколькими десятками французских слов?

Выждав, когда заказчица уже покинет художника, Павел кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

– Месье хочет заказать свой портрет? – спросил художник по-французски, цепким профессиональным взглядом рассматривая его лицо.

– Пардон, месье… муа дезире… черт, узнать, выяснить, – растерянно пробормотал Павел.

Поняв языковые затруднения незнакомца, художник сказал:

– Говорите по-русски.

– Вы – русский? – ошеломленно спросил Павел.

– Чему вы так удивляетесь? В Париже всегда было много русских. Сейчас, в связи с известными вам событиями, их стало много больше, – спокойно ответил художник. – Что вы хотели спросить?

– Этот портрет… – Павел указал на портрет Тани и взволнованно спросил: – Чей он, этот портрет?

– Моей заказчицы.

– Я понимаю… глупый вопрос. Но, может быть, вы случайно знаете, кто она. Ну хотя бы ее фамилию?

– Извините, но не в моих правилах разглашать фамилии моих заказчиков, даже если я их случайно знаю. Тем более, как вы понимаете, мне нужны их деньги, а не их фамилии. Как правило, они знают мою фамилию, я их – нет.

– Ну, может быть, вы хоть что-то знаете об этой девушке? – взмолился Павел. – Это для меня очень важно.

– Тогда расскажите, – попросил художник. – Расскажите, почему это для вас важно?

– Да-да, конечно. Скажите, но вы действительно сможете мне помочь?

– Это зависит от того, что вы мне расскажете, – безжалостно и твердо ответил парень, и затем добавил: – И, конечно, если я вам поверю.

Павел понял, что он не может открыться незнакомому человеку, несмотря даже на то, что тот, похоже, знает Таню и смог бы ему помочь ее разыскать. Не имеет права. Кто может сказать, как этот парень себя поведет после его исповеди? С кем он связан? Какие отношения у него с отцом Тани, полковником Щукиным, который, надо полагать, тоже находится в Париже? И какие отношения у него с Таней? Что, если он в нее влюблен? Это более чем возможно: в нее нельзя не влюбиться. И тогда Павел оказывается его соперником, а соперника, как известно, лучше убрать с дороги. Какой способ он для этого изберет?

Павел с грустью подумал, что не стоит ему испытывать судьбу и лучше всего как можно быстрее удалиться.

– Ну что же вы! – настойчиво и нетерпеливо сказал художник. – Рассказывайте!

А что, собственно, Павел может рассказать о себе такого, чтобы тот ему поверил? Для этого парня он – незнакомец. Что бы он ни рассказал, парень в равной степени может ему поверить, а может и нет. Скорее всего, не поверит. Иное дело, если он расскажет что-то о Тане. Причем, только то, что знает лишь небольшой круг лиц. Но что? Что он знает такого, чего не знают многие.

Ему вспомнилась давняя прогулка с Таней по вечернему Харькову после посещения оперы «Кармен». Был сказочный осенний вечер, и Таня вдруг распахнула ему свою душу, разоткровенничалась. Она рассказала тогда о их жизни в Петербурге, потом – в Харькове. Здесь она училась в институте благородных девиц. Нет, это не то. Обычная судьба девушки определенного круга. А нужны индивидуальные подробности. Помнится, Таня рассказывала тогда о своей жизни после смерти мамы. Вспоминала небольшой южный городок Приморское неподалеку от Севастополя. Она ездила туда два года подряд и жила у маминой родственницы. Ее звали Нина Викторовна. Тетя играла на пианино и красиво пела русские романсы. Что еще? Что-то рассказывала о соседском мальчишке, который защищал ее от поселковых хулиганов. Кажется, любил рисовать и изрисовал все окрестные заборы. А однажды даже нарисовал ее портрет. Бумаги не было, и он нарисовал ее грифелем на гладко оструганной доске.

Какие странные воспоминания! Из каких лабиринтов его памяти выплыли они на свет? От вечерней прогулки по осеннему Харькову до крохотного курортного городка Приморское, от рисунка грифелем на доске до нынешнего портрета на ватмане. Кто был тот влюбленный в нее мальчишка, нарисовавший тогда ее портрет на доске? Не он ли спустя годы стал этим талантливым парижским художником? Очень даже возможно. Вполне все сходится. Он – русский. Они могли быть знакомы еще там, в России. Сюда, в Париж, устремились многие в поисках лучшей доли. Он и она – они приехали сюда в разное время. И нет никакого чуда, что встретились здесь, на Монмартре, потому что сюда стараются прийти даже те, кто оказался в Париже хотя бы на день.

Парень-художник не торопил Павла, он молча вопросительно смотрел на него, ждал.

– Вам знаком маленький крымский городок Приморское? – по какому-то внутреннему наитию спросил Кольцов. – Лето. Юная девушка живет у своей тети. И соседский мальчишка защищает ее от местных хулиганов.

– Достаточно. Да, это был я, – остановил он Павла и, улыбаясь, протянул ему руку. – Максим.

Какой-то мужчина подступил к Максиму, спросил, не сможет ли он нарисовать его портрет.

– Сегодня я занят, – ответил художник и предложил Кольцову. – Идемте куда-нибудь в укромное место, где можно было бы в тишине спокойно поговорить. Мне сейчас мало доводится говорить по-русски. Соскучился.

– А с Таней?

– И с Таней. Мы очень редко с ней видимся.

Он собрал свои нехитрые вещи в чемодан, закинул за плечи мольберт, штатив отдал Павлу. Пояснил:

– Здесь неподалеку есть хорошее кабаре. В эту пору там пока еще немного посетителей. Можно будет спокойно поговорить.

Кабаре называлось «Шустрый кролик». Оно было просторное, с двумя уютными залами. И почти пустое. Где-то в глубине соседнего зала звучала струнная музыка. Это управляющий кабаре папаша Фреде, за отсутствием посетителей, сам себя развлекал игрой на гитаре.

Они облюбовали столик у окна, откуда можно было наблюдать за сплошным потоком туристов, бредущих в гору по мостовой.

Максим на минуту отлучился, и вскоре пожилой гарсон принес им тарелку с различными бутербродами, блюдечко с орешками и бутылку «Божоле».

– О событиях, которые происходят там, в России, я узнаю только из газет. Во Францию попал еще до начала войны. У вас там ее называют, кажется, гражданской. Я бы назвал ее братоубийственной, – начал Максим, разливая вино. – Плавал на торговом судне, и однажды, когда узнал, что отца расстреляли, а мать вскоре умерла, я понял, что для меня Россия стала кладбищем. Кладбищем моих родителей. И вообще… огромным кладбищем. И тогда я в Марселе сошел на берег, уже второй год живу в Париже.

– Вы подданный Франции?

– С этим мне повезло. Французский паспорт я получил совсем недавно не без помощи добрых людей. Русским сейчас не очень охотно дают гражданство, – и, словно что-то вспомнив, он сказал: – Извините, я все о себе. Вас же, как я понимаю, интересует Таня? Вы давно ее знаете?

– Несколько лет.

– Вы, должно быть, служили с ее папой, Николаем Григорьевичем?

– Можно сказать и так, – уклонился Павел от прямого ответа. Он был напряжен. Контролировал себя на протяжении всего их разговора. Старался не дать о себе никаких сведений, которые так или иначе могли повредить ему и его товарищам.

– Так вот, о Щукиных. Они приехали сюда совсем недавно. С Таней мы встретились буквально дня через три или четыре после их приезда в Париж. Случайно. Знаете, Париж только оттуда, из России, кажется большим городом. На самом же деле он очень маленький. Каждый, кто впервые приезжает в Париж, стремится обязательно побывать на Монмартре. «Мулен Руж», «Мулен де ла Галет», базилика Сакре-Кёр. Да мало ли чем еще будоражит Монмартр воображение приезжих! И поскольку я работаю здесь постоянно… Впрочем, я не сразу ее узнал. Она очень изменилась, похорошела. Вы-то видели ее уже такой. Я же знал совсем девчонкой. Я бы даже сказал, эдаким сорванцом-мальчишкой. Там, в Приморском, она вместе с нами, ее сверстниками, лазала по чужим садам, метко стреляла из рогатки, гоняла голубей и, пожалуй, громче всех свистела с помощью четырех пальцев. Здесь же, в Париже, передо мной стояла юная дама, слегка надменная, слегка насмешливая. «Слушай, Максим, нарисуй мой портрет», – это были ее самые первые слова. А я оторопел и молча смотрел на прекрасную незнакомку. Кто она? Откуда знает мое имя? Я лихорадочно перебирал в памяти всех своих парижских знакомых. Знаете, есть такое свойство памяти, которое контролируется логикой. Память не извлечет из своих дальних закутков нужную вам картинку, если она находится вне пределов логики. Непонятно?

– Нет, почему же! Очень даже понятно, – сказал Павел. – По логике, вы пытаетесь вспомнить всех близких и дальних парижских знакомых, потому что они находятся в ближних закоулках памяти. Таня же находилась в лабиринтах вашей дальней памяти и связана с теперь далекой для вас Россией, с давно оставленным Приморском. И выглядит совсем не такой, какой вы ее запомнили. И тогда на помощь ближней памяти может прийти дальняя память. Не зря ведь бытует такое выражение: «освежить память».

– Да, да! Совершенно точно! Я с трудом и далеко не сразу вспомнил Таню. То есть воспоминание о той, давней Тане никак не хотело накладываться на нее сегодняшнюю. И тогда на помощь пришло «А помнишь?» – пытался сбивчиво объяснить Максим. – Мы вот так же пришли тогда в этот самый «Шустрый кролик». И даже, помнится, сидели за этим же столиком. И она рассказывала обо всем, чего я не знал. Рассказала о Гражданской войне в моих бывших краях, в Таврии, в Крыму, о бегстве из России, о пребывании в Стамбуле. Сейчас они обустраиваются здесь: сняли мансарду на рю Колизе, по-нашему, на улице Колизея. С недавних пор эту улицу стали называть «русским Парижем». Вероятнее всего потому, что здесь пока еще можно относительно дешево снять жилье. На ней в основном селятся сейчас русские.

– Вы бывали у Щукиных?

– Конечно. Я вначале немного помогал Тане оглядеться в Париже. У нее ведь здесь никого. Отец сразу же поступил на службу. Его пригласил к себе Маклаков.

– Кто это? Что-то не припоминаю.

– Ну, как же! – удивился Максим. – Разве вы не отметились в российском посольстве? Это на рю Гренель.

– Зачем? Я здесь проездом, – с долей легкомыслия в голосе ответил Павел и подумал, не слишком ли он расслабился. Не пытается ли Максим с помощью таких вроде бы ничего не значащих вопросов выяснить, кто же он? Но зачем ему это знать? Простое любопытство? Или нечто совсем иное?

– Василий Алексеевич Маклаков – российский посол. Николай Григорьевич, как сказал Тане папа, занял какую-то должность в консульстве. Он с утра до вечера на службе. Таня целыми днями одна, – вернулся к рассказу о Тане Максим. – Подругами пока не обзавелась, друзей тоже нет. Какое-то время возле нее вертелся какой-то щеголь с адъютантскими аксельбантами. Видел его как-то мельком. Но он порядочно как исчез.

– Не говорила Таня, кто он?

– Нет. Таня называла его какой-то кошечьей кличкой.

– Микки? – неожиданно для себя спросил Павел.

– Да. Кажется, так она его называла. Он приезжал сюда из Крыма, сопровождал какого-то генерала. Должно быть, уже уехали. А вы что же, знали этого кошачьего адъютанта?

Павел не ответил. Он уже просто не слышал вопроса.

Максим продолжил что-то рассказывать. Но Павел не вслушивался в его слова.

Микки Уваров в Париже. Был или еще здесь? Не хватало нос к носу с ним встретиться на какой-то из парижских улиц. Уж он-то не выпустил бы его из своих рук. Хотя, по правде сказать, ему не за что обижаться на Кольцова. Но почему он здесь в то время, когда на подступах к Крыму идут жестокие бои? По делу или по велению сердца?

Еще тогда, в Харькове, Павел замечал, что Микки как-то по-особому смотрит на Таню. Но открыто почти ничем не проявлял своих чувств к ней. И Павел решил, что все это ему просто показалось. Значит, он тогда ошибался. И вот теперь, пребывая в должности старшего адъютанта при Врангеле, Микки может всегда найти вескую причину и возможность для поездки в Париж. Надо думать, так и случилось. Формально он приехал сюда по делу, на самом же деле: к ней, к Тане.

Впрочем, чему тут удивляться? По тому же свойству памяти, о котором они только что говорили с Максимом, он, Павел, остался где-то там, за семью лесами, за тремя морями. Так, кажется, в сказке? Их с Таней разделили не только леса и моря, их разделили два мира, которые уже никогда не смогут сойтись. А жизнь продолжается. И ничего удивительного, если катастрофическое крушение всего уклада ее жизни постепенно вытеснило из сердца даже сами воспоминания о нем. Он был в другом измерении, жил на другой планете. А Микки? Он всегда был где-то рядом, поддерживал, помогал, утешал. Родовитый, богатый, красивый юноша, первый адъютант Главнокомандующего вооруженными силами юга России Петра Николаевича Врангеля. Чем он не пара для Тани?

И Павел сам себе поклялся: все! Точка! Он больше никогда и ничем не станет напоминать Тане о себе. Пусть будет счастлива. Он вряд ли еще когда-нибудь вновь окажется в Париже и, стало быть, никогда больше не потревожит ее память.

Хотя… в этой его клятве не было каменной твердости. Ему, конечно же, хотелось встретиться с ней, посмотреть в ее серые, с легкой поволокой, глаза и тихо сказать: «Как я мечтал снова встретиться с тобой». Но твердо знал, что это его желание несбыточно. Он просто не имеет права даже на самую короткую встречу с ней.

Время перевалило за полдень. Надо было прощаться с Максимом и уходить. И вообще, решил он, надо меньше болтаться по улицам Парижа. Здесь уже стало много тех, встреча с которыми не сулила ему ничего хорошего. Уж очень он расслабился, глядя на сытую и беззаботную жизнь парижан. Только сейчас он понял, что все это время ходил по лезвию ножа.

Поднявшись из-за стола, Максим с упреком сказал Павлу:

– А ведь мы так и не познакомились. Вы ничего не рассказали о себе, даже не назвали мне свое имя. Раз уж вы так хорошо знаете Таню, были посвящены во многие подробности ее жизни, она наверняка поинтересуется, кто же вы?

– Вы перескажете Тане этот наш разговор, и она, надеюсь, догадается, кто я.

– А если нет?

– Думаете, не догадается? – он задумался и с легкой улыбкой добавил: – Тогда вот что. Передайте ей привет от… от градоначальника. После этого у нее отпадут всякие сомнения.

– А вы не хотите ее увидеть? Это вполне возможно. До рю Колизе минут пятнадцать пешим ходом, – попытался по-мефистофельски соблазнить Павла Максим.

Глупый вопрос! Конечно, хотел бы! Даже чтобы попрощаться, чтобы сказать ей, что он все понимает и заранее благословляет ее на ту жизнь, которую она для себя изберет.

– Очень хочу. Но, к моей досаде… – Павел так и не закончил фразу, лишь с сожалением развел руками.

– Жаль, – вздохнул Максим. – Вы мне понравились. Я с удовольствием написал бы ваш портрет.

– Вот! О портрете! – словно вспомнив что-то очень важное, вскинул глаза на Максима Кольцов. – Я не могу вам этого запретить. Вы все равно его нарисуете. По памяти. Потому что вас об этом попросит Таня. И вы не сможете ей отказать. Единственная просьба: пусть этот портрет будет для внутреннего, как говорится, потребления. Не выставляйте его в своей рекламной галерее здесь, на Монмартре. Таня, тоже, надеюсь, поймет, что его лучше держать подальше от глаз ее папы.

– Договорились. И будем считать, что я ничего не понял, – глядя Кольцову в глаза, откровенно сказал Максим. – Во всяком случае, будьте уверены, я нигде и никогда не вспомню об этой нашей встрече. Кроме, конечно, Тани. Но, естественно, я ее предупрежу…

– Не нужно. Она обо мне знает все, что нужно, чтобы сделать правильный вывод.

Они вышли из кабаре. На улице, перед тем, как попрощаться и разойтись в разные стороны, Максим опустил на мостовую свой увесистый чемодан.

– Одну минутку.

Приоткрыв крышку, он прошелестел листами ватмана и наконец извлек оттуда портрет Тани. Тот самый, который украшал его рекламный планшет. И протянул его Павлу.

– Примите на память. Нет, не от меня. От Тани.

– Спасибо.

Они пожали друг другу руки и расстались. Павел долгим взглядом проводил идущего вверх по улице, к площади Тертр, Максима. И когда тот затерялся вдали в толпе, он бережно скатал в трубочку подарок и неторопливо зашагал вниз.

Ивана Платоновича Кольцов уже застал дома.

– Были в Лувре?

– И тебе советую, – ворчливо, с легкой долей вызова ответил Старцев.

Павел принял это как упрек, дескать, болтаешься попусту по улицам вместо того, чтобы какой-нибудь музей посетить, коль уж выдалось свободное время.

Старик долго молча ходил по комнате, его взгляд был отсутствующий, блуждающий. Было видно, его через край переполняли чувства, и Кольцов, поняв его состояние, не стал продолжать разговор. Но Старцев сам, после длительного молчания, вновь обратился к Павлу:

– Удивительная нация. Совсем не немцы. Больше походят на русских. Та же открытость, легкость, бесшабашность. А вот поди ж ты! Отовсюду все тянут к себе в норку, как муравьи в муравейник. И бережно хранят. А мы… Что мы за народ такой? Все продадим, что не продадим – пропьем, а не пропьем, так либо выбросим, либо подарим. Так и живем. Ничего святого!

– Ну зачем же вы так? А Эрмитаж? А Третьяковская галерея?

– Голубчик Павел Андреевич! Мы ведь страна богатейшая не только полезными ископаемыми, но и людскими талантами. И что же? Музеев, галерей: раз, два – и обчелся. Да и те много беднее Лувра. Ты вот Третьяковку упомянул. Так за нее спасибо надо сказать одному-единственному человеку – Павлу Михайловичу Третьякову. Его неустанными трудами собрано сие великое богатство. Не будь Третьякова, растеклась бы наша ценнейшая и самобытная русская живопись по огромным российским пространствам и где-нибудь, в какой-то «тьмутаракани», сгинула бы. И все! Боюсь, как бы после бриллиантов наши большевистские вожди не распродали бы и эрмитажные ценности. Вполне это допускаю. Грамотные, интеллигентные люди в большинстве своем покинули Россию. А ведь это цвет нации!

– По поводу цвета нации Ленин думает иначе.

– Позволь мне не согласиться с Владимиром Ильичом. Видимо, ему не повезло, и он мало сталкивался с людьми, которые по тому, что они свершили, могут считаться цветом нации. Мне повезло. Я таких людей знал. Взять хотя бы моих харьковских друзей, которыми, поверь мне, могла бы гордиться Россия. К сожалению, они покинули ее навсегда. Думаю, такая же участь постигла Петербург, Москву и многие другие наши города. А вакуум заполняют Юровские. И в этом вся наша беда.

Павел понял: Иван Платонович надолго травмирован своим невольным участием в «бриллиантовой дипломатии». Исчезновение злополучного саквояжа с бриллиантами заставило его задуматься о судьбе российских ценностей, с которыми с такой безумной щедростью расправились новые власти.

Бушкин пришел, когда уже начало смеркаться. Он пешком исходил едва ли не пол-Парижа, посетил многие места, связанные с Великой французской революцией и с Парижской коммуной. И с присущими ему напором и энергией стал делиться своими впечатлениями.

– Спасибо товарищу профессору. Если б не он, постоял бы я когда-нибудь в жизни возле стены Коммунаров? Верите-нет, стою я на кладбище Пер-Лашез и все так ясно себе представляю, будто сам тогда здесь был. Тут вот версальцы, а там наши…

– Позвольте полюбопытствовать, «наши» – это кто же? – язвительно спросил Старцев. – Красные? Большевики?

– Известно, кто. Парижские коммунары. Их враги-версальцы со всех сторон окружили. Силы неравные. Коммунары отбивались до последнего патрона. И все до одного погибли, – и, скорбно помолчав немного, добавил: – Вернусь, пьесу про это напишу.

– Да откуда вы все это знаете? – продолжал донимать Бушкина Иван Платонович. – Версальцы, коммунары…

– Это просто. У нас в бронепоезде товарища Троцкого была своя библиотека. Мне разрешали в ней книжки брать, – пояснил Бушкин. – Одна толстая такая попалась: «Великая французская революция как предтеча Парижской коммуны». Это заголовок. А под ним еще написано: «не извлеченные уроки». Одолел. Три раза всю от корки до корки прочитал. Какие-то страницы на зубок выучил. Хорошая книжка, умственная. Мне после этой книжки все как есть открылось. Вот, скажем, наша Гражданская война, она же точь-в-точь на Великую французскую похожа. Там тоже король, Людовик Шестнадцатый, верховодил. Так же народ поднялся, захватил тюрьму – Бастилией называется. Я и там сегодня побывал. Нет теперь той тюрьмы, снесли. Площадь теперь. Красивая. Цветочки, кусточки. Вроде и не лилась здесь народная кровь, не рубили головы коммунарам. Но я не о том.

Бушкин говорил громко и вдохновенно, словно читал монолог из какой-то пьесы. Старцев даже пару раз многозначительно поглядел на Кольцова: смотри, дескать, вот каким он может быть, этот неулыбчивый и не шибко грамотный Бушкин!

– Захватить-то власть народ захватил, Людовика казнили. Все, как у нас. И не совсем, – продолжал Бушкин. – Коммунарам целик чуток довернуть, и получилось бы все без промаха. Не сумели. И что же? Якобинцев, которые за народ, разгромили. Марата убили, Робеспьера, Дантона, Сен-Жюста казнили…

– Постойте, постойте, Бушкин! Господи, да откуда все это у вас? С такими подробностями? – остановил Старцев извергающего этот монолог бывшего гальванера. Этот неприметный с виду парень своими косноязычными, но умными суждениями, своими пророческими выводами порой поражал профессора, который давно привязался к нему и считал его едва ли не своим сыном. – Вы что же, готовились к нашему отъезду в Париж? Что-то читали?

– Какое там! Вы разве не помните: минуты свободной не было. Но я ж вам говорил: у меня память. Про Великую французскую революцию до утра могу рассказывать. Очень она мне на душу упала.

– Может, другим разом? – улыбнулся Кольцов.

– Еще только два слова. Про Парижскую коммуну, – не унимался Бушкин. За все эти, проведенные во Франции, дни он уже начал привыкать к тому, что его наравне со Старцевым считают виноватым в потере саквояжей, и поэтому все больше молчал. Да и поговорить-то особенно было не с кем. Иван Платонович тоже весь ушел в себя. Жданов и Болотов разговаривать с ними предпочитали об обстоятельствах их ограбления. И только. И вот в их комнате возник еще один человек – Кольцов, который доброжелательно с ними разговаривает, умеет хорошо слушать. И Бушкин взбунтовался. После длительного вынужденного молчания ему просто захотелось обратить на себя внимание, рассказать, какие чувства овладевали им на местах тех не столь давних событий.

– Вот Парижская коммуна. Через восемьдесят лет после Великой французской, – перешел на торопливую скороговорку Бушкин, боясь, что его так и не дослушают до конца, до тех выводов, до которых он дошел самостоятельно, своим собственным умом, – пролетарии установили свою диктатуру. Коммуны стали управлять городами. Живи и радуйся. Так нет же! Всего семьдесят два дня и длилась их радость. Контрреволюционных версальцев, врагов коммуны, надо было разгромить. Вырубить под корень. А они что? Забыли про те давние уроки Великой революции. И поплатились. А товарищи Ленин и Троцкий все правильно поняли: допрежь всего надо изничтожать всю внутреннюю контрреволюцию. Безжалостно и до конца. Тогда все сойдется, – и закончил Бушкин совсем уж неожиданно. – Я так думаю, товарищ Троцкий давал почитать ту книжку Ленину. Ну, про не извлеченные уроки. Может, она и открыла Ленину глаза на то, как в нашей революции победить.

– Эк куда вы хватили, Бушкин! – с укоризной в голосе, с улыбкой произнес Кольцов. – Товарищ Ленин сам лично много книг о революции написал. И про Парижскую тоже.

– Не читал, – с сожалением сказал Бушкин. – Не было их в нашем бронепоезде. Кончится война, обязательно прочитаю. Всемирная революция только начинается. Пригодится.

– Далеко загадываете, Бушкин.

– Что ж тут такого. После того, как свою коммунистическую власть установим, другим тоже надо будет подсобить. Вы меня, конечно, извините, но я обязательно здесь, в Париже, еще разок побываю.

Фролов появился у них, когда совсем стемнело, и за окном уже стихли мерные шаркающие шаги сотен ног. Лишь изредка вечернюю тишину нарушал одинокий торопливый стук каблучков опаздывающей на свидание барышни.

– Ну, как вы тут, сидельцы? – спросил он, ставя на стол увесистый пакет с продуктами.

– Живем – не тужим! – бодро ответил за всех Бушкин. Фролов, который все эти дни видел его мрачным и молчаливым, и даже, кажется, не слышал его голоса, удивленно на него посмотрел. А Бушкин продолжил: – Можно бы и дальше так. Харч хороший, работать не заставляют. Только вот совесть сопротивляется. Дружки мои где-то в Таврии или под Сивашами головы кладут, а я тут вроде этого… вроде курортника.

– Посочувствовать могу. Сам тут не по своей воле французские харчи перевожу, – выкладывая на стол упакованные в красочные обертки продукты, сказал Фролов.

– Как говорил мой батя: из сочувствия кафтан не сошьешь, – ворчливо отозвался Бушкин. Кольцов и Старцев молчали. Старцев словно заново открывал своего всегда исполнительного, незлобивого и покладистого помощника.

– Бунт на корабле? – улыбнулся Фролов и, коротко взглянув на Бушкина, доброжелательно объяснил: – Честно говоря, пытаемся найти способ отправить вас обратно. Имею в виду, чтобы обойтись без проблем, с гарантией. Пока не получается.

– И как долго может не получаться? – наступал на Фролова Бушкин.

– Не знаю. Тут, в Париже, сейчас находится наша крестьянская делегация. Ее возглавляет замнаркома внешней торговли товарищ Тихонов. Я с ним сегодня встречался. Возможно, удастся пристроить вас и Ивана Платоновича к ним.

– От чего это зависит?

– От многих обстоятельств, и я не уверен, что вам надо их знать. И потом. Я ведь не сказал: «пристроим вас к делегации», я сказал: «возможно, удастся», – отбил атаку Бушкина Фролов. И Бушкин понял, что своей настойчивостью рассердил Фролова.

– Извините, – виновато буркнул он.

– Все же надеюсь, что удастся, – миролюбиво добавил Фролов. – Так что потихоньку собирайтесь.

– Уже.

– Что «уже»?

– Собрались, говорю, уже.

– Ну и отлично. Теперь ждите. Если все получится, скоро будете дома.

Окончательно успокоившись, Бушкин отошел в свой закуток и затих. Старцев тоже молча переваривал полученную информацию На протяжении всего этого разговора Бушкина с Фроловым Кольцов размышлял, как ему поступить. Рассказывать Фролову или нет о том, что случилось с ним на Монмартре?

Он понимал: так безоглядно, как он сегодня, опытному нелегалу нельзя себя вести. Есть непреложный закон: опасаться людных мест, избегать толпы. Даже несмотря на то, что иногда толпа бывает спасительной. Он нарушил этот закон и столкнулся с ситуацией, результаты которой не мог просчитать. Как поступит Таня, узнав, что он в Париже? Не расскажет ли все отцу? Прошло время, Таня наверняка изменилась, стала другой. Сохранились ли еще в ее душе чувства к нему? Если полковник Щукин узнает, что Павел здесь, несомненно поднимет на ноги всю тайную полицию Парижа. Будут искать врага Франции, хотя на самом деле он всего лишь враг полковника Щукина. Павел допускал также, что Таня не выдаст его, надеялся на это. Но есть еще Максим. Кто он? Какие неожиданности могут исходить от него?

Единственное, что успокаивало Павла: ни Таня, ни Максим не знали, где он остановился. После завтрашней встречи с Мироновым, если все пойдет так, как он рассчитывает, он уже никак не сможет повлиять на дальнейшие поиски саквояжа, и сможет исчезнуть, залечь на дно.

Размышляя так, Павел пришел к выводу, что эта внезапная встреча на Монмартре, случись чего, может в конечном счете отрицательно повлиять на всех его товарищей, на их общее дело, и поэтому ничего скрывать он не может, не имеет права.

Павел молча развернул перед Фроловым портрет Тани.

– Узнаете?

Фролов коротко взглянул на портрет, неодобрительно проворчал:

– Уже успел.

– Вглядитесь. Я же спросил: узнаете?

Фролов склонился над портретом, долго и внимательно его рассматривал.

– Лицо знакомое. Кажется, я где-то ее видел.

– В Харькове, – подсказал Кольцов.

Старцев тоже подошел к столу и также внимательно стал рассматривать рисунок.

– Хорошенькая, – наконец вынес свой вердикт Фролов. – Впрочем, в таком возрасте все они хорошенькие. Нет, я ее не припоминаю.

– Дочь полковника Щукина, – пояснил Павел.

– Если я ее и видел, то мельком. Не запомнил, – сказал Фролов и, что-то припомнив, добавил: – У тебя с нею, кажется, был роман?

Павел промолчал.

– Должно быть, крепко она тебя за сердце зацепила, если возишь с собой ее портрет.

– Все проще. Этот портрет я увидел на Монмартре.

– Может, просто похожая?

– Нет, это она. Полковник Щукин здесь, в Париже. Таня тоже.

– Откуда портрет?

– Мне его подарил художник, который ее рисовал.

– Откуда он узнал, что она – твоя знакомая?

– Я сказал. И ничего больше… Да, это он мне сказал, что они сейчас в Париже.

– Ну, и что дальше? – холодно спросил Фролов.

– Не знаю, – откровенно ответил Павел.

– И я тоже, – немного поразмыслив, сказал Фролов. – К сожалению, ничего хорошего это твое приключение нам принести не может. Об одном прошу: пожалуйста, будь осторожен.

– Постараюсь. Хотя, конечно, очень хотел бы ее увидеть.

– Надо было, Паша, рубить дерево по себе, – безжалостно сказал Фролов.

Глава восьмая

На «блошином рынке» Кольцов был уже с утра. Несколько раз обошел все ряды, все рыночные закоулки, но Миронова нигде не увидел. На всякий случай заглянул и в кафе, на которое во время первой их встречи указал Миронов, но и там его не было. Не оставалось ничего другого, как ждать.

И когда солнце перевалило уже за полдень, его все еще не было. Кольцов нервничал. Надежда у него была теперь только на Миронова. Возможно, были и другие варианты поисков этого злополучного чемодана. Даже наверняка были. Но Кольцов за последние сутки все больше уверовал в этот, стал считать его едва ли не единственным и успешным.

Но Миронов все не приходил. Что, если после неудачи с наперстками он больше здесь и не появится? Где тогда его искать? Как найти? Эта задачка была бы труднее, чем поиски Рыжего Раймона.

Миронов появился, когда с рынка уже густо потянулись посетители. Увидев Кольцова, он еще издали помахал ему рукой.

– Я смотрю, вам понравился наш рынок? – здороваясь за руку, спросил Миронов. – Да, здесь есть что посмотреть. Сюда волокут всякие ненужности со всего света.

– Я ждал вас, – честно сказал Павел.

– Правда? – радостно удивился Миронов. – Я вот уже несколько лет никому не был нужен. Нет, обманываю. Во мне иногда нуждается господин Ермольев. А если точнее, то – я в нем. Разве вы о нем ничего не слышали?

– Не доводилось.

– Большой человек. А ведь еще совсем недавно он был очень известен у нас в России. Впрочем, скоро о нем узнает вся Франция.

– Не говорите загадками, Миронов, – попросил Кольцов.

– Господин Ермольев вместе со своими киношными друзьями недавно приехал из России. Уж не знаю, что он не поделил с большевиками, но они его выпустили с легким сердцем. Здесь он появился, имея в кармане хорошие деньги. Скорее всего, золотом, потому что царские «Катеньки» и «Петеньки» с недавних пор здесь уже не представляют никакого интереса. А в это самое время здесь, в Монтрее, на улице Сержанта Бобийо, распродавалась знаменитая фирма «Пате». Вы, конечно, слышали о фирме «Пате»?

– Рассказывайте побыстрее, Миронов. У нас не так много времени на пустопорожние разговоры, – вместо ответа, нетерпеливо и не слишком вежливо сказал Кольцов.

– Вот. Мне уже нравится то, что вы сказали «у нас». Не иначе, вы пришли ко мне по делу?

– Вы прозорливы.

– Тогда я быстро. Господин Ермольев приобрел у «Пате» давно простаивающий павильон и вскоре стал снимать фильмы. Зачем я это вам рассказываю? Я здесь иногда зарабатываю себе на жизнь. Вот и сегодня в какой-то фильме, названия не знаю, я был швейцаром. Потому и пришел на рынок так поздно. Мне, знаете, хорошо удаются роли шоферов, матросов. А недавно в фильме «Пылающий костер» я даже изображал полковника. Господин Мозжухин похвалил, сказал, что у меня талант. Замечательный человек. Он у господина Ермольева служит не только в артистах, но и в режиссерах.

– Хорошо платят?

– Как сказать. На еду хватает. Мы, русские, тут держимся друг за друга. Но, к сожалению, в моих услугах они нуждаются значительно реже, чем мне бы этого хотелось, – и Миронов вопросительно посмотрел на Кольцова: – Вы сказали, у вас ко мне какое-то дело? Я уже сгораю от любопытства.

Кольцов огляделся.

– Скажите, нет ли где-нибудь подходящего местечка, где можно было бы поговорить?

– Вон там, за пустырем, в Монтрее есть небольшое, но очень уютное бистро, – предложил Миронов.

– Хотелось бы не опасаться посторонних ушей. Вы далеко живете?

– Не очень.

– Так, может, пройдем к вам?

– К сожалению, я живу не один. Со мной еще двое русских. Один болеет. Нет, поищем более спокойное место, – Миронов ненадолго задумался и затем решительно предложил: – А идемте на фабрику. Там всегда найдется уголок, где можно уединиться. Я иногда там даже ночую. Это когда приходится надолго задерживаться на съемках какой-нибудь фильмы.

– Ну что же. Ведите!

Они прошли через заваленный всяким хламом пустырь, который, собственно, и отделял сам Париж от Монтрее. «Блошиный рынок» парижане считают своим, жители Монтрее – своим, потому что он расположен на этом пограничном пустыре.

На их пути оказалась вечно дымящаяся свалка и несколько серых угрюмых амбаров, в которых размещались топливные склады. А уже за ними начинался сам городок Монтрее с его уютными одноэтажными улочками и с доцветающими палисадниками возле входов в дома.

Проплутав по узким улочкам, они вышли на широкую и прямую улицу Сержанта Бабийо. Здесь в ряд стояло несколько высоких и ухоженных доходных домов, в которых большей частью проживали мастеровые парижских заводов.

Пройдя через распахнутые ворота меж двух домов, они оказались в большом, огороженном со всех сторон, дворе, где среди каменных амбаров стояло высокое неуклюжее строение, назначение которого случайно оказавшийся здесь человек вряд ли смог бы определить. Это и был съемочный павильон, в котором при необходимости снимали и море, и горы, и вообще все, что могла изобрести, в надежде на коммерческий успех, буйная фантазия какого-нибудь полусумасшедшего режиссера.

Внутри съемочный павильон представлял обшитую досками металлическую конструкцию, с балконами и балкончиками, на которых толпились и смотрели вниз одноглазые электрические циклопы-прожектора, мирно дремлющие в сумерках до начала съемок. Все огромное пространство было разгорожено разборными стенами, образуя анфиладу разнообразных по назначению, но вполне обжитых помещений.

Они прошли через торжественный зал какого-то замка, который, казалось, только покинули нарядно одетые гости. Миновали несколько небольших комнат, задекорированных под богатый будуар, кофейню и тюремную или, скорее даже, пыточную камеру, потому что в ней стоял кузнечный горн, а возле него на небольшом столике были аккуратно разложены палаческие инструменты.

– Здесь только вчера закончили снимать новую фильму «Три роковых выстрела», – тоном профессионального гида, пояснял Миронов. – После того, как проявят пленку, все эти декорации разберут.

Миронов легко ориентировался в этом лабиринте. Он уверенно провел Кольцова в другой конец павильона, и они остановились в тесной комнатушке. Оглядевшись, Кольцов понял: это была декорация капитанской рубки морского корабля. В ней было большое, во всю стену, стеклянное окно, за которым, нарисованное на холсте, плескалось море. Посреди комнатки возвышался штурвал. Он был совсем не декоративный, видимо его сняли с какого-то списанного за ветхостью или потерпевшего кораблекрушение парохода.

– Эту рубку пока не разбирают, – пояснил Миронов. – Осталась от «Пленников моря». В ней еще будут снимать фильму «Кровавые закаты» про пиратов.

Они уселись на вращающиеся стулья, которые тоже попали сюда со списанного корабля. Миронов молча смотрел на Кольцова, ожидая продолжения начатого возле «блошиного рынка» разговора. Кольцов же не торопился, он еще не совсем определился, как его начать. Он знал: порой не очень точно взятая в начале разговора тональность может свести его на нет. А он не имел права на неудачу.

В другом конце павильона гулко стучали молотки и топоры, весело перекликались французы-рабочие, что-то трещало, рушилось, падало, – шла будничная, неведомая Кольцову, киношная жизнь.

– Я хочу сделать вам предложение, которое поможет вам резко изменить свою жизнь, – начал Кольцов. – Наперстки вас вряд ли прокормят и почти наверняка приведут в тюрьму. Карьеру артиста вам начинать тоже уже поздновато, да и не очень я уверен, что такая перспектива вас греет. Франция, это я уже тоже понял, не стала вам матерью.

– Я вот уже три месяца только об этом и размышляю. С тех пор, как покинул Одессу и сошел на берег в Марселе, – вытряхнув из пачки папиросу, Миронов закурил и, щурясь от едкого дыма, сказал: – Не тратьте время и слова на предисловие. Приступайте прямо к делу. Только если вы предложите мне, к примеру, убить французского премьер-министра Жоржа Клемансо, я откажусь. Это, как вы понимаете, шутка, но и не совсем. В последней моей ипостаси я все-таки честный аферист, а не убийца. Боюсь крови. И заметьте, я никогда никого не беру за горло, деньги мне отдают добровольно. Иногда даже говорят «спасибо».

– Я видел. От таких благодарностей почему-то болят ребра.

– Мои ребра натренированные. За убийство же в этой доброй и гуманной стране рубят головы. А мне пока моя голова не надоела.

– С чего вы взяли, что я хочу предложить вам кого-то убить? – спросил Кольцов.

– Имею опыт общения с вами.

– Со мной? – удивился Кольцов.

– С вами, большевиками. Я когда только еще увидел вас здесь, на «блошином рынке», подумал: если этот мой давний знакомый появился в Париже, значит, они скоро начнут устраивать здесь революцию. А все революции начинаются с расстрелов, убийств, грабежей, пожаров. Разве я ошибаюсь?

– И очень сильно. Единственно, в чем вы правы: я действительно большевик. Надеюсь, что никто, в том числе и господа Ермольев и Мозжухин, которых, как я понял, вы боготворите, не будут посвящены в этот наш секрет, – предупредил Миронова Кольцов.

– Я думал, вы в меня поверили, раз без всякой опаски тогда, возле рынка, подошли, – огорченно сказал Миронов. – Хочу сказать, я еще не научился предавать и, наверное, уже никогда не научусь. Это у вас там, в политике, предательство в цене. А я к политике не имею никакого касательства. Моя работа по сравнению с политикой – дело чистое и благородное. За скромную плату я учу людей никому в этом жестоком и продажном мире не доверять.

– Оставим этот разговор до будущих времен.

– Разве у нас с вами может быть общее будущее время?

– Надеюсь. Во всяком случае, я хочу предложить вам небольшую работу, которая даст возможность вернуться домой, в Россию, и безбедно там жить.

– Сладкие слова, Павел Андреевич, – грустно улыбнулся Миронов. – Я уже прожил немалый кусок жизни, но еще никогда не слышал, чтобы за небольшую работу платили большие деньги. Скорее наоборот. Уж не стали ли вы большевистским Ротшильдом, господин Кольцов, в своей Совдепии?

Как недалеко от истины оказался Миронов. Бриллианты, запрятанные в том саквояже, стоили несколько миллионов франков. Далеко не всегда в своей повседневной жизни доводится оперировать такими суммами даже самому Ротшильду.

– Скажите, Юрий Александрович, вы хорошо владеете французским? – внезапно спросил Кольцов.

– Если в качестве стимула надо мной на веревочке повесить десять тысяч франков, я вам с листа переведу не только Гюго или Бальзака, но даже трудно переводимого Гийома Аполлинера. В детстве у меня была бонна-француженка. Боже, как давно это было. Лет сорок до вашей войны.

– До нашей войны, Юрий Александрович! До нашей! – поправил Миронова Кольцов. – Вы ведь русский. Хоть и оторвавшийся от России, но русский.

– Пусть будет «нашей», – охотно согласился Миронов. – Так вот, я однажды испугался, что я забыл французский. В Марселе пытаюсь говорить с тамошним моряком, а он меня не понимает. Я забыл едва ли не половину слов. Но постепенно все восстановилось.

– Прекрасно. Для работы, которую я хочу попросить вас выполнить, очень важно хорошо знать язык. Лучше даже – простонародный язык.

– На нем я только и изъясняюсь. Французские аристократы не снисходят до общения со мной, – прикурив новую папиросу от уже дотлевающей, Миронов нетерпеливо сказал: – Не тяните кота за хвост, как говорят в России, – и поправился: – Извините: у нас в России. Видите, я хороший ученик. Я уже усвоил первый ваш урок.

– Вам необходимо будет общаться с клошарами. Чужаков, как я понимаю, в свою компанию они впускают неохотно.

– Я с ними только и общаюсь. Это, в основном, мой круг общения. Я многих здесь знаю, – он поднял на Кольцова хитроватые глаза и таинственно прошептал: – Догадываюсь: создаем боевые дружины. Когда выступаем?

– Не валяйте дурака, Миронов! – насупился Кольцов. – Не то мы на этом попрощаемся.

– Вот сейчас я наконец понял: вы не шутите. Так не ходите вокруг да около. Говорите, в чем суть работы?

– У меня украли саквояж, – медленно и раздельно, чуть не по слогам, сказал Кольцов.

– Это не редкость. Воровство – эпидемия двадцатого века. Воруют все. Даже цари, императоры и премьер-министры. И что же?

– В саквояже были надежно спрятаны доверительные письма от одного из советских правительственных чиновников к некоторым влиятельным французским парламентариям.

– Понимаю. Двойное дно?

– Что-то в этом роде, – уклончиво ответил Кольцов. – Эти письма не должны попасть в чужие руки и, прежде всего, в руки журналистов. Их публикация может нанести непоправимый вред обеим нашим странам.

– Разве что-то может нанести больший вред, чем война, которую ведут обе страны?

– Война явно идет на убыль. В письмах речь идет о вступлении сторон в переговорный процесс для заключения мира, – не так уж далеко отступив от правды, пояснил Кольцов. В самом деле, бриллианты, которые доставляли сюда курьеры, были неким приложением к письмам французским правительственным чиновникам, чтобы склонить их к скорейшему решению вопроса о мире.

– Ну что ж! Святое дело! – согласился Миронов. – Я так понимаю, нужно найти саквояж. Но для этого я должен знать, как это случилось. То есть, все, что знаете вы. И даже чуточку больше. Рассказывайте!

– Тогда, прежде всего, давайте условимся вот о чем. Я расскажу вам абсолютно все лишь в том случае, если вы под честное слово безоговорочно беретесь за эту работу и постараетесь добросовестно ее выполнить.

– Вы поверите моему слову? – удивился Миронов.

– Я верю в ваше доброе отношение к России.

– Это верно. Но как я могу согласиться на работу, не зная, в чем ее суть? В моих ли она силах и возможностях? Могу лишь дать честное слово, что все услышанное от вас тут же навсегда забуду, если пойму, что дело это не по моим силам.

– Договорились, – согласился Кольцов.

И он стал медленно и обстоятельно излагать Миронову им придуманную легенду, расходящуюся с известными фактами лишь в некоторых подробностях. Собственно, расхождение было лишь одно: теперь уже не Старцев и Бушкин были главными героями этого повествования, а сам Кольцов с неким приятелем. Все остальное осталось неизменным, с поправкой на то, что теперь это была уже не чужая история, а им пережитая. Рассказывая, он оснащал ее всеми теми предположениями и догадками, которые родились в их келье на Маркс-Дормуа за эти несколько дней.

Миронов внимательно слушал его, иногда переспрашивал что-то, уточнял. Кольцову нравился разговор. Миронов задавал толковые вопросы. Чувствовалось, что он хочет по-настоящему вникнуть в суть.

– Почему вы решили, что это дело рук клошаров?

– Потому что не обнародованы письма. Если бы второй саквояж оказался в руках полиции, они нашли бы их.

– Но ведь возможен и иной вариант: французским властям не выгодно дискредитировать своих парламентариев.

– Я знаю содержание писем. Они обязательно были бы опубликованы.

– Вам виднее. Не спорю. Тем более, что я ни черта не понимаю в политике.

Выслушав до конца подробный рассказ Кольцова, Миронов долго, уставившись в пол, молчал. Затем поднял голову и пристально поглядел на Кольцова.

– Допустим, я берусь за это дело. Оно тупиковое, но я, старый авантюрист, могу потратить на него кусок своей никчемной жизни. Буду стараться, потеряю много времени, ничего не добьюсь. И что? Кто компенсирует мне мои убытки?

– Резонный вопрос, – согласился Кольцов. – Аванс я выплачу вам сегодня же. И надеюсь, что вы уже сегодня приметесь за работу. Время работает против нас.

– Аванс, это уже кое-что. Но я предполагал, что мой труд будет полностью оплачен независимо от результата. Я повторяю: сделаю все, что в моих силах, и даже более того. Мне самому интересно проверить, на что я еще способен. Но ведь выше головы не прыгнешь, не так ли?

– В начале разговора я сказал: обещаю оплатить дорогу в Россию. И там, уже только за то, что вы откликнулись на мою просьбу, помогу вам в обустройстве. Постараюсь даже обеспечить вас приличной рентой.

– Сладкие слова, – вновь повторил Миронов. – Когда я был молодой, примерно такой, как вы, всем барышням с первого же дня знакомства обещал жениться. Потрясающий эффект.

– Мы с вами давно знакомы, – сказал Кольцов. – И вряд ли вы вспомните хотя бы один случай, когда я вас обманул.

– А волы? А семь мешков соли? – напомнил Миронов давнюю обиду.

– Хорошо. Я включу в наши расчеты стоимость соли.

– А волы?

– Не могу. Волов вы самочинно забрали в немецкой колонии Баумдорф.

– Ладно уж. Не будем торговаться, – великодушно согласился Миронов, но тут же снова бросил на Кольцова свой плутоватый взгляд. – А скажите, Павел Андреевич, как у вас, большевиков, обстоит дело с честным словом? Насколько я понимаю, вы ведь бывший царский офицер. Стало быть, присягали царю-батюшке служить верой и правдой. Как с этим?

– За вами, Юрий Александрович, тоже кое-какие грешки водились. А ведь говорите, что дворянин?

– Не вру! Истинная правда! – Миронов истово перекрестился.

– А сейф в штабном вагоне белого генерала Слащева вскрыли?

– Под вашим давлением, Павел Андреевич!

– А Эйфелеву башню батьке Махно продавали?

– Но не продал же!

– Потому, что не сошлись в цене.

– Нет. Побоялся батьку. Он, если бы раскусил эту аферу, наизнанку бы меня вывернул.

– А еще пытаетесь что-то говорить о вашем дворянском кодексе чести!

– Ладно, что прошлое вспоминать. Я, знаете, решил вам поверить, – сказал Миронов, но тут же пригрозил: – Но если обманете, разочаруюсь во всем человечестве!

Обговорили все. Условились, что по возможности ежедневно в два часа по полудни они будут встречаться в небольшом кафе, которое в первую их встречу Павлу показал Миронов. Если что-то не срастется, то уж на следующий день обязательно.

Затем Кольцов передал Миронову аванс, после чего тот окончательно понял, что вся их длинная беседа – не сказка о Коньке-Горбунке. Аккуратно запрятав в карман полученные деньги, Миронов стал торопить Кольцова:

– Все! Хватит разговоры говорить. Я сейчас на Северный вокзал, а потом, если успею, еще и в «Колесо».

На выходе из павильона Миронова перехватили:

– Юрка, сукин кот. Где тебя носит? Два часа ищем! – набросился на него помощник режиссера Мозжухина, тощий, с вислыми усами парень. – Дуй к костюмерам, там на тебя овчинную шубу накинут. В реквизите кнут прихвати. Почтового ямщика будешь изображать.

– Не могу! Занят! – чуть громче, чем это было нужно, но небрежно сказал Миронов.

– Да ты что! – не поверил своим ушам посланец Мозжухина. – Что, так и передать Ивану Ильичу? Юрка отказался! Не согласен, мол, Юрка на ямщика! Хочет вашу роль графа на себя примерить! – кривлялся он.

– Передай то, что я велел! – ожег злым взглядом помощника режиссера Миронов. – Скажи, что в ближайшие дни я буду очень занят, и пусть Иван Ильич пока на меня не рассчитывает!

Миронов бросился догонять ушедшего далеко вперед Кольцова под недоумевающим взглядом вислоусого посланца режиссера Мозжухина.

Посовещавшись, Фролов и Кольцов пришли к выводу, что рассчитывать только на Миронова им не следует, надо и самим продолжать начатое. Хотя и понимали, что не могут заниматься этим параллельно с Мироновым. Могут и себе и ему навредить.

Ограничились пока что минимумом, тем, чем не занялись сразу же после происшедшего: вменили Болотову в обязанность следить за прессой, читать местные газеты, вдруг где-то что-то мелькнет. Ведь вокруг тайной полиции пасется немало репортеров скандальных новостей. И нередко, путаясь в ногах у тайной полиции, они вытаскивают на свет божий то, что Сюрте пытается тщательно скрывать.

Болотов добросовестно приступил к порученному делу и почти сразу же среди прошлых газет натолкнулся на заметку, которая не открыла им ничего нового, но вызвала определенные размышления.

«Вчера в районе Северного вокзала, – говорилось в заметке, – в известном своими многочисленными скандалами бистро «Колесо», примерно в три часа по полудни, прозвучали выстрелы. Мы выясняем причину стрельбы, но пока ничего существенного выяснить не удалось. Очевидцы неуверенно утверждают, что перестрелка завязалась между полицией и завсегдатаями бистро – клошарами. Другие говорят, что перестрелка завязалась только лишь между клошарами, которые что-то между собой не поделили. Полиция этот случай комментировать отказалась.

В перестрелке пострадал гардеробщик бистро. Его доставили в госпиталь, но ранение оказалось легким, и его, после соответствующих медицинских процедур, отпустили домой.

Это пока все, что нам удалось выяснить на этот час. Более подробную информацию читайте в завтрашнем выпуске».

Но ни в завтрашнем, ни в последующих выпусках этому случаю газета не уделила больше ни строки. Напрашивался естественный вопрос: почему? Что помешало газете? Или кто?

Возможно, газетчиков попросили не муссировать этот случай. Сделать это могла Сюрте. При условии, что она продолжает этим заниматься, но не желает возбуждать к происшедшему общественный интерес. Работа тайной полиции любит тишину.

Но можно предположить и другое. Все, что впоследствии выяснил репортер, оказалось настолько ничтожным, не заслуживающим никакого внимания, что на него больше не стоило тратить газетную площадь. А тайная полиция? Она удовлетворилась одним саквояжем и, утратив интерес к дешифрованной телеграмме, прекратила ее разработку.

Вопросы, вопросы. На них хотелось бы получить ответы. Тихий кабинетный работник Болотов, привыкший постоянно анализировать различные финансовые хитросплетения, как нельзя лучше подходил к этому делу. По крайнем мере, эта его работа могла принести значительно больше пользы, чем его непрофессиональные и неуклюжие подражания сыщикам в поисках неизвестно кого на многолюдных улицах Парижа.

Болотов продолжал начатое. Каждое утро он теперь скупал все парижские газеты и, помимо своей основной работы, добросовестно все их перечитывал от первой до последней строчки. Но никаких новых сообщений об этом происшествии в «Колесе» в них больше не появилось.

Кольцов был уже дома, когда к ним на Маркс-Дормуа приехали Фролов и Болотов. Приехали на автомобиле. За рулем был Болотов.

Фролов сообщил Старцеву и Бушкину, что вечером они уезжают, что на вокзал они приедут незадолго до отхода поезда, что им сразу же надо будет смешаться с членами делегации, с которой они покинут Париж. Предосторожность была не лишняя. Кто знает, не продолжает ли тайная полиция все еще искать двух пассажиров, приехавших из России и оказавшихся в центре скандала в бистро «Колесо». Если этот случай не прошел бесследно, их приметы наверняка уже установили.

Попрощались заранее, еще здесь, на Марк-Дормуа. Предвкушая скорое возвращение в Россию, Бушкин весь источал энергию и оптимизм. Он стал не в меру разговорчив, словно хотел выговориться за все дни молчания.

– Нет, не зря я здесь побывал, – расхаживая по комнате, говорил он. – Все запомнил. Даже лет через пяток не заблужусь.

– Что, так понравился Париж, Бушкин? – спросил Кольцов.

– Не в том дело. Париж как Париж. Что в нем? По мне Москва лучшее, – ответил матрос. – Но когда дело до мировой революции приблизится, сюда много наших, которые победовее да пообстреляннее, приедут помогать.

– Что помогать? Кому? – удивился Фролов. – Ну и полова у вас в голове, Бушкин!

– Ну, как же! Мировая революция к тому времени будет в самом разгаре. В аккурат, новую Парижскую коммуну будут налаживать. Надо будет им малость подмогнуть, чтоб не получилось, как в прошлый раз. Я тоже попрошусь. Мне-то здесь уже легче будет: город знаю. И французский язык за это время потихоньку осилю.

– Давайте, Бушкин, у себя как-нибудь разберемся, – проворчал Фролов. – Прежде чем в чужие дела нос совать.

– Это уж само собой, – согласился Бушкин. – Это в первую очередь.

К вокзалу они подъехали своевременно. Члены Миссии тоже только подошли и, утиным выводком окружив Тихонова, ждали Старцева и Бушкина неподалеку от входа в вокзал.

Болотов притормозил возле них. Старцев и Бушкин покинули автомобиль и сразу же примкнули к делегации, а Болотов проехал чуть дальше, на стоянку, и там оставил автомобиль.

Они издали наблюдали за тем, как члены делегации проследовали вдоль поезда, как затем торопливо, один за другим, поднялись по ступеням своего вагона и скрылись в нем. После чего Фролов, Кольцов и Болотов неторопливо прошли вдоль вагонов в самое начало поезда и там, на перроне, остановились.

По выработанной годами привычке, они время от времени незаметно глядели по сторонам, но ничего подозрительного не замечали. Как и прежде, в надежде на случайную удачу, у вокзальных стен отирались клошары. Их было немного, но своим вниманием они охватывали весь поезд. Вполне можно было допустить, что среди этой публики могли быть и агенты Сюрте.

Но все было продумано и сделано Фроловым грамотно. Вряд ли кто-то в этой вокзальной толчее смог бы вычислить людей, которых прежде никогда не видел и знал их только по словесным портретам.

До отхода поезда оставалось еще немного времени.

– Не спрашивал у Тихонова, как поездка Миссии? – спросил у Фролова Павел. – На щите возвращаются?

– Если по-русски ответить, то «не солоно хлебавши», – мрачно ответил Фролов. – Четверо суток промариновали в чиновничьих предбанниках. Прошел слух, что с русскими крестьянами хочет встретиться сам Клемансо. Не получилось. Даже до крупных правительственных чиновников их не допустили. Всякая мелкота морочила голову, обещала золотые горы. Да только власть не у них. Коммунисты, правда, организовали встречу с рабочими завода «Рено». Наши рассказали им о бедственном положении деревни. Вот и все итоги поездки Миссии.

Кольцов коротко рассказал о встрече с Мироновым. Фролов слушал его безо всякого интереса, он не доверял Миронову и не верил в успех предприятия, затеянного Кольцовым. Согласился на него лишь потому, что других вариантов ни у него, ни у остальных не было.

– Ну-ну, посмотрим! – только и сказал Фролов, выслушав Кольцова.

Вскоре поезд тронулся. Набирая скорость, мимо них пропыхтел паровоз, за ним, убыстряя свой перестук, проплывали вагоны. Мелькнуло окошко, к которому приникли лица Старцева и Бушкина.

И необъяснимое облегчение, смешанное с душевной тоской и укоризной, почувствовал Павел, провожая взглядом удаляющийся поезд. Он так и не сказал Ивану Платоновичу то, что должен был сказать. Может, это и к лучшему. По крайней мере, он еще долго не будет знать, что его любимая дочь находится в стане тех, с кем он и по сегодняшний день в меру своих сил продолжает бороться. А может, и не узнает никогда. Возврата в Советскую Россию у Наташи нет. Она и не будет пытаться вернуться, будучи убежденной, что отца нет в живых.

Поезд уже скрывался вдали, а они все еще стояли на перроне. Теперь, если только ничего не произойдет на границе, эту страницу можно считать перевернутой. К сожалению, отпадет всего лишь одна забота, но осталось еще много других.

Глава девятая

Следующий день прошел у Кольцова в беспричинной и бессмысленной маяте. Оставшись один, от нечего делать он шагами измерил свою келью. Она оказалась совсем не такой маленькой, какой казалась тогда, когда они жили здесь втроем. Одиннадцать шагов в длину, пять в ширину.

Он мерил шагами комнату, мысленно представляя себе, где сейчас находятся его бывшие «сокамерники». Вероятно, уже где-то на границе с Германией, в Саарбрюкене. А возможно, уже подъезжают к Мангейму. И по Франции и по Германии, как помнил Кольцов, поезд бежал быстро. Мука началась, едва они пересекли границу с Польшей. Курьерский поезд останавливался в чистом поле и стоял двадцать – тридцать минут.

– Что-то случилось? – спрашивали у проводников обеспокоенные пассажиры. – Почему стоим?

– Скоро поедем, – невозмутимо отвечали проводники.

И точно, вскоре из дальнего лесочка появлялась телега, груженная тремя или четырьмя бидонами с молоком. Она неторопливо подъезжала к паровозу, машинист и кочегар поднимали бидоны в кабину, и поезд трогался. В другом месте опять остановка. Снова ждут, пока какая-нибудь пани Крыся не подвезет к паровозу несколько мешков картошки. У пассажиров создалось впечатление, что и сам поезд и железная дорога от Костшина до Варшавы принадлежат лично машинисту их паровоза.

Эти мучения предстояли Старцеву и Бушкину не раньше завтрашнего утра.

Одиннадцать шагов в один конец комнаты, одиннадцать – в другой. Время подходило к двенадцати дня. Кольцов стал одеваться, чтобы поехать на встречу с Мироновым. Но, поразмыслив, решил, что ничего нового Миронов ему пока еще не скажет, разделся. Полистал забытую Старцевым книжку Вольтера «Философские повести» – она была на французском – и убедился, что французский язык он забыл начисто, а может, никогда и не знал. Он учил его в гимназии. Виновата ли гимназия, что у него постоянно возникали другие интересы и все они казались более важными, нежели французский язык?

К двум часам дня Кольцов снова решительно оделся и уже на пороге остановился. Снова и снова убеждал себя, что у Миронова было еще слишком мало времени, чтобы хоть что-то узнать. Тогда зачем эта встреча? Что скажет он Миронову? И что ответит ему Миронов? Бессмысленная трата бессмысленно утекающего времени. И ничего нельзя изменить. Надо только ждать. Терпеливо ждать.

Он нервничал. Понимал, что никто не верит в успех затеянного Кольцовым дела с этим медвежатником, шулером и наперсточником. Большую часть своей жизни Миронов провел, добывая свой хлеб этим неправедным ремеслом. Разве можно ему верить? А он вопреки всему поверил. То есть он тоже не очень надеялся на успех, но совершенно по другой причине: просто не верил, что саквояж еще можно найти. Но если это все же еще возможно, то только Миронов, который владеет французским и легко вступает в общение с клошарами, сможет сделать это. И никто другой. В этом Кольцов был убежден.

Одиннадцать шагов в одну сторону, одиннадцать – в другую.

Но ведь может быть и иначе. Если вторым саквояжем завладела Сюрте и проникла в его секрет, то сейчас молча и терпеливо ждет, где, когда и кто станет его искать. В этом случае Миронов был удобной фигурой. Если его вдруг и схватят, он, как надеялся Кольцов, не сразу во всем сознается. Какое-то время будет водить полицию за нос, поиграет в незнанку. В этом у него был кое-какой опыт. За это время они с Фроловым успеют исчезнуть. Других – ни Болотова, ни Жданова, ни, тем более, банкирский дом – это не заденет. Миронов их не знал. В подлинную тайну саквояжа посвящен не был.

Но как он узнает, что Миронова схватили? Значит, надо просто каждый день ходить на встречу с ним, проявляя при этом предельную осторожность. И если Миронов вдруг исчезнет, это послужит сигналом тревоги. Иных вариантов не было.

Все эти размышления вызвал вчерашний разговор с Фроловым, его пренебрежительное «Ну-ну, посмотрим!». Миронов уже вступил в предложенное Кольцовым дело, и подвергать сомнению его успешное завершение было не совсем правильно. Наоборот, надо оказывать Миронову внимание, а если потребуется, то и всяческую помощь. А это «Ну-ну, посмотрим!» однозначно свидетельствовало о том, что Фролов записал себя в сторонние наблюдатели.

Весь этот день прошел у Кольцова в различных сомнениях, но и в надежде.

Утром следующего дня Кольцов проснулся очень рано, хотя встреча с Мироновым предстояла лишь в два часа.

В назначенное время Миронов, однако, в кафе не появился. Кольцов прождал его больше часа и затем отправился на бывшую киностудию «Пате», предположив, что Миронова все же уговорили сыграть в очередной фильме какого-нибудь ямщика, шофера или официанта. Но там ему сказали, что Миронов уже два дня на кинофабрике не появлялся.

Оставалось только ждать.

Но и на третий день Миронов в кафе не пришел. На этот раз Кольцов проявил некоторую осторожность и издали наблюдал за всеми туда входящими и выходящими.

С этого дня в душе Кольцова поселилась тревога. Она поначалу возникла как некая досада на себя, что он так легкомысленно доверился человеку, которого при всем при том не настолько хорошо знал. Он подумал, что Миронов оказался просто человеком недобросовестным. Вероятнее всего, уже с первых же дней он понял, что взялся за дело, которое ему не по зубам, и поэтому на какое-то время скрылся, чтобы не возвращать аванс. Миронов понимал, что в любом случае Кольцов скоро покинет Париж, и с полученным авансом все как-то благополучно образуется. Ничего иного Кольцов пока не предполагал.

Страх, что все может быть совсем не так, возник у него чуть позже, когда вечером к нему на Маркс-Дормуа приехал Фролов. Он первым и высказал то, о чем Кольцов не хотел даже думать.

– А тебе не кажется, что этот твой друг просто продал тебя с потрохами? – в упор спросил он.

– Этого не может быть, – уверенно ответил ему Кольцов.

– Эх, парень! Знал бы ты, как ломает людей нищета! И не на такое идут. В сущности, кто ты ему? Да никто. И цена тебе – пятьсот франков, которыми ты его авансировал. Но ведь продать тебя можно дороже. Гораздо дороже!

Быть может, впервые Павел увидел Фролова таким жестокосердым. Он безжалостно бросил в лицо Кольцову то самое слово, которого тот так боялся и до этой минуты не допускал его в свое сознание: предательство.

– Я почти уверен, что это обыкновенное предательство, – не щадил Фролов Павла.

– Предательство обыкновенным не бывает, – не согласился Кольцов.

– Бывает, Паша! Бывает! Легкомысленное. Не облаченное ни в какие идеологические или политические одежды. Просто, предал. Или продал. Как селедку в сельской лавке.

– Нет-нет, это не так! – попытался возражать Павел. – Я не верю в это хотя бы потому, что мы с вами сегодня уже бы не встретились. Миронову ничего не стоило прийти сегодня на встречу и прямо там, в кафе, из рук в руки передать меня полиции.

– А разве нельзя предположить, что полиция избрала другую тактику? Скажем, решила какое-то время понаблюдать за тобой. И вполне возможно, с этой минуты мы оба уже находимся под наблюдением.

– Не согласен, – отверг Павел рассуждения Фролова. – Я принимаю любые ваши предположения, но только как перестраховочные. Твердых оснований для таких выводов у нас пока нет. Давайте все же предположим, что Миронов по каким-то неведомым нам пока причинам не смог прийти на встречу. Ну, случилось что-то непредвиденное.

– Я не исключаю такой вариант, – согласился Фролов. – И все же, для меня ясно только одно: в любом случае надо перестраховаться.

– Как?

– Лучше всего, если ты на время исчезнешь из Парижа. О себе я тоже подумаю.

– Да, но…

– Ни о чем не беспокойся. Наблюдение за кафе мы продолжим. Но наблюдать будут люди, которых Миронов не знает в лицо.

Фролов был настолько убедителен в своих подозрениях, что мысль о предательстве Миронова стала постепенно закрадываться и в душу Кольцова. В самом деле, какого благородства можно ожидать от человека, который жил многолетним обманом. Да, он был правдив, когда говорил о тоске по России, когда жаловался на нищету, из которой не может выбраться. Но что стоит ему променять Павла со всеми его обещаниями на приличную сумму франков, как в свое время он променял коробочку швейных иголок на семь мешков соли. Коммерция. Вполне выгодная сделка.

– Куда и когда вы предлагаете мне исчезнуть? – спросил Кольцов. Он уже не спорил с Фроловым, понимая, что здравый смысл в его словах есть.

– Пока не знаю. Поговорим об этом завтра вечером.

– Ночую я здесь? – спросил Кольцов. – Значит, у вас все же есть сомнения насчет Миронова?

– У меня пока есть только предположения на его счет. Иначе ты еще вчера покинул бы эту берлогу, – жестко ответил Фролов, и тут же предостерег Кольцова: – Но ты, пожалуйста, не расслабляйся. Будь очень осторожен. Тем более, если тебе все же взбредет в голову пойти завтра на вашу явку. Чаще гляди по сторонам. Ну да не мне тебя учить.

На том они и расстались.

Ночь у Павла выдалась бессонная. Время от времени он просыпался и подолгу обдумывал все происшедшее. Мысль о том, что Миронов его предал, он не отбрасывал. Но держал ее в самых дальних глубинах сознания. Больше всего он по-прежнему склонялся к мысли, что с Мироновым что-то случилось и он по каким-то причинам не может прийти на встречу.

И все же более вероятным Павлу казался вариант с авансом: пятьсот франков – деньги для Миронова немалые, и Миронов просто решил на какое-то время залечь на дно, пока все как-то не рассосется. В его жизни такое уже однажды было. Он связался с белогвардейской контрразведкой, но очень скоро понял всю безжалостность этой системы. Он тогда сумел относительно легко выскользнуть из лап контрразведки, какое-то время ему даже довелось скрываться. И больше он никогда не связывался с подобными людьми.

Поэтому Павлу так не хотелось верить в предательство Миронова, в то, что он мог пойти в полицию. Он поверил в искренность недавних исповедальных откровений Миронова. И продолжал верить в честность Миронова даже сейчас. Хотя, конечно, мог быть прав и Фролов, когда говорил, что нищета безжалостно ломает людей. Павел и сам прежде знал благородных и воспитанных людей, совершивших поступки, которых потом стыдились всю оставшуюся жизнь.

В какой-то степени это относилось и к Миронову. Знание французского, умение носить свою старую поношенную одежду, как модный фрак, иногда проскальзывающие слова и жесты, дошедшие в сегодняшние дни из его далекой прошлой жизни, убедили Кольцова, что давным-давно Юрий Миронов действительно жил в семье потомственных дворян. Может, и обедневших, наполовину разорившихся, род которых уже не одно столетие прозябал где-то в российской глубинке. И все же это были дворяне, находились на некоей иерархической высоте. А затем произошли события, которые спустили Юрия по крутой лестнице жизни в самый низ, и он уже не находил сил, чтобы вскарабкаться обратно. Да и куда карабкаться? Рухнули те высоты, на которых издревле удерживались его предки.

Утро было серое и мглистое. Кольцов вскочил с постели, словно куда-то торопился, быстро оделся и снова, как и вчера, стал ждать. Не проводил в праздности и ничегонеделании время, не отдыхал, а ждал. Ждал того часа, когда они встретятся с Мироновым. Он верил, что сегодня это обязательно произойдет.

В кафе Кольцов, конечно же, не войдет. Он будет издали наблюдать за входом. Миронов увидит его и, как и прежде, привычно помашет ему рукой. Из предосторожности Павел уведет его в другое кафе, и там Миронов расскажет ему, почему столько дней не выходил на связь.

Павел уверил себя, что именно так сегодня и произойдет.

Он, конечно, допускал, что Миронов может не справиться с этим делом. Все оно держалось на одной тоненькой ниточке – Рыжем Раймоне. Если Раймон откажется с Мироновым разговаривать или скажет «ничего не знаю» и будет дальше на этом стоять, их веселая игра закончится. Все! В это Павел был готов поверить. Но что Миронов его обманет, в такой поворот Павел по-прежнему не верил.

В полдень, как и в прежние дни, Кольцов снова оказался неподалеку от знакомого кафе. Миронова пока не было.

Павел прождал еще около часа. Слонялся вокруг, однако не теряя из виду его вход. Потом, вопреки своим же опасениям и настойчивым предостережениям Фролова, зашел в кафе. И окончательно убедился, что Миронов и сегодня на встречу не пришел. И все же еще немного подождал, выпил чашечку кофе. И ушел.

Порой, возвращаясь домой, он совершал совершенно нелогичные для постороннего глаза поступки. Вдруг разворачивался и шел обратно. Нырял в чужие дворы и, если они были проходными, выходил на другую улицу, если нет – возвращался. Делал все, чтобы выявить слежку, если она за ним установлена. И убедился, что слежки нет.

Дома Кольцова уже ждал Болотов.

– Ну и что сегодня нового? Вы ведь ходили на встречу? – после приветствия, спросил Илья Кузьмич.

– Ничего.

– Собирайтесь, мы переезжаем в другое место.

Павлу хотелось еще хотя бы день, может быть два, оставаться здесь. Он все еще на что-то надеялся. Но понимал, что он – не в России и это тот случай, когда решения принимает не он, а за него. А он должен только им подчиняться.

Они покинули этот обжитый Кольцовым полуподвальный пенал, поднялись на пол-этажа. Павел вышел на улицу, Болотов на какое-то время задержался, видимо, чтобы вернуть хозяйке жилища ключи. Хозяйка была полька. Стоя на улице, Павел слышал ее кокетливый смех и отдельные польские слова:

– То я невьем… Ах, цо пан мувиць!.. Бардзо дзенькую. Довидзенья.

«Фиат» стоял в квартале от их жилья, в узеньком глухом переулке. Павел понял, что добросовестный Болотов и в этом выполнял строгие наказы Жданова или Фролова об осторожности.

Немало поплутав по парижским улицам, они наконец выехали на одноэтажные городские окраины. Туман рассеялся около полудня, но и сейчас дома, и деревья, и островерхие копны сена все еще не просохли. Они поблескивали и искрились под низким осенним солнцем. Большую часть жизни проведший среди тесных городских строений, Павел с восхищением вглядывался в проплывающие за окном автомобиля мирные сельские пейзажи.

– Французский остров, – тоном гида произнес все время молчавший Болотов, когда Париж уже давно остался у них за спиной.

– Где остров? – не понял Кольцов.

– Я тоже хотел бы его увидеть, – улыбнулся Илья Кузьмич. – Так французы называют это место.

Возможно, когда-то, миллионы лет назад, здесь и в самом деле вокруг возвышающегося плоскогорья плескались волны, или это просто фигуральное выражение? Во всяком случае, воды вокруг было действительно много. Тут и Сена, и Уаза, и Тэв, и Марна – десятки рек и речушек. Сплошная вода. Может, потому и назвали этот чудесный уголок французской земли островом?

Поездка была восхитительная. За каждым поворотом дороги возникали все новые и новые пейзажи, словно какой-то волшебник выстраивал на их пути чудесные декорации. Автомобиль то бежал под сумеречной сенью дубравы, где только узкие солнечные снопы света пробивались к земле сквозь густые кроны деревьев, то вырывался на ярко освещенный простор и мчался среди уже убранных полей, на которых некими памятниками лету стояли строгие островерхие копенки. Вдруг перед ними на взгорке вставал красивейший собор, несколько уменьшенный парижский Нотр-Дамм, или же «фиат» влетал в маленький, почти игрушечный, городок с аккуратненькими домиками, покрытыми разноцветной черепицей, и с неторопливо идущими по своим делам прохожими.

Это была другая, тихая и уютная, жизнь, совсем не похожая на вздыбленную российскую, и Павел воспринимал ее хоть и горячо, с душевным восторгом, но несколько отстраненно, как прекрасные пейзажи на вернисаже крупного художника.

Они неторопливо проехали по запруженной конными повозками и нарядной толпой прохожих улице большого и знаменитого городка Барбизон. Вот только чем он знаменит, Илья Кузьмич так и не припомнил.

Сразу за Барбизоном они свернули, и вскоре еще издали увидели отражающийся в зеркальной воде пруда красивый старинный замок. Он стоял в центре небольшой уютной и тихой деревушки Флёри-ан-Бьер. Миновав замок, они остановились возле большого крестьянского подворья. Сразу за приземистым домом стояли два внушительных амбара, к стене одного из них примыкал навес для сена, и тут же, у коновязи, пофыркивали несколько лошадей.

Пожилой мужчина ворочал вилами возле навеса сено. Увидев остановившийся возле ворот автомобиль, он с силой воткнул в сено вилы и направился к воротам. Проходя мимо входа в дом, он приостановился, окликнул:

– Лизабет!

Входная дверь проскрипела и на пороге появилась, словно и ждала этого оклика, худенькая, но крепкая еще старушка, повязанная косынкой, как повязываются в деревенской глубинке российские женщины. Это была хозяйка дома. Вслед за мужем она засеменила к воротам и, обогнав мужа, первая вышла на улицу, обняла и поцеловала Болотова.

– Моя сестра Лизавета, – представил ее Болотов.

Старушка дощечкой протянула Павлу сухонькую ладошку, радушно и тепло улыбаясь, назвалась:

– Лизавета Кузьминишна.

Она так и сказала: «Кузьминишна», как представилась бы деревенская жительница где-нибудь под Вологдой или Костромой.

Ее муж тем временем распахнул ворота и тоже подошел к ним, по-свойски прислонился к Болотову, за руку поздоровался с Павлом.

– Дра-стуй! Очи-ень карашо! – сразу же выложил он весь свой запас русских слов.

– Вот это и все, что он выучил за двадцать два года нашей совместной жизни, – с веселой укоризной взглянула на мужа Елизавета Кузьминична. – Его Жан-Марком кличут. Можно просто Жаном. Не обидится, если и Марком назовете, – и тут же всполошилась. – Да что ж это я вас на улице держу! Заходите! Автомобиль Жан загонит.

Они вошли во двор, старушка семенила рядом с Кольцовым.

– Он на шофера еще в четырнадцатом выучился… его в эти… как это по-нашему? – обратилась Елизавета Кузьминична к брату, после чего перешла на-французский.

Они что-то долго выясняли. Старушка время от времени уточняла. Наконец они нашли это слово.

– Самокатчик, – сказал Болотов. – Были такие мобильные военные единицы.

– Ага. Его в самокатчики записали. В специальной школе на шофера выучили, – с гордостью за мужа рассказывала Елизавета Кузьминична. – А как на войну поехал, она у нас, слава богу, и кончилась.

В горнице, которая несла на себе следы русской жизни (иконы, самовар, глиняные петрушки-свистульки, расшитые петухами полотенца), стол был уже накрыт, отчего Павел сделал вывод: о их приезде хозяева были заблаговременно предупреждены и их ждали. Должно быть, Илья Кузьмич приезжал сюда вчера, потому что его встреча с сестрой показалась ему скупой, будничной, словно они видятся едва ли не каждый день.

К квашеной капусте и соленым огурцам, черному хлебу и селедочке, вскоре хозяйка поставила на стол и миску с приправленной поджаренным луком дымящейся паром картошкой.

Вслед за российскими деликатесами, которые каким то образом ухитрялась производить здесь Елизавета Кузьминична, появились и французские яства: копченая колбаска, гусиный паштет, несколько видов сыров. Венчала стол большая хрустальная фляга с рубиновым «Божоле».

За обедом Кольцов узнал, какие причудливые повороты случаются порой в жизни людей.

Отец Ильи и Елизаветы был плотником. Надо думать, хорошим плотником. Ладил на родине, в Вологодчине, избы, церкви, а иной раз – и ветряные мельницы. Случайно познакомился с не весть какими ветрами сюда, в глухомань, занесенным богатым французом. Тот подивился рукоделию вологодского мастера и стал уговаривать его за хорошую плату сладить ему, на его французской родине, мельницу. В их краях тоже есть отменные мастера, но такую красавицу им ни в жизнь не срубить.

Долго ли или не очень торговались они, но ударили по рукам. Поставил вологодский мастер на французской земле, в Барбизоне, высокую, устремленную в небо мельницу под стать барбизонским готическим соборам. Потом еще две, на окраинах маленьких окрестных деревень Шайи-ан-Бьер и Флери-ан-Бьер. И так понравились вологодскому мастеру эти красивейшие края, а еще больше – люди, радушные, веселые, не торопливые ни в движении, ни в мыслях, что он решил навсегда здесь поселиться. Благо плотницкой работы ему хватало. Стало быть, и денег тоже.

Прикупил он небольшое, пришедшее в запустение подворье в тихой и уютной деревушке Флёри-ан-Бьер. После этого вернулся к себе на Вологодчину, женился там на приглянувшейся работящей деревенской девушке – и уже семейным человеком снова приехал сюда. Теперь уже навсегда.

Как и положено, вскоре родились у них дети. Сперва Елизавета. А потом, уже многие годы спустя, двое погодков – Семен и Илья. Едва встав на ноги, и Семен и Илья стали бредить Россией. Не приглянулась им сытая и тихая французская жизнь, да и хороших перспектив для себя они здесь не видели. А в далекой неведомой им России бушевали нешуточные страсти. Там намечалось что-то вроде Парижской коммуны. Французские газеты, которые иногда доходили и сюда, в глубинку, весело рассказывали о русских бунтах, восстаниях, стачках, маевках. Жизнь в Флёри-ан-Бьер казалась двум братьям затхлым стоячим болотом. Здесь никогда и ничего не происходило. Самыми незабываемыми событиями, которые долго жили в памяти жителей, были чьи-то свадьбы или похороны. Хотя эти события случались крайне редко: народу в деревне было мало, поэтому свадьбы случались очень редко. А похорон почти совсем не было. Люди здесь, в заброшенной французской глухомани, каким-то неведомым никому способом ухитрялись и вовсе не умирать.

Семен и Илья не выдержали этой тоскливой и однообразной жизни и бежали в Россию. Им грезились баррикады, свист пуль и порванные над ними знамена, дымы пожарищ и бородатые инсургенты.

Семен почти сразу нашел то, что искал. Неведомо каким образом, но он вскоре оказался на юге Украины, в Гуляйполе – столице знаменитого крестьянского вожака, анархиста Нестора Махно и даже стал одним из его соратников. Но недолго довелось Семену походить под славными черными знаменами. В конце семнадцатого года он был убит. Не в бою и не на баррикадах. Кем и за что, так и осталось тайной.

Илья связался с большевиками. Он тоже рвался в гущу кровавых событий, но обстоятельства сложились по-иному, чем у брата. В порядке партийной дисциплины ему вменили в обязанность писать тексты листовок и работать в подпольных типографиях. Иногда ему позволяли выступать на различных митингах и маевках с обличительными речами в адрес царя и буржуазии. Несколько раз он оказывался в царских околотках, где его выручал паспорт иностранного подданного. Тихая жизнь, никаких потрясений.

Однажды товарищи по партии, ничего не объясняя, отправили его в Москву. А уже оттуда по решению высших партийных органов его переправили в Париж, к Жданову, где он вскоре стал его правой или левой рукой, или обеими сразу. По крайней мере, Жданов Илью Кузьмича никуда от себя не отпускал и советовался по всем банковским делам. Хотя поступал затем неожиданно и по-своему.

Сестру Илья нашел в том же Флёри-ан-Бьер сразу же по возвращении во Францию. Она была замужем за Жан-Марком. Это был ее второй брак. Детей ей Бог не дал ни во время первого, ни во время второго брака. Родители ко времени возвращения Ильи во Францию уже умерли и нашли упокоение на окраине Шайи-ан-Бьера, потому что своего кладбища в Флёри-ан-Бьер никогда не было.

Слушая незнакомую речь, Жан-Марк силился из их разговора что-то понять. Когда угадывал какие-то прежде слышанные от жены слова, застенчиво качал головой и тихо, скорее сам себе, говорил:

– Очи-ен карашо.

За тихой беседой под уютное мурлыканье самовара они не заметили, как подкрались сумерки, и Илья Кузьмич заторопился домой.

Провожая, Кольцов его спросил:

– И долго мне здесь?

– Не сказали.

– Но ведь вы слышали их разговор. Что думают, какие наши дальнейшие действия?

– Известно, какие. Дней пять еще решили подождать, может что-то где-то прояснится.

– Пожалуйста, все же не оставляйте наблюдение за кафе, – попросил Павел.

– Вы все еще на что-то надеетесь?

– Меньше, чем вчера. Но все же…

– Выстрел был явно холостой, – сухо и разочарованно сказал Болотов. – Это поняли уже все, кроме, к сожалению, вас.

– А я, знаете, однолюб. Если влюбляюсь, то навсегда. Если поверил в человека, то надолго, – взбунтовался Павел. – Идеалист. Романтик. И ничего в своих взглядах на жизнь не собираюсь менять. Вот таким придурковатым и буду жить дальше. Мне так нравится.

– Каждый живет, как может, – примирительно произнес Илья Кузьмич. – Я буду наведываться. В случае каких новостей, тут же приеду.

Елизавета Кузьминична тоже провожала брата, но во время их разговора держалась в сторонке, в тени какого-то деревца. Лишь когда Илья Кузьмич попрощался с Кольцовым, она вышла из тени и тоже ласково, с поцелуем, попрощалась с братом. А когда автомобиль тронулся, она едва заметно его перекрестила.

Потом Елизавета Кузьминична провела Павла через хозяйственный двор к небольшому, весело разукрашенному, похожему на пряничный, гостевому домику. Он стоял за амбарами, и поэтому его не было видно из окон хозяйского дома.

– Здесь будете обитать, – сказала Елизавета Кузьминична, зажигая лампу. – Тут тихо. Разве что какой дурковатый кочет проорет за окном. Вы-то, видать, городской житель, не привыкли к такому.

– Я ко всему привык.

Он оглядел комнатку, уютную, ухоженную. Увидел под потолком пучки разных лечебных трав, заткнутых за сволок. И ему вспомнился Севастополь, родной дом на Корабелке, и такие же пучки сушеной травы за сволоком.

Елизавета Кузьминична по-своему поняла пристальное изучение гостем потолка.

– Травки от разных хворостей. Эти турки ничего про травы не знают. По лекарствиях ходят, ногами их топчут, а того не знают, что эти травки Бог послал людям для спасения от разных недугов. Даже Жан, и тот только недавно в их силу поверил. После того, как я его почти от смерти спасла. Гноем кашлял. Лекари от него отказались. А я его травками, травками – он и ожил.

– У меня там, в России, мать травами увлекалась. И так же за сволоком сушила.

– Разумная у тебя мать. Жива ли?

– Год назад была жива. С тех пор не довелось дома побывать.

– Непорядок это. Мать-то, поди, все глаза проглядела, – ворчливо сказала Елизавета Кузьминична, и строго добавила: – Вернешься, перво-наперво мать навести. Грех это – родителев забывать.

Разговаривая с Павлом, она одновременно откинула на кровати одеяло, взбила подушку.

– Душ – вона дверца. Помоешься, и спи. Наверное, намаялся-то за день?

– Нет, ничего.

– А если проснешься рано, тут в заборчике калитка. От нее тропиночка, она тебя за деревню выведет. Походи, погляди. Больно лепые у нас тут места. Богачи разные на лето приезжают, художники, – она еще немного потопталась в комнате, потом решительно сказала: – Ладно, ухожу. Знаешь-нет, мне так редко доводится по-нашенски разговаривать, так что ты уж меня прости. Заговорила тебя. Спи.

Через окошко Павел видел, как Елизавета Кузьминична вышла в синие сумерки и привычной дорожкой пошла к своему дому. Отойдя немного, обернулась. Он не разглядел в темноте, а скорее по скупому движению ее руки догадался, что она осенила гостевой домик, как немного раньше автомашину брата, крестным знамением.

Раздеваясь перед сном, Павел нащупал на дне своей сумки туго свернутый лист ватмана, извлек его, развернул. Это был подаренный Максимом портрет Тани. Посмотрев на него, хотел снова спрятать. Но раздумал. Оглядевшись, аккуратно пришпилил его иголкой над кроватью, у своего изголовья.

Разбудили Павла, и верно, голосистые петухи. Они будто соревновались, кто из них прокричит громче и дольше.

Наскоро умывшись, он вышел из домика и пошел, по совету Елизаветы Кузьминичны, открывать новые для себя места.

За гостевым домиком в заборе, и верно, была неприметная калитка. От нее, петляя, поднималась в горку узенькая тропинка. Она была короткая и никуда не вела: обрывалась сразу на вершине холма. Но какие неоглядные дали отсюда открывались! Внизу, у подножия холма, расстилались строго расчерченные на небольшие квадраты и прямоугольники, крестьянские наделы. Даже в такую рань на них кое-где уже трудились люди. Поля упирались в лесок, за ним поблескивала узкая речушка, и дальше снова до самого горизонта тянулись поля.

Вдали, на еще одном пригорке, приветливо махала крыльями ветряная мельница. Она оживляла окрестный пейзаж, благодаря ей все вокруг казалось добрым, патриархальным. Возможно, это ее давным-давно когда-то сладил вологодский мастер Кузьма Болотов.

Вернувшись с прогулки, Павел застал Жана уже за работой. Он забрасывал под навес привезенное накануне с поля сено. Увидев Павла, Жан прекратил работу и, опершись на вилы, сказал:

– Дра-стуй.

– Привет, Жан! – ответил Павел и добавил по-французски: – Бонжур!

– Очи-ен карашо, – обрадовался Жан, услышав из уст гостя знакомое слово, и спросил уже по-французски: – Бон матен? – и при этом широко взмахнул рукой, как бы указывая на окрестности.

Павел вспомнил: «бон матен» означает «доброе утро». Он утвердительно покачал головой:

– Уи. Бьен матен, – что означало «хорошее утро».

– Очи-ен карашо, – согласиля Жан.

Разговор был исчерпан. Они еще какое-то время молча постояли, глядя друг на друга. Затем Жан вернулся к своему занятию. Он поплевал на руки, снова взялся за вилы и стал ими охапку за охапкой кидать сено под навес.

Отыскав взглядом еще одни вилы, Павел встал с другой стороны сваленной возле навеса копны и тоже стал помогать хозяину.

Поначалу они мешали друг другу, но постепенно приладились, вошли в ритм. Часа за полтора они переместили все сено под навес и затем аккуратно там его вывершили. К концу работы Павел почувствовал, как обленившиеся от длительного безделья мускулы рук стали постепенно наливаться силой и приятной усталостью.

– Финита, – вытер с лица пот рукавом рубахи Жан и с силой воткнул вилы в сено под навесом.

– Конец, – согласился Павел.

– Кони-ес? – удивился Жан.

– Конец! Ну, финита! – пояснил Кольцов.

– Очи-ен карашо, – придирчивым взглядом осматривая сделанную работу, удовлетворенно сказал Жан.

Они по пояс ополоснулись во дворе под краном, и отправились в дом, где их уже ждал «пти-дине» – то есть малый завтрак, который на самом деле, по количеству блюд на столе, можно было бы назвать «малым банкетом».

Так и повелось. С утра Павел помогал Жану, а потом гулял по окрестностям, дивясь иной, совсем не российской природе. Она была словно рукотворная. Уютные, ухоженные лесочки, ровные, словно выглаженные катком, тропинки, кристально прозрачная речная вода и чистые, незамусоренные песчаные берега. Не хватало здесь только сказочных пастушки и пастуха с дудочкой. Даже единственная на все окрестности неутомимо машущая крылами мельница навевала мысли о какой-то буколической стране.

В жизни Павла Кольцова с этих дней тоже вдруг стали происходить почти что сказочные или уж, во всяком случае, невероятные и неожиданные события.

Глава десятая

Болотов приехал в Флёри-ан-Бьер ближе к вечеру. Свой «фиат» поставил не как обычно, у ворот, а возле калитки гостевого домика.

Павел не сразу услышал шум подъехавшего автомобиля. Среди различных старых французских газет и журналов, стопкой сложенных в коридоре и, вероятно, предназначенных для растопки печки, он отыскал большой альбом на русском языке. И вот уже третий день, едва выдавалось время, он, лежа в своей комнатке, его листал.

Война и здесь не отпускала Павла. Альбом назывался «Великая война в образах и картинках», о баталиях не так давно окончившейся войны четырнадцатого года. Павел знал эту войну не с чужих слов, но здесь, в этом альбоме, речь, похоже, шла о другой, незнакомой ему войне, красивой и победоносной. Масса иллюстраций, на которых действие разворачивалось на фоне изумительных открыточных пейзажей, как бы подтверждали пронизывающую альбом мысль: война – занятие для настоящих мужчин. Она совсем не страшная. Ни слова о крови, грязи, о постоянном пребывании на грани жизни и смерти. Она, скорее всего, сродни увлекательному путешествию в какую-нибудь неизведанную страну Папуасию: немножко опасно, но зато как увлекательно!

А что! Может, и эта Гражданская война, спустя совсем короткое время, по милости легковесных перьев, предстанет перед читателями как увлекательная прогулка с винтовкой за плечами по необъятным просторам России? Какой осталась в памяти потомков кровавая Отечественная война восемьсот двенадцатого года? Кивера, ментики, кавалергарды, бравые гусары. Что там еще? Ах, да! Еще пожар в Москве, тоже зрелище вполне красивое и совсем не страшное!

Все эти размышления Павла и прервал звук автомобильного клаксона. Выглянув в окошко, он увидел идущего к гостевому домику Илью Кузьмича. Встретил его на пороге.

– Вы хоть рубаху накиньте! – вместо приветствия сказал Болотов, критически его оглядев.

– Что-то случилось? – встревожился Павел.

– Случилось – не случилось, – проворчал Болотов. – Это с какого боку посмотреть. Выходите к калитке.

Павел, пока еще ничего не понимая, все же торопливо надел рубаху. Проходя мимо зеркала, мельком взглянул на себя и пятерней пригладил волосы. Прошел по дорожке к калитке, где его ждал Илья Кузьмич.

– Ну, вот… встречайте! – со значением сказал Болотов.

Дверца «фиата» отворилась и на траву ступила…

Павел не поверил своим глазам. Этого не может быть! Этого просто никогда не могло быть. Даже в самых дерзких своих мечтах и фантазиях он не мог себе этого представить. На траву ступила… чуть растерянная и смущенная Таня. Его Таня. Таня Щукина, которую он так часто вспоминал, мечтал о встрече с ней, твердо понимая, что этому никогда не сбыться.

– Здравствуйте, господин градоначальник, – сказала она, и этой ничего не значащей и даже нелепой для слуха Болотова фразой она перенесла его память в то харьковское лето, когда они любили друг друга и были несказанно счастливы.

– Таня, – Павел все еще никак не мог прийти в себя от этого сказочного Таниного появления здесь, и снова повторил, тихо и протяжно, с теплотой и нежностью в голосе: – Та-ня.

И Павлу и Тане казалось, что они уже целую вечность стояли так, на расстоянии, вглядывались в лица друг друга, внимательно изучая происшедшие на них за время разлуки перемены. У Тани от волнения подкашивались ноги, и она опиралась на дверцу автомобиля. А он все никак не решался подойти к ней, дотронуться до нее, словно боялся вспугнуть сладкий сон. Ему все еще казалось, что вот сейчас прокричит дурной заполошный кочет, и видение растворится.

Тем временем к калитке подошли Елизавета Кузьминична и Жан-Марк. Они или догадались о происходящем, или им что-то шепотом объяснил Илья Кузьмич, но они тоже стояли молча, ничем не нарушая эту святую тишину.

Потом Павел чуть наклонился, чтобы сделать первый шаг. Таня угадала его намерение. И они разом бросились друг к другу. Таня повисла у него на шее и вдруг, чего уж Павел никак не мог ожидать, заплакала, нет, в голос по-бабьи заревела, что-то при этом причитая.

Павел, успокаивая, гладил ее по спине, целовал в мокрые щеки, в глаза. И ее волнение стало постепенно стихать. Унялась дрожь в спине. Полой своей рубахи он стер с ее лица слезы. Обернувшись к своим хозяевам, сказал:

– Это моя… – и на какое-то мгновенье замялся. В самом деле, кто она ему? Пока еще не жена. Но и не подруга. Просто, родной и любимый человек. Память услужливо подсказала ему красивое слово «невеста». И неважно, что он не успел еще спросить, выйдет ли она за него замуж, не просил благословения на их брак у родителя. Иное время, иные обстоятельства. И он твердо сказал: – Моя невеста.

Обедали они в хозяйском доме. Когда успела Елизавета Кузьминична, но стол был накрыт празднично.

Разговаривали за столом мало, соблюдали благоговейную тишину, соответствующую происходящему событию. Павел и Таня поддерживали эту тишину. Слова, которые они хотели сказать, не предназначались для постороннего слуха. Это были их слова, друг для друга. Ими нафантазированные, придуманные и продуманные за многие долгие месяцы.

Обед подошел к концу. Болотов встал, чтобы уезжать. Павел пошел его провожать.

– Паша, захвати, пожалуйста, из автомобиля мою сумку, – вслед ему сказала Таня. Он обрадовался. На протяжении всего обеда его не оставляли несколько вопросов. Она останется или вместе с Болотовым уедет в Париж? Если останется, что сказала отцу? Не поднимет ли он в поисках Тани всю парижскую полицию? А спросить не решался, не мог найти нужные слова.

У калитки Павел задержал Илью Кузьмича:

– Скажите, как все это объяснить? Я ведь нигде не оставил никаких следов. Откуда она узнала мой адрес? И потом: ее папа. Если что-то узнает, всех нас раздавит. Бегемот!

– Вы недовольны?

– Нет, отчего же. Я очень рад. Но все же…

– Как отыскала? Просто, она умная. У нее хороший аналитический ум. Узнав, что вы в Париже, она пришла в наш банк. Причем, прямо к Борису Ивановичу.

– Но почему? – удивленно спросил Кольцов. – Почему в наш банк? Почему к Борису Ивановичу?

– У нее спросите. Она объяснит лучше, – ответил Болотов. – Если хотите знать мое предположение, оно такое. Она знает, что основная клиентура нашего банка – русские. Его так многие и называют «русский банк». Ни один русский, оказавшийся в Париже на финансовой мели, не проходит мимо нас. По мере сил мы помогаем. Это хорошая реклама. Вот и ее папа, Николай Григорьевич Щукин, с недавних пор является клиентом нашего банка. Мы дали ему хорошую и довольно льготную ссуду. Уж не знаю, по какому наитию Таня пришла к Борису Ивановичу, рассказала ему все о своих прошлых отношениях с капитаном Кольцовым, о том, что любит его. В меру поплакала. Он ничего ей не пообещал, но попросил прийти на следующий день. Так со слезами она и ушла. Я давно знаю Бориса Ивановича, к старости он стал очень сентиментальным. Его тронула эта история. Он решил посоветоваться с нами. Просидели несколько часов, размышляли так и эдак. Петр Тимофеевич занял вашу сторону. Я, кстати, навел справки о папе Татьяны Николаевны. Полковник Щукин находится в отъезде. Словом, все сошлось. И Борис Иванович решился. Вот, собственно, и вся история, – закончил свое повествование Илья Кузьмич, и тут же добавил, – Вполне святочная история. В духе Лидии Чарской.

– Счастливые всегда беспечны, – озабоченно сказал Кольцов. – Я не о себе. Я о нашем деле.

– Вы ей не доверяете?

– Доверяю. И даже очень. Но мало ли как могут сложиться обстоятельства.

– Вот! У вас есть несколько дней, чтобы все ей объяснить, – улыбнулся Болотов. – Впрочем, Петр Тимофеевич уже провел с ней определенную работу. Во всяком случае, я знаю: он взял с нее слово, что нигде и никогда она ни словом не обмолвится об этой вашей встрече.

Болотов уехал.

Павел направился к хозяйскому дому, но заметил, что и в гостевом домике уже затеплился огонек. В окошке он увидел: Елизавета Кузьминична и Таня сидят рядышком и о чем-то разговаривают.

Он вошел в дом, и деликатная Елизавета Кузьминична тут же засобиралась к себе.

– Да посидите еще немножко, – попросил Павел.

Хозяйка замахала руками:

– Девочка – с дороги. Такой колготной день: она еле на ногах держится.

– Ну что вы. Я совсем не устала, – сказала Таня.

Елизавета Кузьминична пошла к двери, там обернулась:

– Я через пару минут еще раз вас потревожу.

И вскоре она действительно вернулась к ним с подносом, на который были наставлены тарелочки с различной едой и возвышался хрустальный графинчик с тем же «Божоле», который, как уже выяснил Павел, производил из своего винограда Жан-Марк.

– Ну зачем же? – чуть не в один голос воскликнули Павел и Таня.

– Пусть будет. Я когда молодая была, любила между первым и вторым сном что-нибудь пожевать, – сказала Елизавета Кузьминична, и исчезла.

Они остались одни, и Таню вдруг сковали робость и смущение. Она еще не привыкла к Павлу и боялась этой встречи наедине.

Павел тоже никак не мог найти те нужные слова, которые бы развеяли ее смущение и даже, объяснимое долгой разлукой, некоторое отчуждение.

Таня, впрочем, вскоре нашлась. Она раскрыла принесенную Павлом сумку и стала молча и сосредоточенно разбирать свои вещи.

Павел с удовольствием наблюдал, как она умело и аккуратно раскладывает в стопочки кофточки, платьица, юбки. Он отметил про себя, что это явно привычное для нее дело. Да и то сказать: мать умерла давно, отец снова так и не женился, и, надо думать, Таня естественно приняла на себя все домашние женские хлопоты.

Молчание затягивалось. Павел понимал, что он обязан нарушить это бесконечно длящееся молчание, но и боялся каким-то неловким словом испортить так волшебно начавшийся вечер.

И опять на выручку ему пришла Таня.

– Пожалуйста, отвернись! – попросила она, и добавила таинственным шепотом: – Нет-нет, не подглядывай. Иначе все испортишь. Я скажу, когда тебе повернуться.

Павел отвернулся и даже старательно закрыл глаза. Слышал только какие-то бумажные шорохи и ее шаги к окну и обратно.

– Все! Обернись! – тоном фокусника разрешила Таня.

Он повернулся.

– Смотри!.. Ну же!.. Что-нибудь видишь?

Павел оглядел Таню, стал осматривать комнату, но ничего, никаких изменений ни в чем и нигде не обнаружил.

– Ничего! – пожал он плечами.

– Господи! Пошире открой глаза! Внимательней смотри! – с веселой досадой приказала Таня.

И он снова стал неторопливо и внимательно исследовать комнату. Вспомнил, что слышал ее шаги и догадался, что она прошла к окну. И почти сразу же увидел: у окна над кроватью, где он повесил портрет Тани, подаренный ему на Монмартре Максимом, висел еще один – его портрет. Нарисован он был в той же манере. Как Павел и предполагал, Максим нарисовал его по памяти и подарил Тане.

– Вижу! – обрадовано рассмеялся Павел.

– Какой же ты бестолковый, – с легким кокетством сказала она, и тоже засмеялась.

Постепенно их смех перешел в безудержный хохот. Но хохотали они уже вовсе не оттого, что Павел бестолково осматривал комнату и не сразу заметил на стене, прямо на него глядящий, свой портрет. Просто с них вдруг слетела скованность, настороженность, они словно вычеркнули из своей жизни время их разлуки, и снова были такими же, как прежде, совсем молодыми, веселыми и очень друг в друга влюбленными.

Продолжая хохотать, Павел подхватил Таню на руки и закружился по комнате.

– Мы не расставались! Ничего этого не было! Я очень тебя люблю! – в кружении выкрикивал он.

Поставив ее на ноги, он снова, но теперь тихо и нежно повторил:

– Я, действительно, очень и очень тебя люблю.

– Я тоже, – сказала Таня так же тихо, и на ее глаза снова навернулись слезы.

– Я не могу поверить… – хотел еще что-то сказать Павел.

Но она положила свой палец на его губы:

– Ничего не говори. Давай помолчим. Слова сейчас не имеют никакого значения.

Они стояли посредине комнатки обнявшись – и молчали. Было так тихо, словно остановилось время. Не мычали в стойле коровы, не пофыркивали лошади, не покрикивали за окном сонные ночные птицы.

– Что ты хотел сказать? – спросила она.

– Не помню.

– Может, ты хотел спросить, как я все это время жила?

– Да, и это. У меня много вопросов. Но они, как нитки в запутанном клубке. Не одну не могу вытащить.

И они опять смеялись. Не оттого, что он сказал что-то смешное. Просто так. Оттого, что им было хорошо, что впереди у них было четыре дня. Целых четыре дня, принадлежащих только им. Целая вечность.

Его разбудил все тот же страдающий бессонницей петух. Павлу даже показалось, что он каким-то способом выбрался со своей загородки, подкрался к их окну и из куриной вредности истошно завопил.

Но Таня не проснулась.

Павел сел на кровати и стал внимательно ее рассматривать. Она спала, свернувшись калачиком, и оттого казалась по-детски трогательной и беззащитной. Ее каштановые волосы разметались по подушке, лицо было спокойное, лишь иногда почти неуловимой тенью оно озарялось едва заметной улыбкой. Быть может, ей снилось что-то радостное, счастливое.

Дважды мимо окна прошла Елизавета Кузьминична: то ли по своим хозяйственным делам, или хотела узнать, не проснулись ли ее молодые гости: было время «пти-дине» – маленького завтрака.

Павел поправил волосы Наташи, и от этого она проснулась. Но не пошевелилась, лишь открыла глаза и стала смотреть перед собой. Улыбнулась склонившемуся над ней Павлу, тихо сказала:

– А я все равно не верю, – и после долгого молчания попросила: – Поцелуй меня.

Он поцеловал.

– Уже утро? – спросила она.

– Да.

– Нужно вставать?

– Если хочешь.

– Три с половиной, – сказала она.

– Ты о чем?

– Осталось три с половиной дня.

– Ты не думай об этом.

– Я не могу не думать. Я слишком долго тебя ждала.

– Знаешь, вот закончится война, все изменится, мы снова встретимся с тобой и уже никогда-никогда не расстанемся, – успокаивал он ее тоном сказочника.

– Ну да. Кащей Бессмертный умрет, спящая красавица проснется, Иванушка превратится в царевича и поведет ее под венец, – грустным голосом продолжила она. И добавила: – Но я ведь не умею плавать, и поэтому мы не встретимся.

– О чем ты?

– Ты живешь на другом берегу, – пояснила она. – В нашей сказке через речку еще не построили золотой мост.

– Это другая сказка. В нашей – все обязательно хорошо закончится.

Она грустно улыбнулась и приказала:

– Отвернись. Я встаю.

После завтрака Павел сказал ей:

– Идем куда-нибудь.

– За тридевять земель? – весело спросила она.

Он вывел ее на косогор, с которого взору открывались живописные дали, показал еле видимую вдали мельницу. Она была живая и махала крыльями, словно манила к себе.

– Мне все дни, что я здесь, хотелось туда сходить.

– Идем, – с готовностью согласилась она.

– Далеко. Устанешь, – предупредил он ее.

– Все равно, – упрямо сказала она.

Они спустились с косогора вниз, пошли по полю. По обочинам тропинки сквозь зелень травы проглядывали мелкие и сдержанные по цвету осенние цветы.

Таня время от времени наклонялась и срывала их. Павел стал ей помогать.

– Я очень люблю осень, – сказала она. – В ней есть что-то от человека, прожившего уже большую часть своей жизни, ставшего мудрым, знающего, что жизнь конечна, но сохраняющего достоинство и спокойствие. Посмотри, осень – она ведь тоже не суетная, спокойная. Я бы даже сказала: мудрая. Вот как эти неброские цветы.

– Да ты философ, – восхищенно сказал Павел. – Откуда это у тебя?

– От папы. Он тоже в осенней поре. И стал более сдержанным, сосредоточенным. Раньше, бывало, за все хватается, ничего не успевает. А сейчас, к своей осени, стал не таким суетным, более умиротворенным.

– Ты его любишь?

– Мы с ним друзья. Большие друзья. Я тебе открою один секрет. Я ведь говорила с ним о тебе. Очень даже откровенно.

– Вот как? – он вскинул на нее удивленные глаза.

Она объяснила:

– За мной ухаживал один очень достойный человек. С папиной точки зрения. С моей тоже, если смотреть отвлеченно. Он просил у папы моей руки. Вот тогда я и рассказала папе все.

– Но он ведь обо мне знал.

– Знал о тебе, но не о нас. Нет, он, конечно, догадывался. И ревновал меня к тебе.

– И что же после вашего разговора?

– Замолчал на целый день. А вечером сказал: «Ты уже достаточно взрослая и имеешь право на собственную жизнь. Я лишь пытаюсь тебя предостеречь. Всего лишь предостеречь».

– Я примерно догадываюсь, кто был твой потенциальный жених. Михаил Уваров? Микки?

– Да. Папе он нравится, мне – нет. Но не будем об этом. У нас слишком мало времени, чтобы растрачивать его по пустякам. Уж лучше молчать.

Они прошли через редкий чистенький лесок и вышли к речке. Впрочем, рекой она казалась только издали. На самом деле это был быстрый, мелководный говорливый ручей.

– Не вижу здесь золотого моста, – сказал Павел.

– Рискнем переправиться вплавь, – поддержала его шутку Таня и, решительно сняв туфли, побрела по воде к другому берегу. При этом несколько раз вскрикнула: – Хо-олодна-ая! Ледяна-ая!

Павел тоже разулся и пошел вслед за Таней.

Там они присели на корягу, чтобы обсушить ноги. Внизу, возле коряги по песку деловито бегали муравьи, иногда вдвоем или втроем тянули к себе в муравейник непосильную поклажу.

– Интересно, – сказал Павел. – Ученые говорят, они живут по законам инстинкта.

– Не хочется так думать. О чем-то же они размышляют. Может, более примитивно. Вон те трое. Притащат они к себе этого мертвого жука, казалось бы, дело сделано, можно и отдохнуть. Так ведь нет же. Вспоминают, что по пути видели мертвую гусеницу. Тоже хорошая добыча, надо бы и ее притащить. Может, о зиме подумают: лишняя гусеница в холода в хозяйстве не помешает. И снова отправляются в путь.

– А что! Может, что-то такое и думают, – согласился Павел. – Никто ведь не доказал обратного.

Они обулись, пошли дальше. Мельница стала ближе, уже можно было рассмотреть ее каменный цоколь, лесенку, ведущую ко входу. На площадке стояли две телеги, груженные тяжелыми мешками с зерном. Вокруг сновали люди.

Узкая тропинка повела их через луг. Трава здесь была сочная, зеленая, еще не подозревающая о подкрадывающейся осени.

– Скажи, а если бы папа узнал, что я здесь, в Париже? – напрямую спросил Павел. После того как Таня рассказала ему об откровенном разговоре с отцом, его не оставлял этот вопрос.

Она остановилась, обернулась к нему.

– Я думаю… думаю, он бы арестовал тебя, – откровенно сказала Таня, и пояснила: – Но не потому, что он хотел бы уберечь меня. То, что он знает о моих чувствах к тебе, только бы мешало бы ему исполнить свой долг. Но он – человек долга. И поступил бы так, как велит ему долг и присяга.

– Ты уверена в этом? Неужели последние события на фронте ничего в нем не изменили?

– Наверное, изменили. Не только события, но и возраст.

– Может быть, победа большевиков все же отрезвит его?

– Нет. Он – фанат. И останется таким до самой смерти, – с горестной убежденностью сказала Таня. – Но я все же во что-то верю. В какое-то чудо. Бывают ведь на свете чудеса. Вот и сейчас. Разве я могла даже подумать, что мы еще встретимся с тобой. И где? Во Франции.

– Это чудо ты сотворила сама. Но почему ты пошла в банк к Жданову?

– Все просто. Когда мы только приехали в Париж, по рекомендации папиных друзей пошли за ссудой в «русский банк». Так здесь называют банк господина Жданова. Там я познакомилась с несколькими милыми русскими людьми и с их слов поняла, что так или иначе здесь крутится весь русский Париж. Не только постоянно живущие во Франции, но и приезжие. Вот, собственно, и все.

– Но ты ведь хорошо знала, кто я. Зачем мне светиться в этом белогвардейском гнезде?

– Я подумала, ты вряд ли приедешь сюда нелегалом. Значит, у тебя будет… как это у вас называется… легенда. С нею ты вполне можешь иметь какие-то дела с господином Ждановым. С ним все русские имеют какие-либо дела. Так я подумала, – виновато оправдывалась Таня. – Сказала, что ты капитан и что я тебя люблю. Ну как еще я могла тебя отыскать?

– Ладно! Что жалеть о том, что сделано? Его уже не переделаешь. Посмотрим, что будет дальше.

– Все будет хорошо, – убежденно сказала Таня. – Вот увидишь. Я везучая.

Павел ничего на это ей не ответил. Лишь скупо улыбнулся.

Так, разговаривая, они дошли до подножия холма, на вершине которого стояла мельница. На площадку, к мельнице, подниматься не стали. Им, праздным бездельникам, показалось неуместным оказаться среди людей, ворочающих тяжелые мешки с зерном и мукой. Среди этих припорошенных белым людей они будут выделяться как павлины на куриной птицеферме.

Стоя внизу, они с интересом рассматривали серое, выгоревшее за долгие годы на солнце, продутое ветрами и омытое проливными дождями дерево мельницы. Она неутомимо размахивала крыльями, эта родная сестра таких же вологодских мельниц. Она поскрипывала и потрескивала всеми своими сочленениями, словно тихо жаловалась на свою нелегкую долю.

Они еще долго, взявшись за руки, гуляли по окрестностям, ставшей на время их домом милой деревушки Флёри-ан-Бьер. Отыскали настоящую речку, не широкую, но, во всяком случае, в ней можно было даже поплавать.

Солнце уже перевалило за полдень и хорошо грело.

– Искупаемся? – спросил Павел.

– Да, – охотно откликнулась Таня, и тут же погрустнела. – Но…

– Что?

– Я не взяла с собой ничего пляжного.

– А давай так: я буду купаться вон там, за теми кустами, – осенило Павла. – А ты здесь.

Вода и здесь была такая же холодная, как в том ручье. Видимо, он и питал своей прохладой эту речку. Они весело плескались. Павел подплыл к месту, где купалась Таня.

– Только, чур! Не приближайся! – приказала Таня.

– Не приближаюсь! – Павел нырнул, и вскоре был уже возле Тани. Под водой ухватил ее за ногу.

– Сумасшедший! Я же действительно не умею плавать! – что есть силы закричала она.

Он на мгновенье вынырнул, схватил глоток воздуха и снова исчез под водой. Всплыл он вдали, возле кустов, где разделся.

– Ты красивая! – издали прокричал он. – Ты очень красивая!

– А ты бессовестный! – нарочито сердито отозвалась Таня.

Потом они обсыхали, лежа на прибрежном песке. Таня накинула на себя платье, оно прилипло к ее мокрому телу, и она дрожала.

Павел обнял ее, прикрыл от легкого, но уже знобкого осеннего ветерка.

– Так теплее? – спросил он.

Она не ответила. Задумчиво пересыпала с горсти в горсть мелкий речной песок.

Так провели они еще один день. И еще. Утром, после завтрака, уходили исследовать свою деревушку Флёри-ан-Бьер. И открыли в ней много интересного: старинный замок, озеро, в которое он гляделся вот уже несколько веков, парк, каналы.

Немногим отличалась и соседняя деревня Сели-ан-Бьер. Только здешний замок Куранс был красивее и древнее, платановый парк больше, каналы шире и глубже.

Взявшись за руки, они гуляли по парку, любовались его каналами, скульптурами дельфинов и каменных купальщиц.

Таня упросила Павла зайти в замковую церковь Сент-Этьен, постояли здесь в каменной прохладе.

Откуда-то с высоты на них тихо струилась умиротворяющая органная музыка.

Таня отпустила руку Павла, за которую все время держалась. Краем глаза он заметил, что ее губы беззвучно шевелятся. Затем она, едва заметно, мелко перекрестилась.

Когда они снова вышли на солнце, она сказала:

– Я помолилась, чтобы мы больше никогда не расставались.

– Ты ведь знаешь, что это невозможно. И никакой бог не в силах это изменить.

– Бог, он все может, – возразила Таня. – Но я так его попросила: «Господи, если по каким-то твоим причинам сейчас это невозможно, сделай так, чтобы мы вскоре еще встретились и уже больше никогда не расставались».

– Глупенькая ты моя, – ласково сказал он.

– Я знаю, вы, большевики, все атеисты. Ни во что не верите, – она подняла на него свои большие карие глаза. – А ты – верь! Я знаю, вам запрещают верить. Ленин запретил, или кто там еще. А ты через «нельзя» верь! Никому это не показывай, просто душой, сердцем – верь! – умоляюще шептала она. – Я тоже буду молиться за тебя, за нас. И все сбудется. Обязательно сбудется. Только верь.

Глава одиннадцатая

В Флёри-ан-Бьер они вернулись в сумерках, и еще издали увидели стоящий у ворот знакомый «фиат».

– Кажется, наше время уже истекло, – грустно сказал Павел.

– Нет-нет! Илья Кузьмич обещал мне четыре дня, – со слезой в голосе капризно пролепетала Таня.

– К сожалению, они уже уплыли.

– Я считала. У нас еще восемнадцать часов, – настаивала Таня.

– Они тоже прошли. Ты ошиблась, девочка. Ровно на один день.

– Нет. Вот посмотришь: Илья Кузьмич приехал, чтобы просто проведать нас.

Во дворе их ждали все трое: Елизавета Кузьминична, Жан-Марк и сам Болотов. По тому, как молчаливо и печально они их встретили, и Павел и Наташа поняли: им предстояло вернуться в Париж.

– Я должен был приехать за вами еще вчера, – сказал он, словно бы оправдываясь. – Но я взял грех на душу, соврал, что автомобиль не в порядке.

– Что-то случилось? – спросил Павел.

– Как сказать. Есть кое-какие новости, – уклончиво ответил Болотов. – Словом, ты нужен в Париже.

Таня безмолвно слушала их разговор, и по ее щекам катились слезы.

Елизавета Кузьминична обняла ее за талию, тихо сказала:

– Пойдем, девонька, собираться. Такая у нас бабья доля: провожать да встречать.

В Париж они добежали часа за полтора. Болотов все время молчал либо говорил на какие-то посторонние темы: про дорогу, про погоду. Павел понял: новость, которую он привез с собой, не для посторонних ушей.

Таня всю дорогу держала Павла за руку, время от времени к нему прижималась и с тихой надеждой шептала:

– Ты любишь меня? Мы еще увидимся здесь, в Париже? Правда?

Вместо ответа Павел молча гладил ее руку. Что он мог ей пообещать? Быть может, уже завтра его не будет здесь. Да и не с руки ему эти пешие прогулки по Парижу. Вон сколько знакомых встретил он здесь! Фролова, Миронова, Таню! Ладно, эти – свои, их не нужно опасаться. Но ведь здесь, по этим улицам, вернувшись из командировки в Россию, не сегодня-завтра вновь будет ходить полковник Щукин. Не исключена также его встреча с Микки Уваровым, который часто навещает Париж по служебным делам. И все эти случайные встречи могут для Павла закончиться печально.

– Не знаю, – искренне ответил ей Павел. – Я очень тебя люблю, и ни на день не хотел бы с тобой расставаться. Или, на крайний случай, хотя бы изредка с тобой видеться. Но, к сожалению, не все в моей власти.

– Дай мне хоть знать, если тебе придется уехать, – попросила она.

Все время молчавший, но слышавший весь их разговор Болотов, сказал:

– Если Павел Андреевич внезапно покинет Париж, я вас об этом извещу. Но будем надеяться, что вы еще встретитесь.

– Я вам очень благодарна, – ответила Таня и, немного помолчав, добавила: – За все. За ваше участие.

– Да чего уж там! – смутился Болотов. – Разве не понимаю. Сам еще совсем недавно был молодым.

На рю Колизе Болотов остановил «фиат».

– Не хочу возле самого дома, – пояснил он. – На всякий случай.

Таня тепло попрощалась в Болотовым.

Павел взял из автомобиля ее сумку, пошел ее проводить. Идя рядом, она снова и снова, как заклинание, повторяла:

– Пожалуйста, не забывай меня! Я очень тебя люблю! Не забывай!.. Господи, неужели ты не услышишь мои молитвы?

Потом она остановилась.

– Дальше не надо. Вон там я живу, – она показала ничем не примечательный дом с высокими венецианскими окнами на первом этаже. – У нас небольшая квартирка.

Они еще раз обнялись. Она целовала его и, навзрыд плача, приговаривала:

– Я буду ждать! Я буду очень тебя ждать!

Перейдя через пустынную в эту ночную пору улицу, она остановилась в световом овале под фонарем, обернулась, что-то сказала Павлу.

Он не расслышал.

Тогда она показала рукой: «уходи».

Он вернулся к автомобилю, а она все стояла и глядела ему вслед. И когда автомобиль проезжал мимо ее дома, она все еще продолжала стоять, прислонившись к стене своего дома. Когда они поравнялись, она взмахнула им рукой.

– Ну и куда теперь? – спросил Кольцов, когда ее дом уже исчез за поворотом.

– Туда же, на Маркс-Дормуа.

– Почему вы не говорите о том, ради чего за мной приехали. Что случилось?

– Нашелся Миронов.

– И вы до сих пор молчали! – упрекнул Болотова Павел. – Что он говорит? Какие у него новости?

– Никаких.

– Как это: никаких?

– Так. Ни-ка-ких. Нашел его я. Уже ни во что не веря, я в очередной раз зашел в ваше кафе и увидел человека, по приметам похожего на него. Подходить не стал. Осторожно понаблюдал за кафе. Он сидел там еще больше часа. Ни с кем не общался, явно кого-то ждал. Потом пошел через пустырь в сторону Монтрее. Я огляделся, вроде нигде никого. Один идет. Окликнул его на русском языке. Он остановился. Я спросил, не он ли Миронов? Он так подозрительно на меня посмотрел, и сказал: «Ну, допустим. Что вам надо?» Я ему отвечаю: «Ничего. Вас уже больше недели разыскивает один ваш знакомый», – обстоятельно отчитывался Болотов. – Вашу фамилию я не назвал. Мало ли что.

Нетерпение Кольцова зашкалило за все мыслимые отметки:

– К чему все эти подробности! – почти закричал он. – Саквояж! Он нашел саквояж?

– Откуда я знаю?

– Но вы же с ним разговаривали!

– Я не смог ничего из него выдавить. Он был молчалив, как египетская мумия.

– И вы его отпустили?

– А что я мог сделать?

– Ну хоть что-то же он сказал?

– Сказал. Ну да. Сказал: «Кто меня ищет, тот знает, где меня найти». И все. И ушел. Надеюсь, завтра он снова появится в том вашем кафе.

– Какое «завтра»? Я до завтра не доживу! – взволнованно сказал Павел. – Поворачивайте, едем в Монтрее.

– Нормальные люди в эту пору уже досматривают второй сон, – проворчал Болотов, но все же притормозил и стал разворачиваться.

Только знакомыми ему улочками Илья Кузьмич выехал на бульвар Вольтера, по нему – до площади Наций, и затем до Монтрее. Всю дорогу он угрюмо молчал, выказывая свое недовольство сумасбродством Кольцова и этим, с его точки зрения, бессмысленным ночным путешествием.

На окраине Монтрее Болотов сухо спросил:

– Ну, и куда теперь?

Павел пристально вглядывался в тускло освещенную улицу. Ему казалось, он хорошо запомнил путь к кинофабрике и надеялся либо там застать Миронова, или у кого-то узнать его домашний адрес. Но сейчас, в ночной темноте, он никак не мог сориентироваться. И, наконец, сказал Болотову:

– Надо бы у прохожих спросить, как проехать к кинофабрике.

– Уж не думаете ли вы, что на кинофабрике кто-то ночью работает? – ожидая, когда на пустынной улице кто-нибудь появится, ворчал Илья Кузьмич.

Парочка молоденьких влюбленных подробно рассказала, как проехать к кинофабрике. И вскоре они въехали через уже знакомые Кольцову ворота и остановились возле ярко освещенного павильона. Отбрасывая на асфальт причудливые тени, вокруг павильона сновали люди.

– Это, верно, все русские? – спросил Болотов. – Среди французов таких сумасшедших нет.

Павел не стал слушать его брюзжание. Он торопливо вошел в павильон, издали увидел ярко освещенный уголок декорации, направился туда. Здесь снималась очередная фильма, что-то из русской истории. Под ослепительным светом прожекторов сидели рядышком бородатые дородные ряженые в расшитых золотом кафтанах. Видимо, они изображали в новой фильме бояр. Киносъемщик направлял на них свою, похожую на чемодан, громоздкую кинокамеру. Тут же толпились помощники в рабочих комбинезонах, они что-то замеряли рулеткой. Съемка только готовилась, и поэтому все – и статисты, и пока не занятый работой киношный персонал – были расслаблены, спокойно наблюдали за творческими муками киносъемщика и его помощников.

Присмотревшись ко всему происходящему, Павел увидел знакомого: тощего парубка с вислыми запорожскими усами. Кажется, он работал здесь помощником режиссера. Вспомнил, что это он не так давно уговаривал Миронова изобразить какого-то ездового или ямщика.

Кольцов подошел к парню, взял его выше локтя за руку, спросил:

– Извините, уважаемый! Не подскажете, где сейчас можно отыскать Миронова?

– Юрку? Да он где-то здесь! – парень огляделся по сторонам, кому-то крикнул: – Семен! Где Юрка?

– Был здесь. Должно, спать отправился, – отозвался широколицый толстый парень неестественно тонким бабьим голосом.

– Домой?

– Никак нет. Я пока никого не отпускал. Иван Ильич сказали, что под утро еще понадобятся стрельцы, – обстоятельно отчитался Семен.

– Его вот ищут, – объяснил помощник режиссера..

– Из полиции? Опять что-то натворил?

– Нет, я его земляк, – успокоил всех Павел.

Помощник режиссера принял к сведению слова Кольцова, приказал Семену:

– Приведи его.

– Как же! Приведешь! Мы с ним не в контакте. Норовистый, зараза, как необъезженная коняка. Вчера меня за здорово живешь по физии съездил, – пожаловался Семен.

– Ну отведи вот их. И тут же назад. Скоро Иван Ильич придут, сымать бояр будем.

Болотова, заинтересовавшегося киношной суетой, Кольцов оставил наблюдать за подготовкой к съемке, а сам вслед за Семеном отправился в поисках Миронова в другой конец павильона. Шли уже знакомым Кольцову путем. Он предположил, что если Миронов никуда не сбежал с кинофабрики, то, скорее всего, спит сейчас в своем закутке, во всеми забытой до поры до времени капитанской рубке.

Там его и нашли.

– Юрка! К тебе пришли? – еще издали прокричал Семен.

В ответ была тишина.

– Норовистый, гад. Чуть что, сразу кулаками машет, – снова пожаловался Семен и, подойдя к самой лесенке, ведущей в капитанскую рубку, опять прокричал: – Слышь, Юрка! За тобой пришли!

– Кто? – донесся из рубки голос Миронова.

– Кто-кто! Полиция!

– Скажи полиции, у меня сегодня не приемный день. Пускай завтра приходят, – лениво, сонным голосом, отозвался Миронов.

– Понимает, гад, шутки! – восхищенно улыбнулся Кольцову Семен. – Вы тут теперь сами. Может, выпил. Так вы его малость по щекам. Не любит.

И Семен исчез в лабиринте перегородок. А Павел поднялся по шаткой лесенке к двери капитанской рубки. Увидел на вращающемся стуле развешанную одежду Миронова, а потом и его самого. Он лежал на полу рубки, на вымощенной из различного киношного тряпья, постели.

Миронов поднял голову, попытался в павильонных сумерках разглядеть, кто посмел его потревожить. Пошарил рукой по полу, нащупал спички и зажег стоящий на полу рядом с ним керосиновый каганец. Разгораясь, он постепенно осветил капитанскую рубку.

– Вы? – удивленно сказал Миронов, узнав Кольцова. – А я уж подумал: пропала моя работа. Подумал, видать, вам этот саквояж, как козе пятая нога.

– Где он? – спросил Кольцов.

– Триста франков пришлось отдать, – канючил Миронов. – Не, не за него, конечно. На обмен. Уперлись рогами: настоящая кожа, хорошая работа, новый, красивый. Пришлось купить им еще красивее.

– Потом подробности! – нетерпеливо сказал Кольцов.

Но Миронов продолжал монотонным скаредным голосом отчитываться:

– В Ниццу за ним ездил. Этим молодоженам взбрело в голову в Ницце провести медовый месяц. Пришлось ехать. Сто сорок франков билет. Туда и обратно. Сплошное разорение.

– Слушайте, Миронов! Я вас сейчас убью! – закричал Кольцов. – Дайте мне в руки саквояж, и после этого я готов хоть сутки слушать ваш свинячий бред.

– Саквояж – вон там, под тряпьем, – указал Миронов на кучу какой-то ветоши.

– Вы сумасшедший, Миронов! – Кольцов стал разгребать старые занавески, до дыр заношенные рубахи, вытертые бушлаты и шинели, остатки каких-то ковриков и подстилок. Наконец, нащупал ручку саквояжа. Потянул за нее. Саквояж был пустой и легко высвободился из-под наваленной на него ветоши. Сердито сказал: – Его же здесь могли украсть.

– В мои апартаменты никто ни ногой. Четверо суток здесь хранился – и ничего.

Чемодан стоял на полу перед Кольцовым. По подробным рассказам шорников еще там, в Москве, и по недавним воспоминаниям Старцева и Бушкина, это, похоже, и был тот самый саквояж. Добротный, из толстой бычьей кожи, перехваченный двумя широкими ремнями, с изящными круглыми рантами, прошитый шелковым шнуром мелкими ровными стежками.

Павел провел рукой по коже, слегка придавил пальцами рант, изящной тонкой колбаской опоясывающий крышку, и почувствовал под пальцами едва ощутимые бугорочки. По всей видимости, это и были бриллианты.

– Видите, я сдержал свое слово, – не преминул напомнить Миронов, одеваясь. – Надеюсь, потраченные мной деньги вы вернете? Вкруговую семьсот франков. Гостиница, питание, то, се. Деньги – это вода, – сказал какой-то мудрец. Я бы уточнил: деньги – это воздух. Они находят крошечную дырочку и незаметно улетучиваются. Аванс, если помните, был всего лишь четыреста франков.

Кольцов сунул руку в карман, извлек пятисотенную бумажку.

– Вот вам еще пятьсот. Четыреста и пятьсот, по-моему, это и будет семьсот.

– У вас в гимназии был хороший учитель арифметики.

Павел был щедр и расточителен. С его души спадала тяжесть, отступала нервотрепка, колотившая его все последние дни. Свершилось то, на что он никак не рассчитывал. Нет, он не поедет сейчас на Маркс-Дормуа. Он все равно не сможет нынешней ночью спать. Он разбудит Жданова и Фролова, и пусть они при нем, ночью же, взрежут эти проклятые ранты и выложат на стол то, что отобрало у него, по меньшей мере, десять лет жизни. Никак не меньше. И на этом он ставит точку! К чертям собачьим эту работу, это постоянное хождение по лезвию бритвы. Не тот возраст, не те нервы.

– Вы правильно тогда подумали, саквояж действительно прихватил Раймон. Точнее, кореша его. Раймон-то сам раненый был. Вот они и принесли его ему домой, – сбивчиво и бестолково рассказывал Миронов. Он хотел во что бы то ни стало до конца изложить свою поисковую эпопею Кольцову. Ждал восхищения, похвалы, – Это когда у них завязалась там драка, на саквояж свалилась оборванная занавеска. Поэтому ажаны его не заметили. А то прихватили бы и этот.

Кольцов стал вслушиваться. Все эти дни они строили различные предположения о судьбе этого саквояжа. А ларчик открывался совсем просто.

– С Раймоном я легко договорился, – продолжал Миронов. – Я, сказал мне Раймон, без всякой жалости отдал бы его тебе. На кой хрен он мне. Я не какой-нибудь банкир, что б с такой богатой коробкой по Парижу ходить. А дальше Парижа я нигде не бываю. Но, сказал мне Раймон, к сожалению, я его уже подарил. Корешу. У того дочка замуж выходила, и он Раймона в гости пригласил. У них, как и у нас в России, на свадьбе принято что-то молодым дарить. И не какую-то там дребедень, а что-то путное. Что? А тут, в аккурат, перед глазами Раймона стоит этот дармовой саквояж. Сотни на две тянет, не меньше. Раймон и отнес его. Гости, говорит, писались кипятком от такого подарка. У них у каждого, то ли деревянный, то ли фанерный. А тут настоящий буржуйский.

– А в Ницце как оказался? – все еще ничего не понимая, спросил Кольцов.

– За ним же, за этим саквояжем, и поехал. Молодые туда на медовый месяц отправились. Я – за ними. Еле в Ницце их нашел. Сколько мне перед ними пришлось на старости лет Ваньку валять, чтоб подозрение не вызвать! Поначалу ни за что не хотели отдавать. Свадебный подарок, все такое. А я им: папаша мой шорником был, перед самой смертью этот саквояжик мне сладил. Что б помнил, сказал. А они – ни за что! Я уж и слезу пустил: папаша, говорю, в скором времени преставился, только и памяти о папаше – этот саквояж. Еле уговорил. Я им шикарный чемодан купил. За триста франков.

– Это мы уже проехали, – напомнил Кольцов. – Мне осталось только сказать вам спасибо. От души.

– И это все? – разочарованно спросил Миронов. – А обещали золотые горы.

– Все, что обещал, выполню. В этом не сомневайтесь. Вероятнее всего, уедем уже в ближайшие дни. И, кстати, я должен постоянно знать, где вы, как с вами связаться.

– Здесь, – сказал Миронов. – Пока что это мой дом. Присмотрел тут, в окрестностях Парижа, небольшой рыцарский замок, но пока на него не хватает самой малости денег. Да! С часа до двух я, как правило, бываю в знакомом вам кафе.

Миронов пошел провожать Кольцова. На полпути остановился:

– Вы бы все же проверили саквояж. Я дно хорошенько прощупал, вроде как нет там никаких бумаг.

– В них уже отпала надобность.

– Выходит, зря старался. Так может вы это… Может, подарите мне его на память?

– Нет, – покачал головой Кольцов и весело продолжил. – Мой папа не был шорником, но все равно я оставлю его себе.

– На память о Париже?

– О Париже у меня останется на память кое-что другое. Рубцы на сердце. Саквояж износится, и я его в конце концов выброшу, а рубцы останутся до конца жизни.

Миронов не совсем улавливал, о чем говорит Кольцов. Ему только показалось, что говорит он не о саквояже и не о Париже, а о чем-то только ему одному понятном.

– До чего же вы мне нравитесь, товарищ Кольцов. У вас есть что-то от настоящего одессита. Тот же одесский юмор и та же одесская печаль! – и, немного помолчав, добавил: – Очень не хотелось бы в вас разочароваться.

– Не беспокойтесь, Юрий Александрович! Я не разочаровался в вас. Постараюсь отплатить вам той же монетой.

Глава двенадцатая

Уже было за полночь, когда они подняли с постели Фролова. Он жил пока, временно, совсем недалеко от банка, в небольшом уютном отеле на бульваре Мадалены. Банк находился на площади Согласия, и Фролов предпочитал ходить на работу пешком.

Жданова пока решили не будить. Саквояж положили посредине небольшой комнаты, точнее, кабинета Болотова, и каждый из них уже не один раз провел пальцами по рантам, чтобы убедиться, что в них что-то спрятано. Внешне ничего нельзя было разглядеть, но если жестко помассировать рант, под пальцами угадывались бугорки.

– Предлагайте, как лучше? Выпороть рант или разрезать? – спросил Фролов.

– А это, как в том анекдоте. Пришли к раввину муж и жена. Выдают дочку замуж. Просят у мудрого раввина совета: как одеть дочку на первую брачную ночь? В беленькую сорочечку с красной полоской, или в красную – с белой полоской, – стал рассказывать анекдот Болотов. При этом он рылся в ящиках своего письменного стола, извлек оттуда поначалу изящный перочинный нож, а затем ножницы.

– Какую-нибудь коробку! – тоном хирурга коротко подсказал Кольцов.

Они сейчас и в самом деле были похожи на бригаду врачей, готовящихся к сложной операции.

– Ну-ну, и что раввин? – напомнил Болотову Фролов.

– А что раввин! Сказал… ага, сказал, хоть выпорете вы ранты, хоть разрежете, а саквояж все равно придется выкинуть. Мудрый был раввин.

Фролов не сразу, но спустя короткое время расхохотался. Смеялся и Кольцов. Лишь Болотов, как и подобает хорошему рассказчику анекдотов, оставался серьезным.

Отсмеявшись, Фролов спросил:

– Ну, кто смелый?

– Давайте, я! – сказал Кольцов. – Я люто возненавидел этот саквояж. Кажется, ничто в жизни мне не доставило больших неприятностей и хлопот.

Кольцов взял со стола ножницы и попытался воткнуть их острые концы в кожу ранта. Но кожа была толстая, лосиная, и ножницам не поддавалась.

– Ножичком попробуй.

– Без сопливых.

– Надо сперва ножичком надрез сделать, и как по маслу пойдет.

Они священнодействовали. Но саквояж сопротивлялся. Он упрямо не хотел открывать свою тайну.

Наконец, Кольцов с трудом сделал ножичком надрез и, немного помучившись, выколопнул оттуда первый бриллиант. Показывая, Кольцов положил его на ладонь, он перекатывался на ней, рассыпая вокруг себя голубые искры.

– Стекло и стекло, – разглядывая бриллиант, пренебрежительно сказал Павел. – Ну что в нем такого необыкновенного?

– Цена, – коротко объяснил Болотов, и добавил: – Эта кроха стоит порядка тридцати тысяч франков.

– Это и удивляет. Одурело человечество. Порой из-за этих стекляшек войны начинаются. Или наоборот. Вот мы, к примеру. Вложим каждому большому французскому чиновнику по такому камешку в руку, а не сторгуемся – еще по одному: война и закончится. Так, что ли?

– Ну не так примитивно, – сказал Болотов.

– А как? Меня это давно интересует: как большим чиновникам, политикам взятки дают? Нет, серьезно. Что, пришел к нему на прием, отдал ему камешек и сказал: «Ты уж, браток, постарайся. Скажи в конгрессе или в парламенте про нас хорошие слова. Поддержи, словом!»

– Если огрублять, то приблизительно так и происходит. Беседуешь с таким чиновником раз, второй. Намекаешь: неплохо бы, дескать, если бы вы поддержали нас в том и в этом. Наблюдаешь, как реагирует. Когда понимаешь, что он уже созрел, говоришь волшебные слова. Ну что-то вроде: «Наша благодарность будет выше ваших ожиданий». Или что-то в таком роде.

– Это понятно. Ну а потом? Сам факт вручения взятки? Как купцы чиновникам? В конверте? Или щенками? – настойчиво допытывался Кольцов. – Или все же как-то хитрее, менее унизительно? Тут ведь оба находятся в унизительном положении: и тот, кто берет, и тот, кто дает.

– Бывает, и в конверте. Если определяешь, что с этим можно особо не церемониться, что этот за деньги мать родную продаст. Но чаще, все же, по-другому. Тут, Павел Андреевич, целая наука, выработанная веками. По большей части устраивается целый спектакль. Взятку камуфлируют под проигрыш в карты или в бильярд. Можно устроить так, чтобы нужный человек выиграл в лотерею. Человечество выработало десятки остроумных способов вручения взяток.

– У меня в молодости пару раз были такие случаи: надо было дать взятку – и не сумел. Постеснялся. Пожалуй, что даже и побоялся. Подумал, что мне деньги в лицо швырнут, – вступил в разговор Фролов. – А когда в Стамбуле стал работать, и сам брал, и другим давал, не моргнув глазом, безо всякой опаски. У турков с этим просто: «бакшиш».

– Во Франции сложнее, – сказал Болотов. – Тут иногда неделя или месяц проходит, пока нужный человек до взятки дозреет. Потом-то уже проще. Потом уже можно и не церемониться.

Разговаривая, Павел продолжал свою работу. Постепенно приладился, и теперь уже после взмаха ножом посылал в коробку еще один или пару бриллиантов.

– Семнадцать, восемнадцать, – разговаривая, Болотов не забывал считать извлеченные Кольцовым бриллианты.

– На боковушке саквояжа пошли крупнее, – заметил Кольцов. – Поглядите, этот чуть не с горошину.

– Увеличительное стекло бы! – высказал пожелание Фролов.

Болотов сходил в операционный зал банка и принес оттуда лупу десятикратного увеличения. Они, как дети, передавали ее из рук в руки и увлеченно рассматривали рассыпанные по дну коробки бриллианты.

– Я такие, как эти, только на картинках видел, – сказал Кольцов. – У матери кольцо было, на нем несколько бриллиантиков. Верите, нет, величиной с маковое зернышко. Может, чуть больше.

– Эти – коллекционные. Отборные. Очень дорогие, – пояснил Болотов. – Через мои руки их здесь много прошло. А такие не часто присылали. Чистой воды, как называют такие бриллианты ювелиры. Вот этот, к примеру, тысяч на триста франков потянет. А то и более.

Под утро, когда они уже почти заканчивали свою ювелирную, в прямом и переносном смысле, работу, дверь отворилась, и к ним в комнату бодро вошел Жданов.

– Что не спите, полуночники?

– А вы?

– Вам положено ночами спать. Сон – первейшее благо молодости. А бессонница – проклятие старости.

– Сто восемьдесят шесть, – громче обычного объявил Илья Кузьмич, принимая у Кольцова и опуская в коробку очередной бриллиант. И поняв, что не пробудил в Жданове любопытство, спросил: – Борис Иванович, скажите, вас можно чем-нибудь удивить?

– Несомненно. И чем же?

– Это вот – тот самый саквояж, из-за которого нас столько времени лихорадило! – тоном факира произнес Болотов. – И мы извлекаем из него бриллианты!

– Да ведь я все знаю, – хитро улыбнулся Жданов.

– Как? Кто вам мог сказать?

– «Конспираторы»! Я еще не успел заснуть, когда вы приехали. И видел все в окно. И вас, и саквояж, который вы с собой несли. А до этого, если помните, вы доложили мне, – обратился он к Болотову, – что отыскали этого… Миронова. Так не откажите старику в умении, после такого количества информации, легко обо всем догадаться.

– Но почему же, в таком случае, вы не спустились к нам сразу? – удивился Фролов.

– Но вы почему-то не позвали меня. Я решил, что вы готовите мне сюрприз. Не мог же я лишить вас такого удовольствия.

После этих слов Борис Иванович вышел в коридор и тут же вернулся с двумя бутылками шампанского в руках.

Нет, Жданов и в своем преклонном возрасте оставался все таким же, как и прежде, молодым душой, мог иногда подурачиться и устроить розыгрыш своим друзьям, любил вино и остроумную шутку.

– Доставайте, Илья Кузьмич, бокалы. Разве это не повод отметить ваш успех?

– Наш успех! – едва ли не хором сказали остальные.

– Не будьте подхалимами. Это целиком и полностью ваша заслуга. А если быть до конца честным, это заслуга Павла Андреевича.

– Ну, тут уж я не согласен, – возразил Кольцов. – Делим успех на всех четверых. Поровну. И точка! – но тут же поправился. – Нет, на пятерых. Но в первую очередь это заслуга Юрия Александровича Миронова. Не окажись он когда-то на нашем с Петром Тимофеевичем пути, мы сейчас, возможно, отмечали бы этим шампанским наше поражение.

– Все правильно, – согласился Жданов. – Не будем спорить. Кто-то из великих сказал: у поражения один виновник, у победы – всех не счесть. Важно, что мы с вами все же пьем за успех, за победу.

Когда шампанское было допито, Жданов, по давней привычке, стукнул своей тростью о пол.

– Все! Пошумели, порадовались – и хватит. Вернемся к делу. Ну-ка, показывайте свою добычу.

Ему передали коробку.

– Сто девяносто два бриллианта, – подсказал Болотов.

– Тут еще три-четыре, – вновь приступил к своей работе Кольцов.

Жданов перебирал пальцами бриллианты, Время от времени один какой-то извлекал из коробки и долго рассматривал его в лупу.

– Ишь ты! Какой красавец! – восхищенно говорил Жданов и, держа его на открытой ладони, пристально рассматривая, объяснял: – Это так называемый тройной бриллиант. Тридцать две фасетки на коронке, и двадцать четыре – на кюлассе. Всего пятьдесят шесть граней. Даже не трудитесь считать.

– Дорогой? – поинтересовался Фролов. Его не приводили в восторг все эти туманные заклинания: «фасетки, коронки, кюлассы», не восхищал блеск и сияние самих бриллиантов. Он был человеком долга. И его долг был сейчас: как можно выгоднее, дороже продать эти бриллианты и вырученные на них деньги передать товарищам, только ему и Жданову известным, давно внедренным во французскую жизнь. А уж они знали, как этими деньгами распорядиться на пользу новой России.

– Мог бы быть и дороже. Старая английская огранка, – пояснил Жданов и вынул из коробки другой, медового цвета. – Этот вот – редкостный экземпляр. Двойной. Голландская грань. И уникальный по цвету… А вот этот «дикштейн». Октаэдр. Тоже довольно высоко ценится. Здесь почти нет обычных, рядовых камней.

Кольцов наконец поднялся с колен, опустил в коробку еще несколько бриллиантов.

– Все! Последние три!

– Всего сто девяносто пять, – подытожил Болотов. – Хорошая посылка. Давно такую не упомню.

– И качеством на этот раз лучше, – перебирая в коробке бриллианты, сказал Жданов.

– И что, все в распыл? – недоброжелательно спросил Кольцов.

– На то они и присланы, – Жданов внимательно взглянул на Кольцова, – А вам что? Жалко?

– Мне на них плевать, мне они душу не греют. Но если с другой стороны посмотреть, они ведь российские. Российское, то есть, богатство. Так какого черта мы обогащаем им французов? Вот этого я не понимаю.

– А ведь мы с вами на эту тему говорили, уважаемый Павел Андреевич, – напомнил Жданов. – И Иван Платонович тоже огорчался, что оказался втянутым в эту бессовестную торговлю. Я тоже не в восторге. Но разоренной России сейчас и здесь нужны деньги. Франки. И немалые суммы. Как прикажете мне поступать?

Все промолчали. Знали, зачем Москва слала сюда бриллианты. На вырученные после их продажи деньги Советская Россия пыталась купить мир. А дороже мира ничего на свете нет. Разве что жизнь. Брат и сестра. Они всегда рядом.

– Не знаете? – жестко продолжил Жданов и с горечью зачерпнул горсть бриллиантов. – А я знаю. Этих мне нисколько не жалко. С ними я без сожаления расстанусь. А вот эти, – он стал извлекать из коробки и выкладывать на ладони более крупные бриллианты, рассыпающие вокруг себя благородные отблески. Эти мы пока прибережем. Если сумеем обойтись без них, они снова вернутся обратно в Россию. А нет – пожертвуем и ими. Жизнь людей дороже этих камешков. Простите за столь высокие слова.

Едва только бриллиантовые хлопоты свалились с плеч Кольцова, он стал настаивать на быстрейшем отъезде в Россию.

Возвратиться тем же путем, которым он ехал сюда – через Германию и Польшу, – как оказалось, пока все еще было невозможно. Война с Польшей то прекращалась, то вновь возобновлялась, переговоры о мире затягивались и осложнялись различными нотами и меморандумами, и надежд на скорое подписание мирного договора пока все еще было мало. Поляки охотно и беспрепятственно пропускали через свою страну покидающих Советскую Россию, но не разрешали возвращение.

Два битых дня Жданов потратил на улаживание бесчисленного количества таможенных формальностей, чтобы отправить Кольцова этим, более коротким и удобным путем. Германия давала разрешение на пересечение своей территории. Но с поляками договориться не удавалось. И Жданов, в конце концов, в отчаянии сдался.

Оставалась еще одна дорога, более длинная и менее удобная: Париж – Берлин – Штральзунд, далее морем до Стокгольма, а оттуда уже – до Петрограда. Путь до Стокгольма не сулил никаких неприятностей. А вот дальше…

Швеция все годы, пока длилась Гражданская война, занимала нейтралитет и не имела с Россией никакого официального сообщения. Но все же небольшие сумасшедшие торговые суденышки иногда, вопреки всем страхам и рискам, ухитрялись пробиваться сквозь блокированную Антантой Балтику и добирались до Петрограда. Но случалось, что, покинув берега Швеции, эти маломощные скорлупки навсегда бесследно исчезали.

И все же Жданов склонялся именно к этому маршруту, и убедил остальных, прежде всего Кольцова. Предпочтительнее он виделся отсюда, из Парижа, только потому, что в Швеции, точнее, именно в Стокгольме, можно было рассчитывать на реальную помощь. Там, на Аппелбергсгатан жил Эспер Эгирют, опытный мореход, владелец небольшого судна, который не однажды помогал большевикам добираться до Петрограда. За два года он помог шести посланцам Жданова, и они без особых приключений достигли Петрограда. Последний раз, пять месяцев тому назад, с его помощью этот маршрут преодолели два представителя иностранного отдела при ВЧК.

Но после на связь с Эспером Эгирютом больше никто не выходил. Мало ли что с ним за это время могло случиться. А зафрахтовать какую-либо посудину своими силами, не имея в Стокгольме знакомых, было почти невозможно.

Поэтому был продуман и запасной вариант. Если Эспер Эгирют по каким-то причинам не сможет Кольцову помочь, оставалось одно. Из Стокгольма переправиться в Гельсинфорс. Это было реально. Строгого пограничного или таможенного контроля между Швецией и Финляндией не было. Дальше на различных попутках добраться до приграничной с Россией полосы и уже пешком – благо, граница была дырявая – перейти на советскую сторону.

Остановились на этом маршруте. Собственно, иного варианта и не было.

Когда Болотов собрался ехать на вокзал брать билет на поезд до Штральзунда, Кольцов напомнил ему:

– Надеюсь, вы не забыли? Я еду не один.

– С дамой? – с пониманием спросил Илья Кузьмич, предполагая, что речь пойдет о Тане.

– С Мироновым.

– Да, но…

– Об этом мы, кажется, договорились, когда я только собирался предложить ему заняться поисками саквояжа, – твердо сказал Кольцов. – Ни Жданов, ни Фролов, насколько я помню, возражать не стали.

– Никаких вопросов. Но… ведь это можно Миронову сделать и несколько позже. Я имею в виду отъезд Миронова в Россию. Вот-вот наладится регулярное сообщение через Польшу, все было бы проще. А сейчас…

– Я это обещал Миронову, – стоял на своем Кольцов. – Свои обещания обычно стараюсь выполнять.

– Простите, Павел Андреевич, но я должен посоветоваться.

– Да, конечно. Только имейте в виду: я не прошу, я на этом настаиваю.

Этот разговор состоялся на Маркс-Дормуа утром. А уже к полудню Болотов вернулся с ответом Жданова. Старик возражать не стал. Будучи сам человеком слова, он понял Кольцова. Фролов тоже поддержал Кольцова, но по другой причине. Пребывание Миронова в Париже, знавшего, кем на самом деле он является, Фролова не совсем удовлетворяло. Мало ли как сложатся обстоятельства в дальнейшей жизни Миронова и как он себя поведет, если возникнут худшие? Фролов стремился застраховать себя и с этой стороны.

Вся вторая половина дня ушла на поиски Миронова и на оформление билетов, благо у Миронова оказался его старенький российский паспорт, который пока еще признавался во всем мире.

Вечером Жданов, Фролов и Болотов заехали за Кольцовым, увезли его в Люксембургский сад, где в маленьком уютном ресторанчике устроили для него прощальный ужин. Говорили хорошие напутственные слова, желали попутного ветра, а от Штральзунда – семь футов под килем.

Путь от Стокгольма до Петрограда был непредсказуем, и каждый, ступивший на него, мог рассчитывать только на везение и удачу. Поэтому Жданов сказал очень короткое напутственное слово:

– Ты, Павел, только там, в Стокгольме, не бравируй. Шведы, конечно, не враги нам, но пока еще и не друзья. Смотри в оба. В случае чего, тогда через Финляндию.

– Во всяком случае, до Швеции уже стали долетать российские ветры. Они подскажут, – добавил Фролов. – Я верю, что тебе и на этот раз повезет. Мне это важно: верить в тебя. А ты не очень надейся на свою удачу. Она расслабляет. Ты все до миллиметра рассчитывай, тогда наверняка повезет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

В анкетах о своих профессиональных пристрастиях он писал: «агрономия и военное дело». Но первым делом ставил агрономию, потому что все чаще думал о мирном времени и о своем месте в нем. О войне думать не хотелось. Он родился и вырос здесь, в этих прокаленных горячим солнцем краях, любил их и не мыслил свою жизнь вне этой земли.

Война здесь закончилась. Войска эмира Бухарского были им разбиты и рассеяны по огромным песчаным просторам и горам. Туркестанский фронт ликвидировался, и его командующий Михаил Васильевич Фрунзе доложил об этом Москве. В Туркестанском краю наступил мир, но пока еще зыбкий, неустойчивый, тревожный. Его еще надо будет утверждать, возможно, даже с оружием в руках. Дехкан донимали недобитые банды басмачей.

Тогда и родилась у него мысль: создать здесь, неподалеку от Ташкента, пока что один большой опытно-показательный городок. Фрунзе довольно ясно его представлял: дехкане будут здесь жить коммуной, обрабатывать свою землю, выращивать урожаи хлопка и зерна, заниматься животноводством – и сами же станут распоряжаться всем созданным ими богатством. Мужчины получат право носить оружие и смогут защитить коммуну от любых посягательств.

Если опыт окажется удачным, в дальнейшем на всей территории Туркестанского края встанут десятки, а, возможно, и сотни подобных коммунистических городков.

Свои соображения Фрунзе изложил руководителям только что возникшей Туркестанской советской республики. Идея всем понравилась, ее одобрили.

Свое будущее Михаил Васильевич видел в такой коммуне. Он наконец-то станет заниматься тем делом, о котором втайне мечтал все последние годы. Земли здесь богатейшие, но им нужна вода. Воды избыток поблизости, в Семиречье, надо лишь придумать, как часть этих вод направить сюда, в засушливые и пустынные степи.

Вскоре у него появились единомышленники: агрономы, ирригаторы, которых тоже увлек этот необычный и дерзкий проект. Порой они ночи напролет фантазировали над картой будущей коммуны, что-то уточняли, много спорили. И были счастливы.

Бывший адъютант Фрунзе Сергей Сиротинский, оставшийся при нем помощником, отыскал где-то большую, страниц на двести, амбарную книгу, и Михаил Васильевич стал записывать в нее свои размышления по поводу обустройства будущей коммуны.

Но 10 сентября все эти планы Михаила Фрунзе в одночасье рухнули. В это день он получил телеграмму: «Немедленно выезжайте в Москву, назначаетесь командующим на другой фронт».

Вот и все! Вот и кончилась его мирная жизнь. Слишком рано расслабился. Туркестан – лишь один огненный очаг, который удалось погасить. А сколько их еще бушует по всей огромной России! На Дальнем Востоке хозяйничал атаман Семенов. С запада с лозунгом «от моря до моря», то есть, от Балтийского и до Черного, наступал пан Юзеф Пилсудский. На юге, в самом центре России, продолжались ожесточенные бои с войсками барона Врангеля. Это был, пожалуй, главный и самый опасный очаг войны. Выдохшийся в затяжных боях барон в последнее время резко изменил тактику и стал направлять все свои удары на Правобережье Днепра, с тем, чтобы двинуть свои войска на запад, на соединение с наступающим со стороны Львова Пилсудским. Юго-Западный фронт не справлялся с поставленными ему задачами. И советское командование вынуждено было принять решение об образовании еще одного фронта – Южного.

Фрунзе подумал: вероятнее всего, ему предстояло принять на себя командование этим фронтом.

Уже в поезде – а дорога от Ташкента до Москвы заняла несколько суток, – Михаил Васильевич подолгу сидел над картой Новороссии и, лишь приблизительно зная расстановку противоборствующих сил, пытался мысленно проникнуть в дальнейшие намерения Врангеля. Во всяком случае, Приазовье и Северную Таврию он изучил до самых мельчайших подробностей, что ему уже в скором времени очень пригодилось.

Замелькали московские пригороды. Фрунзе и несколько его проверенных боевых товарищей, которых он пригласил с собой, уже стали готовиться покинуть вагон и поближе к выходу подносили вещи. Заканчивалась длинная и утомительная дорога, настроение у всех было несколько приподнятое, они перебрасывались шутками, смеялись.

Наконец поезд остановился. И тотчас в вагон вошли несколько матросов в черных бушлатах, крест-накрест перепоясанные пулеметными лентами, с болтающимися у колен деревянными кобурами маузеров. Их лица были непроницаемы.

Один их них, в лихо сбитой на затылок фуражке, хозяйской походкой вразвалочку прошел по коридору, переступая через чемоданы, фанерные ящики, корзины с фруктами и умело перевязанные шпагатом удлиненные туркестанские дыни.

– Товарищ Фрунзе? – тусклым казенным голосом спросил он, подойдя к Михаилу Васильевичу.

Фрунзе обратил внимание на металлический щиток на рукаве матроса с надписью «Бронепоезд Председателя РВСР».

– Да, я – Фрунзе, – и добродушно добавил: – Как я понимаю, первым представиться старшему по званию должны были бы вы.

– Царские правила! – нисколько не смутился матрос. – Лев Борисыч всю эту генеральскую бюрократию давно отменил.

– Лев Борисыч? Это кто же? – Фрунзе словно бы не понял, о ком идет речь.

– Председатель Реввоенсовета товарищ Троцкий, – пояснил матрос.

– Интересно. Взял, значит, и отменил? А мы и не знали. До нас, в Туркестан, эта новация еще не дошла. Далеко! – и затем спросил: —И зачем же вы припожаловали?

Рядом с Фрунзе встал Сергей Сиротинский, который ко времени их отъезда из Ташкента вновь стал адъютантом. На его лице отражалось удивление от такой бесцеремонной и казенной встречи. Он полагал, что не этого заслужил Михаил Васильевич от Москвы, и никак не мог понять, что бы все это могло значить.

– Тут такое дело, – замялся матрос, начиная понимать, что происходит что-то не то. Но приказ есть приказ, тем более, приказ самого Троцкого, – приказано произвести обыск.

– Обыск? Кто поручил? – удивился Фрунзе.

– Товарищ Троцкий, – матрос извлек из бокового кармана бушлата вчетверо сложенный листок, протянул его Фрунзе и чуть посторонился, словно уступая место самому Председателю Реввоенсовета. – Там все написано.

Фрунзе прочитал записку: «Подателю сего комиссару Тимохову поручено произвести обыск в салон-вагоне Фрунзе». И все. И никаких объяснений. Лишь знакомая Михаилу Васильевичу размашистая подпись Троцкого.

Странный документ. Странная встреча. Что бы все это могло значить?

Друзья и попутчики Фрунзе, командиры его дивизий и некоторых полков, во время всего этого разговора все ближе подступали к Фрунзе, словно готовились защитить его. В их глазах была решительность. Они вопросительно смотрели на своего командира, будто ждали его команды. Но Фрунзе не поддался их настроению.

– И что же вам поручено найти? – миролюбиво спросил у несколько растерянного морячка. Трое подчиненных Тимохова стояли поодаль и сосредоточенно рассматривали потолок вагона, ожидая, чем все это кончится.

– Ничего такого не сказали, – пожал плечами Тимохов. Он уже успел хорошо рассмотреть спутников Фрунзе, и по их лицам понял, что все это может не кончиться добром.

– И все же? – настойчиво допытывался Фрунзе.

– Я и говорю: ничего такого. Попросили посмотреть, может, чего не того… ну, мало ли… – совсем запутался Тимохов.

– Ну так приступайте. Выполняйте поручение. Ищите то, не знаю что.

– Да чего тут, – стал выгребать к берегу моряк. – И так все видно, чего искать.

И он отступил назад, давая понять своим подчиненным, что пора уходить. Они тут же развернулись и направились к выходу.

– Извините, если что не так. Я думал, какой другой Фрунзе. А вас-то я хорошо знаю, – с облегчением сказал Тимохов.

– Откуда? – Фрунзе понял, что посланец Троцкого и сам уже не рад, что ввязался в это предприятие с обыском, и пытался хоть как-то сгладить впечатление от невольной, нанесенной ему своим визитом, обиды.

– Не то, чтоб лично знаю. Но много слыхал. Вы – тот самый Фрунзе, что в Туркестане с басмачами воевали?

– Тот самый.

– А теперь, значит, сюда?

– Ну зачем же сюда? Здесь и одного Троцкого вам за глаза хватит. А мы куда-то дальше поедем, там будем воевать. Война пока не отпускает.

Матрос не уходил. Немного помялся, словно набирался решимости, и затем сказал:

– А можно вас спросить, товарищ Фрунзе?

– Спрашивай.

– Нельзя ли, в случай чего, до вас перейти?

– Только с разрешения Троцкого.

– А если без разрешения?

– Боишься, что накажут за недобросовестное выполнение приказа?

Тимохов промолчал. Он смотрел себе под ноги, внимательно рассматривая носки своих ботинок.

– Можно, конечно, и без разрешения, – понял Тимохова Фрунзе. – Только тут вот какая загвоздка. Я непосредственно красноармейцами не командую. Спроси вон у моих командиров. Может, кто из них согласится взять такого бедового?

Тимохов поднял глаза на командиров. Те изучающе смотрели на него, их лица подобрели, прояснились. Кто-то ему улыбнулся.

– Ну, так как? Может, кто возьмет к себе этого лихого моряка Тимохова? – спросил у своих командиров Фрунзе.

Командиры долго не отвечали. Наконец один из них, седой, с бурым сабельным рубцом на щеке, неторопливо сказал:

– Хлопец, видать, обстоятельный. Можно и взять. Особенно, если в пластуны согласится.

– А хоть и в пластуны. Надоело на поезде кататься. Дела хочу, – оживился Тимохов и тут же спросил: – А как вас найти?

– Это – просто, – и седой командир объяснил: – Спроси, где товарищ Фрунзе воюет. Там и нас найдешь.

– Ну, тогда до свиданья. Надеюсь, еще свидимся, – и Тимохов направился к выходу.

– Погоди! – остановил его Фрунзе.

Тимохов остановился и вопросительно взглянул на Фрунзе.

Михаил Васильевич склонился над горкой туркестанских дынь, выбрал одну, тяжелую, ласково, как ребенка, похлопал ее ладонью:

– Хотел было Троцкому подарить. Да жалко стало, – и протянул ее Тимохову. – Возьми. Только на бронепоезд не неси. Троцкий отнимет.

– Не! Не возьму! – спрятал руки за спину Тимохов. – Не заслужили.

– Ну почему же? Быстренько во всем сориентировались. Сообразили, что к чему. Очень даже заслужили. Держи!

Тимохов смущенно принял их рук Фрунзе дыню.

– Спасибо. И еще раз извините, если что не так.

– Будем считать, что все так.

Тимохов ушел.

Фрунзе вынул из кармана записку Троцкого, еще раз взглянул на короткий оскорбительный текст.

– Подлец, – тихо, скорее сам себе, сказал он и мелко порвал листок.

Несколько позже, когда Фрунзе и его команда в сопровождении встречающих покидала Казанский вокзал, он еще раз увидел Тимохова и его товарищей. Кружком, по-восточному скрестив ноги, они сидели вокруг разрезанной дыни в небольшом привокзальном палисаднике и увлеченно и весело вгрызались своими молодыми зубами в сладкую дынную мякоть.

В машине Фрунзе рассеянно смотрел на проплывающие мимо улицы, но его взгляд ни на чем не задерживался. Он все еще продолжал думать об этом странном и унижающем его обыске, который пытался устроить ему Троцкий.

На протяжении нескольких лет знающий Фрунзе и хорошо его изучивший, Серей Сиротинский наклонился к нему:

– Я тоже, Михаил Васильевич, никак не пойму, что он хотел у нас найти? Золото, бриллианты? Сокровища эмира Бухарского?

– Тут, Сережа, дело в другом, – Фрунзе на какое-то время задумался, облекая в фразы бродившие в его голове предположения.

Сиротинский ждал ответа.

– Понимаешь, там, в Туркестане, я был для него ну чем-то вроде обратной стороны Луны. Она есть, но ее никто никогда не видел. И вот я вдруг оказываюсь в поле его зрения. И он решил показать мне, кто в доме хозяин. Указать мне мое место.

– Но зачем?

– Власть, Сережа, это всегда пирамида. Конус. Кто-то внизу, кто-то вверху. В ней каждый камешек должен быть хорошо обтесан, отполирован и подогнан. Если хоть один камешек зашатался, пирамида может рухнуть. Должно быть, Троцкий не очень уверен в прочности выстроенной им пирамиды.

– Ну, это про камни. А применительно к людям?

– Поверка на лояльность. Сейчас Троцкий будет наблюдать, как я себя поведу. Промолчу или раздую скандал?

Фрунзе замолчал. Сиротинский ждал продолжения разговора. Но Михаил Васильевич больше не проронил ни слова. Он интуитивно чувствовал, что Троцкий его побаивается, что все еще будет: и новые проверки и, возможно, личное выяснение отношений.

Он еще только ступил на землю Москвы, еще не доехал до Кремля, но уже успел почувствовать, что за кремлевскими стенами далеко не все так безоблачно, как ему это казалось оттуда, из Туркестана. Здесь тоже был своеобразный фронт, где кипели нешуточные страсти, плелись невидимые нити интриг, выпускались на волю различные слухи. Это тоже было оружие, и довольно опасное. Чтобы здесь побеждать, надо в совершенстве им владеть и знать особые правила этой невидимой паркетной борьбы.

Фрунзе не знал этих правил. Еще и часа не пробыв в Москве, он лишь случайно не понес первое поражение.

Нет-нет! Надо как можно скорее уезжать на назначенный ему фронт, туда, где все предельно ясно, где перед тобой откровенный враг, а за спиной друзья и единомышленники.

Глава вторая

В Кремль Фрунзе приехал уже затемно. Ему сказали, что Ленин на заседании Совета Труда и Обороны.

Побродив по запутанным кремлевским коридорам, он отыскал зал, где проходило заседание. Ленин заметил его, едва он появился в проеме двери: должно быть, его ждали.

– Проходите, Михаил Васильевич! – пригласил его Ленин.

Фрунзе хотел присесть сразу возле входа. Но Ленин заметил это:

– Поближе, пожалуйста.

И пока Фрунзе шел вдоль рядов, прихрамывая от недавнего ранения, Ленин, взглянув на часы, сказал:

– Ваш поезд прибыл в Москву больше двух часов назад, а езды сюда от силы полчаса.

– Извините, обстоятельства задержали, – присаживаясь возле Дзержинского, объяснил Фрунзе. И при этом заметил, как коротко блеснули очки сидящего возле Ленина Троцкого, на миг направленные на него.

Окинув взглядом сидящих в зале, Фрунзе отметил, что собрались здесь в основном военные. Многих он знал лично, с некоторыми дружил. Это были командармы Роберт Эйдеман, Иероним Уборевич, Василий Блюхер, Константин Авксентьевский, Сергей Гусев. Вероятно, совещание было посвящено положению на фронтах.

Подождав, пока Фрунзе усядется, Ленин сказал:

– Вот теперь наконец-то все в сборе. Не откладывая в долгий ящик, хочу завершить процедурные вопросы. Я полагаю, вы все знаете, кто лично, кто понаслышке, товарища Фрунзе. Он только что успешно завершил свои дела в Туркестане, и, пока еще окончательно не расслабился, предлагаю утвердить его командующим Южным фронтом.

После утверждения продолжили обсуждать, начатую еще до прихода Фрунзе, обстановку на фронтах.

Только сейчас, на этом заседании, Фрунзе понял, какую ношу взвалили на его плечи. Несколько месяцев Врангель пытался пробиться на правый берег Днепра, там закрепиться и, поднакопив силы, двинуться дальше, по Украине, на соединение с поляками. Много раз форсировал реку, но закрепиться не удавалось. А потом, поняв, что Пилсудский выдыхается и рассчитывать на него как на серьезного союзника не стоит, стал менять тактику: то пытался захватить Донбасс с тем, чтобы затем двинуться на Москву, то рвался на Кубань, то вновь обращал свой взор на Правобережье.

Все лето и начало осени Тринадцатая армия только тем и занималась, что расшифровывала и пресекала намерения и попытки Врангеля добиться успеха на различных участках растянувшегося на триста с лишним верст фронта. Больше всего сил Врангель бросал на Каховский плацдарм. Он понимал, что Каховка встала на пути всех его успехов. Не имея на то никаких серьезных оснований, Врангель убедил себя, или его убедила фронтовая разведка, что Тринадцатая армия выдыхается, уже выдохлась, еще немного, и она перестанет оказывать ему заметное сопротивление. И он бросал на нее все новые и новые соединения, а она их перемалывала.

Последним огорчением барона был сокрушительный разгром в районе Каховки армии генерала Слащева. После этого поражения Врангель несколько поумерил свой пыл, на боевых участках наступило некоторое затишье.

Но эта передышка не радовала советских командиров: подкрепления ждать было неоткуда, наступили осенние холода, и предстоящие бои не вселяли в них оптимизма.

Вот такая невеселая обстановка сложилась на Южном фронте ко времени назначения Фрунзе его командующим. Надо было срочно предпринимать какие-то кардинальные меры, чтобы уже в ближайшем будущем избежать поражений. Но какие?

После заседания он коротко переговорил с Эйдеманом, Авксеньевским, Блюхером, Гусевым. И каждый из них сетовал на одно и то же: до катастрофических размеров сократилось количество бойцов. В иных полках осталось до половины, а то и меньше штатного состава. Не хватает вооружения. И еще один, на первый взгляд, малозначащий фактор. В последние месяцы каждая неудача воспринимается красными бойцами едва ли не как катастрофа. Агитпроп белой армии, не в пример нашим пропагандистам, работал более успешно. А не верящий в победу красноармеец легко поддается панике, это Фрунзе хорошо усвоил на своем опыте по боям в Туркестане.

Поздно вечером, когда все стали расходиться, Ленин задержал Михаила Васильевича:

– Если не возражаете, хотел бы с вами немного посекретничать.

По прежним встречам с Лениным Фрунзе помнил, что в его лексиконе «посекретничать» значило лишь: доверительно, душевно пообщаться.

Москва уже спала. Засыпала она рано: не хватало электричества, и не было керосина для ламп и светильников. Но в Тайницком саду узкая тропинка, протянувшаяся вдоль массивной зубчатой кремлевской стены, была все же слабо освещена, и голые осенние деревья, давно сбросившие летний наряд, протягивали им навстречу из темноты свои осиротевшие ветви. Под их ногами шуршали опавшие листья и служили уютным звуковым фоном к их неспешному будничному разговору.

Объясняя свое опоздание, Фрунзе рассказал Ленину об учиненном ему Троцким обыске.

– Возмутительно! – гневно сказал Ленин. – И что же вы?

– Ничего. Приехал бы он сам, дал бы пощечину. Только, боюсь, это для него – божья роса.

– И все же, не оставляйте это безнаказанным. Напишите в Политбюро, рассмотрим.

– А, может, пусть будет по Евангелию? – с улыбкой спросил Фрунзе. – Насчет второй щеки.

– Думаю, даже для истинных христиан эта заповедь не на все случаи жизни. Возможны исключения.

Они неторопливо шли по дорожке с редкими фонарями, то почти растворяясь в темени, то вновь возникая в очередном световом овале.

– В таком случае, я хотел бы просить вас взять надо мною, точнее, над Южным фронтом некое опекунство.

Ленин удивленно взглянул на Фрунзе. Нахмурился.

– Я не хотел бы иметь дело с Троцким напрямую, – попытался объяснить свою просьбу Михаил Васильевич. – У меня и без него сейчас будет порядочно забот и волнений.

– Трудно выполнимая просьба. Он – Председатель Реввоенсовета Республики. Руководить командующими фронтами – его прямая и непосредственная обязанность, и не в моих правилах в это вмешиваться.

– Ну а если в виде исключения? – испытывая определенную неловкость, спросил Фрунзе. Он пытался избавиться от опеки Троцкого уже хотя бы потому, что ему сейчас, принимая на себя командование этим важным для республики фронтом, придется многое менять, и ломать нечто привычное и устоявшееся. И от Троцкого, проявившего необъяснимое к нему неуважение, трудно ждать понимания, а тем более реальной помощи.

– И в виде исключения – не обещаю. Но попытаюсь помочь вам развязать этот узел.

– Поймите, Владимир Ильич, речь не идет об обиде. Это – второстепенное. В этом случае можно было бы обойтись и пощечиной.

– Тогда в чем же дело? – Ленин пытался докопаться до сути этой не совсем обычной просьбы Фрунзе.

Фрунзе вздохнул, откашлялся, как в школе, собираясь отвечать учителю:

– После совещания я перекинулся несколькими словами кое с кем из командармов. И все они, почти в один голос, жаловались на Троцкого. Частые смены командармов не способствуют хорошему климату в войсках. К примеру, только в одной Тринадцатой армии за последние месяцы он сменил Эйдемана на Уборевича. Замечу, без всяких на то оснований. И еще! Вряд ли вызывает у кого-либо восхищение этот разукрашенный, как свадебный кортеж, бронепоезд Троцкого, который без большого толка носится едва ли не по всей России. Его в войсках называют «царским». Дыма много, а огня нет.

– Слушайте, Михаил Васильевич, вас здесь все считали мягким, покладистым. А вы вон какой задиристый! – удивленно покачал головой Ленин. – Ну-ну! Выкладывайте все. Это интересно.

– Да вы ведь все знаете, – сказал Фрунзе.

– Знаю, – согласился Ленин. – Мне интересен ваш взгляд.

– Хорошо. Напоследок, о пропаганде. В войсках она очень ослаблена, в результате панические настроения там, где для них нет даже малейших причин. Поучились бы у врангелевских агитпроповцев.

Фрунзе замолчал.

– Что я вам хочу сказать, Михаил Васильевич. Это пока что не ваши, это чужие впечатления, – жестко сказал Ленин. – А мне было бы интересно спустя некоторое время услышать лично ваши впечатления. А вдруг они окажутся иными?

– Вряд ли. Это – боль не одного комдива, – не согласился Фрунзе. – Я всех их хорошо знаю, лишнего не наговорят.

– По секрету вам скажу, я почти все знаю, и совсем недавно говорил об этом со Львом Давыдовичем, – сказал Ленин. – Возможно, вынесем вопрос на Политбюро. Это так, попутно. А теперь о деле. Вы ведь правы: частая смена командармов не способствует укреплению боевого духа армии. Но то же самое можно сказать и о смене Председателя Реввоенсовета. Троцкий знает свое дело. А с недостатками, и с его, в частности, надо бороться. Тут вы правы. Тем более, что дело в войне все-таки движется к вешалке. И всяческие перемещения, раздрай в армии не будут способствовать успеху. Надо стараться, чтобы к новому году все завершить. В ближайшее время, надеюсь, заключим мирный договор с Польшей. С Западного фронта снимем часть войск и направим их на укрепление вашего, Южного фронта. И возможно, к новому году и здесь, на юге, сможем завершить боевые действия.

Накануне над Москвой два дня бушевали холодные ветры, они разметали по всему Тайницкому саду сухие осенние листья. На дорожке, по которой они шли, в некоторых местах листья лежали тонким ковром, а затишках их намело целые сугробы.

Ленин наклонился, сгреб целую охапку листьев и озорно, по-мальчишески, обсыпал ими всего себя.

– Осень! Как хорошо! – с тихим восторгом сказал он. – Люблю эту пору. А потом…

Он снял с рукава большой и красивый багряный лист и стал его рассматривать.

– Какое чудо!.. А потом начнутся дожди, слякоть. Грязь. И люди станут такими же неприветливыми, как погода.

– Я – южанин, – сказал Фрунзе. – С дождями, даже с холодными, я еще как-то примирюсь. А вот снег, морозы – это не для меня.

– А хорошо бы, – Ленин остановился, поднял глаза на Фрунзе. – Хорошо бы до лютых холодов покончить с Врангелем. Армия ведь не очень готова к зиме. Нужны полушубки, сапоги, валенки. Много чего нужно. Обо всем об этом надо было позаботиться еще вчера. А мы все рассчитывали закончить войну летом. Преступная самонадеянность. Да-да! И моя тоже.

– Мне это тоже хорошо знакомо, – согласился Фрунзе. – Из-за обилия текущих дел порой забываешь предусмотреть что-то очень и очень важное. А потом сам себя ругаешь. Но не извлекаешь урока. Потому что наваливаются новые неотложные дела, новые заботы. Карусель.

– Вот-вот! Пожалуйста, все предусмотрите. Чтобы не войти в зиму, в холода и морозы, налегке.

– Я думаю, если часть войск снимете с Западного фронта и передадите их нам, мы постараемся.

– Хотя бы до нового года, – мечтательно произнес Ленин.

– Мы постараемся, – снова повторил Фрунзе и добавил: – До начала декабря.

– Завтра начинается Девятая Всероссийская партконференция. Там мы еще раз поговорим о сроках. Вам бы следовало на ней побывать. Встретитесь с главкомом Каменевым, может, сумеете у него чем-нибудь разжиться. Сергей Сергеевич – мужичок прижимистый. Никогда не знаешь, что припрятано в его сундучке.

Кремлевские куранты, которые два года назад были разбиты прямым попаданием снаряда и личными хлопотами Ленина вновь восстановлены, пробили двенадцать.

При последних ударах курантов Ленин взял Фрунзе за руку.

– Теперь, слушайте! – и застыл в ожидании.

После последнего удара колокола зазвучала музыка. Фрунзе знал, что долгие годы они играли гимн Российской империи «Боже, царя храни». Нет, сейчас это была другая мелодия. Очень знакомая. Вспомнил. «Вы жертвою пали», – прозвучало над Тайницким садом, над Красной площадью, над Кремлем.

И когда наступила тишина, Ленин поднял глаза на Фрунзе, и в них светился почти детский восторг.

– Меня убеждали: ничего не получится, все разбито, не заговорят. А они не только заговорили. Запели! – радостно сообщил он.

– Впечатляет, – согласился Фрунзе и после некоторых раздумий спросил: – А нельзя ли было что-нибудь жизнеутверждающее?

– Что? «Польку-бабочку»? – резко вскинулся Ленин. Видимо, Фрунзе был не первый, кто выражал сомнение по поводу этой печальной мелодии. – Это – ночная мелодия. В память тех, кто плечом к плечу стоял вместе с нами, но не дожил до этих дней, – жестко пояснил он, – а в полдень они играют нашу, революционную – «Интернационал».

Потом они вернулись в Кремль, и Фрунзе еще издали увидел прогуливающегося возле Царь-пушки Сергея Сиротинского. Больше на площади никого не было.

– Ваш адъютант? – догадался Ленин, и упрекнул Фрунзе: – Что ж вы так? Могли бы отправить его в гостиницу.

– Не нашел его сразу после заседания, – попытался оправдаться Фрунзе. – Ничего. Погулял по Кремлю. Когда-нибудь внукам расскажет.

Они направились к Сиротинскому.

– Здравствуйте, товарищ! Не замерзли? – и Ленин пожал Сергею руку.

– Нет, пока еще тепло. Почти как там, у нас, – слегка ошалело от неожиданной встречи с Лениным, ответил Сергей. Но по всему было видно, что он уже порядком продрог. Одет-то пока был в расчете на туркестанскую жару.

– Врать, дружочек, вы пока еще не научились, – улыбнулся Ленин. – Но я-то вижу: замерзли. Пойдемте чайком отогреваться, – и Ленин подхватил Сиротинского и Фрунзе под руки и повел к дому, где жил он сам и некоторые высшие руководители страны.

Ушли они от Ленина едва ли не на рассвете.

Глава третья

А уже утром начиналась Девятая Всероссийская конференция РКП(б). Ленин появился в зале заранее и, к удивлению Фрунзе, был бодр, будто и не было у них длительной ночной беседы.

Первым в повестке дня значился вопрос о возобновлении мирных переговоров с Польшей. Совсем недавно они были вдруг прерваны, и поляки вновь повели ожесточенные бои. Хотя ни у кого не было сомнений, что они уже выдохлись и ведут боевые действия из последних сил и что Пилсудский попросту блефует. Он понял, что Советская Россия постарается избежать зимней военной кампании и поэтому предпримет новую попытку возобновить переговоры, и надеялся выторговать новые уступки.

Ленин высказал по этому поводу свои соображения. Он сказал, что советская Россия могла бы отказаться от переговоров. Нет сомнения, что победа над Польшей уже близка. Ее экономическое и политическое положение ухудшается с каждым днем. Мира хотят уже все слои польского населения. За продолжение войны только крупная буржуазия, она готова в этот огонь бросить все, до последней щепки. Можно ничего не предпринимать, ожидая, когда Польша сама предложит мир. Но когда это случится? В результате, Красная армия будет вынуждена воевать зимой. Если же пойти на некоторые уступки и заключить перемирие с поляками уже сейчас, можно будет перебросить часть войск с Западного фронта на Южный и благодаря этому покончить с Врангелем до наступления лютых холодов. Иными словами, закончить войну.

Некоторые делегаты выступили с категорическими возражениями по поводу уступок: поляки расценят это как слабость советской стороны.

Ленин всячески отстаивал свою правоту. Он говорил, что война в России слишком затянулась. Ее надо прекращать, потому что не только армия, но и весь народ уже устал от войны.

– Конечно, мы можем продержаться и эту зиму, – уговаривал он делегатов, – но те жертвы, на которые мы пойдем ради мира, намного меньше тех, которые мы понесем, если продолжим войну. Надо учесть и то, что Польша – наш сосед. И с нею все равно рано или поздно придется налаживать добрососедские отношения. Так не лучше ли это сделать раньше.

В конечном счете делегаты согласились с Лениным.

Так плавно конференция перетекла к, пожалуй, основному, главному вопросу: о государственном и партийном строительстве. Иными словами, сейчас, когда в Советской России намечалось окончание войны, надо было более подробно и основательно подумать, как дальше жить стране, народу, по каким писаным и нравственным законам?

Ленин напомнил делегатам о письме, с которым Центральный Комитет обратился к партийным организациям и отдельным членам партии. В этом письме указывалось на серьезные недостатки, которые пронизывают партийные ячейки сверху и до самых низовых. Не свободны от этих недостатков и отдельные руководители страны. В первую очередь это бюрократия и формализм. Появились в рядах большевиков крикуны и демагоги. Отмечались отдельные случаи откровенного взяточничества.

Страсти разгорелись нешуточные. Одного дня на обсуждение только этого вопроса не хватило. Продлили конференцию еще на день.

В один из перерывов Сергей Сиротинский, который тоже сумел проникнуть на конференцию, отыскал Фрунзе, разочаровано сказал:

– Не понимаю. Война, бои. А мы тут теряем время. Про бюрократизм можно было и потом поговорить. Не спешное дело.

– Вот тут ты, Сережа, не прав. Обо всем этом сейчас самое время говорить, – не согласился со своим адъютантом Фрунзе. – А то как бы эти крикуны и бюрократы не погубили только нарождающуюся новую Россию. Это – ржавчина, которая может разъесть и уничтожить все наши завоевания. Поэтому Ленин и вынес эти вопросы на партконференцию именно сейчас.

– Теоретически я это понимаю.

– «Теоретически», – усмехнулся Фрунзе. – Ты какой факультет закончил?

– Словесности.

– Понятно. Вы там все в высоких эмпиреях витаете. А тут – практика.

– Тогда у меня практический вопрос. Откуда они взялись, эти бюрократы, формалисты, взяточники и прочая нечисть? Капиталистов, помещиков в наших рядах нет, стало быть, нет для них и почвы. Не с Луны же они к нам свалились?

– Все эти человеческие пороки, они – как ржавчина. Сначала только легкий коричневатый налет, не сразу и заметишь. А спустя время глянул, а металл уже ржавой окалиной покрылся, дырки образовались. И все! И уже не справишься с ней. Так и в жизни. Все эти пороки только начали проявляться. Пока их можно легко смахнуть. Не ждать, пока они в нашу жизнь внедрятся.

– А может, они уже внедрились? – поднял глаза на Фрунзе Сиротинский. – Сидят себе они тихонечко, слушают. Потом в бой ринутся, всех опередят. Будут кричать: «надо бороться», «надо усилить», «покончить» – и прочее. А ты попробуй, загляни им в душу!

– Правильно понимаешь, Сережа! – согласился Фрунзе. – Для этого и партконференция, чтобы заявить об этой заразе, подумать, как всем миром с нею бороться. Но и чтобы дров не наломать.

На конференции Фрунзе встретился с нужными ему людьми, со всеми поговорил.

Главком Сергей Сергеевич Каменев пообещал в самое ближайшее время дополнительно направить Южному фронту артиллерию и аэропланы. Несмотря на то что мир с Польшей пока еще не заключен, было решено снять с Западного фронта Первую конную армию и передать ее Южному фронту. Правда, прибудет она на место не так скоро, как хотелось бы. Вагонов нет, и она отправится своим ходом. А это более восьмисот верст. Для укрепления командного состава Южного фронта Каменев отдал из резерва в распоряжение Фрунзе двух командующих армиями: Владимира Лазаревича и Августа Корка. Членом Реввоенсовета Южного фронта назначил старого товарища Фрунзе по Туркестану Сергея Ивановича Гусева.

На следующий день после конференции Фрунзе попросил Гусева основательно заняться агитпропом. И тот стал сутками напролет носиться по Москве. В управлении железных дорог выпросил несколько теплушек и приспособил их под передвижную типографию. Для типографии надо было достать печатные станки, шрифты, бумагу. Типографских рабочих в Москве можно было по пальцам пересчитать, они ценились дороже золота. Едва не каждый день Москва украшалась новыми призывами, плакатами. Но Гусев сумел переманить к себе трех типографских рабочих, и теперь уже и они подключились к хлопотам, которыми до сих пор занимался он один.

Фрунзе встретился с известным революционным поэтом Демьяном Бедным и уговорил его отправиться на фронт. Демьян не сразу, но согласился. Московская революционная романтика больше его не прельщала, она казалась ему пресной. Ему хотелось прочувствовать настоящий героизм: под свист пуль и разрывы снарядов сочинять стихи, призывающие бойцов идти в последний и решительный бой. Он и сам представлял себя в таком горячем бою: там, среди огня, у него родятся стихи такой мощи, которые до него еще никто не написал.

Фрунзе едва ли не по-детски был счастлив, что уговорил Демьяна ехать с ним. Благодаря своему обаянию, он где-то добыл купейный вагон и переоборудовал его для Демьяна Бедного в богатое поэтическое гнездышко. Фрунзе верил, что Демьян своими стихами сможет сделать на фронте то, что порой не смогут сделать и десяток агитаторов и пропагандистов. Он верил в боевой порыв красноармейцев, когда они идут в атаку, не пригибаясь, когда враг кажется поверженным еще до того, как они входят с ним в соприкосновение. Это состояние, похожее на наркотическое опьянение. Фрунзе сам несколько раз в боях испытал это чувство.

Глава четвертая

В последний день партконференции Дзержинский сказал Фрунзе:

– Я так понимаю, вы пока еще не покидаете Москву?

– Да. Еще побуду. Дел – море.

– И все же, выберите время, чтобы зайти ко мне на Лубянку. Поговорим не в суете и без спешки. А возможно, и с пользой.

Фрунзе помнил об этом приглашении, но в своем предельно плотном графике никак не мог отыскать часок-другой. И лишь за день до отъезда, отложив какие-то не самые спешные дела, отправился на Лубянку.

Дзержинский принял его сразу.

В кабинете был еще один человек.

– Познакомьтесь! Вячеслав Рудольфович Менжинский. Начальник Особого отдела ВЧК, – представил его Дзержинский.

Менжинский был уже в летах, но все еще не потерял ни юношеской фигуры, ни быстрого цепкого взгляда. Непокорный чуб на голове, жесткие усы на смуглом лице как бы подчеркивали его колючий характер.

Они поздоровались. Фрунзе назвал себя.

– Вам в ближайшее время все равно предстояло познакомиться, – сказал Дзержинский.

Фрунзе вопросительно взглянул на Дзержинского.

– Вячеслав Рудольфович в ближайшее время выезжает на Украину для ведения там борьбы с националистическим подпольем, – пояснил Дзержинский.

Фрунзе, живущий в ритме постоянной нехватки времени, тут же предложил расположить свою службу в Харькове, при штабе Южного фронта.

– Ну, Михаил Васильевич! Ну так же нельзя! – укоризненно сказал ему Дзаржинский. – Вы выхватываете у меня слова. Это я подумал предложить вам ввести Вячеслава Рудольфовича в состав руководства фронтом.

– Значит, эта мысль уже витала в воздухе, – обезоруживающе улыбнулся Фрунзе, и при этом подумал, какой это счастливый случай. Или перст судьбы. Или невероятное везение. И уже, невзирая на Дзержинского, он продолжил, обращаясь непосредственно к Менжинскому: – Дорогой товарищ! Вы мне не просто нужны! Вы мне необходимы! Я должен постоянно знать, что представляют собой вражеские тылы. Это вполне смыкается с вашими служебными интересами.

– Ну, это не совсем так. Вернее, совсем не так, – возразил Менжинский. – Одно дело – выявление подпольных групп, и иное – кропотливая работа среди белогвардейских офицеров.

– Но ведь это же не идет в разрез с вашими интересами. Понимаете, мне нужна первоклассная разведка, и тогда я не стану распылять свои силы, которых и так, к сожалению, не хватает, – горячо настаивал Фрунзе. – Я тут проанализировал некоторые операции на южном направлении. Была бы хорошая разведка, многих неудач можно было избежать. И, соответственно, потерь.

– А вы меня не убеждайте в пользе разведки, – улыбнулся Менжинский. – Один пример. Тому, что Добровольческая армия не дошла до Москвы, во многом способствовала работа наших разведчиков. Точнее даже, всего лишь одного из них.

Вошел Герсон, поставил на маленький столик в углу кабинета чашки с чаем и большую тарелку с горкой бубликов.

– Прошу к столу! – пригласил Дзержинский. – Как говорят у вас, чем богаты…

Они уселись за столик, захрустели бубликами.

– Ну, продолжайте, – попросил Менжинского Фрунзе.

– О чем мы говорили? Ах, да, о разведке.

– О разведчике, – напомнил Фрунзе.

– Вы что-нибудь слышали о Кольцове? О Павле Андреевиче Кольцове?

– Не припоминаю, – откровенно сознался Фрунзе.

– Я просто хотел привести пример, каких успехов может добиться один-единственный разведчик, – сказал Менжинский. – Но лучше меня о работе Павла Кольцова может рассказать Феликс Эдмундович. Он знает все это не понаслышке.

Дзержинский, однако, медлил. Он словно собирался с мыслями, хотя довольно часто рассказывал об этой уникальной по своим результатам операции одного из первых советских разведчиков. Дзержинский гордился и самим Кольцовым и этой операцией, но вовсе не потому, что и сам был до некоторой степени ко всему этому причастен. Просто здесь все так сошлось благодаря случаю, а также уму, точному расчету, находчивости и смелости всего лишь одного человека. Результаты превзошли все самые смелые надежды.

Это был хрестоматийный случай, готовый пример для учебника разведшколы.

Наконец, Дзержинский стал рассказывать о Кольцове, о том, как он сумел превратить в редкую удачу свой неожиданный и сокрушительный провал и едва не гибель.

Засылая Кольцова в деникинсктий тыл, органы ВЧКа не сумели, да и не могли предусмотреть все неожиданности, с которыми он может столкнуться. И Кольцов оказался плененным бандитами известного батьки Ангела. У батьки к тому времени накопилось немало пленных, как красных, так и белых. Сидя в тесном подвале, они ждали смерти. Кольцов вместе с другими своими товарищами по несчастью сумели не только избежать гибели, но и почти полностью уничтожить банду. Во всяком случае, больше о ней никто и никогда ничего не слышал.

Кольцов, вырвавшись из плена, мог присоединиться к красноармейцам и вернуться обратно к своим. Он же поступил совсем не так, как можно было предположить. Он бежал с белогвардейскими офицерами. И уже благодаря этому был встречен в Добровольческой армии как герой, избежал многих проверок и был назначен старшим адъютантом командующего. О дальнейшем не трудно догадаться. О намерениях генерала Ковалевского, его планах командование Красной армии узнавало заранее и соответственно реагировало. Вот, собственно, и все об одном чекисте и его успешной работе в тылу врага.

– Удивительная история! – с тихим восторгом произнес Фрунзе. – И что же, он жив?

– Да. В конечном счете он был разоблачен, приговорен военно-полевым судом к смерти. Я лично занимался операцией по его освобождению, – закончил свое повествование Дзержинский.

– Хоть бы одного такого нам на Южный фронт, – мечтательно произнес Фрунзе.

– Одного такого я вам обещаю, – сказал Дзержинский. – Сейчас Кольцов в одной очень ответственной заграничной командировке. Сразу по возвращении, обещаю отправить его к вам.

Перед самым отъездом нарочный привез Фрунзе пакет. Михаил Васильевич распечатал его и прочел присланное ему письмо. В нем Оргбюро Центрального Комитета РКП(б) сообщало, что дело об оскорблении, нанесенном Фрунзе Председателем Реввоенсовета Республики, рассмотрено. От имени Центрального комитета партии Оргбюро принесло Фрунзе и его сотрудникам извинения и выразило полное доверие.

Троцкий лично извиняться не стал.

21 сентября Фрунзе отбыл в Харьков.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Покидали они Париж без сожаления. Провожал их только Болотов. Перед самой посадкой в вагон он наклонился к Кольцову:

– Не возражаете, при оказии я сообщу Татьяне Николаевне, что вы уже в Москве? Может, хотите еще что-то ей передать?

– Когда я буду в Москве, неизвестно. Но если у вас появится такая возможность, сообщите. Скажите, что все мои слова остаются в силе. Очень надеюсь, что жизнь еще повернется к нам лицом и, возможно, даже улыбнется нам обоим.

– Красиво сказали, – одобрил Илья Кузьмич. – Я запомню.

– Скажите, что я убежден: мы встретимся. И, возможно, даже очень скоро, – и Павел растерянно пожал плечами. Он очень хотел, чтобы было именно так, но мало в это верил. Но что при таких обстоятельствах еще можно сказать?

– Не беспокойтесь, передам слово в слово. Память у меня хорошая, – снова повторил Болотов.

Миронов все это время ни на шаг не отходил от Кольцова. Его было не узнать.

После того как Кольцов и Болотов накануне отыскали его все там же, на кинофабрике, спящим в своей конуре, именуемой «декорацией капитанской рубки», и сообщили об отъезде в Россию, он весь как-то осветился изнутри.

Он, конечно, надеялся на то, что Кольцов сдержит свое слово, иначе не принял бы его, не сулящее успеха предложение, но и не слишком в это верил. Понимал, для Кольцова это не только хлопотно, но и накладно. Кто он для Кольцова? Что ценного из себя представляет? Что полезного сделал для России? Если вдуматься, то ровным счетом ничего. Едва не ввязался в сомнительные игры с белогвардейской контрразведкой. Но как-то все обошлось. Вовремя понял, что не стяжает на этом пути ни славы, ни богатства, но может легко потерять голову. Вся дальнейшая его жизнь – сплошное выживание. По мере сил и способностей. Способности большей частью были направлены на добывание хлеба насущного неправедным путем.

Он, конечно, радовался, что скоро окажется в России. Но и мучился вопросом: а приживется ли он в ней? Возврата к прежним занятиям путь заказан. А ничему другому он не обучен.

И уже в пути, пока поезд наматывал на свои колеса версты веселой благополучной Франции, а затем мрачной серой Германии, Миронов не однажды затевал с Кольцовым разговор о своем будущем в Советской России, пытался выяснить, как оно видится Кольцову. Но Кольцов либо отмалчивался, либо обнадеживающе отвечал:

– Вы не волнуйтесь, Юрий Александрович. Хуже, чем в Париже, вам не будет. Надеюсь, будет даже намного лучше.

Для себя же Кольцов решил, что в России он сразу же отправит Миронова под Харьков к своему другу Павлу Заболотному. Детишек у него там, небось, прибавилось. Забот – тоже. И он сможет приспособить Миронова в своем хлопотном разросшемся хозяйстве: завхозом ли, снабженцем или еще кем-то. У Заболотного Миронов не забалуется, не вернется к прежним занятиям. Судя по всему, он и сам уже устал от своей безрадостной бродячей жизни, да и годы все больше располагали его к уюту, теплу и заботе. Все это, надеялся Кольцов, Миронов найдет в хозяйстве у Павла Заболотного.

Первые сутки пути они отсыпались. На вторые – стояли в коридоре вагона, смотрели в окно и изучали своих попутчиков.

В соседнем с ними купе располагалась пара юных влюбленных. Они редко выходили из купе и ходили по коридору вагона, держась за руки.

Следующее купе занимал католический священник и низенький толстый господин с румяным детским личиком и в постоянно надетом на голову котелке. Надо думать, он не снимал его и во время сна.

Священник, едва поезд приостанавливал на какой-то станции или полустанке свой бег, словно кукушка из часов, на короткое время высовывался из купе и громко, нараспев, объявлял название станции или города. И снова скрывался в купе до следующей остановки. Проживавший с ним господин в котелке с утра и до вечера безостановочно ходил по узкому коридору вагона – туда и обратно – и напоминал запертую в клетке лису. В руках он постоянно держал похожий на коробку для обуви изящный коричневый чемоданчик.

В Берлине они пересели на местный поезд, идущий в Штральзунд. И вновь их попутчиком оказался румяный господин в котелке и с неизменным чемоданчиком в руке. Как и прежде, он и здесь продолжал свое однообразное хождение по вагону.

– Павел Андреевич, может, его выбросить из вагона? – спросил Миронов.

– Ну и шуточки у вас, Юрий Александрович! Фельдфебельские!

– Ходит и ходит. Это все равно, как часами смотреть на секундную стрелку. Раздражает.

– А вы просто не обращайте на него никакого внимания.

– Легко сказать, – не согласился Миронов и ушел в купе.

В порту Штральзунда они вновь увидели его. Он тоже покупал билет на пароход.

– Кажется, мы с ним никогда не расстанемся, – прошептал Миронов, наклоняясь к Кольцову.

– Не обязательно он – в Стокгольм. Может, в Мальме? Или в Копенгаген?

Но чуть позже господин в котелке едва ли не одним из первых поднялся на палубу небольшого пароходика, регулярно курсирующего между Штральзундом и Стокгольмом. И тут же быстрой походкой он начал осваивать палубу.

Балтийское море встретило их полным штилем, легким туманом и плохой видимостью. Пароходик во избежание неприятностей сбавил ход и, печально вздыхая, неторопливо поплелся вдоль острова Эланд. Время от времени слева по борту возникали его вылизанные ветрами пологие берега. Растушеванные туманной дымкой, они походили скорее на театральный задник, написанный художником, располагающим лишь одной серой краской.

Еще на вокзале Берлина в каком-то газетном киоске Кольцов нашел, среди бесчисленных газет и журналов, несколько скромных листков «Русских ведомостей», издающихся в Париже. Не успев появиться во Франции, изгнанные со своей родины русские богачи уже пытались громко заявить о себе и твердой ногой уверенно стать на чужой земле. В уменьшенном виде эта газетка напоминала почившее в Бозе «Новое время» с традиционными объявлениями о продажах и покупках, помолвках, свадьбах, тезоименитствах и похоронах, а также с оптимистическими рассказами очевидцев о боях в районе Каховки. Газетки были старые, и где сегодня велись бои, определить было невозможно.

Пока Кольцов в своей каюте просматривал газеты, Миронов изучал пароход. Моросил туман, и было прохладно, поэтому палуба была почти пуста. Пассажиры переместились в свои каюты, которых было мало. Большинство же скучились под просторным, защищенным от ветра и дождя, навесом, который располагался сзади капитанской рубки. Здесь царило оживление. Рассевшись вокруг стола, человек шесть шведов играли в карты. Их окружили болельщики, среди которых Миронов увидел и недавнего знакомого, румяного господина в котелке. Он пристально следил за игрой, но бурное проявление эмоций ему было явно чуждо. Судя по выкрикам, время от времени раздававшимся над столом, игра шла «на интерес», хотя ставки были копеечные.

Обследовав все закоулки пароходика, Миронов заглянул в свою каюту. Кольцов, склонившись над газетой, дремал. Чтобы не нарушать его сон, Миронов вновь, в который раз, отравился бродить по пароходику. Под навесом тем временем сменились участники карточной игры и теперь среди таких же вальяжных, в жилетках, с массивными цепочками на животах, шведов сидел и знакомый господин в котелке. Чемоданчик он пристроил себе на колени.

Ставки, на взгляд Миронова, теперь стали повыше: в центре стола, в «банке» лежала не денежная мелочь, а большие по размеру бумажные шведские кроны. И уже не висел под навесом смех, не было веселых подзуживаний партнеров по игре – стояла напряженная тишина. Слышен был лишь только плеск волн за бортом и короткое шведское «сдаю», «принял», «иду на все»…

Миронова заворожила игра, он уже был не в силах отсюда уйти. Стал внимательно наблюдать, как реагируют на различные повороты карточного боя игроки. Особый интерес у него вызывал господин в котелке. Одинаково бесстрастно при проигрыше он выкладывал на стол новую порцию ассигнаций, и точно так же, при выигрыше, небрежно смахивал их в предварительно приоткрытый чемоданчик. Играл широко, и при этом обладал поразительным хладнокровием.

Миронов понял: это был опытный и знавший себе цену игрок.

Дальше произошло то, что Миронов и сам от себя не ожидал. Он сунул руку в карман и нащупал там не потраченные в Париже франки. Их было немного, но на два-три раза, если играть экономно, ему поставить на кон хватит.

Дождавшись, когда круг завершился и господин в котелке смахнул в чемодан очередной выигрыш, Миронов пододвинулся к столу и спросил по-французски:

– Франки принимаете?

– У нас не банк. Принимаются любые.

– Я вообще-то не очень. Но, чтобы скоротать время… – прибегнув к своему излюбленному трюку, косноязычно сказал Миронов.

– Поляк, что ли? – спросил один из шведов.

– Ага. А как вы угадали? – продолжил играть простака Миронов.

– Они все как из-за угла мешком прибитые.

Все рассмеялись. Больше всех смеялся сам Миронов. Он сразу понравился шведским игрокам, они восприняли его как самоуверенного богатого придурка.

Потом раздали карты, и началась игра.

Миронов задал еще пару идиотских вопросов, вроде:

– А какой у нас козырь? Почему не бубна? У меня одни бубны.

Или:

– Почему черва бьет пику? У вас какие-то новые правила. У нас по-другому играют.

– Играй по нашим правилам. Если сел за стол. И – молча, – сказали ему сердито на шведском, но он понял.

Словно извиняясь за излишнюю болтливость, он с виноватой улыбкой оглядел своих партнеров. И уже по первому кругу приблизительно понял, у кого на руках какие карты, кто как играет.

Сориентировавшись, Миронов стал осторожно прощупывать соперников на сообразительность. Неторопливо выкладывая по одной карте, он украдкой следил за их лицами. Они не были профессиональными игроками, и Миронов стал их беспощадно обыгрывать. Лишь румяный господин в котелке на протяжении нескольких игровых кругов хранил каменное выражение лица.

Вскоре один за другим все они выбыли из игры. Новые игроки не подсаживались. Миронов остался один на один с господином в котелке. Благодаря выигрышу он мог безбоязненно ставить солидные ставки. Но господин в котелке не собирался сдаваться. Он уже понял, что попал в ловушку к хорошему картежнику, но самолюбие не позволяло ему отказаться от игры.

Миронов же тешил свое самолюбие. Он играл раскованно и безбоязненно. Он сел играть почти без денег, и также без денег собирался уходить.

На вопрос «котелка»:

– Продолжаем?

Миронов неизменно отвечал:

– Как скажете.

Наконец, нервы у «котелка» сдали. Он заглянул в свой чемоданчик и, решив проучить наглеца, предложил:

– А не изволите – на все?

– Как это? – наивно спросил Миронов.

– На все, какие у вас есть, – уточнил «котелок». – Я отвечаю своими. У меня примерно такая же сумма.

– Ну, что ж, – все глубже увлекая «котелка» в ловушку, нерешительно согласился Миронов. И попросил: – Оставлю себе сто франков. Чтоб хватило на обед и на ужин.

«Котелок» с легким презрением улыбнулся и вытряхнул из своего чемоданчика на кон остатки денег.

Миронов сдвинул в центр стола весь свой выигрыш и, для вида порывшись в карманах, извлек оттуда несколько смятых французских ассигнаций. Подержал их в руках и затем, с видимым сожалением, и их выложил на стол. Миронов был прирожденным талантливым актером. Этюд о трудном расставании с последними своими деньгами он сыграл блестяще…

К себе в каюту, которую Кольцов не покидал весь вечер, Миронов вернулся поздно. Приоткрыв дверь, он отметил, что его товарищ все еще не спит. Можно было снова уйти, но Кольцов уже заметил его.

– Входите, чего же вы!

Миронов вошел боком, стараясь, чтобы не был виден его второй, бугром вздувшийся, бок. Отворачиваясь, он извлек что-то из-под своего макинтоша и спрятал под одеялом. Но это не укрылось от взгляда Кольцова.

– Что у вас там?

– Ничего особенного, – уклонился от ответа Миронов.

Кольцов почувствовал что-то неладное в суетливости Миронова, в том, как он стал тут же раздеваться, стремясь поскорее нырнуть под одеяло.

– И все же? – настойчиво повторил вопрос Кольцов и жестко добавил: – Или у вас уже появились от меня секреты? Не рано ли?

Миронов понял: от ответа уйти не удастся. Он обиженно извлек из-под одеяла знакомый Павлу, принадлежавший «котелку» чемоданчик.

– Откуда он у вас? Украли?

– Я – выиграл! – обиженно сказал Миронов. – Я честно выиграл все деньги. Но они не влезали в карманы, и он отдал мне этот свой сейф. Или подарил, можно и так сказать. Ему в нем все равно уже нечего было хранить.

Павел какое-то время молча размышлял. В сущности, Миронов вновь вернулся к своему ремеслу. Надо было сразу, сейчас же что-то сделать, чтобы у него больше никогда не возникал соблазн вновь заниматься этим.

– Вот что! – строго сказал Кольцов. – Пойдете к этому, в котелке, и обратно подарите ему его сейф…

– Понял, – легко согласился Миронов.

– …вместе со всем его содержимым.

– Что? И деньги тоже? Но я их выиграл! – возмутился Миронов. – Я честно играл! И честно их выиграл! Если хотите, я просто преподал этим самоуверенным капиталистическим павлинам небольшой урок!

– Отныне и навсегда, во всяком случае, пока мы вместе… – не повышая голоса, ровным холодным тоном сказал Кольцов, – …и пока я несу за вас ответственность, будете спрашивать у меня разрешения на все свои действия, которые взбредут в вашу голову.

– Что? Рабство? Как это еще можно назвать! – зашелся в истерике Миронов. – Он проиграл. Понимаете? Проиграл! И по закону чести он не может принять обратно проигранные деньги!

– А вы попытайтесь. Придумайте что-нибудь. В конце концов, скажите, что вы пошутили.

– Он – богатый человек! Он легко с ними расстался! Может, он хотел их проиграть? – вскричал Миронов. – Я не понимаю, зачем это вам?

– Это нужно вам, – все так же, нисколько не повышая голос, продолжал увещевать Миронова Кольцов. – Потому, что вы возвращаетесь в новую Россию, где отныне честность так же высоко ценится, как и остальные общечеловеческие добродетели. Ваш дворянский закон чести, о котором вы упомянули, мы тоже возьмем себе на вооружение.

– Господи-и! Какие вы все наивные! Или сумасшедшие! – удивленно покачал головой Миронов. – Если у вас так рассуждают все, я не дам за вашу новую власть и одного франка… или какая там сейчас у вас валюта? С вашей честностью вы через несколько лет будете ходить в рваных портках.

– Доспорим потом. Дома. В России, – сказал Кольцов. – Чемодан же и деньги верните! Не хочу, чтобы вы думали, что в нынешней России сможете прожить с помощью наперстка. Другие времена. И вам к ним придется привыкать.

– Так, может, на этот раз мы как-то договоримся? А, Павел Андреевич? – жалостливым тоном спросил Миронов. – Клянусь, это больше не повторится. Никогда.

– Либо вы вернете человеку деньги, – вновь безжалостно повторил Кольцов, – либо…

– Что?

– Думаю… либо вы возвращаетесь в Париж. Я так понял, на билеты и на первое время жизни во Франции вам пока хватит.

– Павел Андреевич, а не отыщете ли вы в своем богатом арсенале более льготное наказание? – слегка прищурив один глаз, плутовато спросил Миронов.

– Мы не на Хитровом рынке, Миронов, – все таким же холодным тоном ответил Кольцов и, давая понять, что больше не намерен продолжать этот бессмысленный разговор, накрыл голову одеялом.

Проснувшись утром, Кольцов увидел сидящего подле себя Миронова. Судя по всему, он уже давно сидел так, ожидая его пробуждения.

– Доброе утро, Павел Андреевич! – поприветствовал его Миронов, едва тот открыл глаза.

– Я не уверен, что оно доброе, – нахмурился Кольцов.

– Это вы о вчерашнем? – спросил Миронов. По настроению Кольцова он понял, что за ночь Павел Андреевич ничего не забыл и не собирается менять свой взгляд на случившееся, поэтому торопливо, но легко и весело заговорил: – Я не спал всю ночь и все продумал. В самом деле, на кой черт нам нужны эти самые их капиталистические деньги. Тем более, как вы говорили, их в нашей России скоро и вовсе отменят.

– Короче, что вы решили?

– Решили вы. Я исполняю. И заметьте, без всякого сожаления. Знаете, я там, во Франции, набрался этого капиталистического духа, и он пока еще не до конца из меня выветрился. Смотрю, играют шесть придурковатых буржуев. Ну почему бы, подумал я, их слегка не наказать? Наказал. Это был, будем считать, первый акт. Второй последует сегодня. Мы, русские, бедные, но гордые. «Нам не нужны ваши капиталистические капиталы!» И я с презрением швырну их им в лицо. Как вы на это смотрите?

– Ну, зачем же столько пафоса? – улыбнулся Кольцов. – Если вам понадобятся слова, скажите, что мы добираемся в Советскую Россию, а там эти деньги уже не имеют хождения. И все.

– Да, это даже лучше. Красивее, – согласился Миронов.

Несколько позже они увидели знакомого господина в котелке. Он все так же торопливо, легкой трусцой, мерил палубу. Но теперь в его руках не было чемоданчика.

Зато этот злополучный чемоданчик с деньгами держал в руках Миронов. Под наблюдением Кольцова он готовился совершить для него самого непонятный и противный его естеству подвиг.

– Прошу прощения, господин… – на французском остановил «котелка» Миронов, когда тот поравнялся с ними. – Вчера из-за позднего времени мы так и не обменялись визитками. Граф Миронов! А это… – он указал на стоящего рядом Кольцова, – …мой спутник и компаньон, князь Кольцов.

Человек в котелке вопросительно смотрел на Миронова: что еще от него нужно этому человеку?

– Хочу извиниться за вчерашнее. Обыкновенное недоразумение. Длинная и скучная дорога. Мне захотелось всех вас немного развлечь. Но как я позже понял, шутка у меня не получилась, – Миронов протянул господину в котелке его чемоданчик, попытался объяснить: – Хочу вернуть.

«Котелок» отшатнулся от чемоданчика.

– Берите, ну! – улыбкой подбодрил Миронов «котелка».

– Ничего не понимаю, – впервые на постоянно бесстрастном лице «котелка» возникло нечто, похожее на неподдельное удивление, даже страх. – Что это значит? Зачем?

– Видите ли, там, куда мы едем, люди уже давно отказались от денег. Точнее, собрались от них отказаться. Мы давно там не были. Вероятно, это уже произошло. Я даже почти уверен.

– Что, разве на земле есть такие места? – все еще пытаясь что-то понять, спросил «котелок».

– Советская Россия.

Миронов снова, едва ли не силой, попытался вложить в руки господину в котелке его чемоданчик. «Котелок» неохотно сдался и, видимо, по давней своей привычке ничему и никому не доверять, осторожно приоткрыл его, и убедился, что никакого подвоха нет, что там действительно лежат деньги. Его деньги, вчера им проигранные. Но он по-прежнему ничего не понимал. Сейчас даже больше, чем тогда, когда эти двое подошли к нему. Какая-то мистика! Возвращенные деньги. Граф и князь, которые едут в Советскую Россию, где, как он твердо знал, графов и князей уже давно уничтожили. Всех. Под корень.

– Из какого цирка вас выпустили, господа? – спросил «котелок», решив, что перед ним стоят либо хитроумные мошенники, и от чемоданчика ему еще следует ждать каких-то неприятностей, либо это сбежавшие из лечебницы обыкновенные сумасшедшие. – В той России, о которой я кое-что знаю, уже который год идет война. Там нищета и голод. Князья и графы либо расстреляны, либо бежали. Они наводнили весь наш Стокгольм.

Разговор Миронова с «котелком» явно затягивался. Кольцов начал понимать: здесь что-то не так. Он решил вмешаться и спросил у Миронова:

– Что у вас тут за торг?

– Я же вам говорил: господин не хочет брать деньги. Говорит, это против правил. Говорит, есть кодекс чести, – с какой-то надеждой, что ситуацию еще удастся повернуть в свою пользу и выигранные деньги снова вернутся к нему, слегка соврал Миронов. Ему не хотелось расставаться со вчерашним выигрышем, равно как и не хотелось ссориться с Кольцовым.

– Не совсем так, – неожиданно, с акцентом, но довольно сносно сказал по-русски «котелок».

– Ну почему же не так? Почему не так? – суетливо возмутился Миронов. – Я вам чемодан, а вы – ни в какую.

– Не совсем так, – упрямо повторил «котелок». – Я хотел… как это… понимать, почему? Так не может быть.

– Так бывает, – философски ответил «котелку» Кольцов. – Все просто. Моему спутнику стало стыдно.

– Почему?

– Видите, упирается! Не хочет брать! – все еще на что-то надеясь, вставил довод в свою пользу Миронов.

Но Кольцов продолжил, словно не слышал его слов:

– Заговорила совесть. Как бы вам это попроще? Он ведь фактически вас ограбил.

– Не совсем так, – продолжал свое «котелок». – Я проиграй. Он – выиграй. Это нормално. Я не совсем… как это… обижай.

– Это ненормально. Но не будем спорить, – твердо сказал Кольцов.

– Спасибо, – наконец что-то понял «котелок». – Болшой спасибо. И позвольте, я немного представляюсь. Для знакомства. Я… как это? – он с трудом находил русские слова. – Мой работа… как это?..

– Вы говорили с ним по-французски, – сказал Миронову Кольцов. – Ну и продолжайте. Пусть человек не мучается.

– Уи, уи! – обрадовался предложению Кольцова «котелок» и торопливо, заглатывая слова, заговорил по-французски.

– Говорит, что он что-то вроде спекулянта, – бойко перевел Миронов.

– Нон! – отрицательно замотал головой «котелок». – Нет спекулан. Жесюи зомдафер… бизнес. Понимай?.. Же травай… покупай, продафай. Нон спекулан.

– Ну, понятно. Маклер, что ли? – помог разобраться Кольцов.

– Уи, уи! – согласился «котелок» и снова продолжил. Теперь он говорил медленно, иногда терпеливо, по нескольку раз произносил одно и то же слово, чтобы Миронов его правильно понял.

– Говорит, что его зовут Ленарт Ульсон и что его знают не только в Швеции. Он когда-то встречался с Воровским и даже имел с ним какие-то дела. Он в меру сил и возможностей помогал Советской России.

– Уи. Вац-лав Вац-ла-во-вич, – подтвердил Ульсон. – Учил меня русски.

– Узнай, а как он сейчас относится к Советской России? – спросил Кольцов.

– Говорит, он бы очень хотел торговать с Россией. Но, к сожалению, Балтика закрыта Антантой. Иногда туда пробиваются маленькие суда, но это очень опасно. Говорит, туда ходят только самые отчаянные. Нормальные люди не хотят рисковать.

Когда их пароходик уже двигался по шхерам и приближался к центру Стокгольма Стадену, Ленарт Ульсон подошел к ним, стал что-то энергично говорить Миронову.

– Господин Ульсон благодарит за приятное совместное путешествие.

– В большей степени, конечно, вас, – Кольцов не преминул напомнить Миронову о его карточном конфузе.

– Не будем об этом, – нахмурился Миронов. – Уже идет третий час, как я встал на путь исправления, – и продолжил переводить: – Господин Ульсон говорит, что он с сочувствием и надеждой смотрит на новую Россию, и верит, что скоро они снова смогут беспрепятственно торговать.

Затем Ульсон демонстративно повернулся к Кольцову. Вероятно, он наконец разобрался, кто из них двоих главный, и стал что-то излагать именно Кольцову. Миронову он отвел всего лишь роль переводчика.

– Господин Ульсон говорит, что насчет «князя» и «графа» он догадался. Это была шутка. Он иногда тоже любит шутить… Говорит, если у нас возникнут какие-нибудь затруднения, он будет рад нам помочь, – нисколько не обидевшись на Ульсона, продолжал переводить Миронов. – Просит запомнить, его контора находится на Тулегатан. Это в самом центре города.

И, уже сойдя на берег и прощаясь в порту, Ульсон еще раз напомнил:

– Тулегатан, семь. Не забудьте, – и затем спросил: – Вы надолго в Стокгольме?

– Если бы подвернулось подходящее корыто, мы бы уплыли в Россию уже сегодня, – сказал Кольцов.

– Не торопитесь. Когда вам еще доведется побывать здесь? На мой вкус, Стокгольм – один из красивейших городов Европы. Он тихий, спокойный, не раздражающий глаза и способствующий душевной гармонии, – перевел Миронов и затем восхищенно сказал: – Во загнул!

– Вы?

– Да нет, Ульсон. Прямо шпарит стихами. «Душевный покой»… Господин Ульсон советует нам погулять по Стокгольму. Осмотреться. Отдохнуть… Говорит, если мы еще не определились с отелем, рекомендует отель «Кальмар» на Сергельсгатан. Господин Ульсон имеет к нему отношение, говорит, чтобы мы всего лишь сказали управляющему, что – от него.

И, уже отойдя на некоторое расстояние, Ульсон вдруг замахал им руками и вновь вернулся. Стал снова что-то втолковывать Миронову.

– Говорит, что хотел бы в ближайшие дни с нами встретиться. У него возникли какие-то мысли, которые не могут нас не заинтересовать. Но пока он не до конца все продумал и поэтому воздерживается их излагать.

– Зафтра, зафтра! – по-русски сказал Ульсон, и, небрежно помахивая проигранным и вновь обретенным чемоданчиком, он смешался с толпой.

А они еще какое-то время молча стояли на припортовой площади, прислонившись к фигурному чугунному ограждению, разглядывая покидающих порт пассажиров. И когда площадь опустела, Кольцов посмотрел на Миронова и коротко спросил:

– «Кальмар»?

– Сергельсгатан, – как отзыв на пароль, ответил Миронов.

– Нет! Я передумал. Прежде всего – Аппелбергсгатан, семнадцать.

– Эспер Эгирют?

– Да.

Забросив за плечи свои маловесомые рюкзаки, они неторопливо, прогулочным шагом направились по Стокгольму, здраво рассудив, что отель «Кальмар» никуда от них не денется. Прежде всего, надо решить самый главный вопрос: встретиться с этим самым шведом, который, как они надеялись, переправит их в Петроград, и обговорить с ним все их дела.

Глава вторая

Стокгольм и в самом деле показался им не хуже Парижа. У каждого из этих двух городов была своя, очень индивидуальная красота.

Париж при всем изяществе и архитектурной изысканности его домов и соборов, при всей живописности улиц и улочек казался тесным и многонаселенным. Застроено было все, что можно было застроить, дома тесно жались друг к другу.

Стокгольм был совсем иным. Дома здесь не лепились один к другому, а словно бы вежливо уступали часть своей территории широким улицам и площадям. Архитектура была тоже скупая, не суетливая, дома монументальные, основательные. Глаз здесь отдыхал. Город чем-то напоминал гордого бородатого викинга, прочно стоящего обеими ногами на отутюженных балтийскими водами каменных глыбах.

Аппелбергсгатан, семнадцать они отыскали довольно легко. Но господина Эспера Эгирюта дома не застали. Их на пороге встретила высокая и худая женщина, не знавшая ни французского, ни русского языка. Они с трудом выяснили, что ее брат Эспер не так давно ушел в море, и она уже около месяца не имеет о нем никаких вестей.

Не хотелось думать, что Эспер погиб, но и надеяться им больше было не на кого и не на что. Ждать невесть чего было бессмысленно. Эспер может вернуться через день или через неделю, а может и вовсе не вернуться. Лучше всего брать свою судьбу в свои собственные руки.

И теперь все свое время они стали проводить в порту в надежде на случайную удачу.

Стокгольм со всех сторон омывается тихими водами большого судоходного озера Меларен. С морем город связан узкими проливами и шхерами. По ним, в самый его центр, в Стаден, приходят надменные белоснежные пассажирские пароходы и тяжелые трудяги-торгаши, распространяющие экзотические запахи далеких южных стран. В этом порту Кольцову и Миронову делать было нечего.

На городской окраине, в заливе Стремен, был свой порт, точнее, примитивные причалы, к которым жались маломерные пароходики, которые в свои лучшие времена бороздили озеро Меларен. Иные смельчаки выходили отсюда в Балтийское море и таскали грузы от Треллеборга и до Лулео – самого северного порта в Ботническом заливе. Но большей частью шведские мореходы сновали неподалеку от Стокгольма, среди финских Андских островов или ходили к Готланду и обратно. Все это были домашние плавания. В Финский залив дальше Гельсингфорса с некоторых пор они старались не соваться. Немногие возвращались оттуда живыми, еще меньше – с товаром.

В этом порту Кольцов и Миронов провели два дня. Они надеялись отыскать здесь, среди капитанов бесчисленного количества фелюг, баркасов, яхт и небольших пароходиков, какого-нибудь отважного шведского парня, который бы рискнул одолеть Финский залив и доставить их Петроград. Конец их пути был уже совсем близок, но и так же далек, как и тогда, когда они покидали Париж.

Большинство здешних судов имели жалкий вид. Судя по всему, они уже давно не покидали свою стоянку. Многие были ободраны, с проломленными бортами, с выбитыми оконцами, в их каютах играли рваными занавесками сквозняки.

Несколько заякоренных пароходиков покачивались возле берега на воде. Эти были чистенькие, умытые частыми здесь дождями. Еще несколько суденышек стояли на берегу, на самодельных стапелях. Возле каждого из них, словно жуки-скарабеи, трудились по несколько шведов: смолили днища, красили палубные надстройки – готовили их для продажи или к выходу в море. Кольцов и Миронов наблюдали за их работой.

– Спроси, не собирается ли кто из них сходить в Петроград? – попросил Кольцов Миронова.

– Что мы сможем им заплатить?

– Ничего. Деньги их вряд ли заинтересуют. Но можем пообещать.

– Что? И кто в наше время верит обещаниям?

– Но вы ведь поверили мне?

– Это – особый случай. Если откровенно, я не очень вам верил. Просто другого выхода у меня не было.

– Может, и у них так. Мы можем пообещать им льняное семья. Во все времена днища морских судов красят льняным маслом. Оно в Швеции идет на вес золота.

Миронов попытался завязать разговор на французском языке со шведами, хлопочущими возле судов. Но никто из них не отозвался. Лишь с некоторой враждебностью оглядели иностранцев и так же молча продолжили свою тоскливую работу.

И они все поняли. Если среди шведов и есть отважные мореходы, которые бы рискнули пойти в Петроград, то все равно без помощи Эспера Эгирюта, хорошо знающего русский и желающего помочь, самостоятельно им таких людей не найти. Но если он не погиб, кто скажет, когда он вернется?

Миронов напомнил Кольцову о Ленарте Ульсоне. Может, стоит обратиться за помощью к нему? Кольцова это предложение не заинтересовало. Он подумал, что их интересы с интересами маклера вряд ли совпадут.

– Что же делать? – растерянно спросил Миронов.

– Один мудрый человек как-то сказал: если у тебя не одна и не две, а целая гора проблем, решай их пошагово.

– Как это?

– Подумаем.

Собственно, вариант остался только один. Его они тоже обговаривали в Париже. Надо было в Петроград добираться через Финляндию. Риски оставались прежние. Несмотря на то, что война в России шла к успешному завершению победой большевиков, Финский залив все еще частично был закрыт. Вход в российские воды, собственно, в Петроград денно и нощно продолжали сторожить корабли Антанты. Финны тоже не особенно жаловали большевиков своей добротой. Хотя Кольцову и было доподлинно известно, что после разгрома Юденича Финляндия осторожно заявила, что отказывается сотрудничать с русской белогвардейщиной.

Размышляя так и эдак, они поняли: прежде всего, надо переправиться в Финляндию. Сделать это можно, не прибегая к риску. Каждые сутки из Стокгольма в Гельсинфорс отправлялся пассажирский пароход. Жестокого пограничного контроля здесь не было. Сойти в Гельсинфорсе на берег будет не труднее. Потом, на попутках, до самой советской границы. Перейти ее не составляло труда… А от границы до Петрограда рукой подать.

Словом, прав был тот мудрый человек, который изобрел формулу: решать проблемы надо по мере их поступления.

Когда все уже было окончательно решено и они собирались отправиться в порт за билетами, к ним наведался Ленарт Ульсон. Он был не один. Следом в их гостиничную комнату ввалился крепкий высокий парень со шрамами на лице и с перебитым носом. Вероятно, еще совсем недавно он был боксером.

– Доброе утро! – на хорошем русском поздоровался боксер. – Господин Ульсон попросил меня помочь ему в общении с вами.

Ульсон согласно закивал и стал что-то торопливо говорить боксеру на шведском языке.

– Господин Ульсон очень сожалеет, что во время вашего совместного путешествия вы не до конца познакомились. О себе он кое-что вам рассказал. И он также хотел бы знать, чем занимаетесь вы, ваши интересы, ваш статус.

Ульсон поднял вверх палец, и переводчик смолк на полуслове. Ульсон добавил несколько слов, вероятно, что-то уточнил.

– Он говорит, что интересуется всем этим вовсе не из праздного любопытства. У него имеется для вас одно очень небольшое, но весьма приятное предложение.

– Чем занимаюсь? – улыбнулся Кольцов. – Тем, чем занимаются сейчас в России почти все. Воюю. Это на сегодняшний день мое основное занятие. В этом мои интересы. Этим определяется и мой статус. У моего спутника все примерно то же.

– Вы возвращаетесь из Парижа. В основном же люди бегут в Париж. Из этого господин Ульсон сделал заключение, что вы – военный чиновник.

– Можно сказать и так, – сказал Кольцов.

– Поскольку вы обратно возвращаетесь в Россию, надо думать, вы – сторонник большевиков.

– Почему же – сторонник? Я большевик.

– Петроград – место вашего постоянного пребывания?

– Может, вам и мой домашний адрес сказать? – снова улыбнулся Кольцов. В его голосе прозвучала ирония, которая не ускользнула от уха Ульсона. Он заволновался, стал о чем-то горячо убеждать переводчика.

– Вероятно, я не совсем корректно спросил, – сказал переводчик. – Господина Ульсона интересует: Петроград – конечный пункт вашей поездки? Или же вы отправитесь дальше?

– Дальше.

– В Москву?

– Прежде всего. Возможно, и еще дальше. Как решат мои руководители. Все зависит от многих обстоятельств. И прежде всего от обстановки на фронтах.

– Спасибо. Господин Ульсон выяснил то, что хотел. И теперь он хочет кое-что спросить вас о своем предложении. Не изыщете ли вы там, в Москве, для господина Ульсона немного времени? Он хочет попросить вас встретиться с господином Воровским. В его бытность в Стокгольме господин Ульсон много раз с ним встречался и разделял его идеи. Особенно те, которые касаются международной торговли. Они провели вместе с господином Воровским за шахматами немало чудесных вечеров.

– Я очень рад за господина Воровского. Ему повезло с собеседником, – высказал комплимент Ульсону Кольцов. – Но господин Воровский сейчас занимает очень высокий правительственный пост и, боюсь, у него почти не остается времени на то, чтобы предаваться приятным воспоминаниям.

– Нет, господин Ульсон не это имел в виду. Он хочет передать господину Воровскому письмо для руководителей нового русского государства. Оно содержит деловые предложения шведских предпринимателей. Война в России кончается. Так оценивают события военные обозреватели.

– Спасибо за хорошую весть, – посветлел лицом Кольцов. – Я уезжал из Москвы в те дни, когда шли тяжелые бои в Таврии, под Каховкой.

– Врангель надеялся вырваться на правый берег Днепра и затем начать новый военный поход. Газеты пишут, что ему это не удалось, и ему не остается ничего иного, как попытаться спрятаться в Крыму. Так пишут газеты. Господин Ульсон уверен, что Врангелю уже ничто не поможет. Англия и Америка прекратили ему всяческую помощь.

– И тем не менее Петроград все еще в блокаде. В Финском заливе стоят американские и английские военные корабли.

– Это – инерция. Они скоро уйдут.

– Инерция? Но мы так и не смогли никого найти, кто бы захотел переправить нас в Петроград. Боятся.

– Если вы договоритесь с господином Ульсоном, он примет эту заботу на себя, – уже от своего имени сказал переводчик. – Я слышал, он наводил кое-какие справки о капитанах, которые не побоялись бы отправиться в Россию.

– Будем считать, что мы уже почти договорились. Мы передадим письмо лично в руки господину Воровскому. И еще скажем много хороших слов о господине Ульсоне. И все же, более подробно, о чем письмо?

– Шведские предприниматели заявляют о своей готовности торговать с вами на взаимовыгодных условиях. Всего лишь.

– Это и так понятно. Зачем письмо? – удивленно спросил Кольцов.

– Они хотели бы подтолкнуть оба правительства на скорейшие переговоры, – перевел боксер слова Ульсона. – Зачем письмо? Справедливый вопрос. Предприниматели попросили господина Ульсона принять в этом деле участие потому, что он в свое время хорошо знал господина Воровского. Авторы надеются, что имя господина Ульсона придаст некую весомость их письму, и, соответственно, рассчитывают на некоторые преференции.

– Где же они были раньше, ваши промышленники? – с печалью в голосе спросил Кольцов. – Боюсь, сейчас в приемной наркома Внешторга товарища Красина очередь из иноземных промышленников. И все они рассчитывают на преференции.

– Это переводить? – спросил боксер.

– Не нужно. Это я сам с собой.

– Господин Ульсон спрашивает, каким будет ваше решение?

– Скажите, что мы договорились.

В заливе Стремен покачивался на волнах небольшой пароходик. Его словно бы только сейчас спустили на воду с какой-то рекламной открытки. Все надстройки выкрашены дорогой водостойкой белой краской, палуба – коричневой охрой. «Арвика» – было крупно выведено на его бортах.

– Сванте, правда, что ты продаешь свою «Арвику»? – донеслось с берега до пожилого капитана Сванте Странда, протирающего ветошью окно капитанской рубки. Седой Сванте сунул в карман куртки ветошь, сбил на затылок свою модную, но уже порядком выгоревшую на солнце капитанскую фуражку, и лишь после этого спросил:

– Разве я похож на сумасшедшего? Какой воробей на своем грязном хвосте принес тебе эту новость?

– Маклер Ульсон в казино интересовался тобой, – последовал ответ с берега.

– Хочешь, скажу тебе правду? Ульсон хочет женить своего сына на моей дочери, – добродушно пояснил капитан.

– Но ведь у тебя нет дочери!

– Он-то этого не знает.

– Да ну тебя с твоими шутками! Я тебе серьезно! Стели на сходни ковер! Бьюсь об заклад, он к тебе сегодня придет!

И Ульсон действительно под вечер отыскал на причале «Арвику». Прежде чем ступить на ее борт, долго и шумно обивал обувь от песка. Сванте на этот шум вышел из своей каюты на палубу.

– А я все думаю, к чему бы это мой кот сегодня так усердно умывается? Интересно, есть где-нибудь на свете говорящие коты? Я бы завел себе такого: чтоб заранее предупреждал меня о визите незваных гостей, – ворчливо, но добродушно сказал капитан «Арвики».

– А я – не гость.

– Но пока и не хозяин. Прошел слух, что ты хочешь купить мою «Арвику».

– Ну и что ты на это скажешь?

– Мне об этом даже говорить лень.

– И все же, покажи свою посудину, – попросил Ульсон.

– В Стадене на причале стоит океанский лайнер. Лучше сходи на него.

– У меня деловой интерес, Сванте. Сколько тонн поднимает твое корыто?

– Сто пятьдесят тонн перевозил.

– По Меларену?

– Не только. Ходил до Ханко.

С палубы они спустились в каюту. Ульсон обратил внимание на неубранную постель, на которой, свернувшись калачиком, спал красивый черный кот.

– Ты что же, здесь и живешь? – поинтересовался Ульсон.

– Дома не высыпаюсь: не хватает шума моря, – пояснил Сванте. – И к тому же Корсар не терпит одиночества.

Ульсон вслед за Сванте ходил по пароходику, придирчиво рассматривал его свежевыкрашенные внутренности. В машинном отделении провел пальцами по движку.

– Сколько лошадей? – поинтересовался Ульсон.

– Сколько ни есть, все мои, – начал выходить из себя Сванте. – Слушай, Ленарт! Ты не цыган, моя «Арвика» не лошадь. Что ты заглядываешь ей в зубы? Или хочешь нам с «Арвикой» что-то предложить?

– Я пока не знаю, под силу ли твоей «Арвике» мое предложение? Да и выглядишь ты слишком сытым. Нужна ли тебе работа?

– Покажи мне здесь, в Стремене, хоть одного ненормального, который бы в наше время отказался от работы, – сказал Сванте и тут же добавил: – Конечно, если за нее хорошо заплатят.

И он не мигая смотрел на маклера, ожидая, что за работу он предложит.

– Нужно сбегать в Петроград, – будничным тоном сказал Ульсон.

– Разве ты неграмотный, или не читаешь газет? Там стреляют. Бертиль Франксен и Альберт Якобсон еще весной пошли туда и до сих пор не вернулись. Ставлю сто крон против кроны: они уже давно кормят рыбу.

– А разве ты ничем не рискуешь, когда ходишь по Балтике или по Финскому заливу? И получаешь за это сущие гроши.

– Ты хочешь сказать…

– Твоя работа будет хорошо оплачена. И твой риск тоже.

– И застрахуешь «Арвику»?

– И застрахую «Арвику».

– Так, – Сванте вынул из бокового кармана своей куртки сигару, закурил. И стал молча смотреть на тихие воды залива.

– Что ты раздумываешь? – начал выходить из себя маклер. – Поскорее хватайся за этот канат.

– Я курю.

– Кури. Но не молчи.

– Я пока никуда не спешу. – И после долгого молчания Сванте вновь повторил: – Вряд ли ты найдешь сейчас хоть одного придурка, который бы согласился идти в Петроград.

– Но ты-то, я надеюсь, в своем уме?

– Поэтому я и думаю. Скажи откровенно, кто нанимает меня? Не ты же?

– Какая тебе разница? Деньги плачу я. Скажу больше, я войду с тобой в долю.

– Понятно, – Сванте обернулся к Ульсону и, глядя ему в глаза, с легкой угрозой в голосе предупредил: – Но имей в виду. Если ты загрузишь «Арвику» оружием, она не сдвинется с места. Такой у нее характер.

– Война у них там кончается. И им теперь нужен хлеб. Ты повезешь туда сельскохозяйственный инвентарь. Им он сейчас нужнее оружия.

– Наполовину ты меня уже уговорил. Теперь ответь мне, а чем я смогу загрузиться в этой нищей и разоренной стране? Идти оттуда порожняком тоже стоит недешево.

– Ты забыл, Сванте, что мы всегда возили из России? Льняное семя. За годы войны его у них там никто не покупал. Там его море. Ты забьешь им свое корыто доверху.

– Может, и ты пойдешь со мной? Кто поможет мне там договориться?

– С тобой пойдут в Петроград двое русских. По-моему, они оба – комиссары.

– Я слышал, у них теперь там все комиссары, – и Сванте вдруг с опаской спросил у Ульсона: – Слушай, Ленарт! А не конфискуют они там мою «Арвику»?

– Нет.

– Это не их, это твои слова.

– А страховка! По ней ты получишь вдвое больше стоимости твоей калоши.

– Ну, хорошо. Только добавь чуток денег за двух пассажиров. Их же надо кормить по первому классу.

– Сговоримся.

Глава третья

Легкий дымок, вьющийся из высокой трубы «Арвики», опускался к воде и стелился над тихими водами Балтийского моря. Ровно работал движок. Вокруг было пустынно, лишь горластые чайки время от времени проносились над палубой или затевали за кормой шумную драку из-за всплывшей на поверхность рыбешки.

Сванте Странд попыхивал сигарой, сидя в кресле в капитанской рубке. У руля стоял его помощник Уле Фабиан, высокий и тощий добродушный швед с густыми бакенбардами и крупным носом.

– Так бы и идти до самого Петрограда. А, Уле? – потягиваясь и зевая, расслабленным голосом сказал Сванте. – Пойду покормлю Корсара и что-то сварю нам на вечер. Мы бы и так обошлись, но у нас два пассажира. Заметь: два русских комиссара.

– Бьюсь об заклад, они ничего не захотят есть до самого Питера, – сказал рулевой, не оборачиваясь. – Видишь, северный начинает поднимать волну. К вечеру они будут любоваться исключительно забортной водой.

– Наше дело – предложить им ужин, а их дело – есть или не есть, – проворчал Сванте и стал спускаться вниз. Обернувшись, добавил: – В конце концов, их порции съест Корсар, он ни разу не жаловался мне на плохой аппетит. И не забудь в сумерках включить сигнальные огни.

– Не первый год замужем, капитан!

Прежде чем отправиться в камбуз, капитан заглянул в машинное отделение.

– Что у тебя, Дисилотт?

– В моем аду, кэп, дьявольский порядок! – отрапортовал чумазый кочегар, опираясь на черенок лопаты. – Вернемся, надо все же поменять колосники. Мелочь проваливается и не выгорает.

– И когда ты успел уже так испачкаться! – вместо ответа проворчал Сванте и, тяжело ступая, поднялся по железной лесенке наверх.

К вечеру «Арвику» стало раскачивать. В борта глухо ударяла тяжелая волна, в снастях тоскливо посвистывал ветер.

Капитан отыскал своих пассажиров на палубе. Кольцов и Миронов стояли, придерживаясь за ограждающий палубу леер. Волны, разбиваясь о борт, обдавали их водяной пылью.

Сванте подошел к ним сзади, потрогал Кольцова за плечо. Жестами позвал их на ужин. Кольцов отрицательно покачал головой и вопросительно взглянул на Миронова:

– Не желаете ли отужинать, граф? Селедка с макаронами.

– Откуда вы знаете?

– Стандартное меню на кораблях и в тюрьмах. В Севастопольской крепости, где мне некоторое время довелось провести, за все время меню ни разу не поменяли. Селедка с макаронами.

– Пойду проверю, – сказал Миронов и отправился следом за капитаном.

Минут через двадцать он вернулся.

– Не угадали, Павел Андреевич. Хороший кусок мяса и компот. Причем компот вовсе не из сухофруктов. Вполне приличный ужин.

– Если нам повезет, съедите еще два таких ужина.

– А если нет?

– Тогда… тогда вас съедят на ужин рыбы.

– Ну и шутки у вас, Павел Андреевич!

– Что? Фельдфебельские? – улыбнулся Кольцов.

– Нет. Боцманские.

На море медленно опускались сумерки. Вода постепенно стала невидимой. Море угадывалось только по белым барашкам на гребнях волн. Волны словно гнались за «Арвикой и, догоняя, тяжелой кувалкой ударяли по ней и затем с сухим шелестом стекали по ее борту.

Рулевой включил навигационные фонари. Особенно ярко светил фонарь на самой верхушке мачты. Если смотреть на него снизу, казалось, что это небольшая комета неторопливо плывет над ними по звездному небу.

Следующие сутки прошли почти спокойно. За световой день всего несколько грузовых пароходов прошли навстречу, поприветствовав их басовитыми гудками.

Рулевой, поднявшись в рубку, чтобы сменить капитана, спросил:

– Сванте, почему ты не отзываешься на приветствия?

– Кастрачий гудок, тонкий и хриплый, – неохотно пробурчал капитан. – Не хочу позориться. Вернемся, выкину эту свиристелку к чертям.

– Не выбросишь. Я восемь лет с тобой плаваю. В рейсе ты такой щедрый, все обещаешь. А возвращаемся, и из тебя не выдавишь лишнюю крону.

– Понимаешь, они маленькие и слишком круглые, эти самые кроны, – с добротой в голосе пояснил Сванте. – Не успеешь взять их в руки, глядь, а они все уже куда-то закатились.

– Это твоя постоянная сказка.

– Надеюсь, уж ты-то на меня не обижаешься?

– Не обижаюсь. Потому что остальные еще большие живоглоты, чем ты. Мне маклер Ульсон сказал, что ты с него содрал за все, за что только смог. За груз, за пассажиров, за страховку, за риск.

– Почему содрал? Получил. Разве мы сейчас не рискуем?

– Надеюсь, и нам с кочегаром из этого что-то перепадет, – с надеждой сказал рулевой и, приняв от Сванте штурвал, оттеснил его в сторону.

– Хельсинки остались за кормой, – напомнил Сванте. – Теперь смотри в оба. Это – о риске.

Рулевой бросил взгляд на расстеленную перед ним лоцманскую карту.

– Вроде мелей здесь нет.

– Здесь кое-что страшнее мелей: корабли Антанты.

Капитан спустился вниз, прошелся по помещениям, задраил иллюминаторы, чтобы наружу не проникал свет. За бортом свистел ветер. Тяжелые удары волн раз за разом сотрясали пароходик. Его корпус скрипел и трещал, будто вот-вот рассыплется.

Пассажиры молча сидели в общей каюте. На коленях у Кольцова примостился Корсар. Он мирно дремал, уже давно привыкнув к штормам. Пассажиры были напряжены, скрип и потрескиванье корпуса пароходика не вселял в них оптимизм.

Сванте ласково потрепал сонного кота за ушко, и тот коротко отозвался, недовольный, что его разбудили. Улыбнувшись пассажирам, капитан поднял большой палец вверх:

– Вери гуд… Ка-ра-шо!

В ответ пассажиры тоже ему заулыбались.

Под утро, в предрассветных сумерках, рулевой еще издали увидел скользящий по морю луч прожектора. Он нажал на кнопку звонка, и уже через минуту в рубке появился заспанный капитан.

– Что случилось?

– Пока еще ничего, – и рулевой указал вдаль. – Прожектор.

– Погаси навигационные.

– Думаешь, я сам не догадался? – сердито спросил Уле.

Сванте ничего ему не ответил. Он напряженно вглядывался в серые сумерки. И затем тихо, скорее сам себе, сказал:

– Даст Бог, пронесет.

Они тихо крались по бушующему морю. Еще несколько раз видели далекие лучи шарящих по морю прожекторов и каждый раз замирали в страхе, нащупают или нет в огромном бушующем море их маленькую щепку «Арвику». Но то ли Сванте еще недостаточно прогневил Бога, то ли до него дошли молитвы рулевого, но лучи прожекторов их не заметили.

К утру ветер стал стихать. Еще не выглянувшее из-за горизонта солнце высветило туман, медленно наползающий с далекого правого берега.

– Мы где-то на траверзе Котки, – подсветив на минуту лоцманскую карту, сказал рулевой, уступая Сванте место у штурвала.

– Буду забирать правее, к большевистскому берегу, – сказал Сванте.

– Что, там вода слаще?

– Туда корабли Антанты уже не суются. Нам бы дотянуть под прикрытие большевистских пушек.

– Мы для большевиков тоже чужие. Могут свободно, не особо разбираясь, смальнуть и по нашей «Арвике».

– Ульсон обещал сообщить большевикам о нас по телеграфу.

– Ты мне тоже много чего обещал.

– Иди, поспи немного. Ты к старости становишься все болтливее. И без тебя кошки на душе скребут: зачем ввязался в эту авантюру?

– По жадности, – тихо буркнул рулевой.

Но Сванте услышал.

– Да уж не от большого ума, это точно, – вопреки ожиданию рулевого он не разгневался, а добродушно согласился.

День выдался на редкость спокойный. Они неторопливо двигались среди укутавшего их тумана. Казалось, все беды их уже миновали. Еще бы часа три-четыре такого умеренного хода, и перед носом «Арвики» уже должны возникнуть обрывистые кронштадтские берега.

Пассажиры тоже вышли на палубу и пытались что-то рассмотреть в растушеванных туманом далях. Даже Корсар покинул теплую каюту.

Но вскоре с берега задул ветер, стал в клочья рвать туман, сметать его с водной поверхности. Море очистилось.

Вдруг далеко позади прозвучал орудийный выстрел. Через минуту-другую – еще один. Потом корабельные пушки зачастили. Отвечая им, слева по борту заработали мощные калибры далекой береговой артиллерии.

– Где это? – вращал головой капитан.

– Шут его знает, – отозвался рулевой. – По-моему, так со всех сторон.

– Может, заберем круче под берег? – спросил капитан. – Слышишь? Там вроде работает береговая артиллерия?

– Давай идти, как шли, – рулевой указал на лоцманскую карту, которую до этого внимательно изучал. – Тут куда ни поверни, везде можно нарваться на неприятности. Вот форт Ино. Чей он? А чьи Териоки? А с этой стороны, смотри, Сескар…

Орудийная перестрелка время от времени то прекращалась, а то вновь возникала с удвоенной силой.

– Чертов маклер, – мрачно сказал Сванте. – Он меня почти убедил, что война у них уже кончилась. А, по-моему, она только начинается. И мы лезем в самый кипяток.

– А ты помолись, капитан. Оно и полегчает.

– Я ему не верю, – обозлился на рулевого Сванте. – Я однажды молился, когда умирал с голоду. Не день и не два молился. Больше года. Отец и мать умерли. Я лазал по свалкам, жрал вонючие объедки. Что ж он не помог мне тогда? А, святой Уле?

– Но ты же выжил.

– Выжил! И всю жизнь живу в страхе, что под старость опять придется искать ту свалку!

– Ты ропщешь, гневаешься, а это – большой грех. Смирись и покай…

Оборвав фразу на полуслове, уже сменившийся рулевой вдруг схватился за штурвал и, оттолкнув капитана, стал торопливо его вращать.

– Какая блоха тебя укусила? – гневно закричал Сванте.

– Смотри! – рулевой показывал вперед по ходу «Арвики». – Вон туда смотри! Видишь?

И Сванте увидел: совсем недалеко под лучами вечернего солнца покачивалось на волнах что-то черное и блестящее. Приглядевшись, он понял: это – глубинная рогатая мина. Вероятно, во время артиллерийской перестрелки она оторвалась от удерживающего ее под водой троса и отправилась по Финскому заливу в свое смертельное плавание.

«Арвика» двигалась прямо на мину. Сванте загипнотизированно смотрел на нее. Он пытался что-то сказать рулевому, губы его были в движении, но вместо голоса раздавалось какое-то неразборчивое хрипение.

Постепенно нос «Арвики» стал сдвигаться вправо, и теперь уже мина целилась в середину борта. Пенистые волны расшатывали ее. Казалось, еще минута-другая, и крутая волна швырнет ее прямо в борт «Арвики».

– Правее! Еще правее! – прорезался, наконец, голос у Сванте, и он потянулся руками к штурвалу.

– Заткнись! – не спуская глаз с приближающейся мины, коротко, сквозь зубы, приказал рулевой. – И не хватайся за штурвал!

Сванте тяжело опустился в кресло и, схватившись за голову, напряженно ждал самого страшного.

Угадав момент, рулевой стал снова быстро вращать штурвал, теперь уже в обратную сторону, влево.

Мина неумолимо приближалась. Но благодаря маневру рулевого «Арвика» полукругом обогнула мину. Мина проплыла всего в каких-то десяти метрах от ее борта.

– Принимай штурвал, Сванте! – устало сказал рулевой, рукавом рубахи вытирая мокрое лицо.

Капитан поднялся с кресла.

– Где она, Уле?

– Поплыла искать новую добычу.

За кормой еще долго можно было видеть вздымающиеся над волнами черные рога этой плавающей смерти. Потом она и вовсе исчезла из вида.

Только после этого Сванте окончательно пришел в себя. Он наклонился к переговорнику:

– Стоп, машина!

В глубине «Арвики» что-то звякнуло, она перестала дрожать. Воцарилась тишина, которую нарушали только удары волн о борта «Арвики», унылый свист ветра в снастях и сварливые крики чаек.

«Арвика» неторопливо замедляла движение.

На палубе появился кочегар, весь с головы до ног в угольной пыли.

– Что случилось? – спросил он.

– Зачерпни пару ведер воды и хоть перед смертью хорошенько отмойся, – вместо ответа велел ему Сванте.

– Успеется. Так что тут у вас? – отмахнулся от шутки капитана кочегар и вновь повторил свой вопрос. Он и не предполагал, что всего несколько минут назад шутка капитана едва не сбылась.

Сванте промолчал, и Дисилотт перевел взгляд на рулевого.

– Я пока ничего не понял, – ответил Уле. – Откуда-то взялась красивенькая черненькая мина…

– Зато я все понял! – сердито отозвался Сванте. – Она не откуда-то и не случайно оказалась на нашем пути. Я уверен, мы забрались на минное поле.

– Ну и что дальше? – спросил рулевой у Сванте. – Сколько ты намерен здесь стоять?

– До скончания века! – сердито ответил Сванте. – Я еще никогда не ходил по минным полям. И не собираюсь.

– Ты думаешь, кто-то привезет нам сюда карту минных полей? – спросил чумазый кочегар.

– Когда я был еще совсем мальчишкой, мой отец как-то сказал мне: «Никогда и ничего не делай в суете. Остановись и подумай».

– Мудрый совет, – согласился рулевой. – Только мы сейчас здесь, как комар на голой заднице.

– Во всяком случае, у нас есть целая ночь для размышлений, – сказал Сванте и обернулся к кочегару. – Отдай якорь, Дисилотт!

Вскоре прогремела якорная цепь. «Арвика» остановилась. Она покорно и беспомощно кланялась волнам и позвякивала якорной цепью.

Сванте и рулевой сидели в рубке. Над штурманским столом тускло светил крохотный фонарик, он был маломощный и с трудом высвечивал их лица.

После всех вечерних неприятностей капитан чувствовал в душе какой-то дискомфорт. Он запаниковал и не смог этого скрыть от рулевого. И сейчас ему хотелось каким-то способом загладить свой конфуз. Он извлек из бокового кармана куртки сигару и закурил.

– И все же? – спросил рулевой, уверенный, что Сванте понимает, о чем он хочет спросить.

Но вместо ответа спросил Сванте:

– Ты определился, где мы находимся?

– Милях в шести от берега. Миновали Усть-Лугу.

– Сколько до Кронштадта?

– Миль десять, может, чуть больше.

– Ну, и будем здесь стоять. Где-то здесь проходит фарватер. Кто-то пойдет в Петроград, увяжемся следом.

– У этой хитрости два конца. Что, если нас обнаружат корабли Антанты?

– Заблудились в тумане. Шли в Котку.

– А как объяснишь пребывание на борту двух комиссаров?

– Пусть они сами все объясняют! – и, обозлившись на въедливый допрос рулевого, Сванте сердито спросил: – Может, у тебя есть лучшее предложение?

– Меня вполне устраивает твое, – согласился Уле Фабиан. – Пусть будет как будет.

Всю ночь они простояли на якоре с погашенными огнями. Дважды неподалеку от них с шумом проходили большие суда, скорее всего, сторожевые корабли. Но Сванте решил себя не обнаруживать: мало ли кто и зачем бродит здесь по ночам.

Глухой ночью и в городе опасаешься случайных прохожих. А здесь – море. И не просто море, а кипяток, в котором все перемешалось: красные и белые, англичане, американцы и французы. На кого напорешься в этой темноте? Хорошо бы, на большевиков, к которым они держали путь. Но не исключено, что и на антантовские корабли. В этой темноте они не станут бояться береговой артиллерии и вполне могут здесь патрулировать подходы к Кронштадту. Станут ли они ночью выяснять, что за посудина болтается у большевистских берегов? Одного снаряда их «Арвике» будет вполне достаточно.

На рассвете на море упал густой туман. Светало постепенно и неохотно.

Сванте поднялся в рубку, где, сидя в кресле, дремал рулевой.

– И все же? Что дальше? – открыв глаза и потянувшись, чтобы согнать с себя дрему, Уле вновь задал Сванте вопрос, на который он не получил ответа ночью.

– Ждать.

– А ну как весь день продержится туман?

– Значит, будем ждать весь день, – спокойно ответил Сванте, затем сказал более раздраженно: – И когда сойдет туман, будем ждать. У нас нет карты минных полей, и мы будем ждать до тех пор, пока нас не отыщут большевики и не проведут по ним. Не хватало нам взлететь в воздух почти у самой цели.

Рулевой молча, с едва заметной усмешкой, смотрел на Сванте. Капитана это взбесило. Он решил, что рулевой смотрит на него с плохо скрытым презрением, он как бы напоминает ему о его ночной панике.

– И вообще, ты надоел мне, Уле, со своими дурацкими расспросами! – заорал он. – Все! Я последний раз отправился с тобой в море. Вернемся в Стокгольм, и навсегда сгинь с моих глаз!

– Знаешь, Сванте, я стал замечать: в последние годы у тебя стал портиться характер, – спокойно сказал рулевой. – Вернемся в Стокгольм, сходи к психиатру.

Вместо ответа капитан сердито распахнул дверцу, впустив в рубку утреннюю прохладу. И не стал возвращаться в рубку, остался стоять на палубе.

Тихо хлюпала за бортом вода. Изредка покрикивали сонные чайки.

Вдруг Сванте почудились совсем непривычные звуки, точнее, человеческие голоса. Слов было не разобрать, но явно где-то далеко о чем-то спорили двое. Один голос был громче и, похоже, как командный, второй – тихий, оправдывающийся. Прозвучали всего две-три неразборчивые фразы, и потом все надолго стихло.

– Ты слышал? – обернулся Сванте к сидящему в рубке рулевому.

– Я подумал, мне почудилось.

– Люди. Два голоса.

Рулевой тоже вышел на палубу, они – теперь уже оба – всматривались в белесую туманную даль и опять прислушивались.

Долго ничего не было слышно. Только хлюпала забортная вода.

И затем снова прозвучали несколько фраз.

– Слышишь? – словно боясь вспугнуть кого-то там, за туманной завесой, прошептал Сванте. – Вот, опять.

– Да.

Голоса опять стихли.

– Ты что-нибудь разобрал?

– Не по-нашему. Может, русские?

Сванте вдруг осенило. Он бросился вниз, растормошил своих пассажиров. Жестами попросил их подняться на палубу.

Кольцов спал, не раздеваясь. Он торопливо натянул на ноги ботинки, накинул на плечи пиджак и двинулся вслед за Сванте. Вслед за ними, на ходу натягивая ботинки, по железному трапу неуклюже поднимался Миронов.

На палубе Сванте и Уле встали рядом со своими пассажирами. Сванте жестами просил их прислушиваться. Но долго они не слышали ничего. «Арвику» обволакивал густой туман, и даже плеск забортной воды казался им каким-то глуховатым, ватным.

Но вот, уже поближе, громыхнула пустая жестяная посудина, похоже, ведро, потом шумно плеснулась вода. Прозвучал чей-то голос, можно было даже различить слова:

– Зачерпни еще! И шваброчкой, шваброчкой! Гляди, Брамапутра, сколько землищи нанесли!

– То – песок, – лениво огрызнулся второй, которого назвали Брамапутрой. – Ветром сдует.

– И песок – тоже земля.

– Куда ж от нее? На земле живем.

– И на ветер не шибко рассчитывай. Не будет ветра. У меня на ветер коленки жгеть. А сегодня ноги – как у молодого.

И снова стихли голоса. Слышно было только звяканье ведра и шум разливаемой воды. Видимо, там, за ватной туманной завесой, эти двое занимались утренней приборкой палубы.

Сванте вопросительно смотрел на Кольцова, ожидая, что тот скажет.

– Русские, – сказал Кольцов.

– Бол-ше-вик?

Кольцов пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он и обернулся к Миронову. – Булак-Балахович тоже русский, только в белый цвет выкрашенный.

Сванте понял сомнения комиссара, сердито пробормотал по-шведски:

– Красные, белые, серо-буро-малиновые. Мир сошел с ума!

– Чего это он? – спросил у Кольцова Миронов.

– Не видишь, ругается. Ему тоже, как я понимаю, не с руки встречаться с Антантой.

– Тут наши интересы совпадают, – согласился Миронов. – Был бы рупор, можно было бы спросить, кто такие?

– Ну да! Вы белые или красные? Так, что ли?

– Можно как-то дипломатичнее.

– А вдруг они не учились в дипломатическом колледже?

Сванте внимательно следил за разговором своих пассажиров. Понимал, что они тоже обсуждают создавшуюся ситуацию. И, то ли что-то поняв из разговора, то ли сам пришел к такой же мысли, он торопливо нырнул в рубку и вынес оттуда жестяный рупор, вручил его Кольцову.

– И имя у одного, заметьте, не русское: Брамапутра. Из индусов, что ли? Индусы у англичан служат, – высказал опасение Миронов. – А ну как вместо ответа долбанут из пушки?

– И это не исключается, – согласился Кольцов, но тут же успокоил Миронова: – В таком тумане с первого разу вряд ли попадут.

– Ну да! Оно, конечно, лучше, если со второго, – ухмыльнулся Миронов.

Кольцов приставил к губам рупор, подул в него и затем громко откашлялся.

– Слыхал, Брамапутра? Вроде люди? – донеслось из тумана. – Давай подгребем чуток.

– Люди нынче разные. Может, еще постоим? Туман скоро сойдет.

– Выполняй приказ.

– Есть, командир!

– Похоже – наши, – сказал Кольцов.

Вскоре неподалеку застучал двигатель, и спустя короткое время сквозь пелену тумана медленно проступили очертания сторожевого катера. Он поначалу замедлил движение, почти остановился. Видимо, оттуда внимательно рассматривали незнакомое суденышко. Но поняли, что оно им вряд ли может представлять угрозу – и катер снова двинулся. По его палубе прогрохотала тяжелая обувь, и в их сторону медленно развернулись стволы двух станковых пулеметов.

Катер приближался, стала хорошо просматриваться его мачта. И Сванте и Кольцов одинаково пристально вглядывались в ее верхушку, где обвисал в безветрии кусок ткани. Но из-за серого туманного рассвета они никак не могли рассмотреть ее цвет.

Но вот катер развернулся и слегка покачнулся на тихой волне, ткань на мачте распрямилась. Флаг был темный, слегка смахивал на пиратский. И они поняли: когда-то он был красный, со временем его хорошо прокоптила высокая дымная труба.

– Пирате? – ухмыльнулся Сванте.

– Наши. Красные, – поправил его Кольцов и добавил: – Большевики.

Сванте с тихой радостью смотрел на приближающийся сторожевой катер. Его лицо сияло, будто он уже вернулся к себе в Стокгольм с трюмом, до краев заполненным льняным семенем.

На палубе катера выстроились красные моряки, небритые, угрюмые, крест-накрест перепоясанные пулеметными лентами. Они тоже с нескрываемым любопытством рассматривали стоящих на палубе пароходика цивильных людей.

– Кто такие? – громко спросил пожилой усатый моряк, возведенный революцией в высокий ранг командира сторожевика. Голос у него был зычный, командный. Свой рупор он держал в руке, но им не пользовался. И в этом был некий особый шик.

– Флаг! – поняв свою оплошность, гневно просипел Сванте рулевому. И уже несколько мгновений спустя на мачте «Арвики» повис шведский флаг: синее полотнище, перечеркнутое желтым крестом.

Сторожевик вплотную приблизился к «Арвике», к ней же и пришвартовался.

– Где вас, дорогие шведы, черти носят! – проворчал на русском языке командир сторожевика.

Сванте не понимал слов и вопросительно смотрел на Кольцова.

– Русские среди вас есть?

– Есть, – отозвался Кольцов.

Командир сторожевика сунул руку во внутренний карман бушлата, извлек оттуда бумажку и, близоруко щурясь, прочитал:

– Кольцов?

– Есть такой. Это я.

– Полномочный комиссар Кольцов? – опустив глаза в свою бумажку, уточнил командир сторожевика.

– Что, не похож на комиссара? – улыбнулся Кольцов. – Не сомневайся, товарищ.

И, то ли от обезоруживающей улыбки Кольцова, то ли от его дружеского тона, не только командир, но и остальные грозные члены экипажа сторожевика вдруг как-то подобрели, тоже заулыбались.

– Тут, братишечка, из-за тебя такая полундра развернулась! – перешел с официального на доверительный тон командир строжевика. – Из Москвы радиограмма: вынь да положь им живого Кольцова. Из Швеции тоже что-то про русского комиссара толкуют. Почти что двое суток вас дожидаемся. Чуть не до самой Котки ходили, надеялись встренуть. Два раза на Антанту нарывались.

– Слыхали вчера. Не умеете тихо жить.

– Испереживались за вас. Ну, как что случилось?

Кольцов оглядел разнокалиберных по росту, не чесанных и не бритых, увешанных оружием морячков, весело спросил:

– Такие вы нежные?

– Время такое, товарищ. Переживательное. Еще совсем не так давно наших товарищев из Швеции один хороший человек переправлял. Капитан из капитанов, скажу я тебе. Каждую банку в Финском заливе знал. Свой фарватер у него был, одному ему ведомый.

– Эспер Эгирют? – вспомнил Кольцов человека, которого назвали ему еще там, в Париже.

– Он самый. Только нету его больше. На мине подорвался. Потому и переживали. Мин тут сейчас несчитано, как пельменей в супе, – командир обернулся к стоящей за его спиной команде, окликнул: – Брамапутра!

– Ну, я! – отозвался цыгановатый морячок.

– Сходи к товарищам шведам, растолкуй им, как надо по минному полю идти.

– На мягких лапах.

– Но-но, ты без этих твоих дурацких шуточков. Дело сурьезное, межнародное.

– Понял, командир.

Морячок, которого звали Брамапутрой то ли за его цыгановатый вид, то ли за то, что до Гражданской войны он несколько раз ходил на торгашах в Индию и она оставила в его сердце неизгладимый след, легко перемахнул через леер и оказался на «Арвике».

– Который тут капитан? – спросил он у Кольцова.

Услышав знакомое слово, Сванте ступил навстречу Брамапутре.

– Ты, папаша, по-русски чуток понимаешь? – спросил Брамапутра.

Сванте понял, о чем спрашивает этот матрос, и отрицательно покачал головой.

– Руски – нэт.

– Может, по-английски? Спик ю энглиш?

– Нэт.

– Парле ву франсе?

– Нэт.

– Как же мы, папаша, с тобой дотолкуемся? – озадаченно спросил Брамапутра. – Весь коленкор, папаша, в том, что и у нас карты минных полей нет, – и более доходчиво для Сванте повторил: – Понимаешь? Карт – нэт.

Сванте напряженно смотрел на Брамапутру, силился его понять.

– Я понял, что ты не понял. Ладно, пойдем дальше. Значит так: идешь за нами, в кильватере. Кильватер, понимаешь?

– Кильватер понимаешь, – закивал Сванте.

– Ну вот! Я же знал, что дотолкуемся! – обрадовался Брамапутра и одобрительно похлопал Сванте по плечу. – Следи за руками. Мы – налево, и ты повторяешь наш маневр. Мы – вправо, и ты тоже.

Брамапутра при этом выделывал такие выразительные пассы руками и так уморительно гримасничал, что все – и на сторожевике и на «Арвике» – поначалу улыбались, а затем и вовсе стали хохотать.

Вместе со всеми хохотал и Сванте.

– Вот видишь! А говорил, что не понимаешь! – подвел итог своей беседы со шведом Брамапутра и добавил: – Это что! Я в Бомбее индусам все как есть про Россию растолковал. Про Черное море, про снег и зиму, и даже про наши украинские вареники с вишней. И обошелся без единого индийского слова.

Брамапутра вновь перемахнул через леер на сторожевик и уже оттуда добавил:

– Главное, папаша, все делай, как мы. И проживешь до самой смерти.

Сванте оказался способным учеником. «Арвика» послушно шла вслед за сторожевиком, повторяя все его, порой очень замысловатые, повороты и развороты.

Близился конец пути, и Сванте уже не жалел, что согласился на предложение маклера Ульсона, и даже гордился собой, что преодолел свой страх и пробился в эту новую, пока мало кому известную Советскую Россию. Можно было по пальцам пересчитать всех шведов, кто уже побывал здесь и остался живым.

Сванте стоял у штурвала и дымил толстой сигарой. Сигары он курил по радостным или праздничным случаям. Конец этого пути он отнес к радостным.

Рулевой находился тут же, в рубке. Сидя в кресле, он слегка подремывал.

– Вот так бы и обратно, – говорил Сванте, не оборачиваясь к рулевому. – Эти русские парни, конечно, проводят нас через минные поля. А может, и до самой Котки. А после Котки мы, считай, уже дома… Знаешь, Уле, я попробую договориться, чтоб в следующий раз они встретили нас где-то у Котки.

– В следующий раз, – ворчливо отозвался рулевой.

– А почему бы нам и не сходить сюда еще разок-другой?

– Мне то что? Сходи! Меня-то с тобой уже не будет! – равнодушно сказал Уле.

– Это почему? – удивленно обернулся Сванте к рулевому.

– Ты уволил меня.

– Когда?

– Вчера. Забыл? Сказал, чтоб по возвращении в Стокгольм я сгинул с твоих глаз.

– Забудь. Я не всегда говорю то, что думаю, – с теплотой в голосе сказал Сванте. – Куда нам на старости друг без друга?

Кольцов и Миронов стояли на палубе рядом с рубкой и сквозь стекло видели довольного, дымящего сигарой капитана «Арвики».

– Чудные дела творятся на свете, – задумчиво сказал Миронов.

– Вы о чем?

– Буржуй помогает большевикам.

– Ну и что ж тут такого? Не за красивые глаза помогает. И не под дулом маузера.

– Следите за мыслью дальше. Смотрит большевик на дымящую сигарой морду буржуя и, небось, думает: «погоди малость, буржуйская твоя морда, я тебя и в твоей Швеции скоро к стенке поставлю».

– Все не так, Миронов, – не согласился Кольцов.

– Ну как же! Вы ведь на горе этим самым буржуям собираетесь раздуть мировой пожар. Или я что-то не так понимаю?

– С таким, как этот капитан, мы воевать не будем. Никакой он не буржуй. Обыкновенный трудящийся швед. У него и богатства: этот утлый пароходик да кот Корсар. Мы даже не знаем, есть ли у него дом, жена, дети. Не спорь! Такие, как он, – наши союзники, а не противники.

Наконец, кончились минные поля. Вдали показался обрывистый берег, засияли под скупым осенним небом церковные купола.

– Кронштадт, – сказал Сванте, перекатывая сигару из одного угла рта в другой.

Со сторожевика им просемафорили «доброго пути». Круто развернувшись, он побежал к Кронштадту. А они продолжили свой, теперь уже совсем не опасный путь, в Петроград. Он был совсем близко.

Кольцов пристально вглядывался в обрывистые берега, в одиноко стоящие домики. Это была уже Россия. Кончалась его бриллиантовая эпопея.

Глава четвертая

По Неве их вел старенький лоцманский катер.

Они плыли мимо безлюдных пригородов, мимо ржавых и списанных пароходов, безжизненных, с выбитыми окнами, мастерских.

Впереди перед ними вставал революционный Петроград. Он был совсем не таким, каким они мысленно его представляли. Не было ни горячих митингов на улицах, ни транспарантов, ни знамен, не звучала торжественная музыка духовых оркестров. Все это еще совсем недавно было, и как-то незаметно кончилось. Теперь город был печальный и усталый. Он готовился к затяжной северной зиме и подступающему голоду.

Они тихо проплыли мимо хлебной лавки, где вдоль какого-то нелепого каменного, наполовину разрушенного, забора растянулась длинная молчаливо-унылая очередь. Было холодно, дул пронизывающий до костей ветер. И люди, стоящие в очереди, кутались в свои утлые одежонки, и тесно жались друг к другу.

«Арвика» пришвартовалась возле указанной лоцманом причальной стенки.

Сванте, рассчитывая на торжественную встречу, переоделся в свою парадную форму. Кочегару Дисилотту приказал либо вовсе не показываться на палубе, либо хорошо отмыться и принять человеческий вид. В ожидании невесть чего он неторопливо расхаживал по палубе.

Но их никто не встречал.

И Сванте, почти весь вечер сиявший, как надраенный медный котелок, к ночи потускнел. Он вдруг забеспокоился, все ли так будет, как обещал ему маклер Ульсон? Нужны ли плуги, сеялки, бороны, заполнившие трюм его «Арвики», этим людям с угрюмыми лицами и голодными глазами? В конце концов, это не его товар, он может свалить его за борт. Но вычеркивать надежду на обещанный маклером вожделенный груз – льняное семя – он не хотел. Но с кем вступать в переговоры об этом деле, если, судя по всему, они с их товаром никому здесь не нужны?

Ночью к их стоянке подъехал грузовой «Фиат», с кузова на брусчатку спрыгнули два матроса: один совсем юный, с лихо заломленной бескозыркой, которая каким-то чудом держалась у него на затылке, второй был пожилой, высокий и худой, в бушлате, который висел на нем, как на вешалке. Этот, вероятно, еще совсем недавно был каким-то мелким чиновником или учителем гимназии, на нем уместно смотрелось пенсне. Они направились к «Арвике», которая мирно покачивалась на тихой невской волне, словно бы отдыхала от тяжелой работы.

Юный морячок постучал носком ботинка в борт «Арвики». В рулевой рубке тут же затеплился свет, на палубу вышел Сванте.

– Здравствуйте, товарищ! С прибытием в Петроград! – сказал пожилой на хорошем шведском языке.

– Вы ко мне? Или же… к нашему комиссару?

– Вы уже обзавелись собственным комиссаром? – улыбнулся пожилой.

– Как бы это, – замялся капитан. – Он – наш пассажир. Но он – большевистский комиссар.

– И фамилия его Кольцов, – подтвердил пожилой матрос. – Именно он мне и нужен.

Кольцов услышал на причале возле «Арвики» разговор и узнал голос Сванте. На всякий случай он поднялся на палубу. Здесь, в Питере, он словно бы нес ответственность за все происходящее с «Арвикой» и ее командой.

– Товарищ Кольцов? – догадался пожилой матрос.

– Так точно.

– Прошу прощения за небольшую накладку. Бестолковый лоцман что-то не понял и загнал вас сюда. А мы вас ждали на четвертом причале. Я – за вами.

– Минуту, сейчас оденусь.

Кольцов спустился вниз.

Сванте забеспокоился: комиссара увезут, и о нем забудут. И ему действительно не останется ничего другого, как выгрузить все железо из трюма «Арвики» на набережную Петрограда. Потому что без помощи комиссара ни продать, ни обменять его на льняное семя он не сможет. И пройти без помощи комиссара через минные поля он тоже не сможет. Заколдованный круг!

– Не скажете, товарищ, комиссар Кольцов еще вернется? – беспокойно спросил Сванте у ожидающего пожилого матроса.

– Затрудняюсь вам ответить. Я так понимаю, комиссар Кольцов – очень важная персона. И у него важное дело.

– У меня тоже очень важное дело.

На палубе снова появился Кольцов, следом за ним шел Миронов. Сванте чуть успокоился: ни у кого из них вещей, с которыми они пришли на «Арвику», в руках не было. И тут же подумал: за ними потом могут кого-нибудь прислать.

Сванте схватил Кольцова за рукав, обернулся к пожилому матросу:

– Скажите, что я тоже хочу поехать с ними. У меня тоже важное дело к вашей большевистской власти.

Пожилой матрос перевел Кольцову просьбу Сванте.

– Я думал заняться его делом завтра утром. Но если ему так не терпится, пусть едет, – спокойно согласился Кольцов.

Сванте во время этого разговора с надеждой смотрел то на Кольцова, то на матроса-переводчика.

– Товарищ Кольцов не возражает.

– Спа-си-бо, – сказал обрадованный швед.

Они, все пятеро, забрались в кузов «Фиата». Автомобиль тихо затрясся по искалеченной недавними боями брусчатке.

Питер спал, но пока тревожным сном. Во многих питерских окнах теплились тревожные огоньки.

Несмотря на то что войска Юденича были давно разбиты и война приближалась к своему завершению, интервенты, все еще на что-то надеясь, располагались неподалеку от советской границы. В Польше и Прибалтике находились остатки частей Булак-Балаховича и Пермикина. Генерал Юзефович пытался сформировать из них Третью русскую армию и, если удастся, перебазировать ее на юг, на соединение с войсками генерала Врангеля. Если же это не получится – будут ждать Врангеля здесь, усиливая военные вылазки. Это тоже будет ощутимая помощь Врангелю, так как советским военачальникам придется перебросить сюда какое-то количество своих сил и тем самым ослабить наступление большевиков на Крым.

К тому же вокруг Питера бродили остатки недобитых банд различных атаманов и батек. Иногда, в поисках пропитания, они проникали в город. Изнутри Петроград тоже был наводнен бандами, разгул которых с трудом удавалось сдерживать чекистам.

По этим причинам Петроградская Губчека ни днем, ни ночью не знала отдыха. На Гороховой, где она размещалась, несли постоянное дежурство несколько автомобилей. Время от времени они срывались с места и неслись туда, откуда доносилась разгорающаяся стрельба.

Кольцова радостно встретил Председатель Губчека Николай Павлович Комаров. Павел прежде с ним не встречался, но слышал о нем немало хорошего. Слегка обняв Кольцова, Комаров увел его в свой кабинет, предварительно попросив пожилого матроса, который привез их сюда:

– Ростислав Антонович, побудьте немного с гостями, пока я переговорю с глазу на глаз с товарищем Кольцовым. И, кстати, распорядитесь, чтобы и им и нам организовали чай.

Сванте с Мироновым остались в коридоре, а Ростислав Антонович отправился организовывать чай. Мимо них то поодиночке, то группками проходили чекисты в кожаных куртках и флотских бушлатах, перепоясанные лентами и постукивая деревянными кобурами маузеров. Словно детскую коляску, двое матросов прокатили мимо них станковый пулемет «Максим».

Сванте с любопытством наблюдал за ночной жизнью чекистского учреждения, но на его лице сохранялось выражение детской обиды. Он считал, что, проделав такой опасный путь и доставив в Петроград двух важных комиссаров и полный трюм сельскохозяйственного оборудования, заслуживал особого внимания.

Комаров, усадив Кольцова, сам не стал садиться.

– Очень хотел тебя повидать, – расхаживал по кабинету Комаров. – Феликс Эдмундович мне в подробностях рассказал о твоих приключениях. Позаковыристее «Графа Монте-Кристо».

– Спасибо за добрые слова. Только, откровенно говоря, они мне уже порядком поднадоели, – ответил Кольцов и тут же перевел разговор на интересующую его тему: – Я больше двух недель не был в России. Что нового на фронтах?

– Пока ничего нового. На Правобережье Днепра Врангелю прорваться не удалось. Барона потихоньку вытесняют из Таврии. Идут затяжные переговоры о замирении с Польшей. Судя по всему, они вот-вот успешно завершатся. И тогда с польского направления можно будет снять большую часть войск. Насколько я знаю, пока решено перебросить оттуда на Врангеля Первую конную. Создан Южный фронт, командующий – Михаил Фрунзе. Все должно вскоре закончиться. Барон, судя по всему, очень захочет отсидеться в Крыму. Но думаю, еще раз ему это уже вряд ли удастся.

Изложив Кольцову все, что могло его интересовать, Комаров попросил:

– Ну а теперь – ты. Расскажи хоть чуть-чуть про Париж.

– Про Париж? – неохотно переспросил Кольцов. – По правде сказать, я его почти не видел. Бумерангом над ним пролетел. Никаких впечатлений.

То, что бриллианты были найдены, Кольцов не считал своей заслугой. Это был слепой случай, редкостное везение, и подробно рассказывать об этом ему не хотелось. Поэтому, коротко упомянув о пребывании в Париже, он красочно расписал трудное возвращение домой, в Россию, посетовал, что с гибелью шведского связного Эспера Эгирюта путь из Стокгольма в Петроград стал почти непреодолимым. Вспомнил о письме шведских промышленников.

– Думаю, они хорошо чуют, где можно прихватить лишнюю копейку, – проворчал Комаров.

– В сотрудничестве с промышленниками и торгашами прежде всего заинтересованы мы, – сказал Кольцов.

– Так ведь и я не спорю. Но если бы они, именно они, эти самые промышленники и торгаши, проявили большую настойчивость, война уже давно бы закончилась.

Ростислав Антонович принес чай, на двух ломтиках белого хлеба лежали по кусочку сахара.

Они пили чай и продолжали разговаривать. Комаров пожаловался на то, что в городе очень неспокойно. Убийства, воровство, грабежи. Много хорошо замаскированных откровенных врагов советской власти. А людей в ЧК не хватает. То есть люди есть. Нет профессионалов, с которыми можно было бы хорошо почистить город.

И безо всяких дальнейших хитростей Комаров вдруг предложил:

– Слушай, Павел, может, пойдешь ко мне заместителем?

– Как это? – не понял Кольцов.

– Да обыкновенно. Если мы с тобой договоримся – все остальное я берусь уладить.

– Вот так просто?

– А чего! С Ксенофонтовым я на короткой ноге. Он сейчас, пока Дзержинский болеет, его замещает. Так что с ним я договорюсь. Решайся, не пожалеешь. Город наш, сам знаешь, лучший в мире. Уж что лучше Парижа, за это я отвечаю, – продолжал соблазнять Кольцова Комаров. – Тут тебе и зима, и лето, и река, и море. А какие у нас белые ночи! Так как, согласен?

– Не трать напрасно время, – сказал Кольцов и твердо добавил. – Конечно же нет.

– Ну и шут с тобой! – улыбнулся Комаров. – Ксенофонтов мне даже говорить с тобой на эту тему запретил. А я, видишь, не выдержал. Кремень ты, однако! – он открыл ящик стола и выложил на стол какой-то листок. – Это – билет на поезд. Велено в Питере тебя не задерживать, а сразу же отправить в Москву.

– Мне нужен еще один билет.

– Сказали, ты один.

– Со мной наш хороший товарищ. Тоже возвращается из Парижа.

– Фамилия?

Комаров взял карандаш, приготовился записать.

– Миронов. Юрий Александрович Миронов.

– Чекист?

– Ты считаешь, что только чекисты – хорошие люди? – улыбнулся Кольцов.

– При чем тут это? Я подумал, может, его соблазню остаться у нас.

– Не соблазнишь. Миронов – мой помощник. И мне он очень нужен.

– Вижу, ни до чего мы с тобой не договоримся, – вздохнул Комаров. – Ладно. Будет тебе и второй билет. – И снова спросил: – А тот старик, что с Мироновым? Он кто?

– Вот! Его ты можешь попытаться приспособить к нашему делу.

– Издеваешься?

– Совсем нет.

– Он что, тоже чекист?

– Он – шведский капиталист, – засмеялся Кольцов и, выдержав паузу, объяснил: – Шучу, конечно. Никакой он не капиталист. Все его богатство – маленький пароходик. Но он – отважный человек. Во всяком случае, легко согласился идти в Петроград.

– Ну и какая нам от него может быть польза?

– Подумай. Если сумеешь его уговорить, он сможет заменить нам Эспера Эгирюта. А в связи между Стокгольмом и Питером мы всегда будем нуждаться.

Кольцов рассказал Комарову о том грузе, который привез на своей посудине этот швед и надеется выгодно его реализовать.

– Ты думаешь, нам нужны эти плуги-бороны?

– Не просто нужны. Они нам необходимы, – убежденно сказал Кольцов. – Придет весна, и крестьянин попросит у советской власти: дай плуг, дай сеялку, дай борону. А у советской власти пока ничего этого нет. Придется покупать у капиталиста. А иностранных денег пока у советской власти тоже нет. Хочешь – не хочешь, а вынуждены будем рассчитываться золотом, бриллиантами.

– Смотри, какая у тебя государственная голова! – восхищенно сказал Комаров.

– Голова-то обыкновенная. А думать иногда приходится по-государственному.

– Рассуждаешь ты правильно. Мне нравится, – согласился Комаров. – А только и у меня тоже нет тех самых денег, какие любят капиталисты. Керенские есть, деникинские – тоже, царских хоть отбавляй. А он, надо думать, золотишко запросит?

– Нет. Я знаю, что он запросит. Льняное семя!

– Правда? Этого добра у нас – девать некуда. Мужики в деревнях приспособились им вместо дров печки топить. Очень, говорят, жаркий огонь получается.

– Вот и загрузи шведа этим добром по самую капитанскую рубку. Поговори с ним. Пообещай ему, что каждый раз, когда он перебросит из Стокгольма сюда наших людей, будешь загружать его корыто этим самым семенем. И даже бесплатно. К гадалке не ходи – согласится.

– А что! Хорошая мысль! – Комаров несколько раз торопливо прошелся по кабинету, о чем-то размышляя, и вновь подошел к Кольцову. – А знаешь, что я придумал? Я ради этого шведа митинг в городе устрою. Скажу: смотрите, кончается война. Это первый шведский купец, который прорвал капиталистическую блокаду, первая ласточка наступающего мира! Он привез нам братский подарок от рабочих Швеции: сельскохозяйственную технику, которая нам нужна, как воздух! – И затем спросил: – Как тебе такой кульбит?

– У тебя, я гляжу, тоже голова не только для того, чтоб фуражку носить! – с некоторым восхищением похвалил Комарова Кольцов.

– Одобряешь? – спросил Комаров.

– Не то слово! Я б до этого никогда не додумался! – восхищенно сказал Кольцов.

– Ну и сукин ты кот, Кольцов! Издеваешься! – расхохотался Комаров, уловив легкую иронию в словах Кольцова.

На следующий день на набережной, прямо возле причала, где стояла «Арвика», состоялся митинг. Откуда что взялось! Транспаранты, знамена, плакаты. Оркестр. И сотни людей. И митинговые речи под звуки «Марсельезы».

Капитан «Арвики» Сванте Странд, которого десятки рук «качали» в воздухе, а затем поставили прямо на трибуну, сказал, что, несмотря на осень, он уже видит наступающую в новой России весну. В прямом и переносном смысле.

Может, он сказал и не совсем так красиво, но так перевел речь шведского капитана переводчик Ростислав Антонович.

Вытащили из каюты даже кочегара Дисилотта. Он молча постоял на трибуне, испуганно вглядываясь в лица митингующих.

– Да здравствует мировая революция! – перевел со шведского языка его молчание опытный переводчик Ростислав Антонович.

Потом на трибуну еще и еще поднимались матросы, солдаты, закутанные в теплые платки усталые женщины с большими голодными глазами. Все они вдохновенно говорили какие-то слова. И устало, нещадно фальшивя, продолжал играть оркестр. И то и дело толпу озаряли магниевые вспышки фотографа.

Время было митинговое.

А через двое суток «Арвика», тяжело загруженная льняным семенем, покидала Петроград.

Кольцов и Миронов в это самое время уже были в Москве.

Глава пятая

Поезд из Петрограда в Москву шел медленно, с частыми вынужденными остановками. Угля на транспорте не хватало, и поэтому через каждые сто – двести верст паровоз тормозил возле дровяных складов, и машинист и кочегар торопливо набрасывали в тендер напиленные и нарубленные чурбачки, специально приготовленные для паровозной топки.

В вагоне было почти так же холодно, как и снаружи. За окнами хлюпал дождь. Потом звуки изменились, и по крыше дробно застучала снежная крупка. После Твери повалил крупный лопушистый снег. За полтора суток они из осеннего Питера въехали в заснеженную зимнюю Москву.

Одетые легко, по-осеннему, прямо с Николаевского вокзала они отправились на Лубянку. Прежде чем идти с отчетом, Кольцову надо было сменить цивильную одежду на свою, армейскую. Она должна была храниться на вещевом складе в хозяйственном управлении ВЧК. Он надеялся, что там сумеет разжиться чем-то теплым и для Миронова.

Миронова Кольцов оставил в крохотной комнатке Бюро пропусков, а сам отправился на поиски своих пожитков. И первый, кого он встретил в хозяйственном дворе, был портной Беня Разумович. Увидев Кольцова, он весь просиял, как празднично надраенный самовар.

– Не верю своим глазам! Товарищ Кольцов! – воскликнул он, бросившись к Павлу. – А я, знаете, каждый день вспоминаю вас. И все представляю себе, как вы ходите по Парижу, где-то там по Риволи или по Елисейским полям.

– Не довелось! Ни по Риволи, ни по Елисейским полям, – чистосердечно признался Кольцов и, разведя руками, добавил: – Работа!

Беня грустно покачал головой.

– Вы, большевики, все торопитесь переустроить наш несовершенный мир, совсем забывая о том, что мы живем в нем лишь одно короткое мгновение. Мы, как те кораллы, которые рождаются лишь затем, чтобы приклеиться к таким же своим собратьям и умереть. Через тысячи лет над поверхностью океана возникнет коралловый риф. Но им-то что от этого?

– А вы философ, Бенциан Моисеевич, – весело удивился Кольцов. – Но мне такая философия не совсем по душе.

– Мы, евреи, все немножко философы, – сказал Беня. – Нас слишком долго били, и поэтому мы привыкли радоваться каждому дню, даже такому холодному, как сегодняшний.

– Поговорим об этом в следующий раз, – предложил Кольцов. – Лучше – летом. Не подскажете, где здесь у нас склад или хранилище одежды?

– Вашу одежду я храню у себя в спецателье. Я это сделал, извините, с некоторым умыслом. Хотел увидеть вас после возвращения из Парижа. Идемте!

Они пошли по двору к пошивочной мастерской, которую Беня называл «спецателье», и всю дорогу он беспрестанно продолжал говорить:

– Я все же надеялся, что вы передадите привет моим братьям Натану и Исааку. Мне так не терпится узнать, как они там? У Натанчика перед самой революцией жена должна была родить, и мне не терпится узнать, мальчика или девочку?

– Оба ваших брата процветают, – неожиданно даже для самого себя сказал Кольцов. Ему хотелось сделать что-то приятное этому доброжелательному к нему человеку. Тем более, он не совсем обманывал Беню Разумовича: в стабильной, длительное время избегающей серьезных катаклизмов Франции, вряд ли могли произойти какие-то существенные изменения в жизни двух его братьев. И чтобы придать своей выдумке исключительное правдоподобие, он добавил: – Краем уха от кого-то слышал, что у Натана растет мальчик.

– Мальчик? – обрадовался Беня. – Да, он так хотел мальчика! У него там, в Париже, серьезное дело: фабрика, которая делает пуговицы. Перед самой войной он передал мне образцы своей продукции. Всего лишь образцы. И что вы думаете? Я почти год безбедно жил, распродавая эти образцы. Пуговицы нужны всем и всегда. Поэтому он так беспокоился о наследнике. Ах, как я вам благодарен, Павел Андреевич, за хорошие вести.

А Кольцов со стыдом выслушивал слова благодарности, в душе последними словами ругая себя: кто его тянул за язык с этой, пусть и незначительной, ложью. Но тут же подумал: порой она бывает спасительной. Когда-то еще доведется Бене узнать о жизни своих братьев, да и узнает ли вообще? Но какое-то время будет спокойно жить, не терзаясь вопросами: а как они там? Не случилось ли что-то с ними? И особенно его будет греть весть о мальчике.

– Не знаете, как они назвали малыша? – спросил Беня.

– Раймоном, – не задумываясь, ответил Павел. Он уже вошел в роль и понимал, что изящно выпутаться из этой ситуации у него все равно не получится.

– Раймон! – Беня вслух проверил благозвучность имени и остался вполне доволен. – А что! Раймон Натанович! Не совсем еврейское имя, но тоже красиво звучит.

В примерочной комнате ателье Кольцов переоделся. Рассовал по карманам документы.

Беня вошел в примерочную, когда Кольцов уже преобразился и принял привычный внешний вид полномочного комиссара ВЧК.

– Вот теперь вы мне уже нравитесь, – одобрительно сказал Беня. – Но, с другой стороны, не очень. Боюсь, в следующий раз мы с вами встретимся в госпитале. Это – в лучшем случае. Насколько я понимаю, вам нужна шинель, которую вы где-то посеяли летом. Вероятно, вы тогда не думали, что когда-то наступит зима, – и еще раз, с ног до головы оглядев Кольцова, он добавил: – Нет, пожалуй, вам больше к лицу будет кожаное пальто. И практичнее, и теплее.

– Не возражаю, – согласился Кольцов.

– К хорошему пальто не помешали бы такие же хорошие юфтевые сапоги и утепленная фуражка, – продолжал Беня мысленно одевать Кольцова.

– Мне бы еще раздобыть цивильное теплое пальто, шапку-ушанку, ну и, по возможности, сапоги, – сказал Павел.

– Это – в запас? – не понял Беня.

– Мне надо одеть еще одного человека, – пояснил Кольцов.

– Адъютанта?

– Точнее, моего помощника.

– Но почему в цивильное?

– Оно ему больше к лицу, – не вдаваясь в подробности, уклончиво ответил Кольцов.

– Задачу понял! – четко сказал Разумович. – Но где же он, ваш помощник? Мне еще ни разу не приходилось одевать человека по словесному портрету.

Кольцов вместе с Беней прошли в Бюро пропусков. После несложных канцелярских процедур Миронов тоже оказался во дворе ВЧК.

В хозяйственном блоке Беня продолжил одевать Кольцова: подобрал ему кожаное пальто, перемерил несколько кожаных фуражек, пока не остановился на одной, с небольшим модным козырьком.

Затем Беня занялся Мироновым, оглядел его глазом снайпера. Со времени возвращения в Советскую Россию с лица Юрия Александровича не сходило выражение удивления и растерянности, словно он все еще не до конца верил во все происходящее с ним, и с минуты на минуту ждал окрика:

– А вы кто? Почему здесь? Кто вас сюда пустил?

Беня обернулся к пожилому заведующему складом, который безучастно наблюдал за его по-хозяйски уверенными действиями. Старик состоял на службе при двух властях, при царе был сыщиком, при советской власти – чекистом. По возрасту пошел на повышение и стал заведующим складом.

– Где у нас конфискат? – спросил Беня.

– Тама, во второй зале, – по-военному четко ответил заведующий и коричневым прокуренным пальцем указал на высокую дверь. – Третий и четвертый шкафы – верхнее зимнее.

– Головные уборы?

– Которы шапки – тоже в четвертом, на верхних полках, а шляпы, котелки – во втором.

Среди одежды, конфискованной и вывезенной с покинутых хозяевами домов, Беня отыскал Миронову новую бобровую шубу, но тот наотрез отказался ее одевать.

– Меня на первом же перекрестке прихлопнут из нагана, как буржуя. Или разденут в каком-нибудь глухом переулке, – объяснил Миронов. – А мне еще хочется увидеть, чем все это закончится. Нет-нет, мне что-нибудь простое и не новое.

Задача оказалась не из легких. Все найденное в богатых домах, но ношенное и утратившее первоначальный вид, сюда, на склады, не везли. Сосредоточенно порывшись в гардеробах и вконец отчаявшись, Беня вдруг заметил висящее на гвоздике не совсем новое и не броское пальтецо. Снял его, предложил Миронову.

Миронов поглядел на себя в зеркало и остался доволен. Удовлетворен был и Беня. Лишь пожилой заведующий складом возмутился:

– Ты, Бенька, мою одежку не шибко лапай!

– Не сердись, Степаныч! Так надо! – многозначительно ответил Беня. – Не понимаешь, что ли? Для конспирации! – и указал на бобровую шубу. – А себе возьми вон то пальтецо.

– И чем я тебе, Беня, так надоел? Хочешь, чтоб меня потемну где-нибудь пристукнули? – возмутился заведующий складом.

– Ну, так и подбери себе что-нибудь подходящее. В чем ходишь? Срамота!

– Ну-ну! Учи ученого! – примирившись с потерей, проворчал заведующий складом. – Хоть кисет с махоркой оставьте. В левом кармане.

На улицу они вышли неузнаваемыми. На Кольцове было новое кожаное пальто, широкий кожаный ремень перетягивал его в талии. И фуражка тоже была кожаная. Это была негласная, нигде и никем не утвержденная повседневная форма чекистов.

Миронов тоже выглядел непривычно. Пальто заведующего складом на нем словно бы помолодело и выглядело почти что новым. Долго мучился Беня только с головным убором для Миронова. Ни котелки, ни шляпы, ни картузы, которые они отыскали среди конфискованных вещей, никак не гармонировали с бедноватым пальтецом.

Перерыв почти гору самых разных головных уборов, Беня все же отыскал то, что Миронов не отверг – пушистый лисий малахай. Дорогую норку или того же бобра Миронов одевать решительно отказался, на малахай же не сразу, но все же согласился. Хотя и он был Миронову не очень к лицу.

В своей новой одежде Миронов выглядел совсем не богато, но зато привлекал внимание прохожих своей экзотичностью.

Идя по улице, Кольцов мысленно распланировал остатки своего дня. Прежде всего, он зайдет в «Метрополь» к Свердлову и подробно, без утайки, расскажет ему все о парижской эпопее с поисками бриллиантов. Там, в Париже, он еще раз убедился, что это была глупая и бессмысленная затея, изобретенная в московских кабинетах, которая не могла и не должна была благополучно закончиться. Лишь слепой случай, на который ни один разумный человек не может и не должен рассчитывать, помог им.

Не зная всех подробностей, Свердлов, вероятно, считает себя победителем. И, должно быть, гордится собой, своей проницательностью и настойчивостью, с какой уговаривал и в конечном счете уговорил Кольцова на этот безумный вояж.

Так вот, он теперь расскажет Свердлову, как все было на самом деле. Пусть знает: ни он, ни Кольцов, ни все те, кто был задействован там, в Париже, в этой операции, не могут, да и не имеют права гордиться своим успехом и считать себя победителями.

Победил бывший «медвежатник» и аферист Миронов. Но и он не может гордиться, потому что так до конца и не знает, какую огромную услугу он оказал молодой Советской Республике и лично Вениамину Михайловичу Свердлову. Миронов-то убежден лишь в том, что оказал услугу лично Кольцову, спас его от трибунала за потерю важных документов.

После визита к Свердлову он пойдет на Лубянку и попытается встретиться с Дзержинским. Если это сегодня не удастся, он попросит Герсона доложить Феликсу Эдмундовичу, что он в Москве, что он вернулся из Парижа, и хотел бы попросить Дзержинского, если возможно, выделить для него несколько минут.

Но Дзержинский, похоже, уже знает, что он вернулся. Кто-то же звонил в Петроград Комарову по поводу Кольцова. Скорее всего, эти звонки исходили от Дзержинского. Менее вероятно, что от Ксенофонтова. С ним Кольцов был мало знаком.

И третье. К вечеру надо будет устроиться в гостиницу. Для Кольцова это не представляло бы трудности, но с ним был Миронов. А гостиница принадлежала ВЧК и предназначалась только для приезжающих по делам в Москву чекистов, и поселяли их исключительно по соответствующим документам.

Впрочем, вопрос решаемый. Поселить Миронова в гостиницу ВЧК поможет Герсон. Это, бесспорно, в его силах.

Но день не заладился. Все дальнейшее происходило совсем не так, как распланировал Кольцов.

Во Втором Доме Советов Кольцов, оставив Миронова ждать внизу, поднялся на третий этаж. Нашел знакомую дверь с табличкой «Российский Советский Красный Крест». Постучал. Но на стук никто не отозвался. Тогда он внимательно оглядел дверь, может, где-то увидит кнопку звонка или цепочку от колокольчика. Но ничего такого не обнаружив, снова постучал.

Пробегающая мимо барышня с листочками бумаг в руках приостановилась возле Кольцова, спросила:

– Вам, верно, нужен Вениамин Михайлович? Его, к сожалению, сейчас нет. И вернется он не раньше, как через неделю.

И барышня помчалась дальше по коридору и исчезла за поворотом.

Кольцов стоял, размышляя. Не ждать же Свердлова в Москве целую неделю, чтобы сказать ему то, что он настроился сказать? Или, может, написать короткое письмо? А нужно ли? С глазу на глаз еще можно в чем-то убедить Свердлова, или уж, по крайней мере, доходчиво объяснить ему, что это – не та победа, которой может гордиться Свердлов. Потому что на самом деле победы нет. А как все эти его соображения будут выглядеть на бумаге? Вместо эмоций – восклицательные знаки?

И все же, когда он увидел возвращающуюся уже знакомую барышню, шагнул ей навстречу.

– Простите! Вы, вероятно, имеете какое-то отношение к Красному Кресту?

– Самое непосредственное. Я – референт.

– В таком случае, не затруднит ли вас передать Вениамину Михайловичу короткую записку?

– Нисколько. Идемте в «референтскую», там напишете.

В небольшой комнате, которая еще не так давно была скромным одноместным гостиничным номером, было тесно. За своими столами сидели несколько ухоженных дамочек и листали какие-то бумаги, а одна старательно, двумя пальцами, что-то печатала на «Ундервуде».

– Здравствуйте! – громко сказал Кольцов.

Дамочки одновременно, молча и равнодушно, коротко взглянули на Кольцова и снова зашелестели своими бумагами.

– Сюда, пожалуйста! – приведшая Кольцова барышня указала ему на не занятый стол. – Вот ручка, чернила.

– Спасибо.

Кольцов уже начал жалеть, что решился на это письмо. Ему захотелось поскорее оказаться на улице, подальше от этих милых, но холодных безжизненных мраморных лиц. Но и отступать уже было поздно. Барышня, приведшая его сюда, ожидающе на него смотрела.

Он пододвинул к себе бумагу, обмакнул перо в чернила и, после коротких раздумий, написал:

«В.М.! Вся эта ваша парижская затея увенчалась успехом. Но очень и очень случайно. Подробности вам, вероятно, изложат товарищи, которые участвовали в этой авантюре». И подписался: «П.Кольцов».

Закончив писать, он отдал записку стоящей возле него барышне и направился к двери. Там немного задержался. Что-то жало ему. Какие-то сомнения продолжали теснить душу. Собственно, зачем все это, зачем эта записка, эти слова об авантюре? В конечном счете то, что от него требовалось, он сделал. Бриллианты не пропали. Рано или поздно они сделают свое дело. И кому интересно, с каким трудом все это ему досталось? Пусть те, кто считает это их общим успехом, разделят его между собой. Но скорее всего, успех припишет себе сам Свердлов. Ну и пусть! Кольцов тоже получил свою награду: четыре незабываемых дня наедине с Таней. Четыре дня счастья!

Кольцов обернулся, попросил барышню вернуть ему записку. Она поняла, что незнакомец хочет еще что-то дописать.

Кольцов же решительно разорвал листок на мелкие части и хотел бросить обрывки в стоящую возле двери урну. Но его рука на мгновенье зависла в воздухе и затем отправила клочки в карман.

– Собственно, писать-то и нечего, – словно извиняясь, произнес он, ставя точку в своих сомнениях. – Скажете Вениамину Михайловичу, что заходил Кольцов. И все.

– Кольцов? Так это вы и есть Кольцов? Тот самый? – ахнула барышня. – Но ведь вы же были в Париже!

Оторвались от своих дел, с нескрываемым интересом уставились на Кольцова и остальные дамы-референты.

– Вениамин Михайлович вас так ждал. Перед своим отъездом он еще нас предупреждал…

О чем предупреждал этих престарелых девиц Свердлов, Кольцов уже не услышал. Он торопливо закрыл за собой дверь и быстро направился к лестнице. Побежал по ступеням вниз…

Снова они с Мироновым вернулись на Лубянку.

Помощник Дзержинского Герсон встретил Кольцова радушно, как давнего и хорошего знакомого.

– А вы, Павел Андреевич, стали у нас здесь чем-то вроде знаменитости, – сказал он, усаживая Кольцова в кресло. – Вас чуть ли не каждый день вспоминают. То Феликс Эдмундович, то Менжинский, то Свердлов. Говорят, вы там, в Париже, совершили какой-то подвиг?

– А у нас не могут иначе: либо поднимают человека до небес, либо опускают на дно морское, – ворчливо ответил Кольцов. – Я смогу сегодня увидеть Феликса Эдмундовича?

– А он – в Минске, – сказал Герсон.

– Когда вернется?

Герсон сдвинул плечами:

– Этого не знал даже сам Дзержинский, – и стал перебирать на столе какие-то бумаги. Отыскав нужную, сказал Кольцову: – Перед самым отъездом Феликс Эдмундович попросил направить вас в распоряжение председателя Особого отдела ВЧК Вячеслава Рудольфовича Менжинского. Он сейчас в Харькове, при штабе Южного фронта. Там вас ждут.

Обратив внимание на огорченное лицо Кольцова, Герсон спросил:

– Вам очень нужен Феликс Эдмундович?

– С его помощью я хотел передать Вацлаву Вацлавовичу Воровскому одно важное письмо. От шведских промышленников.

– Так в чем дело? Передайте лично.

– Боюсь, на это уйдет не один день.

– В таком случае оставьте его мне. Завтра-послезавтра оно будет у Воровского.

Больше в Москве Кольцову делать было нечего, и, стало быть, добывать место в гостинице для себя и для Миронова надобность тоже отпадала.

В Харьков так в Харьков! Тем более что это совпадало с его интересами. Еще там, в Париже, размышляя о дальнейшей судьбе Миронова, он решил хотя бы на время, возможно, до весны, пристроить его под крыло Павла Заболотного. Он был уверен, Павло ему не откажет. А как будет дальше – покажет время.

Предписание об отбытии Кольцова в Харьков в распоряжение Особого отдела ВЧК Южного фронта Герсону не пришлось выписывать. Оно было заготовлено, подписано Дзержинским и уже ждало его. Требование в Управление «Московско-курской, нижегородской и муромской дороги» на два билета до Харькова ему выдали в Канцелярии ВЧК.

Глава шестая

Утренний зимний Харьков встретил их пустынными улицами, словно его покинули почти все жители. Одинокие прохожие, кутаясь в свои не очень теплые одежки, жались от ветра поближе к стенам зданий.

Дома не отапливались – на складах не было ни дров, ни угля, а заборы, деревянные строения и все остальное, что могло гореть, уже сожгли – и люди старались отсиживаться хоть и в нетопленных помещениях, но где все же не так расточительно расходовалось тепло, как на пронизывающих уличных сквозняках.

Штаб Южного фронта и Особый отдел ВЧК находились в здании на Сумской. А еще совсем недавно этот просторный особняк занимал командующий Добовольческой армией Ковалевский и его штаб. Кольцов мог бы найти это здание даже с завязанными глазами. Оно часто являлось ему во сне. Здесь произошло, наполненное опасностями и смертельным риском, его становление как разведчика. Здесь встретил он свою первую любовь.

Устроив Миронова сидеть в коридоре у самого входа, неподалеку от проверяющего пропуска часового, Кольцов пошел по знакомым до сердечной боли коридорам. Видимо, совсем недавно здесь произошли очередные учережденческие перемещения, потому что вместо табличек на дверях висели листочки с написанными от руки названиями отделов.

Кольцову повезло, ему не пришлось долго блуждать по запутанным лабиринтам коридоров. Уже третья или четвертая бумажка извещала, что комната относится к какому-то подотделу ВЧК.

Открыв дверь, Кольцов увидел там мужчину в шинели и в шапке-ушанке, который расставлял по полкам книжных шкафов книги и папки с какими-то документами.

– Не подскажете, где можно найти Гольдмана? – спросил Кольцов. Он не мог себе представить, что есть в штабе человек, который бы не знал Гольдмана.

– Гольдмана? – удивленно переспросил пожилой чекист, приподняв уши шапки. – Нет, не слышал, – и, подумав немного, добавил: – Спросите в четырнадцатой комнате. Они здесь давно, лучше всех знают.

Нумерацию комнат учрежденческие перемещения не затронули, и через пару минут Кольцов очутился прямо в объятиях самого Гольдмана. Одетый в просторную, с меховой подстежкой, командирскую шинель, Гольдман неуклюже, по-медвежьи, обнимал Кольцова, и при этом торопливо, словно боялся, что он вдруг внезапно исчезнет, приговаривал:

– А я ведь знал. Случаем увидел штатный список. Смотрю: Кольцов. Спросил у Вячеслава Рудольфовича. Говорит: тот самый. А меня, знаешь, Дзержинский в Москву затребовал. Хотел при себе оставить. Съездил. Сказал ему: «Хочу лично точку в войне поставить. Своими глазами увидеть, как все это закончится». И про тебя подумал. Раз в штатном списке у Менжинского числишься, значит, скоро здесь появишься. Ждал. И, если честно сказать, с нетерпением. От Дзержинского узнал, что ты – в Париже. Сгораю от любопытства. Да ты входи, не выстужай комнату. Я с утра малость «буржуйку» протопил. Оно вроде и не тепло, а все же пар изо рта не идет. Значит, выше нуля.

Гольдман был все такой же быстрый в движениях и торопливый в словах, каким его и знал Кольцов. И если бы Павел не остановил его сбивчивую речь, Гольдман еще долго рассказывал бы о себе и о том, как он жил все это время после их разлуки.

Но Павел помнил, что там, внизу, мерзнет, ожидая его, Миронов, а потому остановил Гольдмана на полуслове.

– Не спешите, Исаак Абрамович. У нас еще будет время обстоятельно обо всем поговорить.

– Да, понимаю, – согласился Гольдман. – Тем более что тебе надо представиться Вячеславу Рудольфовичу. Он здесь. Я видел его всего полчаса тому.

– Нет. Прежде мне надо решить одну неотложную проблему.

– Ну, знаешь! Не успел с поезда сойти, уже проблемы! Ладно бы, завтра озадачил своими проблемами. А сегодня порадовались бы встрече. Что б все, как у людей.

– Вот я и хочу, что б все – как у людей.

– Излагай! – попросил Гольдман. – Если ты о детях, которых усыновил, то о них не беспокойся. Живы, здоровы. Там, в Основе, Павло Заболотный такую коммунию разворачивает. На днях съездим, порадуешься.

– Сегодня.

– Что – «сегодня»? – не понял Гольдман.

– Сегодня поедем в Основу, – упрямо произнес Кольцов.

– А ну как Менжинский уже знает о твоем прибытии? Позвонили из Москвы. И он планирует впрячь тебя в какое-то неотложное дело? Не зря ведь каждый день про тебя спрашивал.

– Значит, будем считать это первой проблемой, которую надо решить.

Гольдман удивленно покачал головой:

– А что, много других?

– День только начинается. До Основы рукой подать. Если поторопиться, засветло можно многое успеть, – попытался уговорить Гольдмана Кольцов.

– Что за спешка, Паша? Ты меня давно знаешь. Я всегда понимал тебя с полуслова, иногда даже с одного взгляда. Но ты что-то недоговариваешь, и я никак не пойму, в какой помощи ты нуждаешься? – рассердился Гольдман. – Не цеди по капле, выливай сразу все проблемы!

– Хорошо, – согласился Кольцов. – Вы уже знаете, что мне довелось побывать в Париже. Но об этом – потом. Я привез с собой оттуда человека, которому многим обязан.

– Неужели дама? – попытался догадаться Гольдман.

– Дамы – это больше по вашей части, Исаак Абрамович.

Гольдман коротко самодовольно хохотнул.

– Это – мужчина. Он помог нам там, в Париже, сделать то, что ни я, ни мои товарищи сделать бы не смогли. В обмен он выказал желание вернуться в Россию. В нашу Советскую Россию. И я пообещал ему помочь в этом, а затем, уже в России, всячески побеспокоиться о его будущем.

– Вот теперь все понятно, – сказал Гольдман. – Сегодня же переговорим с Менжинским и возьмем его в ЧК. У него какая специальность?

– Весьма редкая, – ответил Кольцов. – Но, к сожалению, совершенно не для нашего ведомства.

– Ты меня заинтриговал, Паша! – Гольдман вопросительно посмотрел на Кольцова. – Скажи, кто же он?

– Надеюсь, это останется между нами, – предупредил Кольцов.

– Зачем такие слова! – даже обиделся Гольдман. – Ты же меня хорошо знаешь!

– Он – аферист, – вздохнул Кольцов. – Если подробнее: «медвежатник», картежник. Искал свое счастье во Франции. Не нашел. Пересмотрел свою жизнь и искренне хочет ее изменить. Я согласился ему помочь.

– Аферист? Это – хорошо. Это вполне в твоем стиле, – стал добродушно выговаривать Кольцову Гольдман. – Там, где ты – всегда какие-то аферы.

– Но я – вполне серьезно.

– Ты думаешь, я – не серьезно. Я всегда жду от тебя чего-нибудь такого… Но давай подумаем.

– Я уже подумал. Чтобы решить эту проблему, для этого мне нужно съездить в Основу к Павлу Заболотному.

– Так в чем дело! Ты ведь мог приехать и не утром. Таким образом, в твоем распоряжении целый день. Представишься Менжинскому вечером, – первую проблему Кольцова решил Гольдман в мгновение ока. Он весь превратился в тугую пружину, которая стала медленно разжиматься. – Теперь насчет Основы! Вопрос с автомобилем вполне решаемый! Вот тебе пропуск на этого твоего… афериста. Веди его сюда. А я тем временем позабочусь об автомобиле.

– Давайте называть его Юрием Александровичем.

– Пожалуй. Так интеллигентнее, – согласился Гольдман и затем с укоризной попенял Кольцову: – Ты, Паша, стал забывать профиль нашего ведомства. А ведь нам нередко приходится производить обыски, вскрывать двери квартир и бронированные двери солидных сейфов. И такой человек, как этот твой… э-э… Юрий Александрович, возможно, окажется для нашей конторы настоящим кладом. Знаешь, я возьму его в свой штат! И не спорь!

– Не нужно, – решительно отверг Кольцов предложение Гольдмана. – Может быть, мы позже вернемся к этому разговору. А пока понаблюдаем.

– Тебе это, Паша, легко говорить, – вступился Гольдман за незнакомого ему Миронова. – А человеку надо чем-то питаться, где-то жить.

– Об этом я подумал, – сказал Кольцов. – Какое-то время пусть поживет в Основе, под присмотром Павла Заболотного.

…И уже через полчаса на стареньком, побывавшем в различных передрягах «Гарфарде» они выехали в Основу.

Глава седьмая

И дом, и двор, где разместилось беспокойное хозяйство Павла Заболотного, искать не пришлось. Вокруг в поселке стояла зимняя тишина, а с этого двора разносился вокруг шумный детский грай.

Автомобиль оставили за углом, к воротам подошли бесшумно. Павел обратил внимание, что ворота уже отремонтированы и что над ними висит не прежде коряво написанное от руки химическим карандашом предостережение «Дом охраняется Укр. ЧК». Теперь вместо него красовалась вывеска в добротной багетной раме «Коммуна № 1».

Во дворе суетилась ребятня. Те, что постарше, пилили и кололи дрова, рубили хворост, а малыши охапками носили все это под навес. Все были так увлечены работой, что долго не замечали наблюдающих за ними мужчин.

Потом кто-то из детей все же заметил их и сказал складывающему под навесом дрова и хворост Павлу Заболотному. Тот торопливо направился к воротам.

– Ну и чего глазеете? На замки не запираемся, никого не боимся. Входите! – ворчливо пригласил Павло, приближаясь к воротам и еще издалека узнавая Кольцова.

Шум во дворе стих, ребята прекратили работу и с настороженным любопытством издалека наблюдали за встречей их воспитателя с незнакомцами. Лишь когда Заболотный и Кольцов обнялись, двор вновь облегченно зашумел.

По тому, как Заболотный буднично поздоровался с Гольдманом, Кольцов понял, что они часто встречаются. А это могло означать только одно: Гольдман по поручению руководства ВЧК принял над «коммуной» шефство и всячески ей помогает.

Миронова Кольцов представил Заболотному коротко:

– Мой знакомый.

– Миронов, – назвал себя Юрий Александрович.

Широко распахнув калитку, Павло снова грубовато пригласил гостей:

– Ну что вы жметесь у ворот! Не видите, народ сгорает от любопытства на вас поглядеть.

Ребята, и верно, стояли на своих позициях, однако работу прекратили, ждали, когда гости войдут во двор.

Пропустив Гольдмана и Миронова впереди себя, еще раз скользнув взглядом по вывеске над воротами, Кольцов пошел по двору рядом с Заболотным.

– Ну и как вы тут?

– Живем потихоньку. Главное, что в тепле и не голодаем.

Увидев приближающихся незнакомцев, которых вел воспитатель, старшие принялись за дело и усердно застучали топорами. Малыши тоже торопливо задвигались по двору с охапками хвороста и дров. Они уже знали слово «комиссия», а также то, что этой самой «комиссии» надо показывать трудовое рвение. И они старались, зная, что позже Заболотный их похвалит.

А Павел присматривался к детям, пытаясь узнать среди них своих «крестников» Катю и Николая. И никак не мог выделить их среди снующих мимо малышей.

– Смотрю, прибавилось народу. Сколько их у вас сейчас? – спросил Кольцов.

– Семнадцать. Пять девочек и двенадцать пацанов. И заметь, все местные, из Основы. А если харьковских начнем подбирать, целая дивизия образуется.

– Так подбирайте.

– Легко сказать, – вздохнул Павло и печально пояснил: – Крышей над головой, простынями, одеялами, да и одежонкой – этим мы еще как-нибудь обеспечим. Все дело упирается в кормежку. Лютый голод подступает. Умные люди говорят: к весне проявится. Да и с обслугой не все так просто. Мы с жинкой уже не справляемся. А кого попало сюда не возьмешь. Дети – дело сурьезное.

Неподалеку от них остановилась девчушка с охапкой хвороста в руках, уставилась на Кольцова.

– Что, Катюха, неужели не признаешь? – прервав свой рассказ, обратился к девочке Павло.

Теперь и Кольцов увидел в лице девочки что-то знакомое. Нет, он сам вряд ли смог бы узнать Катю. Тогда, теплой осенью, она была тощенькая, воздушная. Сейчас же перед ним стоял, закутанный в ватные одежды и повязанный толстым шерстяным платком, эдакий большеглазый колобок и настойчиво его рассматривал. Лицо девочки постепенно озарялось робкой улыбкой.

– Папка? – несмело спросила девочка, все еще сомневаясь, не ошибается ли. И, бросив на снег хворост, она совсем близко подошла к Кольцову и вновь, теперь уже настойчиво, спросила: – Вы правда папка?

Поначалу растерявшийся Кольцов подхватил девочку на руки, стал ее целовать и, сглаживая первоначальную неловкость, сквозь сдавивший горло спазм, приговаривал:

– А я, понимаешь, не сразу узнал… Все ищу, ищу глазами, а ты… ты, понимаешь, такая закутанная… Ах ты, мой воробышек!

Катя тоже прижималась к нему, все пыталась обнять его за шею, но толстые одежки мешали ей.

Павло Заболотный, поняв, что он сейчас здесь лишний, незаметно отошел в сторону.

Потом Павел почувствовал, как кто-то обхватил его за талию, и увидел подле себя Колю.

– А мы вас ждали, – торопливо заговорил он. – Мы каждый день вас ждали. А вы все не приходили.

– Я пока ненадолго, – почему-то стал растерянно оправдываться Павел. – Но я скоро вернусь. Мне только надо… надо поскорее закончить войну. И я тут же. Я вас не забываю. Никогда. Ни на день.

Затем Павел опустил Катю на снег, взял их обоих за руки и сказал:

– Ну, ведите!.. Показывайте, что у вас тут?

Они повели его по протоптанной в первом робком снегу дорожке, свернули к сараю.

– Это – коровкин домик, – пояснила Катя. – Здесь «Маркиза» живет. А еще у нее есть дочка, «Маруся».

– Ну как же! Я же их помню. Я их тогда, давно, уже видел, – напомнил Кольцов.

– А «Алмаза» вы не видели, – сказал Коля.

– «Алмаз» – это собачка? – спросил Кольцов.

Катя переглянулась с Колей, и они одновременно расхохотались. Катя даже приседала от смеха, Коля же, как и подобает мужчине, смеялся сдержанно.

– Соба-ачка, ха-ха! – заливалась Катя.

– «Алмаз»! Ну, может, козел? – попытался угадать Кольцов, чем вызвал еще большее веселье.

– Да нет же! Нет! – пришел Кольцову на выручку Коля. – «Алмаз» – конь! Настоящий конь. Мы на нем уже два раза катались. Он у нас совсем недавно. Только его, наверно, отдадут. У нас нет сена. А кони любят сено.

– И еще сахар. Только сахара у нас тоже нет, – добавила Катя.

– Откуда же у вас взялся конь? – спросил Кольцов.

– Его Ромка привел, – ответил Коля.

– Нет, Ромка с Данилкой, – поправила брата Катя.

– Ну да! – согласился Коля. – Они – цыгане. Цыгане любят коней.

Вернулся отвлекшийся по своим делам Заболотный.

– Исаака Абрамыча и того, твоего гостя, я до начхоза приставил. Пускай хозяйственные дела порешают, – доложил он.

– Кто же у тебя начхоз? – поинтересовался Кольцов.

– Та – жинка. Она лечшее меня разбирается, что в хозяйстве надо. Ну там, где что купить, что смолоть, на чем сварить? Я в этой бабской машинерии слабо разбираюсь, – и, широко улыбнувшись, Заболотный добавил: – У меня забота, как у комдива: общее руководство. Чтоб во всех подразделениях военный порядок был.

– В принципе правильно, – согласился Кольцов и затем попросил: – Ну покажи-ка коня!

Заболотный открыл дверь сарая, и в скупом зимнем освещении Кольцов увидел глядящего на них стройного чубарого красавца коня. Не очень в лошадях разбирающийся Кольцов все же понял, что это породистый и очень дорогой конь. Он мог бы быть украшением самой богатой конюшни.

– Откуда у тебя такое сокровище? – удивленно спросил Кольцов.

– Потом, – сказал Заболотный, выразительно взглянув на Кольцова. И затем спросил, вероятно, чтобы сменить тему: – Ну и как ты находишь своих крестников?

– Веселые. Молодцы!

– Только скучают очень, – сказал Заболотный. – Вон Катерина часто по ночам плачет.

– Что ж ты, Катя? – обратился Кольцов к девчушке. – Ты же уже большая. А большим не положено плакать. Вон Коля же не плачет.

– Коля – мужчина, – рассудительно ответила Катя. – Я тоже уже редко плачу. Только когда маму вспомню. И еще когда плакать хочется.

– Она и когда тебя вспомнит, тоже плачет.

– Не нужно, – обратился Кольцов к своим крестникам. – Я скоро уже навсегда к вам вернусь. И будем вместе жить.

– А у вас есть дом? – спросил хозяйственный Коля.

– Пока нет. Но будет. Обязательно будет, – пообещал Кольцов и добавил: – Как же нам вместе жить, и без дома?

– И котенка заведем, – мечтательно вздохнула Катя и, посерьезнев, спросила: – Вы сегодня уедете?

– Надо бы сегодня. Дел, понимаете, много, – совсем как взрослым, пояснил им Кольцов.

Заболотный понял, что детишки до самого отъезда не отойдут от Кольцова, а ему и самому хотелось о многом с ним поговорить, поэтому он строго посмотрел на Катю и Колю и ворчливо сказал:

– У вас, братцы, тоже дел много. Или вы ждете, пока другие все ваши дела переделают?

Катя с Колей переглянулись и медленно, неохотно отправились туда, где суетилась ребятня. Коля вновь принялся рубить хворост, а Катя задумчиво набирала в охапку уже нарубленный.

– Насчет коня! – вспомнил Заболотный, когда детишки отошли. – У нас еще тогда, в самом начале, если помнишь, один цыганенок завелся? Ромка. Потом он исчез. Думали, надоела дисциплина, сбежал. Ан нет, вскоре вернулся! И не один, а со своим братом Данилой. Этот – чуток постарше Ромки. А пляшет! Такие уморительные коленца выкидывает, живот надорвешь. Они-то и привели с собой этого коня. Я как первый раз на него поглядел, тоже понял: редкостной красоты конь. Они его «Алмазом» прозвали. Или с табора увели, или где-то по дороге украли. Вот я и думаю, как поступить? Если решу оставить, надо сено закупать, упряжь хорошую, телегу, сани. Чтоб все честь по чести. Сурьезные расходы.

– В упряжке-то ходит? – спросил Кольцов.

– И в упряжке, и под седлом, и детишков катает. А теперь представь! Только это я потрачусь, а к нам цыганский табор припожалует: отдайте коня. Известно: ворованное надо вернуть. Даже в воспитательных целях надо. От детей ничего не утаишь. И что получится? Что окажусь я со всеми своими затратами в форменных дураках.

– Ну, ты хоть спрашивал у цыганчат, откуда у них этот конь?

– А то! Путано как-то объясняют. В степи, говорят, нашли. Я зайца в степи не найду, а они, видишь ли, такого коня! Очень похоже на брехню.

– А может, и правда. Если нужен тебе в хозяйстве конь – проверь, – посоветовал Кольцов. – Еще раз с ними поговори. Предупреди: если, мол, конь окажется ворованным, вернешь его хозяевам, а их – в шею. Без амнистии.

– Думаешь, не говорил?! Стоят, байстрюки, на своем.

– Ну и поверь! Чего сомневаешься!

– Знать бы, что не ворованный, я б нашел, как с ним поступить, – и, пристально поглядев на Кольцова, сказал: – В мою голову, знаешь, такая подленькая мыслишка закрадывается: пока коня хозяин не нашел, сменять его. Я бы за него пару коней-работяг выменял, и телегу, и сани, и мильйон в придачу. За такого коня хороший лошадник душу продаст.

– Так и меняй.

– Тебе легко сказать «меняй». А если вдуматься? Знаешь, что из этой мены может получиться? Вселенский скандал! – И Заболотный высказал свои сомнения. – Новый хозяин его взаперти держать не будет. Даже из желания похвастаться его будут повсюду показывать. И рано или поздно про коня узнает настоящий хозяин. Так?

– Ну, допустим.

– И выйдет на меня. Что получается? Я – конокрад! И покатилась с высокой горы моя репутация честного человека. Погонят меня со всех должностей. И что мне опосля этого останется? Только пулю в лоб. А у меня детишки. Своих трое, да этих семнадцать. Что с ними со всеми будет?

Так, разговаривая, они подошли к крыльцу дома. Вокруг было убрано, снег отброшен с дорожек, на ступеньках лежали тряпичные половички. По всему было видно, что здесь живут аккуратные, домовитые хозяева.

– Хочешь, дам тебе хороший совет? – спросил Кольцов.

Заболотный поднял на Кольцова глаза.

– Говори, Павел Андреевич. Я всегда уважал твою разумную голову. Знаю, плохого ты не присоветуешь, – горячо сказал он и, с надеждой глядя на Кольцова, стал ждать совета.

– Ты правильно решил, Павло, – проникновенно сказал Кольцов. – Не мучайся! Застрелись!

– Да ты что? Сдурел? – задохнулся от негодования Заболотный.

– Это ты сдурел! Нафантазируешь черт знает чего, а потом сам же себя этими фантазиями с ума сводишь.

– Какие фантазии? Конь-то – вон он, в сараюшке. Наглядное, как говорится, пособие.

– Я когда под Каховкой с полком стоял, мои хлопцы в степи знаешь кого поймали?

– Ну и кого?

– Страуса.

– Горазд брехать, – заулыбался Заболотный. – Откуда в наших степях возьмется такое чудо? У нас же тут, слава богу, не Африка какая.

– Никаких чудес, – спокойно объяснил Кольцов. – Это когда Врангель из-под Мелитополя решил рвануть на Правобережье Днепра, в надежде соединиться с войском Пилсудского, конница белого генерала Бабиева захватила имение барона Фальц-Фейна.

– Асканию-Нову, что ли?

– А в этой самой Аскании барон устроил что-то вроде зверинца. Для своей потехи. Бабиевские казаки тоже там малость потешились: открыли клетки, вольеры, разогнали птиц и зверей. Тогда хлопцы и поймали страуса. Заметь: в степи.

– Ну и что вы с ним сделали? Со страусом? – поинтересовался Заболотный. – Съели, небось?

– Ничего подобного. Обменяли на десяток курей. Курей, конечно, съели.

– До чего ж ты мудрый мужик, Павел Андреевич! – восторженно сказал Заболотный. – Вроде ничего и не присоветовал. Думаю, куда он поворачивает?

– Никуда, – хитровато улыбнулся Кольцов. – Вспомнилось про страуса, я и рассказал. Чтоб тебя немного развеселить.

– Не хитруй! – не согласился Заболотный. – Если в наших степях можно африканского страуса поймать, то про коня – и сомневаться не надо. Время теперь такое. Я правильно тебя понял?

– Каждый понимает, как он хочет, – уклонился от прямого ответа Кольцов.

– И знаешь, что я теперь решил? Сменяю коня. Кому-то он пригодится на парадах красоваться. А мы на выменянных лошадках будем молоко детишкам возить.

Глава восьмая

Время перевалило за полдень. Заболотный спросил у вышедшей на крыльцо жены:

– Ну как? Дела порешала?

– Мы с Абрамычем всегда понимаем друг дружку. Пообещал пару ящиков мыла на днях завезти.

– Абрамыч знает, что в хозяйстве прежде всего нужно, – одобрительно сказал Заболотный и спросил: – Гостей накормила?

– Отказались. Абрамыч сказал: они с тем, вторым, по Основе прогуляются.

– Корми детишков. А мы опосля, когда те двое вернутся.

Они вошли в дом. Заболотный повел Кольцова по узкому коридору. По пути заглядывали в комнаты.

Судя по всему, дом строился для большой, но не богатой семьи. Комнат в нем было много, но все они были маленькие. В каждой из них Заболотный разместил по шесть кроватей. Прикроватные тумбочки вынужден был вынести в коридор, от этого коридор сделался невыносимо узким.

– Тесновато, – заметил Кольцов.

– И я о том же, – согласился Заболотный. – Ответь мне, как дите к порядку приучишь, когда у него для жизни никакого простора. Сейчас пока еще ничего. Пока еще погода спасает: набегаются по двору, потом спят как убитые. А через неделю-две, когда морозные ветры задуют, снегов наметут. Как им тогда жить в такой тесноте?

– Это ты у меня спрашиваешь, – сказал Кольцов.

– Я – размышляю. И уже не один день.

– Ну и размышляй. Тут вокруг тебя много брошенных домов. Большинство хозяев уже никогда сюда не вернутся. Не жди, когда дома превратятся в руины. Не мне тебя учить. Ты же – хозяин, – и Кольцов насмешливо передразнил Заболотного. – «Размышляю».

– Думаешь, только размышляю? Я уже до многого додумался. Сам, заметь. Без всяких советчиков обошелся.

Они вошли в единственную, самую большую во всем доме, комнату. Вдоль стен здесь стояли стулья самых разных фасонов и стилей. Видимо, их собирали в покинутых хозяевами домах. А посредине комнаты, как памятник достатку, блестел лаком небольшой кабинетный рояль.

– Тоже в брошенных домах нашли? – спросил Кольцов.

– Феликс Эдмундович подарил. Он у них в ВЧК в какой-то кладовке стоял. Видать, от прежних хозяев. На нем, может, сам добровольческий генерал Ковалевский играл. Не помнишь?

– Не было у нас рояля. А может, не во все кладовки заглянули… А ты-то играешь?

– А чего ж! – не оробел Заболотный.

Он поднял рояльную крышку, открыл клавиатуру. И стоя, одним пальцем, простучал по клавишам. С трудом можно было угадать мелодию «чижика-пыжика».

– И это весь твой репертуар? – насмешливо спросил Кольцов. – Так и я умею.

– Вот! В этом вся проблема. Детишков надо не только кормить и одевать. Их учить надо. Мне сюда люди нужны. Учителя. Чтоб не только арифметике или, там, чистописанию учили. Но чтоб, к примеру, и музыке. Такую ставлю перед собой задачу.

– Вполне разумная задача, – поддержал Заболотного Кольцов. – Новой России потребуются новые люди. А где их взять, новых?

– И я так размышляю. Считай, мы как та же фабрика. Только там, к примеру, рояли изготовляют, а мы – новых людей. А учителя – это те же инструменты. Плохим инструментом хороший рояль не сладишь. Будет куча досок да моток проволоки.

– Может, и не очень точно рассуждаешь, но, в общем-то, правильно. Насчет новых людей, – согласился Кольцов. – Я с тобой тоже хочу приблизительно о том же поговорить. О человеке, который со мной приехал.

– Этот, в малахае? Он разве не из чекистов? – удивился Заболотный. – Я думал, раз с вами приехал… Ну и в чем проблема?

– Хочу тебя просить пригреть его у себя в «коммуне». В смысле: возьми его к себе на работу.

– А что он может?

– Все.

– Так уж и все?

– Он на моих глазах сложнейший сейфовый замок в салон-вагоне самого Слащева вскрыл. Так что, как я понимаю, он человек технически образованный.

– Так он этот… фармазон, что ли? Или как там у них – «медвежатник»? – продолжал выспрашивать Кольцова вконец ошарашенный Заболотный.

– Не стану от тебя скрывать, был он «медвежатником». И не только. В молодости. Но с возрастом что-то оказалось уже не под силу, о чем-то задумался, многое понял.

– Он понял? Или это ты думаешь, что он понял? – жестко спросил Заболотный.

– Не просто так говорю. Он у меня проверку прошел. И, надо сказать, серьезный экзамен выдержал.

Кольцов убеждал Заболотного, но даже сам чувствовал, что слова его звучали крайне неубедительно и что это предложение Заболотному совершенно не нравится. И он понимал его. У Заболотного в «коммуне» были далеко не все такие домашние дети, как Катя и Николай. Большинство из них, оставшись без родителей или по каким-то другим причинам покинувшие дом, давно жили на улице и промышляли воровством. Воровали от безысходности: кушать-то хочется каждый день. Заболотный у каждого из них потребовал клятву, что навсегда забудут о своем прошлом. И вот появится в «коммуне» такой Миронов, профессиональный вор, и, не исключено, станет для некоторых детишек кумиром, увлечет их воровской романтикой, перетянет на свою сторону.

Заболотный ничего не отвечал Кольцову, тяжело молчал.

– Понимаю тебя, Павло! – продолжил уговаривать его Кольцов. – И все же прошу: приюти его! Пригрей! Никогда не ходил с протянутой рукой. А тут протягиваю руку, прошу: помоги спасти его. Он много настрадался, переосмыслил свою жизнь, и верю, он еще сможет стать не только хорошим, но и нужным людям человеком.

– Ну что ж… Ну ладно… Кто б другой просил – отказал бы. Но ты! – не очень охотно согласился Заболотный и тут же твердо предупредил: – Но если что, сам понимаешь – своей же собственной рукой выкину его на улицу. А вдруг что сурьезное, без всяких там сожалениев отдам его под трибунал. Если устраивают тебя такие мои условия, я согласный.

– Спасибо, Павло. Я надеюсь, ты еще когда-нибудь мне за него спасибо скажешь.

– В народе как говорят? – Заболотный задумчиво простучал на рояле «чижика-пыжика». – Дай-то, Боже, нашему телятку волка съесть.

Дни зимой короче воробьиного скока. Едва рассветет, глядишь, уже вечереет. В залу, где они сидели, потихоньку закрадывались сумерки.

Они уже обо всем переговорили и теперь ждали загулявших где-то в поселке Гольдмана и Миронова.

Кольцов подумал, что Гольдман неспроста увел Миронова с собой. Вдали от суеты, в тишине он надеялся обстоятельно поговорить с Мироновым и выяснить, чем дышит, какую ценность представляет собой этот человек. Вероятнее всего, он делал это для того, чтобы уберечь неопытного в обычных житейских делах и легковерного Кольцова, который безоглядно кладет за Миронова свое доброе имя, от больших неприятностей.

– О чем думаешь, Андреич? – прервал размышления Кольцова Заболотный и, по-своему поняв его молчание, успокоил: – Ты уж, пожалуйста, не сомневайся. Не дам пропасть человеку. Во всяком случае, крепко постараюсь.

– Скажи, Павло, я там, над воротами, видел новую надпись «Коммуна номер один», – вспомнив что-то, спросил Кольцов.

– То один местный старичок постарался. Говорит, был художником. Я его тоже наметил пригласить. Может, кто из детишков захочет в художники выбиться, пусть поможет.

– Это хорошо, – согласился Кольцов. – Но я не о том. «Коммуна» – тут все понятно. Но почему «номер один»? Кто тебе, Павло, этот номер присвоил?

– Так сами себе и присвоили, – не задумываясь, с готовностью ответил Заболотный: видимо, кто-то уже задавал ему этот вопрос. – Потому как мы первые до этого додумались. Вот ты, Павел Андреевич, много по свету поездил, много всякого повидал. Скажи мне, только честно: слыхал ты, что б вот так, как мы, сирот еще где-нибудь до гурту собирали? Чтоб чужие люди им вместо родителев становились?

Кольцов промолчал. Ему, и верно, не доводилось про такое слышать. О домах призрения, где бездомных стариков до последних их дней докармливали, слыхал. А вот до детской коммуны, может, и прав Заболотный, пока еще никто не додумался.

– Молчшь? То-то же! Потому номер один! – удовлетворенно сказал Заболотный и продолжил: – И еще. Тоже насчет моих размышлений. Мы тут еще один домик приглядели, тоже вроде как бесхозный. Весной ремонт сделаем. Девчаток в нем разместим.

– Прямо наполеоновские у тебя планы, Павло!

– Вот! Ты в самое яблочко попал! – обрадовался Заболотный. – Я тут на чердаке книжки отыскал. Одна особенно мне понравилась. Про Наполеона. Две ночи напролет читал. Веришь-нет, все вроде как про нашу коммуну. Только Наполеон всех инвалидов, в войнах искалеченных, собирал и тоже им что-то вроде коммуны устраивал. А вот про детишков не подумал, не побеспокоился. А они больше всех не только в войнах, но и в других всяких передрягах страдают.

– Ты так меня убеждаешь в необходимости детской коммуны, вроде как не мы с тобой эту самую коммуну начинали, – улыбнулся Кольцов.

– Про это я не забываю. Но тогда то была только первая мысль. Ну, вроде зажженной в темноте спички. А для того, чтоб светло стало, надо каганец запалить. Или там лампу-семилинейку. Наша коммуна, я так понимаю, это все равно, как зажженная спичка. Потому номер один. А теперь, глядишь, мы нашей спичкой сотни каганцов запалим. Если б ты, Павел Андреевич, только знал, сколько детишков по всей России сейчас без родительского призора осталось! – с глубокой душевной болью тихо сказал Заболотный. – Спасать надо!

Вернулись из своего странствия по Основе Гольдман и Миронов. Кольцов стал присматриваться к выражению лица Гольдмана, пытаясь определить, какое впечатление произвела на него их беседа, к какому выводу он пришел относительно Миронова.

Но лицо Гольдмана было, как всегда, непроницаемым, скупым на внешние эмоции.

Едва Миронов вошел в зал, Павло стал тоже по-особому, внимательно и оценивающе, к нему присматриваться. Словно примерялся, пытаясь уже заранее предугадать, сойдутся ли они характерами, сработаются ли.

Миронов же, увидев в зале рояль, весь как-то просиял, подошел к нему, как бы невзначай дотронулся до клавиш. И рояль отозвался не какофонией звуков, а парой осмысленных музыкальных аккордов. И уже даже по этому можно было понять, что Миронов знаком с этим инструментом не понаслышке.

– Умеете? – с надеждой спросил Заболотный.

– Боюсь сказать «да», – ответил Миронов. – Когда-то меня чему-то учили, но я не был прилежным учеником.

– Попробуйте.

– Знаете, с возрастом стали хуже слушаться руки. Неоднократно в этом убеждался, – пожаловался Миронов. Но отказываться не стал.

Он поднял руки на уровень глаз и, массируя пальцы, стал ими как бы перебирать воздух. Затем пододвинул к роялю стул, удобнее на нем устроился. Для разминки несколько раз проиграл гамму. И лишь после этого, немного помедлив и сосредотачиваясь, заиграл.

Играл он что-то незнакомое. Может быть, импровизировал. Но это была музыка. Печальная, раздумчивая. Иногда пальцы ошибались, он поправлялся. Но всем было ясно: когда-то, очень давно, он действительно умел хорошо играть.

Заболотный обернулся к Кольцову, орлиным взглядом посмотрел на него. Надо думать, он не только оценил игру Миронова, но и был благодарен Кольцову за его настойчивость.

Тихонько пропела дверь, образовав узкую щелочку. И этот едва слышимый тонкий скрип громом отозвался в ушах Заболотного. Он быстро, на цыпочках, прошел к двери, гневно ее широко распахнул. И застыл. Под дверью, сгрудившись, вытягивая шеи, стояли все его мальчишки и девчонки и с восторгом вслушивались в доносящиеся из зала звуки.

Заболотный посторонился, чтобы детям было лучше видно и слышно играющего, и в такой, не очень удобной, позе застыл и сам.

Дети слушали музыку. А Заболотный стоял в двери и думал о том, что в его жизни было не так уж много счастливых минут и что эта – одна из них.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Только вечером Кольцов доложил Менжинскому о своем прибытии. Менжинский не был знаком с Кольцовым, впервые его видел, хотя слышал о нем много. Главным образом от Дзержинского.

Менжинский вспомнил, с каким захватывающим интересом Фрунзе слушал рассказ Дзержинского о Кольцове, и у него возникло неодолимое желание тут же, не откладывая в долгий ящик представить ему Кольцова. Эдакое мальчишеское желание похвастаться, удивить. Но, взглянув на часы, понял, что по такому случаю за полночь тревожить командующего Южфронтом не стоит. Это можно будет сделать и завтра, и в более удобное для этого время.

Разговор с Менжинским был коротким и ни о чем. «Как добрались? Где и как устроились? Как там Париж?». «Париж всегда Париж, как говорят французы». О деле – ни слова.

Павел понял, что Менжинский не мог вот так, с ходу, загрузить его работой, и перенес обстоятельный разговор на следующий день, и на более подходящее время.

Но уже следующим утром случилось непредвиденное событие, которое неожиданно на какое-то время отодвинуло все остальные намерения Менжинского по отношению к Кольцову.

С утра Павел намеревался навестить Ивана Платоновича Старцева. Еще в Москве он узнал от Бени Разумовича, что старик – в Харькове. Причем уехал он из Москвы, громко хлопнув дверью. После возвращения из Парижа он вконец разругался с управляющим Гохрана Юровским и написал в ВСНХ два злых рапорта о безответственном разбазаривании российских национальных ценностей. Не получив ответа ни на одно из них, написал рапорт об отставке и уехал к себе домой.

Кольцов не успел уйти из гостиницы, как к нему пришел Гольдман. Удивился, что Павел уже на ногах.

– Чего так рано поднялся?

– Надо, – ничего не стал объяснять Кольцов.

– Отложи свое «надо» на денек-другой.

– Что-то случилось?

– Это как посмотреть. – И Гольдман стал рассказывать. – Иду рано утром по Епархиальной, гляжу, навстречу наши двух мужиков ведут на допрос. Спросил, что за люди? Говорят, махновцы. Один показался мне знакомым. Вроде как один из тех, что к тебе в Берислав приходили. Кудлатый такой.

– Они у Махна там все кудлатые.

– Я только что у Менжинского был, – сказал Гольдман. – Все ему рассказал.

– Что? – не понял Кольцов.

– Ну, что ты у Махна побывал и что после вел с ними какие-то дела. Менжинский просил тебя допросить их, выяснить, что и как. И доложить.

– А почему они в тюрьме? – удивленно спросил Кольцов. – Насколько я знаю, мы с Махно находимся в состоянии дружеского нейтралитета.

– Это я не выяснил, – сказал Гольдман. – Что-то у них там мутное. Их троих схватили. Оказалось, один из них – белогвардеец.

– Непонятно. С Врангелем Махно – в состоянии войны.

– Поди разберись в его делах. Время-то ломаное, – как-то неопределенно произнес Гольдман. – Вчера они с Врангелем были врагами, а сегодня, может, договор заключили о «дружбе до гроба». Эти бандитские батьки меняют убеждения чаще, чем исподнее.

Минут через двадцать они были в Особом отделе ВЧК Южного фронта. Если быть точным, то Особый отдел занимал меньшую половину здания, на остальной площади разместилось Командование Южным фронтом со всеми его многочисленными службами.

Особый отдел располагал своим, отдельным, входом. В большом светлом холле под охраной часового чинно сидели на скамейке двое мужиков. Шапки держали на коленях, отогревались. В выстуженных тюремных стенах они за ночь совсем было замерзли, несмотря на их добротные овчинные полушубки. Здесь же, в Особом отделе, в некоторых комнатах стояли буржуйки, и просачивающееся через неплотные двери в коридор едва уловимое тепло достигало и холла. Во всяком случае, пар изо рта здесь не был виден.

Кольцов оглядел махновцев и никого не узнал. И то сказать, он не видел их с самого лета.

Один из махновцев, со спутавшимися волосами и с рыжей прокуренной бородой, зло зыркнул на Кольцова и опустил глаза. Но тут же снова уставился на него, стал пристально всматриваться.

И Кольцов узнал его. Это был давний его знакомый, махновский связник Петро Колодуб. За те несколько месяцев, что они не виделись, он не очень изменился. Изменили его, как и всех меняют, зимние холода. Точнее, одежда: кожух, шапка, сапоги.

– Петро? – Кольцов не очень удивился появлению здесь именно Колодуба. Махно считал его одним из самых удачливых своих связников. Чаще всего Махно именно его отправлял на переговоры к красным, причем по самым тупиковым делам. И Колодуб со свойственным ему неторопливым говорком, приправленным народными пословицами и прибаутками, всегда возвращался с ожидаемым Махно результатом.

Колодуб поднялся, вытянулся по струнке:

– Так точно, ваш благородь! – громко и зло сказал он.

– Да ты что, Петро! Совсем сдурел, что ли? Какой я тебе «благородие»? – удивленно спросил Кольцов. – Или не узнаешь?

– Отчего ж? Как не узнать? Когда-сь в Чека служили.

– Я и сейчас в Чека.

– Видать, нету больше у советов Чека, – дерзко продолжил Колодуб. – Повывелись.

– Что ты мелешь, Петро? – обозлился Кольцов. – Где ты такой дури набрался?

– Своим умом до всего дошел. Раньше людям, которы от Нестора Ивановича, уважение оказывали: и чаю нальют, и хлеба шмат, и сахарю грудку. А счас – сразу в тюрьму. За двое суток не то что хлеба, кружки воды не дали. Зато морду набили як деникинцы. Гляди! – Колодуб приподнял нависающие на левый глаз волосы, и Кольцов увидел на его лице внушительный фиолетовый синяк.

– Ты, Петро, хоть сказал, что пришел от Махно?

– Успел.

– Ну и что?

– А ничего. В шпионы записали.

– Но с чего вдруг? – ничего не понимая, спросил Кольцов. – Не могли же просто так, без причин?

– Я не знаю. Ты, Павло Андреич, их сам спроси. Они тебе лучшее все расскажут.

– Обязательно спрошу! – гневно пообещал Кольцов. – И будут за самоуправство наказаны, если что!

– «Если что» – это как понимать? – хитровато, с веселой издевкой посмотрел на Кольцова Колодуб. – Если мы не шпионы? Так надо понимать? То-то ты меня не знаешь!

– Расскажи, как все случилось? С самого начала.

– Обыкновенно. Может, по дури моей, чи по наивности.

И Колодуб стал неторопливо рассказывать Кольцову, как случилось, что их записали в шпионы.

О том, что война заканчивается в пользу советской власти, отпали все сомнения даже у недругов. Немного поразмыслив по этому поводу, посовещавшись с Лёвой Задовым, с командирами, Махно решил послать к командованию Красной армии своих парламентеров, чтобы те договорились о времени и месте двусторонней встречи. Одним из парламентеров и назначили Колодуба. Махно намеревался предложить красным свою военную помощь в ответ на письменные гарантии лояльного отношения в послевоенное время ко всем тем, кто служил в его войсках, и к тем, кто так или иначе ему помогал.

– Ну и что? Ты так все и рассказал? – нетерпеливо спросил Кольцов.

– Даже красившее. Бо сейчас я злой, а тогда был обрадованный, что на ваших вышел.

– Ничего не понимаю, – покачал головой Кольцов. – Почему все-таки шпионы?

– Это все, как я сейчас понимаю, по дури моей случилось. Слухай. Наши хлопцы недавно вернулись из разведки, куда-то в сторону Чигирина ходили. Ну и где-то там парубчука прихватили, до батьки доставили. Их трое на конях было. Наши окликнули их, а они только коней пришпорили. Стрельнули. Под одним коня убили, его схватили. Ничего парнишка, не из робких. С батькой чуток про политику поспорил. Грамотный. Может, из офицеров. Но в простой свитке. На шее – ладанка с бабским патретом. Открыли, а под патретом – цветная картонка. На ней вверху написано – дай бог памяти – «Верой спасется Россия», а чуть пониже четыре крупные буквы: О.С.Н.Ч. Стали допытываться, что означают эта надпись и буквы. Ничего, говорит, такого особенного. «Верой спасется Россия» – это, говорит, мой девиз. Я христианин, глубоко верующий. Ну а про бабский патрет так сказал: «Это моя невеста Ольга Степановна Немцова-Чарушникова». Левка Задов порылся в своих закромах и положил перед этим парубком такую же ладанку. Те же буквы, и та же надпись. Только патрет другой.

– Ну и что выяснилось?

– Эту вторую ладанку тоже у белого офицера Левка отобрал, неделей раньше. И тоже в тех же краях, возле станции Бурты, его взяли. Тот тоже что-то про свою невесту толковал и про свой христианский девиз.

– И чем же все кончилось?

– А ничем. Того первого офицерика Левка еще раньше расстрелял. А наш про что хочешь разговоры вел. Вроде бы давно дезертировал. А на конях, говорит, на охоту с товарищами выехали. На кабанов. А где теперь у нас те кабаны. Всех начисто выбили. Словом, ни слова правды. Все брешет. А когда Нестор Иванович велел нам до вас идти, я и предложил на свою беду: «Нам, говорю, батько, этот врангелевский офицерик совсем даже без надобности. С белыми мы пока не воюем, а красным, может, от него какая польза будет. Может, узнают, чего они там, в тех лесах под Чигирином бродят? Давайте подарим!» Нестор Иванович даже обрадовался, похвалил меня за эту …за сообразительность. Мы его на свою беду прихватили с собой. Намучились, но довели. А вышло все совсем не так, как мы надеялись. Ваши тоже в этом парубке офицерика признали. Стали разговоры с ним вести, а он опять за брехню принялся. Когда его по уху съездили, он осердился, стал психовать. «Хамы!» – закричал. «Быдло!». Вот и вся песня, – закончил свое повествование Колодуб и грустно добавил: – Нас всех троих доставили в Харьков, и тут же – в тюрьму.

Гольдман, стоявший чуть в сторонке, тоже внимательно выслушал всю исповедь Колодуба. А после этого подошел к Кольцову, негромко спросил:

– Ну и что думаешь?

– Думаю.

Кольцов надолго замолчал. Колодуб со своим спутником напряженно исподлобья смотрели на Кольцова, напряженно ждали, какой приговор он вынесет.

– Думаю, хлопцев надо отпустить, – неторопливо сказал он.

– Как же это – «отпустить»? – забеспокоился Колодуб.

– Нам без ответа возвертаться никак нельзя, – поддержал Колодуба его напарник. – Осерчает батько!

– Я в том смысле сказал «отпустить», что надо снять с вас охрану, – пояснил Кольцов. – Накормить и поселить в гостиницу, пока будет решаться ваш вопрос.

– Это правильно. А то: «шпионы»! – согласился Колодуб и затем с лукавством в голосе спросил: – А с батьковым «подарком» как? Примете? Чи, може, нам назад его возвернете?

– Подарок есть подарок, – улыбнулся Кольцов. – Подарки не принято возвращать.

Глава вторая

Потом Гольдман проводил Кольцова в кабинет к Межинскому, и он подробно рассказал Вячеславу Рудольфовичу о разговоре с Колодубом.

– Вы хорошо его знаете, этого махновского парламентера? – спросил Менжинский. – Ему можно доверять? Я к тому, что за последний месяц махновские ходоки несколько раз морочили голову Всеукраинской ЧК, и конкретно Василию Николаевичу Манцеву. На поверку все оказывалось блефом. И потом, не кажется ли вам странным, что в этой компании был врангелевский офицер? Уж не к Врангелю ли они пробирались?

– Колодуб – доверенное лицо Нестора Махно. Несколько раз я встречался с ним. Прямолинеен. Из тех мужиков, которые не станут врать даже из самых высоких соображений, – попытался развеять сомнения Менжинского Кольцов. – А что касается белогвардейского офицера, Колодуб говорит, что это «подарок» от батьки. Взяли где-то под Чигирином. Там они трех всадников видели. Взять сумели только одного.

– Под Чигирином? – переспросил Менжинский и направился к карте, долго вглядывался в нее, водил пальцем по переплетениям дорог.

– Чуть раньше махновцы там же, под Буртами, врангелевского офицера прихватили, – вспомнил Кольцов. – Тоже, видать, крепкий орешек попался. Расстреляли.

– Интересно, – Менжинский вернулся к столу. – Очень даже интересно. Что Врангель там потерял? Петлюровские места. Может, недобитых петлюровцев к себе заманивают, вербуют? – И затем спросил: – И что же этот «подарок»? Что он говорит?

– Молчит, Вячеслав Рудольфович, – ответил Гольдман. – Вторые сутки с ним беседуют, пока – ничего.

– А Колодуб говорит, что он разговорчивый, – сказал Кольцов.

– Но не по делу. Чистой воды демагог.

Менжинский вскинул глаза на Кольцова:

– Но что-то же Врангель затевает в нашем глубоком тылу? А мы – в полном неведении. Павел Андреевич, может, подключитесь к этому делу?

– Вы имеете в виду: допросить офицера?

– Да, конечно. Может, сумеете подобрать к нему ключик?

– Постараюсь, – не очень охотно согласился Кольцов. Ему еще никогда никого не приходилось допрашивать, он даже считал это занятие унизительным. Но и отказать Менжинскому он не мог.

– Я, конечно, обещаю постараться, – вновь повторил он. – Но опыта в таких делах, честно сознаюсь, у меня никакого, – откровенно сказал он.

– У вас есть иной опыт, куда более важный. Надеюсь, он вам поможет! – Менжинский встал, давая понять, что разговор окончен.

– А как поступить с махновскими парламентерами? – спросил Кольцов. – Махно ждет ответа.

– Заключение военного союза с Махно, это, извините, не в нашей компетенции. Этот вопрос будем решать вместе с Фрунзе.

Фрунзе принял их тот же час.

Едва Сиротинский открыл дверь в кабинет Фрунзе (хорошо знакомую Кольцову дверь, за которой прежде, совсем недавно, находился кабинет генерала Ковалевского), Михаил Васильевич пошел им навстречу. Немало наслышанный о Кольцове, он еще издали выделил его и цепким взглядом стал в него вглядываться.

– Рад знакомству и сотрудничеству, – здороваясь, сказал Фрунзе. И когда все уселись, спросил: – Ну и что же нужно от нас Махно?

Кольцов вновь рассказал Фрунзе и о Колодубе, и о «подарке» Нестора Махно, и о цели парламентеров: договориться о времени и месте встречи для переговоров о совместной борьбе с Врангелем.

Когда Кольцов закончил, Фрунзе задумчиво побарабанил пальцами по столу и затем довольно резко заговорил:

– Мне докладывали. Махно на протяжении последних нескольких месяцев морочит нам голову. Договариваемся, рассчитываем на него, а он потом забывает обо всех своих договоренностях. Плохой союзник. Мы не можем на него рассчитывать в самую трудную минуту. Боюсь, эта наша новая встреча, новые договоренности будут такими же, как и прежде – безрезультатными.

– Сейчас иная ситуация, – не согласился Менжинский. – Сейчас запахло смолёным.

– Интересно, на какие дивиденды он рассчитывает?

– На индульгенцию после войны, – заметил Менжинский.

– Ну что же. Пускай приходят, – подвел итог Фрунзе. – Чем раньше, тем лучше. От помощи отказываться не станем, она нам сейчас не лишняя. А насчет дивидендов, мы подсчитаем их потом, после войны. Все взвесим и все учтем. И измены, и предательства, и помощь. И всем воздадим по справедливости.

Через несколько дней из Старобельска, где располагался штаб Нестора Махно, в Харьков прибыла небольшая, но полномочная делегация. За день все обговорили и подписали соглашение о военном союзе, о снабжении армии Махно боеприпасами и снаряжением, а также об освобождении махновцев из советских тюрем.

После беседы с Фрунзе Кольцов отправился в тюрьму. Прежде чем войти в камеру, поинтересовался у красноармейца-надзирателя, как ведет себя арестованный.

– Большей частью молчит, – последовал ответ. – А то стал песни петь. Божественные. Сегодня утром попросил пригласить к нему священника. Ему объяснили, что духовенства у нас нет. Духовенство, как сословие, советская власть упразднила. Заплакал. Закричал: «Что же вы творите, безбожники!»

И когда Кольцов уже хотел направиться в камеру к арестованному, надзиратель извлек из шкафа что-то завернутое в тряпицу.

– Это вот – имущество арестованного. Те двое, что с ним были, передали. Может, посмотрите?

Кольцов развернул тряпицу, и на стол упала та самая ладанка на шелковом шнурке, о которой рассказывал Колодуб.

Открыв ее, Павел увидел портрет довольно смазливой барышни лет двадцати, а под фотографией обнаружил такой же овальный трехцветный картонный кружок с мелкой надписью на нем «Верой спасется Россия». Чуть пониже этой надписи – четыре крупные буквы: «О.С.Н.Ч.».

– Красивая бабенка, – сказал надзиратель. – Не наших кровей, не рабоче-крестьянских.

Павел вновь завернул ладанку в тряпицу и вернул ее. Надзиратель проводил его по длинному сводчатому тюремному коридору и, прозвенев увесистыми ключами, открыл дверь камеры.

Едва она проскрипела, арестованный встал, неторопливо и без всякого любопытства поднял глаза на вошедшего Кольцова. Это был взгляд человека, который уже все для себя решил, его глаза уже потухли, и в них проглядывала безнадежная отрешенность. Был он молод – лет двадцати пяти, худощав. На стриженой под бобрик голове пробивалась ранняя седина. Давняя небритость, которую еще нельзя было назвать ни бородой, ни усами, вовсе не старили его, а, скорее всего, возможно, благодаря тюремному антуражу, придавали ему несколько франтоватый и даже романтический вид.

– Давайте знакомиться, моя фамилия Кольцов, – представился Павел. – Я так понимаю, какое-то время нам предстоит общаться, поэтому хочу знать, как мне к вам обращаться. Имя, фамилию?

– Зачем это вам? Для надписи на могиле? Пусть будет еще одна безымянная. Их – миллионы по всей России из-за этого кровавого бунта, который вы заколотили, – дерзко сказал заключенный.

– Насчет могилы – это вы далеко загадываете. Похоже, вы даже моложе меня. Будем надеяться, нам предстоит еще долгая жизнь. Возможно, даже счастливая. Хочется надеяться.

Арестованный с легкой саркастической улыбкой долго смотрел на Кольцова и затем сказал:

– Ну-ну! Продолжайте! Про райские кущи, кисельные берега. У вас, чувствуется, богатый опыт допрашивать военнопленных.

– Вот уж – нет. Первый раз, – обезоруживающе улыбнулся ему Кольцов. – Поэтому стою вот перед вами и думаю, как спросить и что спросить.

– Я подскажу. Меня уже допрашивали, – оживился арестант. – Прежде чем задать вопрос, съездите по физиономии. Можно ногой в пах. Чем больнее, тем больший эффект. Если боитесь крови, можно по-другому: спрашивайте ласково, жалостливо, с сочувствием. Но это редко приносит удачу. Лучше с мордобоем, ломанием костей.

– Вы – начитанный человек. Мне тоже доводилось про такое читать. Но и насилие, и лицемерие – не для меня. Поэтому я честно сказал: я не умею допрашивать. Я пришел поговорить. Кое-что спросить у вас. Ответить на какие-то ваши вопросы, если они у вас есть.

– Для этого я просил пригласить ко мне священника. Святое право смертника. Мне отказали. Вероятно, их всех уже ликвидировали?

– Прежде всего, вы не смертник. И не будем больше об этом. Теперь о священниках. Посчитали, что они не нужны светскому государству.

– Но они нужны людям. Кто станет их утешать, вселять в них надежды? Прощать грехи и прегрешения? Отвечать на вопросы, которые постоянно возникают у человека в его повседневной мирской жизни? Или я должен думать, что вот вы и есть тот человек, который и ответит, и посоветует, и утешит, и вселит надежду?

– Оставим этот разговор до лучших времен, – сказал Кольцов.

– Вы думаете, они еще будут, лучшие времена? И для кого они будут лучшими? Для вас? Или для меня? – тут же, словно принял мяч в азартном футбольном поединке, спросил арестованный.

Павел начал понимать, что этот врангелевец – не простой орешек. Его так просто не раскусишь. За те дни, что он находился в плену, поначалу у махновцев, затем у красных, он выработал свою тактику общения. Сперва он молчал. Но это только озлобляло допрашивающих и приносило пленному вред: зуботычины, побои. Да и молчание давалось ему трудно. Равно как и одиночество. И тогда, чтобы не сказать ничего лишнего, не выдать те секреты, которыми владел, он прибегнул к иной тактике, и она показалась ему успешной. Если удавалось, он втягивал допрашивающих в ничего не значащую и бессмысленную светскую беседу. И таким образом ему удавалось топить в пустопорожних словесах любые допросы. Если же это не получалось, вступал в словесную перепалку.

Павел вспомнил слова Колодуба: «Этот парубчук с самим батькой про политику поспорил». Значит, задача Павла не втягиваться в светскую беседу, не вступать в бессмысленный спор.

Мелькнула в голове Павла и такая мысль: не тянет ли арестованный всей этой светской демагогией время, ждет некоего часа икс. Эта мысль показалась ему не лишенной смысла и уже не оставляла его. Добиться у него скорого признания, похоже, не удастся. Побоями и пытками его не запугать. Уговорить не удастся. А время идет, возможно, именно этого он и добивается. Значит, надо искать иной, третий, путь, чтобы вытащить из него откровенное признание.

– Так все же, как вас величать? – сухо спросил Павел, переходя на иной тон общения. Арестованный понял, что чекист уже начал сердиться, что ему пора либо замолчать, изобразив оскорбленного, либо еще какое-то время «повалять Ваньку», изображая простака, и продолжать отвечать на вопросы, избегая подводных камней.

– У меня простое русское имя – Сергей. Можно Сережа, Серега, Сергуня, Серж. Какое вам больше понравится.

– Я так понимаю, домашние звали вас Серж.

Арестованный понял, что лишь на минуту расслабившись, он своей бездумной болтливостью проиграл чекисту серьезное очко.

– Издалека заходите, – постарался он исправить положение. – К имущему сословию не принадлежу.

– А я вас и не спрашиваю о сословной принадлежности. Вы достаточно образованны, чтобы легко понять, что к рабочим и крестьянам не принадлежите, – все так же холодно сказал Кольцов и несколько тише, но гневно, с некоторой опаской поглядывая на дверь камеры, продолжил: – Меня интересует другое. Почему вы, молодой врангелевский офицер, болтаетесь черт знает где, вдали от фронта, когда решается судьба родины, когда вы должны быть там, где повелевают вам быть долг и присяга.

Арестованный несколько опешил от этой гневной речи чекиста. В его голове что-то перепуталось. Он ничего не понимал.

Мысль изменить тактику допроса возникла мгновенно. Он даже не сразу продумал все до конца. Прикинул: этот молодой белогвардеец, начитавшийся всякой романтической дребедени, уже почти смирился со своим поражением и приготовился красиво, под рыдания барышень, взойти на эшафот или стать под дула большевистских винтовок. Но в романтических сюжетах герой редко погибает. Ему на помощь приходит некто. Он совершает невероятное: хитростью проникает в самые строгие казематы и вызволяет пленника. Вспомнил Кольцов даже Юру с его наивной попыткой освободить его из Севастопольской крепости.

Не поиграть ли Кольцову с арестантом в эту далеко не новую романтическую игру? Ему показался этот путь кратчайшим для выяснения, что за всадники рыскали там, в Знаменских лесах? И почему? Что искали они там? Во всяком случае, есть смысл попытаться. На словесные баталии уйдет много времени, и еще неизвестно, приведут ли они к успеху. А сейчас, когда Фрунзе готовится к решительному сражению, времени тем более не хватает.

Эта игра постепенно так ясно сложилась в голове Кольцова, в ней нашлось место и Ивану Платоновичу Старцеву, которого он все еще не успел навестить, и матросу Бушкину с его мечтой получить в театре хорошую роль, и даже самому Гольдману. На его плечи выпадет самое главное: быстрая и тщательная подготовка этого спектакля.

Сухой, чуть надменный голос Кольцова поставил арестанта в тупик. Он молча пытался выбраться из ступора, в который загнал его этот чекист не столько вопросом о долге, сколько тоном. Он все еще продолжал думать, как чекисту ответить, а Кольцов уже расшифровал затруднение арестованного. Глядя на него заговорщически, он приложил палец к губам и затем провел глазами по стенам: дескать, думай, прежде чем что-то сказать. Здесь слышат даже стены.

Арестованный не сразу его понял.

– За нарушение присяги отвечу не вам, а господу Богу, – чуть надменно ответил арестованный и проиграл Кольцову еще одно очко. Теперь Кольцов точно понял, что он белогвардеец. А арестованный все еще сомневался, действительно ли чекист подал ему знак, или просто все эти движения руки были случайными. Или все это и вовсе ему померещилось.

Кольцов обратил внимание на его растерянность и едва заметно, ободряюще ему улыбнулся. И тут же грубо, перейдя на «ты», сорвался на крик:

– Ну и черт с тобой, болван! Своим чистосердечным признанием ты мог бы сохранить свою никчемную жизнь. Но ты не ценишь хорошее отношение. Сиди, дурак! Думай! Я еще наведаюсь, если ты до чего-то додумаешься! – и чуть тише добавил: – Может, даже сегодня ночью.

И Кольцов снова едва заметно ему улыбнулся, и даже подмигнул, что могло означать: ты не одинок, постараюсь тебя выручить.

Арестант едва заметно, с надеждой взглянул на Кольцова. И Кольцов понял: он принял за чистую монету его игру.

После этого спектакля он резко и сердито толкнул дверь, и так громко, чтобы слышал арестант, сказал ожидавшему в коридоре конца допроса охраннику:

– Молчит, придурок! Пришлю ему Спрыкина! – Кольцов назвал первую же пришедшую на ум фамилию. – Пусть покажет ему, что такое настоящий допрос. Может, станет сговорчивее.

Глава третья

Вернувшись на Сумскую, Кольцов вновь отыскал Гольдмана, чтобы посоветоваться с ним о своей задумке.

– За что я, Паша, тебя люблю! – весело сказал Гольдман. – Ты что-то не только придумаешь, но и начинаешь осуществлять, а уже после, в «свинячий голос», приходишь советоваться. И что интересно, тебе пока везет. Но ведь когда-то везение может и кончиться.

– Понимаете, я понял: обычным способом до этого беляка быстро достучаться не удастся. А время-то идет, – стал оправдываться Кольцов. – Но если я совершил ошибку, скажите, в чем она. Пока еще не поздно исправить.

– Как я могу сказать, что это ошибка. Вот если не получится, скажу. Так что давай, дерзай!

– Рассчитываю на вашу помощь.

– А что мне остается делать! Только давай так. Смысл я понял. И хочу теперь сам немного помозговать. А потом уже, вечерком, обсудим детали.

– Я настроился на сегодня. Далеко откладывать это нельзя.

– Сегодня так сегодня, – согласился Гольдман, – Мне самому интересно, что из этого предприятия может получиться. – И спросил: – Ты куда сейчас?

– К Ивану Платоновичу. Я у него так до сих пор и не побывал.

– Уж не думаешь ли ты у него эту пьесу разыгрывать?

– Лучшего места я придумать не могу, – чистосердечно признался Павел. – Антураж подходящий. Квартира вполне сойдет за генеральскую. И Бушкин, надеюсь, нам подыграет.

– Авантюрист ты, Павел Андреевич. За что тебя и уважаю. Потому что и сам такой. Без авантюр жизнь пресная. – И, что-то вспомнив, Гольдман добавил: – Со стариком я недавно виделся. Уже после Парижа. Худой, лицо серое. Спросил, не заболел ли? Он мне стал жаловаться, что исчезла его дочь. Нигде и ничего не может о ней выяснить. Извелся весь. Извини, Паша! Не удержался, рассказал ему про ту тетрадку, что ты среди каховских трофеев обнаружил.

– И что Иван Платонович? – спросил Павел.

– Ждет тебя.

Тогда, в Париже, Кольцов пощадил Ивана Платоновича, не рассказал о том, что произошло с Наташей. Не смог. И сейчас, собираясь идти к нему, он меньше всего думал о том спектакле, который собирался поставить для одного-единственного зрителя – плененного белогвардейца. С этим ему все было более или менее ясно. Но его угнетала та тайна, которую он уже многие дни носил в себе. Он понимал, что на этот раз должен будет рассказать Ивану Платоновичу все, без утайки, и передать ему дневник дочери. И с беспокойством думал о том, как скажется на Иване Платоновиче эта новость? Выдержит ли его сердце?

И сейчас, когда Гольдман сказал, что Иван Платонович уже все знает, у Павла словно сняли с груди тяжелый камень. Его общение с Иваном Платоновичем вновь станет прежним, доверительным, без той преграды в виде дневника и без печальной тайны ее замужества за белогвардейским офицером, которые долгое время стояли между ними. Основное сделал Гольдман, и ему оставалось совершить последнее: передать Ивану Платоновичу дневник.

– Вы не ответили на мой вопрос: что Иван Платонович? Как он отнесся к этому вашему сообщению? – повторил свой вопрос Павел.

– Не знаю.

– Как это? – не понял Павел.

– Он отвернулся и ушел в другую комнату. И больше не выходил. – И после длительного молчания Гольдман добавил: – Вероятно, это – то горе, которое трудно разделить с друзьями. Его надо пережить в тишине и в одиночестве.

В гостинице «Бристоль», где до отъезда в Москву останавливался Кольцов и где оставил в камере хранения свои нехитрые пожитки, он извлек из чемодана Наташин дневник и сунул его в свою кожаную командирскую сумку.

На крохотной площади возле церкви Святого Николая он свернул на одноименную улочку, единственную во всем этом большом городе, которую он считал своей. Здесь ему был привычно знаком каждый дом. Все хорошее и плохое во время его жизни в этом городе почему-то случилось именно на Николаевской. Здесь он познакомился с Иваном Платоновичем и его дочерью Наташей, которые в меру своих сил, часто с риском для жизни, помогали ему и стали едва ли не самыми близкими людьми. Здесь, на этой улице, произошла его мимолетная встреча с Леной Елоховской, которая могла обернуться большой любовью. Не случилось. На этой улице его обманом пленили махновцы, и ему довелось познакомиться с Нестором Махно и его начальником контрразведки Левой Задовым, которые позже, так или иначе, сопровождали его по жизни. Вот и сейчас: этот головоломный «подарок» от Махно, которым приходится заниматься.

Припорошенная легким снежком Николаевская, утратившая летне-осенние краски, выглядела сейчас серой, неуютной, неприветливой и почти чужой.

На стук открыл сам Иван Платонович. Коротко взглянув на него, Павел определил, что выглядит он сейчас значительно лучше, чем совсем недавно, там, в Париже.

– Бон жур, месье! – озорно поздоровался Павел, и они обнялись, словно не виделись целую вечность. – А дома-то лучше?

– Дом. Домовина. – Старцев не принял легкий тон, который пытался предложить Павел, насупился: – Интересная мысль. Всю свою короткую жизнь человек заботится о своем доме. А в старости он становится ему совсем не дорог, на все нажитое смотрит, как на чужое, и больше задумывается о вечном доме – домовине. Впрочем, она тоже не вечная.

– Ну вот! Ну вот! Что за настроение! – пожурил его Павел. – Война кончается, наступит новая жизнь. Неужели вам не хочется взглянуть, какой она будет?

– Все, Паша, проходит. Даже интерес к жизни. У этого интереса тоже должен быть фундамент, иными словами, смысл. А смысл в детях, во внуках. С определенного периода человек уже их глазами смотрит на жизнь. Живет их радостями и их печалями. А я – одинок. Одиночество – не лучшая причина для оптимизма.

Из дальней комнаты на звук голосов вышел Бушкин. В прихожую, где Павел раздевался, он не вошел, ожидал окончания их встречи, стоя в проеме двери.

– О чем вы? Какое одиночество? – не согласился со Старцевым Павел и, заметив Бушкина, продолжил: – А я? А вот Бушкин? А все остальные, которые вас знают и любят?

– Я всех вас очень ценю. Но есть еще кровные связи. Что бы там философы не говорили об остальных связях, но кровные крепче всех других. Поверьте мне, старику, который много прожил и много передумал.

Что на это скажешь! Не поспоришь и не утешишь. Да Иван Платонович не очень и нуждался в утешении. Он был мудр той осенней мудростью, когда все выводы из своей жизни сделаны: и из успехов и из неудач.

– Иван Платонович, поверьте, еще все будет хорошо! – все же произнес подобающие случаю утешительные слова Кольцов, и даже ему самому они показались неуместными и ненужными. Он понял: вместо всех этих дежурных слов он должен и даже обязан молча передать Ивану Платоновичу дневник его дочери. Лишь одну тайну Кольцов пока решил приберечь: Наташа была убеждена, что ее отец умер от тифа. Сейчас это Ивану Платоновичу знать не обязательно. Он все равно ничего не сможет изменить. А Павел там временем по возможности попытается выяснить, где сейчас находится Наташа, и каким-то способом известит ее, что произошла ошибка и ее отец жив.

И все же он сказал:

– Кончится война, установятся границы. И Наташа, где бы она ни была, объявится. Я в этом убежден.

– У меня на ожидание значительно меньше времени, чем у вас. Оптимизм тоже с возрастом убывает, – тихо, но твердо сказал Иван Платонович.

Павел извлек из командирской сумки дневник Наташи, протянул его Ивану Платоновичу.

– Это вот – ее дневник. Я нашел его совершенно случайно. Из него вы узнаете, что Наташа вышла замуж по любви за весьма достойного человека. Да, сегодня он – наш враг. Но завтра…

– Спасибо, – принимая дневник, сказал Иван Платонович. – Мне Гольдман все рассказал. И я очень ждал тебя, Павел. – И, немного помолчав, добавил: – А утешать меня не надо. Я теперь уже все знаю и принимаю все, как есть… Ну что же мы стоим в коридоре! Проходите!

Павел только сейчас поздоровался с Бушкиным. Они уселись в гостиной. Иван Платонович не стал сразу же читать дневник, он оставил его «на потом». А сейчас припрятал его в шкаф и лишь затем присел к столу напротив Кольцова.

– Ну, и чем все закончилось? – с интересом и даже с некоторым нетерпением спросил Старцев.

Кольцов понял: его интересовали результаты поиска «бриллиантового саквояжа».

– Нашли. И он оказался не разграбленным.

– Но как? Я еще там, в Париже, сказал Тимофею, – он указал глазами на Бушкина, – что это совершенно неразрешимая головоломка.

– Разрешили. Чуть позже я подробно обо всем расскажу. Сейчас же… я пришел по одному довольно серьезному делу. Прошу не только совета, но и помощи, – и Кольцов стал излагать суть задуманной им игры.

Глава четвертая

Единственная тачанка, о которой знал Гольдман, находилась в распоряжении Всеукраинской ЧК. Ее председатель Манцев не смог отказать своему старому приятелю Гольдману и одолжил ее на одну ночь.

После двенадцати ночи уже все было готово для начала этой сумасбродной игры. Гольдман, сам восседая за кучера, заехал на тачанке в «Бристоль», забрал Кольцова. По пути к ним подсел Бушкин. В черном пальто и широкополой шляпе, которые нашлись в гардеробе Старцева, его было не узнать. Из-под сиденья тачанки Гольдман извлек два револьвера, раздал.

– Заряжены, как договаривались? – спросил Кольцов.

– Паша, не порть мне хорошее настроение, – весело отозвался Гольдман и на всякий случай предупредил: – И все же в людей лучше не палите.

До Епархиальной, где находилась городская тюрьма, было рукой подать, но они тачанку оставили поодаль от нее, в глухом переулке. Оттуда к тюрьме пошли пешком, прижимаясь поближе к глухой каменной стене. В таких предосторожностях не было ровным счетом никакого смысла. Но они, не сговариваясь, уже включились в эту игру. Весь ее антураж: лунные ночные сумерки, пронизывающий ветер, крепостная стена, пустынная улица, револьверы в карманах – все это не располагало к веселью и настраивало ее участников на серьезный лад.

Гольдман заранее объяснил охранникам о сути этой игры и как в театре распределил роли. Они уже ждали. Пропустили в тюремное здание, повели по низкому сводчатому коридору. В гулкой тишине громко звучали их шаги.

Один из охранников, бережно несший в руках бутылку с какой-то черной жидкостью, споткнулся и мрачно чертыхнулся.

– Что там у тебя? – спросил Гольдман.

– Та кровь, хай ей грець! – пояснил охранник.

– Из клюквы?

– Где ж тут клюкву найдешь? Вино. Свояк на Сазоновских складах наточив. Краснэ. Видать, заграничнэ. «Каберне» называется.

Поднялись на второй этаж, где находилась камера, в которой содержался «подарок» Нестора Махно.

– Ну что? Начинаем? – шепотом спросил Гольдман, когда они уже довольно близко подошли к камере.

– Ключи! – Кольцов протянул руку к охраннику.

Тот вложил в руки Кольцову увесистую связку ключей.

– Зачем мне все! – рассердился Павел. – Давай только от шестнадцатой.

– Нельзя так. Не по правде получится. Я на ключик от шестнадцатой красну ленточку привязал. Враз разберетесь.

Кольцов на ощупь перебрал пальцами связку ключей, нашел необходимый.

– Голова! – похвалил он охранника.

Вынув из кармана револьвер, Кольцов оглядел своих товарищей.

– Начнем.

Гольдман махнул рукой. Стоящий возле лестницы охранник подал сигнал вниз. И началось.

Где-то внизу прозвучали сухие щелчки выстрелов. Постепенно они приближались. Было такое впечатление, что разгоревшийся внизу бой стал перемещаться на лестницу.

Затем стали раздаваться выстрелы и на лестнице. Двое охранников, стреляя из револьверов, поднялись на второй этаж. Кольцов тоже поднял револьвер и выстрелил в потолок.

Затрещали еще выстрелы. Коридор второго этажа окутался пороховым дымом.

Один из охранников лег на пол, раскинув руки. Второй разлил вокруг его лица вино из бутылки.

– Шо ты все на пол? Ты в рот мне лей, а я найду, як им распорядиться, – зло прошипел «убитый».

– Ага! Если б можно было в рот, я б и сам вместо тебя лег, – не внял просьбе товарища второй охранник, но все же плеснул вино ему в лицо. Что-то попало в рот, и он заулыбался.

– Не криви мордяку! Умри!

Гольдман с несколькими охранниками, изредка постреливая, с гулким топотом ног и какими-то нечленораздельными выкриками побежали по лестнице вниз.

– Ты, Василий, давай здесь, на лесенке! – дирижировал охранниками Гольдман.

– Исаак Абрамович, а може, внизу? На ступенях неудобно, долго не пролежишь.

– Шут с тобой. Ложись внизу.

Василь усердно мостился и, наконец, картинно лег возле лестницы.

– Ну-ну! Ты мне тут Веру Холодную не изображай! – сердито сказал Гольдман. – Тебе пулю в живот всадили, перекосись как-нибудь.

Охранник немного поворочался, укладываясь на каменном полу, поджал ноги и, получив свою порцию «Каберне», замер.

Кольцов между тем, сквозь повисший в коридоре пороховой дым, подбежал к камере арестанта, погремев ключами, распахнул дверь камеры. И поначалу никого в камере не увидел. И даже подумал, не ошибся ли дверью? И лишь вскочив в камеру, увидел в сумеречном углу сидящего на корточках, бледного от страха пленного.

– Встать! И быстрее! – прикрикнул на него Кольцов и, когда тот вскочил, резко спросил: – Звание! Фамилия!

– Да кончайте вы с ним волтузиться, господин капитан! – сунулся в дверь камеры Бушкин. – Один охранник сбежал, сейчас тревогу поднимут!

Никто Бушкину тексты не писал, никакие реплики не оговаривались. Это была его импровизация. Но он действовал выше всяких похвал. Каждая его реплика была, как выстрел в десятку.

– Звание! Фамилия! – совсем громко и сердито повторил Кольцов и затем, уже как бы теряя терпение, закричал: – Или черт с вами! Мне моя жизнь дороже!

– По… подпоручик Алехин, ваше бла… – дрожащим голосом представился врангелевец.

– Бегите вон за ротмистром! – оборвав его на полуслове, приказал Кольцов, указывая на Бушкина. – Я прикрою!

Поручик побежал за Бушкиным. Увидев лежащего на полу в «луже крови» охранника, он испуганно шарахнулся в сторону. Боком промчался мимо, придерживаясь поближе к стене.

– Что? Крови боитесь, вашу мать? Защитнички отечества! – зло прокричал ему Бушкин (текст из какой-то революционной пьесы) и пальнул перед собой из револьвера. Побежали вниз по лестнице.

Дальше случилось невероятное. Лежащий возле лестницы и уткнувшийся в пол охранник Василий, решив, что «спектакль» уже закончился, стал приподниматься и отряхиваться едва ли не перед бегущим на него подпоручиком. Бушкин первым заметил эти не предусмотренные сценарием действия и, обогнав Алехина, еще издали дважды в него выстрелил. Охранник понял, что совершил ошибку, и вновь рухнул на пол, угодив лицом прямо в винную лужу. Будучи никудышним актером, он изобразил умирание, несколько раз неестественно подрыгав ногами.

– Ты убит, придурок! – на бегу переступая через него, зло прошипел Гольдман.

Будь подпоручик Алехин не настолько напуганным, он бы уже здесь понял, что происходит что-то неправдоподобное. Но он тоже перескочил через дрыгающего ногами Василия и снова обогнал Бушкина. Добежал до какого-то тупика. Серую дверь в серых сумерках не сразу заметил.

– Куда? – закричал подпоручик.

Бушкин не ответил. Он с ходу ударил по двери, ведущей во двор, и едва не упал, налетев на двух «мертвых» охранников, лежащих на ступенях входа в тюремное здание. Тяжелые металлические ворота были распахнуты.

Кольцов замыкал это отступление. Когда Бушкин и Алехин уже выбегали через раскрытые ворота, Кольцов догнал их. Обернувшись, он еще дважды выстрелил в сторону тюрьмы и приказал устало бегущему Алехину:

– Прибавьте шаг, подпоручик, если жить хотите!

Подпоручик тяжело дышал, жадно глотая морозный воздух. У него кружилась голова, он с трудом отрывал от земли налитые свинцом ноги, но продолжал бежать. Страх помогал ему.

– Пожалуйста, чуть быстрее! Спасение близко! – вновь подбодрил его Кольцов. Он старался теперь бежать рядом с Алехиным.

– Боль-ше-не-мо-гу, – по слогам выталкивая слова, прошептал подпоручик.

Вслед за Кольцовым и Бушкиным он свернул за угол и в ночной зыбкой темени увидел стоящую вдали тачанку. Шатаясь и едва не падая от усталости, он подбежал к ней. Кольцов и Бушкин подхватили его за руки, помогли взобраться. Закутанный в темный плащ сидящий на облучке Гольдман даже не обернулся. Он лишь коротко взмахнул кнутом, и тачанка тронулась, неспешно побежала по городу.

С надрывным свистом дыша, обессиленный подпоручик клонился то на Кольцова, то на Бушкина.

– Всё! Уже всё! – сказал Бушкин. – Теперь бы только на военный патруль не напороться!

– Ничего! Как-нибудь отобьемся! – с твердой решимостью успокоил подпоручика Кольцов. Он все еще держал в руке револьвер, словно каждое мгновенье ожидал возникновения погони.

Благодаря стараниям и предусмотрительности Гольдмана первая часть задуманного спектакля получилась довольно убедительной.

Миновали церковь Святого Николая. Бушкин, сидевший рядом с подпоручиком, мелко перекрестился. Сделал он это вроде бы незаметно и привычно, но все же так, чтобы и это не прошло мимо внимания Алехина.

Кольцова привело это в восторг. Теперь и он поверил в то, что Бушкин – прирожденный артист. Он жил в образе, который достался ему по сценарию этой игры. И ни разу ничем не сфальшивил.

Возле дома, где жил Иван Платонович, тачанка остановилась.

– Всё! Приехали! – соскочил с тачанки Кольцов и помог спуститься на землю подпоручику.

– Разговорчики! – зло прошипел Бушкин. – Быстрее в подъезд!

Отдышавшийся и слегка пришедший в себя подпоручик резво скрылся за дверью подъезда и там, в полной темноте дождался Кольцова и Бушкина. Те попрощались с Гольдманом, и тачанка по взмаху кнута сорвалась с места и растворилась в ночи.

Они поднялись к квартире Старцева. Бушкин троекратно, условным стуком, постучал в дверь.

В квартире послышалось шевеление, из-за двери раздался голос Ивана Платоновича:

– Кого Бог послал?

– От Петра Николаевича никого не ждете?

– Не знаю такого, – отозвался Старцев.

– А двадцать второго знаете? – спросил Бушкин.

Алехин понимал, что вся эта абракадабра – всего лишь пароль. Но ему показалась эта процедура бесконечно длинной. Он со страхом оглядывался по сторонам, опасаясь, что в любое мгновенье может открыться какая-либо из остальных трех находящихся на лестничной клетке дверей, и их увидят. И тут же донесут. Или, возможно, их уже рассматривают в щель одной из дверей и сейчас забьют тревогу.

Но вот за дверью обнадеживающе прогремели запоры, прозвенела цепочка.

– Да побыстрее, ваше превосхо… – нетерпеливо поторопил хозяина квартиры Бушкин. Но оборвал себя на полуслове, словно на мгновенье потерял над собой контроль и сгоряча брякнул в коридоре то, что в окружении чужих дверей нельзя было произносить.

Наконец, дверь открылась, и они нырнули в прихожую. Старцев встретил их в каком-то немыслимом зеленом мундире времен войны с Наполеоном.

– Здравствуйте, господа! – поприветствовал он ночных гостей и тут же добродушно их отругал: – Уж в который раз предупреждаю: к подъезду не подъезжать. Пешочком бы! Поодиночке! Вдоль стеночек! Да с оглядцем! Береженого, как говорится…

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Больше не повторится, – стал виновато оправдываться Кольцов и обернулся к Алехину: – Подпоручик, прошу представиться его превосходительству!

Все еще не отошедший от переживаний, связанных с побегом из тюрьмы, подпоручик тем не менее весь как-то подобрался, вытянулся и даже попытался лихо прищелкнуть каблуками. Но из этого ничего не получилось, ботинки были старые и истоптанные. А его собственные новые сапоги у него отобрали махновцы.

– Подпоручик Алехин, Корниловская пехотная дивизия! – четко отрапортовал он.

– Кто командир?

– Генерал-майор Скоблин, ваше превосходительство.

Иван Платонович вспомнил. В Харькове Скоблина хорошо запомнили во времена пребывания в городе Ставки Добровольческой армии. Но прославился он не ратными подвигами, а главным образом тем, что был женат на известной и очень популярной в те дни певице Плевицкой, да еще своими шумными широкими загулами, которые иногда посещал даже командующий.

Собственно, это и все, что Иван Платонович знал о Скоблине. Но, по условиям их сегодняшней игры, он – опытный отставной генерал, не мог не знать Скоблина, кем он командовал и чем прославился.

– Ну как же! Знавал Николая Владимировича, – сказал Старцев. – Очень четкий генерал. И милейший человек.

Подпоручик все еще никак не мог до конца прийти в себя. У него стала возникать ничем не объяснимая подозрительность. Побег прошел на редкость гладко, даже слишком. Без всяких серьезных неожиданностей и осложнений. К тому же этот успех был оплачен кровью четырех или пяти человек. Но почему они так рисковали ради него? Что в нем такого? Может, они приняли его за кого-то другого?

И все же двое его спасителей определенно все больше и больше ему нравились. Особенно тот, что допрашивал его в тюремной камере. Алехин определил по выправке, что это кадровый российский офицер. Они называют его капитаном. Нет, он не может принадлежать к красному лагерю, к тем людям, которые допрашивали его в самом начале, когда его поместили в эту тюрьму. А как тонко подал этот капитан ему едва заметные знаки, сообщая о том, что он «свой» и предупреждая об осторожности. Алехин даже не сразу поверил, что такое может быть, что ему придут на помощь.

И вот – свершилось. Он – на свободе. На относительной пока свободе. Сколько еще сил, умения и хитрости придется приложить, чтобы снова не оказаться в руках чекистов и пробиться к своим! Или домой! Такой вариант он тоже не исключал после того, как попал в плен и втайне рассчитывал на побег или на какое-то иное счастливое освобождение.

И все же он продолжал ко всему подозрительно присматриваться, все анализировать. И эта проклятая осторожность не позволяла ему до конца прийти в себя.

Иван Платонович тоже отметил беспокойный взгляд подпоручика, его зажатость и понял, что он все еще никак не может поверить в счастье своего освобождения и пытается найти во всем логику. А логики, действительно, не было. Кому он был нужен, этот белогвардейский подпоручик, за освобождение которого заплачена такая немалая цена: отчаянное нападение на тюрьму и несколько убитых.

Но Кольцову не давали покоя три всадника в глубоком нашем тылу, в местах, где все еще продолжали бродить банды – осколки разбитой армии Симона Петлюры, и эти две загадочные одинаковые ладанки. За всем этим Кольцову мерещился какой-то заговор.

Иван Платонович придерживался иной точки зрения. Он считал, что, скорее всего, те трое всадников действительно могли быть просто дезертирами, и не исключено, что они и в самом деле выехали на охоту. Если не на охоту на кабанов, то на зайцев. Время голодное. А с ладанками и того проще: какая-нибудь ничего не значащая игра бывших романтических студиосов, начитавшихся бесталанных сочинений о тайных обществах, шпионаже, паролях.

Кольцов же считал, что здесь скрывается что-то более серьезное. Во всяком случае, эти две ладанки и три всадника, один из которых был пленен махновцами, тревожили воображение Кольцова.

Иван Платонович привык считаться с точкой зрения Кольцова еще со времени их совместной работе в подполье. Подчинился ему и на этот раз и добросовестно исполнял определенную ему роль генерала.

Ласково, насколько он только мог, Иван Платонович посмотрел на подпоручика и нарочито сердито его успокоил:

– Что вы никак не можете расслабиться. Успокойтесь! Все ваши неприятности уже позади. Вы – среди своих. А дня через три-четыре постараемся переправить вас в район Рубановки-Серогоз. По нашим сведениям, где-то там находится ваша дивизия.

– Нет-нет, ваше превосходительство! Мне надо туда. Я обязан вернуться обратно к своим. Но простите. Я просто… – подпоручик замялся. – Просто я не имею права ничего говорить об этом. И не просите!

– Не говорите, если считаете это тайной, – с некоторым безразличием в голосе сказал Старцев и, обернувшись к Кольцову и Бушкину, похвалил Алехина: – Славный малый! Пока есть такие, я за Россию спокоен.

Они перешли в гостиную, в ближнем углу которой тихим спокойным светом теплились лампадка. Хозяева, все трое, перекрестились перед образами, и это тоже очень понравилось Алехину. Он, наконец, понял: его подозрительность беспочвенна.

В центре гостиной был накрыт стол. На большом блюде горкой высился отварной картофель, а рядом с ним, на тарелке – очищенная вобла. Возле каждого прибора лежали по ломтику черного хлеба. Скромный стол был, однако, украшен изящными хрустальными бокалами.

Бушкин на мгновение исчез в соседней комнате и появился с красивой высокой бутылкой в руках.

– Неужели коньяк? – спросил Кольцов.

– Иное не пьем! – ответил Бушкин.

– Шустовский?

– Именно.

– Самый настоящий, – подтвердил Старцев. – Берег для какого-то очень торжественного случая. Полагаю, сегодняшнюю ночь можно отнести к таким. Насколько я помню, этот наш юноша – двадцать четвертый.

– Ошибаетесь, ваше превосходительство. Двадцать пятый, – поправил Старцева Бушкин и уточнил: – Я был двадцать второй. Потом те двое барбиевских казачков. Подпоручик – двадцать пятый.

– Красивая цифра! Четверть сотни! – согласился старик и разлил коньяк по бокалам. – Пьем за двадцать пятого, вызволенного из застенков ЧК.

Все чокнулись с Алехиным, и он почувствовал себя в эту минуту едва ли не героем дня. Это он стал двадцать пятым, ради которого эти милые люди рисковали своими жизнями. Он – среди своих. Знали бы его товарищи, как мужественно держался он в плену у Махно, как потом его пленили красные, но и у них он не проронил ни слова.

Потом выпили еще раз. Алехин влюбленными глазами смотрел на своих спасителей. Он их всех любил. Он готов был всех их обнять, особенно этого капитана. Похоже, это он до тонкостей продумал план его освобождения из тюрьмы. Но мало только продумать! Как точно и расчетливо провел он всю операцию. Никто из его товарищей не погиб.

И когда налили в третий раз, Алехин тяжело поднялся: сказывались несколько дней голодания. Но чувство благодарности переполняло его, и он слегка заплетающимся языком произнес: – Господа. Я бесконечно счастлив. Я вас всех очень люблю. И буду просить вот вас, капитан, – он поднял глаза на Кольцова. – Запамятовал вашу фамилию. Имя слышал, Павел Андреевич…

– Разве это имеет сейчас какое-то значение? – спросил Кольцов.

– Да! В самом деле! Мы просто люди, которые… Извините, я забыл, что хотел сказать. Ах да! Я хотел бы просить вас, Павел Андреевич, позволить называть вас братом!

Алехин вдруг бухнулся на колени, схватил руку Кольцова и, обливаясь слезами, стал ее целовать.

– Я благодарен… и моя матушка… мы очень… После войны я приглашу вас, капитан, – поочередно указывая пальцем, он продолжал говорить, – и вас, ротмистр, и вас, ваше превосходительство, если изволите…

– Изволят, – сказал Бушкин. – Все мы изволим. Но куда?

– Это совсем недалеко от Москвы, в Броц… в Бром… в Бронницы. А сейчас, господа, я хочу спать.

Пошатываясь, он вышел из-за стола. Кольцов подхватил его, обнял и, бережно поддерживая, чтобы подпоручик не упал, повел в соседнюю комнату. И там, расстилая ему постель, он как бы невзначай сказал:

– Ах, подпоручик! Я тоже мечтаю оказаться там, у своих. И сбегу. Мне уже надоела эта неблагодарная работа. Может, составите мне компанию? Вдвоем безопаснее.

– Нет-нет, капитан. Я обязан.

– На кой черт вам этот Чигирин? Нас ждут там, на Днепре, на Донбассе. Там сейчас самые главные события.

Подпоручик перестал снимать ботинок и, словно бы даже протрезвев, с опаской посмотрел в сторону гостиной. Убедившись, что их никто не подслушивает, шепотом сказал:

– Только вам, капитан! Я вам доверяю! Меня там ждут.

– Жена? Невеста? Кончится война, отыщете.

– Не то! – и подпоручик многозначительно добавил: – Люди! Много. Может, пятьсот, может тысяча. В Матронинском монастыре.

– Дезертиры, что ли? От войны прячетесь?

– Ну, какой вы! – капризно сказал Алехин. – Опять не поняли. Это гениальный замысел Петра Николаевича. И все! Я молчу!

Так и не сняв второй ботинок, подпоручик завалился на кровать.

– Мягенько, – блаженным голосом пробормотал он, закрывая глаза.

– Ерунда! – громко, не давая ему уснуть, сказал Кольцов. – Придумали какую-то чепуху. А на самом деле просто прячетесь от войны. С кем там воевать?

– Не с кем, да? – оскорбился подпоручик и приподнял голову. – С большевистской Первой конной армией.

– Подпоручик, вас кто-то ввел в заблуждение. Первая конная – на Западном фронте. Воюет с поляками.

– Это вы заблуждаетесь, капитан. Она уже не воюет с поляками. Она своим ходом идет на Каховку. И ничего не опасается. Маршрут наша разведка выведала. Мы ее ждем в Знаменских лесах. Там и накроем. Была Первая конная – и нет Первой конной. Гениальный замысел Врангеля. Утром мы с вами это подробно обсудим. Только – ни-ко-му!

Подпоручик снова улегся на подушку, но прежде чем закутаться с головой одеялом, добавил:

– Может, я и вас, капитан, уговорю – со мной. Всех офицеров, которые принимают участие в этой засаде, Врангель пообещал наградить орденами Святого Николая Чудотворца. Большая честь!

Кольцов вспомнил разговор с Колодубом о ладанке, а потом увидел и ее саму, с картонкой внутри, на которой были эти четыре таинственных буквы «О.С.Н.Ч».

– Все! Сплю! – поворочавшись, выдохнул подпоручик и натянул на голову одеяло.

«Орден Святого Николая Чудотворца» – вот и вся разгадка этих четырех букв на картонке. Скорее всего, это вдохновляющее напоминание терпящим лишения, находящимся в засаде врангелевским офицерам, а возможно, и солдатам, о будущем награждении. А возможно… возможно, члены этого полка или этой группы сами назвали себя «орденом». Романтические студиусы, не так давно покинувшие университетские стены и по приказу Врангеля нашедшие себе временное пристанище в глухом лесном монастыре, вполне могли так назвать свое сообщество. На манер древних рыцарских или рыцарски-монашеских общин с определенным уставом, обозначавшим принадлежность к тому или иному рыцарскому ордену.

«Кавалер ордена Святого Николая Чудотворца» – звучит красиво, таинственно и несколько устрашающе.

Кольцов еще дважды будил подпоручика в надежде выудить что-то, представляющее интерес. Но подпоручик путался в своих признаниях, и было похоже, что он больше ничего существенного не расскажет. Но не потому, что что-то скрывает, а просто больше ничего не знает.

Утром Кольцов хотел продолжить эту беседу. Даже хотел было открыть подпоручику правду о его «освобождении» и о его ночных болтливых откровениях – и он бы заговорил. Но потом подумал: а нужен ли этот утренний допрос? Нужно ли терять драгоценное время на какие-то мелочи, подробности, если почти все самое важное уже известно? Теперь, не теряя времени, надо опередить врангелевцев, и пока Первая конная армия Буденного не достигла района Чигирина – Черкасс, где ее ожидает засада, разгромить этот лесной орден. И уж, во всяком случае, предупредить Буденного о засаде. А лучше всего сделать и то и другое.

Подпоручик спал беспокойно. Он ворочался и тихо постанывал. Его даже во сне с трудом отпускало все накануне пережитое.

Кольцов сидел у постели Алехина, смотрел на его лицо, покрытое у подбородка мягкими светлыми волосами, на родинку на щеке в виде сердечка. «Знак любви, – подумал Кольцов. – Наверное, цыганки обещали ему долгую и счастливую жизнь. А его, возможно, завтра уже не станет. Его расстреляют, но не потому, что он в чем-то виноват. Возможно, он еще даже не успел ни в чем и ни перед кем провиниться. Но он уже просто никому здесь больше не будет нужен. Не до него. И никто и никогда больше не увидит и не поцелует это сердечко на его щеке».

И Кольцова вдруг пронзила мысль, которую он старался не допускать в свою душу. Он понял, что выступает сейчас в довольно гнусной роли – провокатора.

Существует формула, что «в войне все средства хороши». Так ли она справедлива? Ели бы он добился признания Алехина с помощью слов или сумел бы переманить на свою сторону – это было бы законно, справедливо, по всем правилам и нормам человеческого общежития. То же, что устроил нынешней ночью он, – чистейшей воды провокация, к тому же в участие в ней он вовлек несколько доверяющих ему хороших людей.

Да, он сам не знает, почему заподозрил этого пленного врангелевца в том, что он обладает какими-то важными военными сведениями. Интуиция подсказала. Добыть их надо было как можно быстрее, пока они, с течением времени, не стали бесполезными. А быстрее можно было только так, с помощью провокации. Другого пути, казалось ему, нет.

Он добился результата, выяснил то, что ему было необходимо. И все! Остальное, все эти интеллигентские копания в собственной душе можно забросить на чердак – до конца войны. Может, потом, в мирное время, они еще пригодятся.

Казалось бы, все верно. Только мозг почему-то не соглашался с этим. И он понял, почему. Перед ним лежал, слегка постанывая во сне, человек, который только вступил в лучшую пору своей жизни. Был ли он его личным врагом? Конечно же нет. И Павлу Кольцову и Сергею Алехину родители с детства пытались привить разумные взгляды на жизнь, о них пеклись учителя в гимназии, внушая им вечные христианские истины о добре и зле. Но война извратила эти понятия. Точнее, добро просто исчезло из обихода людей. Почему, по чьей воле эти двое стали врагами, не будучи ими?

Сегодня или завтра Алехина расстреляют, и он так и не поймет за что. А виновником его смерти будет он, Кольцов, только потому, что устроил ему эту провокацию и выяснил все о засаде в Знаменских лесах. Его расстреляют за то, что был участником этой засады, по сути, был пока еще никем, потому что засада тоже пока еще не выполнила свой задачи. Возможно, и не выполнит. Тогда за что же?

Но если бы Кольцов ничего не узнал о засаде, невозможно было бы предотвратить гибель многих бойцов Первой конной. А, вероятнее всего, внезапным неожиданным налетом была бы уничтожена вся армия, которая именно сейчас, в эти самые дни, приближается к Знаменским лесам.

Вот такие нелегкие думы овладели Кольцовым, и ему казалось, что нет из этого заколдованного круга никакого выхода, который бы помог ему оправдаться перед самим собой.

Война – вечный двигатель, который с бесконечно давних времен перемалывает, не разбираясь, и правых и виноватых. Истина заключается в том, что правы всегда победители, даже если они не правы. Лишь смерть со временем уравнивает и оправдывает и тех и других.

Глава пятая

Утром Кольцов доложил Менжинскому о ночных событиях и сообщил все те сведения, которые добыл у подпоручика Алехина. Об инсценировке его освобождения рассказывать не стал. Гольдман пришел вместе с Кольцовым и тоже с интересом выслушал рассказ о добытых сведениях.

Менжинский попросил тут же связать его с Фрунзе. Дело было слишком серьезное и касалось оно уже не только Особого отдела.

Фрунзе сразу же нашел для них время.

Кольцов вновь коротко доложил самую суть ночного допроса.

Не задавая больше никаких вопросов, Фрунзе вызвал Сиротинского и попросил его сходить к связистам и подробно выяснить, где сейчас находится Первая конная армия, а также предупредить Буденного о белогвардейской засаде в Знаменских лесах. Его также интересовало, что из себя представляет Матронинский монастырь, его точное месторасположение и то, каким образом туда можно быстрее всего добраться.

Кольцова поразило, как мгновенно Фрунзе схватил самую суть проблемы и сразу же наметил пути ее разрешения.

Фрунзе знал о тех трудностях и лишениях, которые терпела Первая конная армия после того, как по решению Реввоенсовета Республики была снята с польского театра военных действий и своим ходом отправилась через часть Польши и Украину на укрепление войск, сражающихся с Врангелем на юге. Ее отход из-под Львова в сторону Замостья не заладился сразу же. Ослабленные уходом Первой конной, под натиском белополяков стали отступать и остальные войска Юго-Западного фронта. Оказавшись оторванной от основных войск, окруженная, без поддержки пехоты, конница Буденного вынуждена была пять суток в одиночку в районе Замостья вести бои с превосходящими силами противника. И все же вырвалась из окружения и вышла на территорию Украины. Но и здесь ее встретили различные мелкие банды, от которых приходилось едва ли не ежедневно отбиваться.

За дни отступления Буденный понял, что беззаветная смелость и храбрость, лобовые атаки, даже если они и завершаются победой, одновременно приносят армии ощутимые потери. И он стал хитрить. Обходил противника, направлял его по ложному следу, реже вступал в бой, и лишь тогда, когда был уверен, что не понесет потерь. Эта тактика несколько позже, в херсонских степях и на подступах к Крыму – в завершающих боях Гражданской войны – принесет ему немалые успехи.

Но сейчас он совершал трудный рейд по Украине, пробиваясь в сторону Южного фронта. Шли бесконечные холодные дожди. Уставшие бойцы и измотанные лошади не выдерживали длительных переходов. Иногда приходилось задерживаться в пути на двое-трое суток, чтобы ликвидировать особенно докучливую банду какого-нибудь повстанческого вождя или самозваного батьки. Продвигались очень медленно. А уже подступала зима. По утрам трава покрывалась морозной сединой.

Фрунзе помнил о своем обещании покончить с Врангелем до сильных холодов, до лютых декабрьских морозов. Но сил не хватало. Большие надежды он возлагал на Первую конную. Но она продвигалась излишне медленно.

В те дни Ленин, каждодневно следивший за продвижением Первой конной, направил Реввоенсовету Первой конной телеграмму: «Крайне важно изо всех сил ускорить продвижение вашей армии на Южный фронт. Прошу принять для этого все меры, не останавливаясь перед героическими. Телеграфируйте, что именно делаете».

Что мог ответить Буденный вождю более конкретно? И что означали эти его слова: «не останавливаясь перед героическими»? Тогда как еще можно назвать его рейд? Бойцы по много дней не раздевались и не мылись, на ходу, в седлах, спали, мерзли от холодных дождей, питались впроголодь, а то и голодали, и так же плохо, из-за отсутствия фуража, кормили своих измотанных безостановочным походом лошадей. И едва ли не каждый день вступали в схватки с различными бандами.

«Делаем все возможное», – ответил Буденный Ленину. И это была вся правда.

Вернулся от радистов Сиротинский.

– Вот уже два дня установить связь с Первой конной не удается. В последней сводке Буденный сообщил, что его армия миновала район Житомира и Бердичева и направляется к Белой Церкви. Из других источников известно, что петлюровцы наступают армии Буденного на пятки, они заняли Тетиев, Христиновку и Умань, – доложил он и сел.

Фрунзе сдвинул шторку с висящей на стене карты, стал молча ее изучать.

– И вот вопрос, – сказал он после длительного молчания. – Согласованы ли действия Петлюры с Врангелем?

– Вряд ли, – отозвался Менжинский. – Сведениями о их примирении мы не располагаем. Да и платформы для примирения у них нет. Петлюра – за самостийную Украину, Врангель – за единую и неделимую Россию.

– Их может временно примирить общая цель, – стал размышлять Фрунзе. – И те и другие заинтересованы в поражении Красной армии, а на данном этапе – в разгроме Первой конной. Им даже не обязательно вступать в переговоры. Допускаю, что Петлюра каким-то путем узнал о засаде и по своей инициативе помогает Врангелю. Это, конечно, только мое предположение. Но будь я на месте Петлюры, поступил бы именно так. Смотрите! – и Михаил Васильевич, подкрепляя свои слова движениями рук, стал объяснять. – Первая конная пока что где-то здесь. А территория от Тетиева до Умани занята Петлюрой. И у Первой конной практически нет другого пути, кроме этого: на Черкассы и дальше, к Знаменским лесам. Вполне возможно, что это случайность. Но если Буденный в эти дни не задержится в пути, не вступит в схватку с какой-нибудь самозваной бандой или петлюровским отрядом, то дня через два-три выйдет прямо на врангелевскую засаду.

– Вполне возможно, – согласился Менжинский.

– Сколько у них там людей? – спросил Фрунзе у Кольцова.

– Я так понял, что-то около тысячи. Много кадровых офицеров. Засада подготовлена серьезно.

– Ну вот! Тысяча вооруженных людей плюс внезапное нападение. Не хочу гадать о результатах.

Фрунзе несколько раз задумчиво прошелся по кабинету. Все понимали, что он продумывает ситуацию, и ждали, что он скажет.

– Я так понимаю, надо любыми способами известить Буденного о засаде и таким образом исключить внезапность нападения. Это, пожалуй, главное. Имея эту информацию, Буденный сможет обойти эти места или уж, во всяком случае, будет готов встретиться с этими врангелевскими молодцами. И второе. Уже сегодня надо выехать в район Чигирина и предпринять все, чтобы предупредить нападение на Первую конную.

– Какими силами? – спросил Кольцов.

– Я сейчас об этом и думаю, – Фрунзе поднял взгляд на Менжинского. – А вы, Вячеслав Рудольфович, не могли бы по своей линии связаться с местными чекистами Кременчуга, Чигирина, Черкасс? Может, помогут?

– В каждом из этих городов осталось по пять-шесть человек чекистов, – вздохнул Менжинский. – В основном это наши глаза и уши. Всего лишь. Остальные – у вас, на Южном фронте.

– А ЧОН? Части особого назначения? – подсказал Фрунзе. – Пусть встряхнутся. Поймите, я не могу сейчас лишиться на фронте даже одного полка. – И пояснил, – Пока пребываю в шатком равновесии. Надежда только на объявленную мобилизацию. Но это будет завтра. А ликвидировать вражескую засаду надо уже сегодня. Я фигурально.

– ЧОН не относится к ЧК. Это, по сути, отряды самообороны, – задумчиво ответил Менжинский. – Там меньше чем по сотне бойцов. Мы с ними, конечно, взаимодействуем. Но они нам не подчиняются. Придется просить.

Фрунзе не ответил. Продолжил молча изучать карту. Он знал то, что знал: с фронта он снимать бойцов не может и не будет. Не имеет морального права. Потому что в один день может рухнуть это сегодняшнее хлипкое равновесие, и тогда начнутся непредсказуемые события, которые уже не остановить малой кровью.

– Хорошо, я попрошу, – вздохнул Менжинский, приняв молчание Фрунзе за недовольство.

– Этого мало, – заметил Фрунзе. – Я должен быть уверен, что чоновцы примут участие в этой операции.

Они разговаривали на разных языках. Фрунзе на четком армейском. Любое сказанное им слово нельзя было трактовать по-иному. Менжинский же, юрист по образованию, с семнадцатого года побывавший на различных высоких государственных должностях, стал привыкать к неизбежным компромиссам, и поэтому и сейчас старался не быть резко категоричным. Как и Фрунзе, он был человеком слова, но положительных результатов добивался интеллигентной мягкостью и мелкими уступками.

– Я сказал: я попрошу! – снова, но уже более твердо, сказал Менжинский. – Разве этого мало? – и надолго замолчал.

Фрунзе понял, что от Менжинского клятвы он не услышит. Но поверил: он сделает все, что в его силах, и даже больше. И вернулся к карте:

– Я полагаю, за сутки до Матронинского монастыря вполне можно добраться. По железной дороге – до Кременчуга. Но высаживаться надо на правом берегу Днепра, лучше всего вот здесь, в Буртах, – он коротко взглянул на Менжинского. – Там же назначайте пункт сбора всех чоновских отрядов. До Чигирина оттуда верст тридцать, и там еще…

– Что-то около десяти верст, – подсказал сидящий в уголочке кабинета Сиротинский.

– Ну вот. Вполне возможно за сутки, – Фрунзе вернулся на свое место, спросил у Сиротинского: – Насчет Матронинского монастыря, Сережа, выяснил какие-либо подробности?

Сиротинский подошел к столу.

– Пока радисты пытались связаться с Буденным, я тут, в хозяйской библиотеке, книги историка Ключевского обнаружил. Вернее, я вспомнил, что-то в его сочинениях когда-то про монастыри читал.

– Ты нам, Сережа, не про свои изыскания рассказывай, – остановил Сиротинского Фрунзе. – Лучше про монастырь, если что-то выяснил. Нас сейчас это больше интересует.

– Понятно. Это очень древний монастырь, построен на территории еще скифского городища. Известен века с пятнадцатого, но построен, возможно, и раньше, веке в двенадцатом.

– Историю пока пропускай. Рассказывай по делу. – Фрунзе вновь напомнил Сиротинскому, что от него ждут не академический доклад о древнем Матронинском монастыре, а вещи сугубо практические.

– Территория монастыря довольно большая и огорожена высоким земляным валом. Природного происхождения вал или же искусственный, это историкам пока достоверно неизвестно. В середине этой как бы тарелки и находится само подворье монастыря. Когда-то оно было обнесено забором. Есть ли он сейчас, в книге не сказано. На территории – две церкви: каменная Троицкая и деревянная Иоанна Златоуста. Кельи деревянные.

– Много? – спросил Кольцов. – Келий, я спрашиваю, много?

– У Ключевского об этом ничего не говорится. Но я так думаю, что много. Монастырь большой и очень известный.

– Что еще? – это уже задал вопрос Фрунзе.

– Интересный факт. В середине восемнадцатого века здесь был послушником будущий гетман Украины Максим Зализняк. Отсюда началось такое кровавое движение, как Колиивщина. Запорожские казаки под предводительством Зализняка начали расправляться с польской шляхтой…

– И это пролистни, Сережа! – снова остановил Сергея Фрунзе. – Потом, после войны, соберемся где-нибудь на завалинке, ты нам все и доскажешь.

– Я только, чтобы закончить про Зализняка, – торопливо сказал Сиротинский.

Фрунзе любил своего адъютанта за эту его обстоятельность. Все доклады Сергея всегда были очень подробными, с цифрами, примерами. Вероятно, и на этот раз он хотел рассказать все о Матронинском монастыре, что успел прочесть, пока сидел у радистов. К сожалению, Ключевский излагал только историю монастыря, но это сейчас меньше всего интересовало Фрунзе и его товарищей.

– Не надо про Зализняка. Ты бы более подробно про монастырь, – попросил его Фрунзе.

– Да! Еще Ключевский пишет про пещеры на территории монастыря. Когда-то в них прятались гайдамаки. Но со временем они разрушились. Вот, пожалуй, и все, – сказал Сиротинский и затем тихо добавил: – Я понимаю, что нам именно сегодня надо. Но у Ключевского больше ничего такого, что бы нас интересовало, нет. У него все больше про историю, про людей.

– Почему же! – не согласился Фрунзе. – И того, что нам нужно, вполне достаточно. Понятно, где разместились солдаты. Монастырь большой, келий много. Где-то возле валов находится охрана, это тоже ясно. Ночью ее можно тихонько снять и подобраться к монастырю на ружейный выстрел. Ну а там уж…

– Там самое главное и начнется, – скупо усмехнулся Менжинский. Он все еще не принимал бодрый, и даже беспечный, тон Фрунзе, хотя и понимал, что командовать армией, фронтом не может человек, пребывающий в постоянных сомнениях. Менжинский поднял на Фрунзе глаза и твердо добавил: – Кто-то окажется под щитом. Иного варианта не существует.

– Эх, Вячеслав Рудольфович! Не был бы я сейчас командующим фронтом, сам бы возглавил этот отряд. Понимаю, задача не простая. Но скажите, много ли предлагала нам жизнь в последние годы простых задач?

Все смолкли. Совещание как бы подошло к своему окончанию. Правда, не совсем ясно было, что же за группа отправится на станцию Бурты, кто будет ею командовать. По всему было ясно, что Фрунзе выступает больше в роли советника, потому что всецело поглощен другим: тщательной подготовкой к ближайшему наступлению по всему фронту, с тем, чтобы наконец покончить с Гражданской войной здесь, на юге. Отдельные очаги в Сибири и на Дальнем Востоке в счет не шли. После разгрома Врангеля они либо самоликвидируются, разбредутся по различным уголкам и весям, либо сам Фрунзе с высвободившимися войсками быстренько их уничтожит.

– Я абсолютно убежден: это тот случай, когда к успеху может привести только неожиданность, – продолжил Фрунзе. – Неожиданность и умное руководство операцией.

Менжинский понял: Фрунзе подступает к ответу на ожидаемые вопросы.

– Я понимаю, насколько важна эта операция. Да, я жду Первую конную и возлагаю на нее определенные надежды. Но прошу меня понять: у меня нет сейчас ни времени, ни свободных людей, которых бы я мог отозвать с фронта и передать в ваше распоряжение. Нету! Поэтому прошу вас: снимите с меня эту тяжесть! – И уже, глядя Менжинскому в глаза, добавил: – Очень рассчитываю на вашу помощь!

– Предложение, прямо скажу, неожиданное, – ответил Менжинский. – В том смысле, что у Особого отдела фронта иные задачи. В соответствии с этими задачами подобран и кадровый состав.

Фрунзе решил, что Менжинский не хочет принимать на себя эту не простую операцию. Да, она рискованная, но риска все же больше у врангелевцев, которые оказались в глубоком советском тылу и отсиживаются в Матронинском монастыре, как мыши, не смея до поры до времени выбраться на белый свет. Посылая их, Врангель заранее знал, что у них никаких шансов вернуться живыми. Они – смертники. Бросая их в этот костер, Врангель рассчитывал только на то, что при удачном стечении обстоятельств они смогут хорошенько потрепать Первую конную армию, а, быть может, и уничтожить.

– Но я принимаю ваше предложение, – согласился Менжинский. – Человек десять опытных чекистов для руководства операцией я постараюсь найти. Не без ущерба для дела. Но – ладно. Это ведь ненадолго.

– Благодарю вас, Вячеслав Рудольфович. Иначе я и не мыслил. Осталось решить один небольшой вопрос.

На какое-то время Фрунзе вновь смолк. Менжинскому показалось, что он догадывается, в чем суть этого «небольшого вопроса». Не зря Фрунзе несколько раз очень пристально посматривал на Кольцова. Но на всякий случай Менжинский промолчал: вдруг Фрунзе имеет в виду что-то другое. А то так получится, что он подскажет мысль, которую так не хотел бы услышать сейчас из уст Фрунзе.

Но он услышал ее. И не из уст Фрунзе.

– Я совершенно убежден, что этой операцией, назовем ее «засада», должен командовать… – выдержав паузу, Фрунзе обвел непроницаемым взглядом всех здесь присутствующих.

– Да ясно же, кто, – торопливо сказал Гольдман. – Тут ни у кого никаких сомнений. Павел Андреевич Кольцов.

Фрунзе обратил взгляд на Менжинского:

– Обратите внимание, не я предложил, – сказал он.

– Ну и что я должен вам ответить, Михаил Васильевич? – ворчливо спросил Менжинский. Ему не хотелось расставаться с Кольцовым, у него уже возникли на него совсем другие виды. Но и идти против воли Фрунзе он не хотел. Больше того, он понимал, что Кольцов – самая что ни на есть подходящая для этого кандидатура. Уж чего-чего, а осторожности, предусмотрительности и хитрости, так необходимых при выполнении этой операции, ему не занимать.

Менжинский вздохнул и указал на Кольцова:

– Вот же он сам. У него и спросите.

– Спрошу. Но не смею нарушать субординацию. Вы – его прямой и непосредственный начальник.

– Я согласен, – Менжинский пожал плечами, давая понять, что иного решения и быть не могло.

Все обернулись к Кольцову. Он встал.

– А что тут размышлять! – сказал он. – Приказ получен. Приступаю к исполнению.

Глава шестая

После совещания у Фрунзе они вернулись в Особый отдел. Менжинский не отпустил Кольцова. Он попросил помощника принести ему список всех сотрудников ЧК, находящихся на данный момент в Харькове, и стал при Кольцове и для него отбирать не только обстрелянных, но и уже отличившихся в боевых операциях, способных возглавить в будущем отряде группы чоновцев.

Он понимал, что дело, на которое отправлялся Кольцов, было не просто смертельно опасное. У него было не так много шансов на успех. А Менжинский хотел, чтобы он остался в живых. Для этого ему нужны опытные помощники. От них во многом будет зависеть, сумеет ли отряд скрытно проникнуть в Знаменские леса, к Матронинскому монастырю. Уже там, на месте, надо хорошо подготовиться к неравному бою. Надо удачно выбрать время нападения на противника и застать его врасплох. Лишь в этом случае можно рассчитывать на успех.

Но Знаменский лес, где располагался Матронинский монастырь, был многолюден, вокруг много селений, и отряд будет трудно перебросить туда скрытно. А это значит, что противник сможет хорошо подготовиться к боевым действиям. Не исключено, что на помощь врангелевцам придет Петлюра. На этом этапе войны их интересы совпадают. И разгорится такое пожарище, что для того чтобы его погасить, Фрунзе придется снимать с фронта не одну дивизию.

Всего этого не случится, если Кольцов будет действовать партизанским способом. Подбираться к монастырю лучше всего ночью, обходя села. Для того чтобы отряд был управляем, следует разбить его на мелкие группы и во главе этих групп поставить опытных людей.

Менжинский давал Кольцову советы, исходя из своего богатого подпольного прошлого в Ярославле, Свеаборге и Петрограде. Но как же жалко было ему отрывать от сердца так нужных сейчас людей. Большая их часть осталась в Москве, сюда, в Харьков, Менжинский забрал с собой трижды проверенных и испытанных. Сейчас из них отбирал самых осторожных, самых хитрых, не подверженных неоправданному риску.

Список оказался короткий, из восьми человек. Немного подумав, Менжинский вычеркнул из него еще две фамилии и лишь затем передал его Кольцову.

– Это – люди, на которых вы можете уверенно положиться, – коротко сказал он. – Каждого хорошо знаю лично. Не подведут.

Кольцов еще раз бегло просмотрел список. Фамилии были незнакомые, кроме, пожалуй, одной. Кириллов. Он даже подумал, да мало ли в России Кирилловых. Но на всякий случай спросил:

– Знал я одного Кириллова. Тот, помню, был начальником Политотдела Правобережной группы войск в Бериславе. Уж не родственник ли?

– Он самый и есть, – ответил Менжинский. – Андрей Степанович Кириллов. Он вчера вечером у меня был, вас разыскивал.

– Но… в этом списке? – удивился Кольцов. – Как это? Почему?

– Он был здесь, в Харькове, в госпитале. Вчера выписался. Очень хотел вас увидеть. Вот я сейчас и подумал: пусть чуток проветрится после штабной работы. И вам будет в подкрепление.

– Не слишком ли расточительно? Меня бы к нему в помощники, это я бы еще смог понять. Да и согласится ли он.

– Гольдман мне сказал, что разговаривал с Кирилловым. Он согласен. По-моему, Гольдман его и уговорил.

– Когда это Гольдман мог успеть? – усомнился Кольцов.

– Вы плохо знаете Гольдмана. Он еще там, в приемной у Фрунзе, подписал у меня требования на ружейные склады и тут же умчался на вокзал доставать теплушку.

Кольцов вспомнил: минут на десять Менжинский действительно покидал кабинет Фрунзе. Ну, Гольдман! Ну, перпетум мобиле!

– А почему в списке нет Гольдмана? – спросил Кольцов. Он надеялся, что Гольдман напросится с ними.

– Потому, что я его вам не отдам. У него и здесь работы выше крыши. Причем такой, какую я никому не могу доверить, – ответил Менжинский. – Он один заменит всех тех людей, которые отправятся с вами. Я нисколько не преувеличиваю.

Осенние дни и так коротки. Но этого дня, до отказа загруженного сборами, Кольцов и вовсе не заметил. Мелькнул – и все. Прощаясь с Менжинским, он выслушал от него массу напутственных слов, причем все они были или трудно, или совсем невыполнимыми. Причин было несколько. Но главная из них: они ничего наперед не могли предугадать. Неизвестных в этой задачке было столько, что она казалась неразрешимой. Менжинский хорошо понимал это, потому что сказал:

– И все же главное для вас – заранее предупредить Буденного о засаде. Если это удастся, в бой вступать с Матронинской засадой неразумно. Но это решать вам там, на месте. Рассчитываю, что разумное решение вам подскажет ваш прошлый опыт.

Буквально на минуту Кольцов забежал в гостиницу, чтобы теплее одеться. Вновь вернулся в Особый отдел. К тому времени там собрались все те, кто должен был отправиться с ним на операцию. Он встретился с ними, чтобы познакомиться. Список, составленный Менжинским, как бы материализовался. Кольцов коротко с каждым побеседовал. И при этом внимательно вглядывался, старался запомнить.

Александр Панченко оказался высоким и тощим, как весло, но улыбчивым молчуном.

Двое Бобровых – отец и сын, Петр Евдокимович и Сергей – два невысоких, широкоплечих, два эдаких крепеньких гриба-боровичка. Старший до революции был печником. Кольцов обратил внимание на его большие, как пудовые гири, кулаки.

Владимир Матросов – парнишка из городских окраин. Веселый, неунывающий, в тельняшке, выглядывающей из-под расстегнутого ворота гимнастерки. На море не служил, тельняшку носит «себе в удовольствие, другим для острастки».

Семен Велигура, из бывших слесарей. Прихватил с собой тяжелый металлический сундучок, наполненный различными ключами, пилами и всякими железяками, которые считал необходимыми в дальней дороге. Объяснил просто: «Ложка к обеду лишней не бывает».

С Петром Степановичем Кирилловым встретились, как родные. Обнялись. Кольцов прежде всего выяснил про ранение. Пулевое, в грудь навылет, но ничего там не повредило и было, как выяснилось, на удивление легким. Но при этом он был еще контужен. Трое суток без сознания. Казалось: закрыл глаза в Бериславе, а открыл – в Харькове. Но и в этом повезло, здоровье постепенно вернулось.

– А с нами зачем пошел? – не удержался, спросил Кольцов. – Не на прогулку ведь отправляемся, Петр Степаныч. Тебе бы еще малость сил поднакопить.

– Хочешь, по секрету? – наклонился к нему Кириллов, хотя рядом с ними никого не было, и находились они в пустующем кабинете Гольдмана. – Я давно решил смыться с политработы. Ну не по мне вся эта бумажная карусель, эти мелкие интриги, ссоры, споры. Я еще до госпиталя от Манцева из УкрЧК к Менжинскому перевелся. Случилась такая оказия, когда его сюда, на Южный фронт, прислали. А мы с ним, как бы это лучше сказать, – однополчане. Вместе в подполье были. Я, видишь, тоже из бывших подпольщиков. Лихое было время. По нему тоскую.

– А по-моему, ты от Землячки сбежал, – улыбнулся Кольцов, напомнив Кириллову ту, которая во время боев под Каховкой распорядилась арестовать Кольцова за враждебную деятельность. Будь тогда на месте Кириллова кто-то другой, неизвестно, как бы все обернулось. Армейский военный трибунал находился под негласным ее руководством и выносил приговоры по ее указке. И, без малого исключения, все они были расстрельные. Много крови было на ее женских руках.

– Пустая баба. Злобная. Да что мы о ней! – нахмурился Кириллов. – Надеюсь, обузой тебе в этой операции не стану. А может, в чем и пригожусь. Поэтому и напросился. Сам, учти. Добровольно. Это я к тому, чтоб в случае чего ты сам себя не судил строго.

Под вечер Кольцова разыскал Тимофей Бушкин.

– И чем же это я, Павел Андреевич, вам так не угодил? – начал с упрека Бушкин, причем говорил он, словно читал монолог с какой-то пьесы Островского. – Чем же это я вам так не понравился? В Париже чуть не пуд соли вместе съели, надеялся, тут до пуда доберем. Рассчитывал, уж если у вас какое серьезное дело выдастся, вы и меня до него приспособите. А что получается?

– А что получается? – не принимая упрека, строго спросил Кольцов. – Вы еще с прошлого года распоряжением самого Троцкого приставлены к Ивану Платоновичу.

– Ну, был приставлен. Но не навсегда, а на конкретное дело, – не согласился Бушкин. – На одно-единственное конкретное дело: помочь Ивану Платоновичу подсобрать в нашей местности потерянные буржуазией ценности и доставить их в Москву. Меня сам товарищ Троцкий направил. Да, – и с вызовом добавил: – Задание я выполнил. И все! И я свободен!

– А Париж? Туда, как я понимаю, вас Троцкий не направлял.

– Ну, тут… тут так получилось… Оно, конечно… – завилял словами, как щенок хвостом, Бушкин. – Мне предложили. Я не устоял. И то сказать: Париж! Очень уж повидать его захотелось. Когда еще такое может представиться?

– А после Парижа почему на свой бронепоезд не вернулись?

– Да как-то так. Они про меня забыли, я – про них. Затерялся, словом. А какого я вам ротмистра изобразил! Сам Иван Платонович меня похвалил. И вот узнаю: вы на операцию отбываете. Подумал, про меня вспомните.

– А с кем этого подпоручика оставим? С немощным стариком?

– Так это я мигом улажу. Доставлю его в тюрьму, а там они разберутся, куда его.

– А я сам хотел разобраться, – сказал Павел. – Думал, вот вернусь и постараюсь определить его судьбу.

– Да на кой хрен он вам, этот белячок задрипанный? – едва не взмолился Бушкин. – Кому он уже теперь нужен?

– Мне он действительно ни к чему. А маме с папой в Бронницах очень даже нужен.

Этот разговор продолжился и потом, уже поздним вечером, когда они все собрались на заброшенном станционном тупике, подальше от любопытных глаз, где стояла, готовая к отправлению, старая теплушка с сохранившейся с давних времен наполовину стертой надписью «Сорок человек – восемь лошадей».

Теплушка была аккуратно заставлена ящиками с боеприпасами: патронами, гранатами, а также продуктами. В самом углу вагона выстроились в два ряда и отливали темной зеленью шесть новеньких «Максимов». Нашелся здесь и полуведерный медный чайник.

Возле буржуйки возвышалась горка нарубленных дров и стоял ящик с углем. Гольдман хорошо знал свое дело, не упустил ни одной мелочи.

– Ты нас, Исак Абрамыч, так всем снабдил, будто нам до Сибири ехать.

– Мой покойный папа всегда говорил: «идешь в дорогу, обязательно положи в один карман веревочку, а в другой – сухарик». Не знаешь ведь, какой окажется дорога и что на ней тебя ждет, – сказал Гольдман. – Я так гляжу, ничем лишним я вас не обременил. Продуктов дней на пять вам хватит. И боеприпасов – на сутки хорошего боя. Но лучше бы вам обойтись без него.

– А мы и не против, – весело сказал Кольцов.

Весь вечер по пятам за Гольдманом ходил Бушкин, но на глаза Кольцову старался не попадаться. Кольцов это замечал и даже понял, что Бушкин надеется на помощь Гольдмана. Но Гольдман все никак не мог начать этот разговор: перебивали какие-то дела.

И лишь когда схлынуло все и они томились в ожидании отъезда, Гольдман, видимо, вспомнил обещание, данное Бушкину:

– Экипаж, как я гляжу, подобрался у тебя хороший, дружный. Но людей, на мой взгляд, маловато, – начал он издалека.

– На мой взгляд, тоже, – согласился Кольцов.

– Ну и возьми вон Бушкина. Просится. Я поддерживаю. Он не будет вам лишним, в этом я уверен.

– И я тоже, – опять же согласился Кольцов. – Но – не могу. Он уже давно должен был вернуться к себе на бронепоезд. По сути, он – дезертир.

– Насчет дезертира, это ты, Паша, хватанул через край. Он ни на день не покидал службу, и в этом смысле совесть у него чиста.

– Ну, хорошо. Если честно, я не хочу оставлять Ивана Платоновича одного. Здоровье у него неважное. После Парижа совсем сдал, – откровенно сказал Кольцов. – И еще я там оставил до моего возвращения этого подпоручика. Не хочется оставлять его наедине с Иваном Платоновичем.

– Насчет подпоручика. Ты обязан был обратно передать его в контрразведку.

– Обязан. Но не передал. Так получилось. Пока оставил у Ивана Платоновича.

– Что значит «пока»?

– По возвращении хочу сам разобраться, что к чему.

– Вот что! Это никакие не шутки! За это ты действительно можешь попасть под трибунал, и никто тебя не спасет, – сердито заговорил Гольдман. – Я сегодня же передам его контрразведчикам. Может, из него еще что-нибудь вытряхнут.

– Трясти будут, это я понимаю. Но ничего не вытряхнут. А потом расстреляют.

– А тебе то что, Паша? Ты свое дело сделал. Причем сделал блестяще. И успокойся.

– Успокоиться не могу, – сказал Кольцов. – Я с ним тогда, ночью, еще дважды разговаривал. Давал ему немного поспать и снова будил. Поверь, после меня там контрразведчикам делать нечего. Да и знает он только то, что рассказал. И ничего больше. В армии он всего третий месяц. Как говорится, зеленый, необученный. По профессии – землемер. Дома, в Бронницах, у них было хозяйство, несколько разоренное, но большое. Старики немощные, две сестры – тоже не помощницы в хозяйстве. И так получается, что он – единственный работник и единственный кормилец. Вот и судите теперь, кто он? Враг? А по-моему, обыкновенный юноша, запутавшийся на этих военных перекрестках.

– Ну уж и не друг, – категорически сказал Гольдман. – Ты у него спрашивал, как он оказался в составе той группы? Ну, в засаде? В таких случаях, ты сам это знаешь не хуже меня, посылают только проверенных.

– У вас, Исаак Абрамыч, очень уж устаревшие представления о порядках в нынешней армии. Возникла у Врангеля мысль устроить на пути продвижения Первой конной засаду, и уже на следующий день на плацу стоит строй из тысячи человек. Разбили их на мелкие группы. Нашли кого-то из местных, чигиринских, назначили их проводниками. Объяснили место встречи. Добирайтесь кто как может. Вот и вся история.

– Ну и что ты, Паша, хочешь? – все еще не совсем понимая цель этого разговора, спросил Гольдман.

– Чего хочу, пока не знаю. А вот чего не хочу… Не хочу, чтобы его расстреляли. Не успел он еще ни перед кем провиниться, и перед советской властью тоже. А наши контрразведчики, боюсь, разбираться не станут. Тем более сейчас, когда у них дел выше крыши, когда фронт готовится к решительным боям.

– Интересно рассуждаешь, Павел Андреевич, – похоже, даже упрекнул Кольцова Гольдман.

– Еще совсем недавно я по-иному рассуждал. А сейчас какие-то винтики в голове провернулись. Особенно тогда, в Бериславе, об этом задумался, когда меня арестовали, и я боялся, что Розалия Самойловна добьется своего, и меня расстреляют. Дело шло к этому. Вот тогда я и подумал: все же мы очень расточительны в смысле человеческих жизней. Долгие годы трудно растим человека, вкладываем в его голову нужные знания, верим в то, что он продолжит нашу жизнь, а может, и сделает ее лучше. А потом, особенно не задумавшись, в одну секунду лишаем его жизни. За что? За то, что он думает не совсем так, как думаем мы с тобой. Кончится война, и боюсь, на всей нашей огромной российской земле останется от силы миллион человек. А то и того меньше. Перебьем друг друга.

Гольдман задумчиво почесал затылок, но ничего не ответил.

– Не согласен. Тут, извините, чуток контрреволюционным душком попахивает, – не выдержал, вклинился в разговор Кольцова и Гольдмана стоящий чуть поодаль и прислушивавшийся к их разговору Бушкин.

– Это не контрреволюционный душок, Тимофей, а вполне допустимое преувеличение. Гипербола. Но такие крамольные мысли меня, извините, все чаще стали посещать.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Гольдман.

– Отпустить.

– Отпустить? Куда? А ты не подумал, что отпустить его – равнозначно расстрелять. Его завтра же поймают и уж, поверь, без всякого суда и следствия, там же, у дороги, и расстреляют.

– Это я понимаю, – озадаченно согласился Павел. – Его надо куда-нибудь вывезти. Пусть до моего возвращения где-нибудь отсидится.

– Где?

После короткого молчания Кольцов с надеждой предложил:

– Слушайте, Исаак Абрамыч, а может – в Основу? До Павла Заболотного?

– Глупее трудно что-либо придумать! – даже рассердился Гольдман. – Ты все-таки думай! Павло – настоящий чекист, из подпольщиков. Он этого подпоручика близко на дух не примет. Да и саму колонию можно под удар поставить.

И снова наступила тишина. Вспыхивали и гасли в густеющих сумерках малиновые огоньки цыгарок отъезжающих вместе с Кольцовым чекистов. Они уже давно забрались в теплушку и, ожидая отправления, стояли у распахнутой двери и о чем-то своем гомонили. В центре внимания был Кириллов. Видимо, он рассказывал какие-то госпитальные байки, потому что время от времени оттуда доносились короткие смешки.

В простуженном воздухе сиплым голосом заявила о себе прибывшая «кукушка», чтобы отогнать теплушку к ожидавшему ее товарняку.

– А как вам понравится такая мысль? – вновь вклинился в их разговор Бушкин. Он уже не сомневался, что уедет вместе с Кольцовым, и сейчас всячески старался показать ему свою необходимость. – Что, если переправить нашего белогвардейчика в Мерефу? До того мужичка, вы его, Павел Андреевич, знаете. Он еще дней пять назад Ивану Платоновичу картошку привез и сала шматочек. Они про вас вспоминали. Хороший такой мужичок, хозяйственный. Забыл, его как-то чудно, по-старинному звать.

– Фома Иванович Малахов, – напомнил его имя Кольцов.

– Во, точно! Фома! – обрадовался Бушкин.

Кольцов подумал, что в предложении Бушкина есть определенный резон. Мерефа даже в те дни, когда через нее перетекали то красные, то белые, то снова красные, никак не менялась, оставалась тихой, неприметной, соблюдающей патриархальный образ жизни. Фома Иванович, по причине возраста со стороны наблюдающий за катаклизмами Гражданской войны, так и не научился делить людей на красных и белых. Он искренне верил, что произошел какой-то сбой в природе и вот-вот все вновь встанет на свои места. Ждал, что из вынужденной эмиграции опять вернется владелец винокуренного завода Альфред Борткевич, имение которого, несмотря на все трудности, сумел сохранить во время повальных разгромов и разорений, и по сегодняшний день ревностно стремился содержать его в исправности.

Хозяйственный подпоручик вполне может прийтись по душе Фоме Ивановичу, скрасит его одиночество, а в каком-то непредвиденном случае даже сойдет за его родственника. А по возвращении из поездки он решит его судьбу.

– Пожалуй, – несколько удивленно, но все больше укрепляясь в высказанной Бушкиным мысли, согласился Кольцов. Не вызвала отторжения эта мысль и у Гольдмана.

– А что я тебе говорил, у него голова не только чтобы фуражку носить, – указал Гольдман Кольцову на Бушкина. И, взглянув на отдувающийся паром паровозик, готовый уже сорваться с места, он с присущим ему напором веско и внушительно сказал: – Значит так! Бушкина берешь с собой. При таком недокомплекте он тебе очень даже пригодится. Золотая голова! А твой подпоручик уже завтра будет в Мерефе. – И мягче добавил: – Ты уж, Паша, не сомневайся. Это я беру на себя.

…На Харьков опустилась холодная и ветреная, с дождем и снегом, ночь. Поезд тронулся и почти сразу же растаял в темноте. Какое-то время до Гольдмана еще доносился дробный стук вагонных колес, а потом и его накрыли посвисты ветра.

Глава седьмая

Поезд бежал в безупречной черноте, словно сквозь бесконечно длинный туннель: ни огонька вокруг, ни звука. Земля будто вымерла или затаилась в каком-то тягостном ожидании.

Кольцов присматривался к своим новым подчиненным. Но особенно его удивил своей деловитой основательностью его парижский знакомый Бушкин. Он сразу же, едва поезд тронулся, по-хозяйски расположился в вагоне. Среди нарубленных полешков понавыбирал щепы и запалил «буржуйку». Дождавшись, когда загудело пламя и по вагону стало растекаться тепло, поставил на огонь чайник и весело сказал:

– Чай в дороге – первейшее дело. Чай попьешь – уже не голодный. И настроение в хорошем градусе. Мы в бронепоезде без чая не жили.

– Небось, буржуйский пили? Чи, может, кофей?

– Товарищ Троцкий, он конечно. А мы, по большести, морковный. А то соскочишь с броневагона, когда он на горушку тянется, цветков разных насобираешь. Из цветка очень духовитый чай получается. И для организма полезный. Случалось, и просто кипятику попьешь, чтоб желудок обмануть. Кипяток – тоже чай.

– А счас чем запаришь?

Бушкин огляделся по сторонам, заметил выстланный сеном угол. Сено было свежее, не истоптанное и сухое. Видимо, осталось в теплушке от недавно перевозимых лошадей. Он прошел туда, стал ворошить сено, выбирая стебельки и листочки каких-то ему ведомых трав. Набрав горсть, вернулся к буржуйке.

– Хорошее сено, луговое, – сказал он. – Я у одного ученого читал: человек нигде не должен пропасть. Ни в пустыне, ни в море, ни в лесу. Земля так сотворена, что для человека везде что-то про запас оставлено. Вот, гляди, сено. А сколько в нем разных травок. И мята, и ромашка, и зверобой. И у каждой свой запах, свой вкус. – Он сунул выбранные из сена стебельки в закипающий чайник и бодро сказал: – Не пропадем!

Обжигая губы об алюминиевые кружки, попили сотворенный Бушкиным чай. Сидора пока развязывать не стали, сообща решив, что за трапезу приниматься рано. Неизвестно еще, сколько времени придется провести в пути.

После чая улеглись на сене.

Сухопутному морячку Матросову не спалось. Он поставил один на другой несколько ящиков и, приоткрыв задернутое куском брезента узкое окошко, удобно возле него устроился.

– Что там видно? – поинтересовался у него Бобров-младший, Сергей.

– А ничего. Чернота. Не, звезды вижу. Видать, хляби кончаются, снова морозец придавит. – И, снова поглядев вверх, на небо, сказал: – А звезды у вас тут совсем манипусенькие, ровно блохи. У нас в Голой Пристани, веришь-нет, они как кулак, ей-богу!

– А ты что, верующий? – спросил Велигура.

– Та не. Это вроде присказки.

– А где она, Голая Пристань?

– Вниз по Днепру. За порогами.

– На море, что ли?

– Почти что. Наши края Таврией зовутся. До моря рукой подать.

– А почему она Голая, эта ваша Пристань?

– Запорожские казаки так назвали. А почему? Кто теперь скажет? Даже старики точно не помнят. Места песчаные, может, не росло ничего.

Велигура прошелестел сеном и тоже пристроился рядом с Матросовым.

– Правда, звезды! Во чудеса! – удивленно сказал он. – Почти три года звезд не видел.

– Везло. Под крышей спал, – степенно отозвался Бобров-старший, Петро Евдокимович.

– Не. На небо не смотрел, – возразил Велигура. – Как отмахаешь за день верст тридцать, да при полной выкладке – не до звезд. Или когда из боя живой выйдешь, опять же – не до красот.

Поезд весело бежал по ночной степи. Колеса торопливо стучали: так-так-так. А то вдруг со скороговорки переходили на задумчивое: та-ак, та-ак. Или и вовсе с пронзительным скрипом останавливались.

Простояв немного, поезд снова трогался. Позже Кольцов выяснил, что остановки объяснялись очень даже просто: кочегар или машинист заходил в гости к родичу или знакомому путевому обходчику и за разговором не всегда замечал быстро убегающее время.

Иногда Кольцов спрыгивал на насыпь, пытался угадать, почему остановились. Но вокруг была все та же глубокая осенняя чернота. Лишь небо все больше прояснялось.

Порой на насыпь спускался поездной кондуктор и, освещая себе путь керосиновым фонарем, прогуливался вдоль «своих» вагонов. Теплушка не входила в сферу его ответственности, к ней он не подходил.

Перед рассветом, когда уже миновали Полтаву, поезд остановился основательно. Немного прождав, Кольцов и Кириллов спустились на насыпь, постояли, прислушиваясь. Впереди, там, где находилась голова поезда, увидели мерцающие огоньки, услышали далекий людской гомон. Пошли туда.

Перед паровозом собралась вся поездная бригада, лица у всех были озабоченные.

– Что-то случилось? – спросил Кольцов.

– На этом перегоне чуть ли не каждый раз что-то случается, – ответил машинист и посветил впереди себя. Там, впереди, метрах в десяти, рельс кончался, точнее, он был отвинчен и оттянут в сторону.

– Диверсия? – предположил Кириллов.

– Это как посмотреть. А по-моему, так обыкновенная бандитская дурь, – зло сказал машинист и объяснил: – Тут поблизости какой-то батька Кныш оъявился. Пассажирские поезда наладился грабить. Вчера «пассажира» в Кременчуг не отправили, нас по его расписанию пустили. А бандюки «пассажира» караулили. Вот и вся диверсия!

– Ну и что теперь? – спросил Кириллов.

– Что теперь! Кочегар пеши до Галещино пошел. Верст десять. Оттуда в Кременчуг позвонит. Те вышлют ремонтную бригаду, может, даже с охраной. А нет, так и до вечера прокукуем.

– Работы много? – спросил Кольцов.

– Как сказать. Ремонтникам минут на тридцать. А нам…

Они вместе с машинистом прошли чуть вперед и внимательно оглядели то место, где «потрудились» бандиты Кныша. Вся насыпь в этом месте была вытоптана лошадиными копытами и ногами людей. Судя по оставленным следам, бандитов было немного. Они отвернули крепежные болты, которыми привинчивался к шпалам рельс, и сдвинули его в сторону.

– Вишь, гайки поразбросали, – вздохнул машинист. – Где их тут, в этом месиве, отыщешь.

Поездная бригада не очень горевала по этому случаю. С бандитами встречаться ей доводилось не редко. Зная это, ничего ценного с собой в дорогу они не брали: отобрать у них было нечего. И они могли спокойно ждать помощи и час, и два, и целые сутки.

А у Кольцова и его людей времени не было.

– Что можно предпринять? – спросил он у машиниста.

Кириллов тоже ждал обнадеживающего ответа, нервно провел рукой по щетине щеки и подбородка.

– Рельс вернуть на место – не вопрос, – после длинной паузы ответил машинист. – Задача в другом: как его на шпалах закрепить? Гайки, вишь, пораскидали. А не закрепим, паровоз своей тяжестью его вывернет. И тогда нам уже никакая ремонтная бригада не поможет. И опять же, какой смысл стараться, если скоро Кныш припожалует.

– Почему вы так думаете? – спросил Кольцов.

– А он всегда утречком является. Ночью боится. Если они «пассажира» остановят, сам лично вагоны обойдет, вежливенько так дань соберет – и обратно в степь погарцует. И товарняками не брезгуют, дрова с тендера заберут, и другое что, которое в хозяйстве может сгодиться. Вашу теплушку тоже не минуют, – и, подняв на Кольцова глаза, машинист вежливо спросил: – А вы, товарищи, случаем, не при оружии будете?

– Есть оружие, – ответил за Кольцова Кириллов.

– На всякий случай приготовились бы. На «товарняки» они малой силой ходят, человек шесть-восемь.

– У Кныша большая банда? – спросил Кольцов.

– Всех своих бандюганов он редко берет на «железку». А по селам, рассказывают, их до сотни мотается.

Небо на востоке уже слегка подсветилось. Где-то в дальнем селе, предвещая рассвет, перекликаясь, завопили третьи петухи.

Кольцов и Кириллов пошли обратно к своей теплушке.

– Я так думаю, надо встретить Кныша как подобает, с оркестром, – сказал Кириллов.

– Лучше бы без боя обойтись, – засомневался Кольцов. – Можем и людей погубить, и операцию сорвать. Откуда мы знаем, что за сила у Кныша.

– Какая бы ни была, а боя нам не избежать. Мимо нашей теплушки они не пройдут. Лакомая.

Совещание в теплушке было коротким. Прежде всего, выяснилось, что в волшебном сундучке у Велигуры нашлась пара ключей под болты, которыми рельсы крепились к шпалам. Велигуру тут же отправили к поездной бригаде, чтобы он организовал ремонт пути. Надеялись, что смогут сделать это быстро и уехать отсюда прежде, чем сюда нагрянет Кныш.

Единодушным оказалось и мнение о том, что надо хорошенько подготовиться к встрече бандитов. Распределили роли.

Возле головы поезда, куда, как предполагали, бандиты нагрянут в первую очередь, с двух сторон на некотором расстоянии выкопали два неглубоких окопа. Поставили там по пулемету. И Петру Боброву и Матросову определили один и тот же сектор обстрела – голову поезда, разобранный путь. Только с противоположных сторон. Огневые точки хорошо замаскировали кураем. Третий пулемет установили неподалеку от теплушки, и своим стволом он смотрел прямо в ее дверь.

Петро Бобров прилег за пулеметом, поводил стволом. Остался чем-то недоволен, сходил к теплушке, принес охапку сена, вымостил себе гнездо.

– Ревматизм, – пожаловался он. От второго номера отказался.

Матросов тоже сбегал в теплушку, но принес оттуда не сено, а еще одну коробку с патронными лентами.

– Зачем столько? – недовольным голосом спросил Бушкин, помогающий Матросову обустроить пулеметное гнездо.

– Запас, – коротко сказал Матросов.

– На сутки боя, что ли, рассчитываешь? – продолжал ворчать Бушкин.

– Э, дядя! – улыбнулся Владимир. – Мой батя всегда говорил: «Запасливый – богаче богатого». У меня однажды всего одного патрона не хватило, и чуть-чуть на тот свет не угодил. С тех пор про запас не забываю.

– Ну-ну! Живи! – Бушкин одобрительно хлопнул пулеметчика по спине. – Сухопутный моряк!

– Еще не вечер. Даст бог, еще и в море поплаваю. Цыганка обещала, – и тут же поправился: – А насчет бога – это у меня такая присказка.

Утро расхаживалось. Легкий ветерок сдул с неба последние ночные облака, и показалось солнце, неприветливое, слегка подкрашенное багрянцем, обещающее заморозки.

Машинист как в воду глядел. Едва только рассвело, как из-за лесочка, что маячил вдали, на пригорке, появились несколько всадников. Даже издали можно было видеть – кони у них добрые, невыморенные. Видимо, Кныш квартировал где-то поблизости. Всадники мчались, играючи, весело, наперегонки обгоняя друг друга.

– Припожаловали! – указал вдаль машинист. – Три, пять… шестеро. Кто-то из подручных Кныша. Самого всегда сопровождает больший эскорт. Заметь, красиво идут. Безо всякого страха.

Всадники на какое-то время скрылись из глаз, словно утонули в низине, и вскоре выросли уже возле самого эшелона. Причем сначала из-за пригорка появились их добротные мохнатые бараньи шапки, потом – головы, и, наконец, они возникли во весь рост. Пятеро скакали широкой цепочкой, а шестой, тщедушный, на тощей лошадке тащился чуть сзади.

Уверенные в себе, не ожидающие никакого подвоха, они направились прямо к паровозу, впереди которого поездная бригада равняла перемешанный после ночного набега балласт и собирала до кучи разбросанные гайки. Ловко спешились, отдали поводья тщедушному бандиту, который, при ближайшем рассмотрении, оказался мальчишкой лет четырнадцати. Вероятно, он у этих пятерых был коноводом.

Рыжий крепкий парубок, пощелкивая о сапог плетью, уверенно прошел прямо к занятым работой Велигуре и двум его помощникам из поездной бригады.

– Кныш? – незаметно, почти не шевеля губами, сквозь зубы спросил у машиниста Кольцов. Винтовку он предварительно положил возле себя, среди сухих бурьянов, полегших после первых заморозков.

– Петухов. Правая рука, – так же тихо ответил машинист. – Кныш не приехал.

Тем временем Петухов, оглядев уже проделанную поездной бригадой работу, сердито ударил носком сапога по кучке собранных гаек так, что они вновь разлетелись в разные стороны. Сказал:

– Понятно! Решили смыться, не заплатив контрибуцию за проезд по нашей территории.

Велигура распрямился. В глупой беспечности бандиты ничего и никого не опасались. Ни товарный поезд, ни его бригада не внушали им опасений. Товарняки им иногда приходилось грабить, дело это было скучное, малоприбыльное и совсем не опасное. Они привыкли к этому и сейчас кучковались возле своего главаря, предвкушая глумливый спектакль, которые любил устраивать Петухов.

Велигура заметил то, чего не мог увидеть за своей спиной Петухов. Кольцов и Кириллов поднялись на ступени, ведущие в будку паровоза, и оттуда двумя винтовками держали на прицеле Петухова. Малейшее агрессивное движение, и две пули сразили бы главаря. С остальными можно было бы вступить в схватку. Помогли бы пулеметы. Бандиты вряд ли смогли бы уверенно сопротивляться. На это и был расчет.

– Наш батька не любит, когда его обижают. Очень гневается и сильно штрафует. А я у батьки вроде таможни. Так что не извольте гневаться, – И, огрев себя плетью по сапогу, Петухов приблизился к Велигуре: – Кто такие? Красные чи белые?

– Они енто… серо-буро-малиновые, – заливаясь смехом, подсказал своему главарю сморщенный бандит, вероятно, в недавнем прошлом сельский затейник и балагур.

– Проверим! – Петухов уставился на Велигуру. – Документы!

– Документы? – переспроси Велигура. – А они вон там, у моего напарника, – он показал куда-то в степь.

– Пускай несет! И свои заодно!

– Это он мигом! – Велигура прокричал в ту сторону, где сидел в своей засаде Бобров: – Слышишь, Петро! Тут нашими документами интересуются! Предъяви их вот гражданину!

– Можно! – издалека отозвался Петро Бобров и следом полоснул пулеметную очередь над их головами. Пули с угрожающим шелестом пролетели над ними.

– Володька! – крикнул Велигура в другую сторону. – Вот граждане просят показать наши документы! Предъяви!

– А что, на слово не верят? – так же издали, но с противоположной стороны, подал свой голос «сухопутный морячок» Матросов.

– Видать, не верят.

– Пожалуйста! – и Матросов тоже выпустил в воздух короткую экономную очередь. Она пролетела над их головами так низко, что, показалось, обдала их смертельным ветром.

Петухов лихорадочно оглядывался по сторонам, пытаясь найти выход. Подскочить к лошадям и умчаться в степь они не успеют. И даже если бы это удалось, их настигли бы пулеметные очереди. Что можно еще придумать? Как выскользнуть? Как спастись?

– Не крути головой, парень! А то прежде времени без головы останешься! – предупредил Петухова стоящий на подножке Кольцов, и его голос, отражаясь от металлических паровозных перегородок и механизмов, приобрел какой-то неестественный, не земной звук.

– Я тебе тоже советую: делай, что велят, – совсем по-свойски сказал Петухову Велигура. – Может, еще чуток и поживешь.

Вся петуховская свита как-то вдруг обмякла. Бандиты поняли, что на этот раз удача отвернулась от них.

– Хотите знать, что делать дальше? – снова услышали они этот несколько странный голос, который, казалось, опускается к ним откуда-то сверху, с небес. – Прежде всего, сложите оружие!

Но они не стронулись с места. Сколько раз легко, безнаказанно и глумливо они здесь же грабили проезжих, и вдруг в один момент все кончилось. Они все еще не верили в происходящее. Оно казалось им дурным сном.

– И побыстрее! – приказал голос. – Считаю до трех!.. Раз!..

Поначалу сдали нервы у весельчака и балагура. Он посмотрел по сторонам, словно подыскивая более чистое место, куда хотел положить свой короткий кавалерийский карабин.

– Не стесняйся! Клади сюда! – указал Велигура прямо на насыпь.

– Два!..

Зашевелились и все остальные. Последним отцепил свой «маузер» Петухов и бережно положил его сверху, на винтовки и револьверы.

– Я сказал: «все оружие»! – угрожающе предупредил Кольцов.

Испуганно дернулся балагур и весельчак, пошарил за пазухой и вытащил оттуда револьвер.

– Давай, давай! Не стесняйся! – подбодрил его Велигура и обернулся к остальным. – Сейчас произведем досмотр! Кто по забывчивости не сдал, уже на этом свете не успеет!

Петухов испуганно сунул обе руки в карманы и вынул оттуда револьвер и гранату. За ним последовали и остальные. Кучка оружия подросла.

Похожий на тощую цаплю Панченко и Кириллов собрали все оружие и снесли его в теплушку. Когда они вернулись, Кольцов спустился с паровоза на землю и вместе с ними подошел к бандитам.

– Теперь слушайте дальнейшее расписание. Сейчас – починка дороги. Потом короткое торжественное прощание, и мы вас покинем, а вы… – Кольцов выдержал приличную паузу: – Ваша судьба будет зависеть от качества вашей работы. Вам когда-то родители, наверно, говорили, что добросовестный труд приносит не только моральное удовлетворение. Поэтому, рога в землю, и пашите до седьмого пота! Даю вам час времени. Не справитесь – отстраним от работы! – и многозначительно добавил: – Навсегда!

Бандиты торопливо кинулись к членам поездной бригады, отобрали у них лопаты, продолжили равнять вытоптанную насыпь. Остальные бросились подбирать разбросанные сапогом Петухова гайки.

Петухов был рыхлый и, вероятно, ленивый увалень, лопаты ему не досталось. Он растерянно стоял среди этой рабочей кутерьмы.

– А ты что? – удивленно спросил Велигура.

– Дак это… струмента больше нету.

– Руками! Руками давай! Дармоедов не держим! – прикрикнул Велигура. Он понял, что бандиты повинуются до тех пор, пока ими владеет страх, и поддерживал его в них громкими злыми окриками. Петухов упал на колени и стал руками добросовестно грести и разравнивать ракушняк, сгребать его со шпал.

Изо всех сил старались и его напарники. Они упарились, поснимали свои кожухи и бараньи шапки и кучкой сложили их в сторонке, на откосе, на вымерзшей уже травке. И снова принялись за работу.

Со стороны поглядеть, не подневольный труд под страхом смерти, а дружная компания на сельской толоке. Ах, если бы кто увидел, как самозабвенно они трудились! Это сейчас была самая лучшая бригада на всей Украине.

– А мне что велите, дяденька? – подергал кто-то за рукав Кольцова. Он обернулся, увидел стоящего неподалеку мальчишку-коновода, о котором в сумятице все совершенно забыли. На нем тоже был хороший кожушок, такая же, как и у остальных бандитов, добротная мохнатая шапка, несколько ему великоватая, потому что то и дело сползала ему на глаза.

– Ты чей? – спросил Кольцов.

– Ничей. Сам по себе, – ответил мальчишка.

– Так не бывает, – не согласился Кольцов. – Ты вот с бандитами, и так получается, что и сам ты бандит. И родители твои, небось, в банде?

– Нету у меня родителей! – нахмурился парнишка.

– Как это – «нету»? Где же они?

– Мамка померла, а папка… папка в прошлом годе дома объявлялся, и все, и больше мы его не видели. А потом мамка померла.

– И как же ты в банду попал?

– Когда мамка померла, меня тетка Варвара до себя взяла. А у нее своих двое. Я и решил в Крым податься. Пацаны рассказывали, там круглый год лето. Хрухты разные прямо на улице растут. Свободно прохарчиться можно.

– В Крыму пока белые, – сказал Кольцов. – Может, и твой папка белый? Потому ты и в Крым пробираешься.

– Не! Папка вроде как за красных был. За бедных.

– Вот тебе и раз! – укоризненно покачал головой Кольцов. – Папка – за красных, а ты, получается, против красных.

– Не!

– Ну как же – «не», если ты у бандитов служишь. А они, всем известно, против красных.

– Никому я не служу. Я – сам по себе, – снова упрямо повторил мальчишка.

– Все же расскажи, как же ты в банде оказался?

– С поезда сняли. Сам дядка Кныш. Иди, говорит, до меня в сыны. Кожух вот выдали. И сапоги. И так не обижали. Кормили. Я и подумал, до лета у них перекантуюсь, а там в Крым подамся. Пацаны рассказывали, у них там – море. Очень мне на него поглядеть охота.

Заметив на железнодорожном полотне какой-то разброд, Кольцов прервал разговор с мальчишкой, бросился туда.

Бандиты пытались водворить на место рельс, налегали на него – но тщетно. Он не сдвигался с места.

Заметив подошедшего к ним Кольцова, уже воспрянувший духом Петухов, почувствовав к тому времени себя уже чуть ли не помощником красноармейского командира, деловито сказал:

– Тут, товарищ командир, так не получится. Вагу бы какую-нибудь! Зализячку или дрючок!

– Разобрать – хватило ума, – не удержался Кольцов.

– У нас тогда восемнадцать человек народу было, – пояснил Петухов.

– Это ты кого, бандитов народом считаешь? – сердито спросил Кольцов. – Не надо! Народ сам по себе. Вы к народу – никакого отношения. И, кстати, Петухов, я тебе не товарищ, запомни это! И никогда им не буду!

– Как скажете, – покорно согласился Петухов.

Машинист и члены поездной бригады принесли несколько прочных дубовых шестов, два лома и тоже стали помогать бандитам. Под ударное «Раз! Два! Взяли!» они по сантиметру отвоевывали пространство и вскоре установили рельс на прежнее место. Дальше за работу принялись Велигура и Панченко. Орудуя гаечными ключами, они принялись крепить рельс к шпалам.

Все повеселели: дело двигалось к концу.

Кто-то из поездной бригады согласился поработать за отсутствующего кочегара и начал разжигать паровозную топку.

Пятеро бандитов встали перед Кольцовым. Шестого не было видно.

– Тут пацаненок недавно вертелся. Не видели? – спросил Кольцов.

– Возле коней был какой-то.

– Куда делся?

– Да разве до него было? Тут вон с этих глаз не спускали, – Велигура указал глазами на угрюмых бандитов. Переминаясь с ноги на ногу, они безучастно ждали решения своей участи.

– Должно, сбег пацан. Степь вона какая! Поди, разыщи его теперь! – сказал кто-то из поездной бригады.

Кольцов медленно оглядел бандитов, и они слегка поеживались под его недобрым взглядом. И уже не ждали ничего для себя хорошего.

– Вот что, братва! – начал Кольцов свою короткую речь на доступном бандитам языке. Когда-то, теперь уже давно, вот так же, глядя в лицо смерти, Кольцов слушал речь батьки Ангела и запомнил ее чуть не слово в слово. – Хочу я вам малость мозги прочистить. Чтоб потом, когда еще раз где-нибудь встретимся, не сказали, что вас не предупредили. Хотел было вас расстрелять. Есть за что, и вы это знаете. Да патроны на вас, дурошлепов, тратить жалко. Они нам для Врангеля пригодятся. А вас потом, если не покаетесь и за ум не возьметесь, дустом выведем. Напрасно хихикаете, я не шучу. Идите до своего бандитского батьки и передайте ему, что конец его близок. Намного ближе, чем ему это кажется. Война кончается, кончается и ваша вольница. Что могу посоветовать? Идите в военкомат и покайтесь за все свои грехи, как пред попом. Проситесь на фронт. Может, еще и успеете своими боевыми делами смыть бандитское прошлое. Вот, пожалуй, и все, что хотел вам сказать на прощание.

Кольцов отвернулся. А бандиты продолжали стоять, глядя себе под ноги.

– Ну, чего стоите! – прикрикнул на них Велигура. – Ноги – в руки, и – врассыпную! Как куры!

– А нельзя нам… того… попросить… коней возвернуть? – осмелел Петухов, поняв, что смерть отступила. – Восемь верст! Далеко!

– Будете торговаться, полушубки и сапоги велю снять, – строго сказал Кольцов. – Легче будет бежать!

Бандиты поняли: красный командир не шутит. Переглянулись. И разом бросились в степь. Лишь Петухов чуть замешкался, с опаской спросил у Кольцова:

– А не стрельнете?

– Хорошее предложение, – согласился Кольцов. – Беги, а я подумаю.

Петухов изо всех сил бросился догонять своих товарищей. Едва не натолкнулся на пулеметное «гнездо», в котором все еще находился Бобров. Отскочил. Побежал дальше. Настиг своих.

Провожая бегущих по степи бандитов, Бобров медленно поворачивал за ними ствол пулемета и смотрел на них сквозь прорезь в щитке.

Когда бандиты оказались на вершине косогора и скученно побежали по нему ровной цепочкой, удобной для короткой пулеметной очереди, Бобров обернулся к Кольцову, крикнул:

– Павел Андреевич, а может, я их… того?

– Не смейте! – испуганно закричал Кольцов, боясь, что Бобров не утерпит и выдаст очередь, не дождавшись его ответа. – Не надо!

– Пожалели? – с осуждением спросил Бушкин.

– Пожалел, – откровенно сказал Кольцов и задумчиво добавил: – А кто потом, Тимофей, хлеб будет растить? После войны?

– Они – не сеятели. Бандиты.

– Может, одумаются?

– Не верится.

– А других все равно нету. Других бабы не скоро нарожают.

Поезд задержался здесь, в степи, больше чем на час. Но теперь уже не по вине бандитов.

Кольцов со своей командой решили забрать с собой отобранных у бандитов коней. Они были ухоженные, хорошо откормленные и приученные к верховой езде. Хотя брать их было некуда. Больше половины теплушки занимало вооружение и боеприпасы. Но они потеснились, торопливо переместили в теплушке все свои ящики и коробки, едва ли не один на один сложили пулеметы – и освободили для лошадей одну половину. Прикинули, что до Буртов уже не так и далеко, доедут и в тесноте.

Но кони никак не хотели заходить в теплушку. Широких сходней во всем поезде не оказалось, а по узкой кладке они идти отказывались, шарахались в стороны, испуганно ржали и вставали на дыбы.

Отчаявшись, понимая, что тратит драгоценное время, Кольцов хотел уже оставить их в степи. Но тут, на его счастье, из Кременчуга прибыл давно ожидаемый ими паровоз с ремонтниками. Вернулся с ними и кочегар, его прихватили по пути, из Галещино, и он сразу же сменил добровольца у паровозной топки.

Выяснив, что путь уже исправен, ремонтники помогли отряду Кольцова. Из своих материалов они наскоро сколотили прочные сходни. Лошади без страха поднялись в теплушку и тут же принялись хрустеть еще не до конца подсохшим сеном.

Вскоре поезд тронулся. В теплушке стало тепло и уютно. И даже весело.

Глава восьмая

В Кременчуге теплушку загнали в какой-то тупик, и паровоз тут же скрылся. Они оказались среди пассажирских и товарных вагонов, теплушек, платформ, груженных и пустых – и все они ожидали своей очереди, чтобы отправиться в путь.

Кольцов нервничал. Он предполагал, что в Буртах их уже наверняка ожидают чоновцы. А время утекает, как вода в Днепре. И может так случиться, что они не сумеют опередить Первую конную, и на нее внезапно обрушится врангелевская засада. Этого никак нельзя было допустить.

Кольцов бросился к начальнику станции. Он заготовил для него гневную речь о беспорядках на вверенной ему станции, граничащих с саботажем, решил припугнуть его законами военного времени и своими документами комиссара-чекиста, а, возможно, даже постучать револьвером по столу. Он знал: иногда в трудные минуты это помогало.

Но ссориться с начальником станции не пришлось. Едва Кольцов заговорил о прибытии из Харькова его спецотряда, как тот, порывшись среди кипы бумаг, хаотично наваленных на столе, радостно спросил:

– Товарищ Кольцов?

– Да, я – Кольцов. А вы, как я понимаю, начальник станции?

– Что, не похож? Я тоже этому удивляюсь, – пожал плечами человек, показавшийся Кольцову несколько странным. – Маргулис! Будем знакомы! И, пожалуйста, больше ничего мне не говорите. Я обо всем предупрежден, все знаю и все предпринимаю.

Маргулис и в самом деле был полной противоположностью тем начальникам больших узловых станций, с которыми Кольцову доводилось встречаться. Те были молодые, высокие, подтянутые, громкоголосые и решительные. Изо всех, кто оказывался причастным к железнодорожному транспорту, война отбирала на эту хлопотную должность только таких. Это был естественный отбор. Иные на этой должности долго не выдерживали.

Маргулис же был очень не молод, с лысой яйцеобразной головой, и весь его вид был какой-то неубедительный, застенчивый, домашний. Особенно Кольцова удивили его толстые бифокальные очки и жилетка. Эдакий провинциальный портной, которого крутая волна революции и Гражданской войны подняла на эту высокую должность.

– Что вы предпринимаете? – спросил Кольцов и пояснил: – Я тороплюсь, у меня совершенно нет времени.

– А у кого, скажите, в наше время есть время? Я только на чтение ваших телеграмм потратил уйму времени. Вы, конечно, не обижайтесь. Их слали мне не вы. Но только подумать! Всего одна теплушка, а шуму столько, будто целый воинский эшелон, – разглядывая Кольцова сквозь свои толстые очки, говорил Маргулис. – Четыре телеграммы из Харькова, семь звонков из Буртов. Если вы такой большой начальник, зачем же столько шуму? Тихонько надо, чтобы никто ничего не подумал. Сейчас многие взяли манеру носить наганы и даже стрелять из них. Вы меня понимаете?

– Вы – одессит? – неожиданно спросил Кольцов.

– И что из того? Кто это теперь ценит?

– Что – «это»?

– Это – порядочность, скромность, обязательность. Да-да! Если я пообещал, что вы скоро будете в Буртах, так уже не надо сомневаться. Несмотря на полное отсутствие паровозов. Но скажите, зачем четыре телеграммы, если достаточно и одной. Или вы уже так разбогатели, что у вас некуда девать деньги? Я вам так скажу, если вы не станете считать деньги, вылетите в трубу.

– Кто это – «вы»?

– А это уж понимайте, как хотите, – уклонился от прямого ответа Маргулис. – Я тоже когда-то, в молодости, немножко побыл Ротшильдом. Маленьким Ротшильдом. Очень недолго. Деньги имеют обыкновение быстро исчезать. Потом я стал портным. И понял, что их надо уметь не только зарабатывать, но и с умом тратить. Кстати, я не из Одессы. Я из Жмеринки. Поверьте мне, там тоже есть порядочные люди.

– И все же уточните: когда мы отправимся?

– Даже раньше, чем вы думаете! Как только забункеруется паровоз, так сразу же. Зачем мне врать? Идите к себе и не нервничайте. Нервничать за вас буду я.

Кольцов вернулся к теплушке. Еще не успел подняться по лесенке наверх, как увидел… увидел того бандитского коновода, мальчишку, который мечтал добраться до Крыма, где круглый год лето.

– Здравствуйте! – радостно поздоровался парнишка. – Вас сразу же отцепили и куда-то угнали. Насилу нашел.

– А мне сказали, что ты убежал, – удивленно сказал Кольцов.

– Никуда я не убегал. Там на платформе сено было, я зарылся в него и заснул.

– Замерз?

– Не, в сене тепло. И пахнет, – отмахнулся мальчишка. – Я что хотел у вас спросить.

– Спрашивай.

– Может, возьмете меня до себя, в красну армию? – он поднял на Кольцова глаза, полные надежды. – Я и на конях могу, и что другое, если надо будет. От Кныша я все равно бы убежал. Сперва я всех их боялся. А потом…

– Потом понравилось. Теплая одёжка, хлеб, сало. Так? Нет?

– Не в этом дело.

– А в чем же?

– Не знаю. Не понравились они мне – и все.

Кольцову мальчишка пришелся по душе. Вел себя с достоинством. Не врал, не выкручивался, не пытался понравиться. Говорил, что думал. Но взять его к себе он не мог. Впереди у них была неизвестность и, не исключено, жестокие бои. Но и не протянуть ему руку помощи он не мог. Отказаться от него, оставить его здесь – и он самостоятельно отправится на поиски загадочной земли Крым, «где всегда лето», и вполне может сгинуть в этой военной кутерьме.

Встретились бы они в Харькове, разговор был бы совсем иным. В тот же день он оказался бы в Основе, под крылом заботливого Павла Заболотного. Но что он может сделать сейчас?

– Знаешь, парень, взять тебя с собой я не могу, – сказал Кольцов и заметил, как поникли плечи мальчишки. – Ты только погоди расстраиваться. Я думаю.

Парнишка поднял на него совсем не детские глаза. Молчал. Напряженно ждал, что ему скажет этот красноармейский командир.

– У меня, понимаешь, тут небольшая работа. Всего на несколько дней, – попытался объяснить ему Кольцов свой отказ. – Потом я вернусь в Харьков. И был бы рад там с тобой встретиться.

– Я буду ждать вас в Харькове, – согласился мальчишка. – Только Харьков большой, я там уже был, – и предложил: – Может, на вокзале?

– Сейчас решим. – Еще не до конца понимая, как все это организовать, Кольцов спросил: – Как тебя звать?

– Вам как? Как пацаны меня звали? Или как мамка с папкой?

– Лучше, конечно, как мамка с папкой. И фамилию заодно назови.

– Вадимом зовут. Мамка Вадиком звала, папка – Вадом. А фамилия у нас была Сергачевы.

– Почему же – «была»? Куда ж она могла деться, если ты есть, – сказал Кольцов. – А меня Павлом Андреевичем будешь звать.

– Так вы мне тоже свою фамилию скажите, – попросил Вадим. – А то мало ли чего. Павлов Андреевичей много. А вы-то один.

– Правильно рассуждаешь! – согласился Павел. – Кольцов моя фамилия, – и они пожали друг другу руки.

Мимо них, обдав паром, проплыл по своим делам паровоз. Кольцов проводил его задумчивым взглядом и решительно сказал:

– Так! Идем, Вадим Сергачев, со мной. Попытаемся решить, как тебе до моего возвращения жить.

– А что такого! – удивился мальчишка. – Отсюда в Харьков каждый день товарняки ходят.

– Туда и «пассажиры» ходят, – сказал Кольцов. – Я чего боюсь? Чтоб не напоролся ты на своих прежних «благодетелей» Кныша или Петухова. Я не очень уверен, что после нашей встречи они откажутся от своего бандитского промысла. И тебя они теперь уже живым от себя не отпустят.

– Что же делать? – озадаченно спросил Вадим. Несмотря на свою детскую храбрость, он понимал, что угроза, о которой говорит Кольцов, вовсе не шуточная.

– Решим, – довольно бодро сказал Кольцов, вновь направляясь к начальнику станции. Судя по его целеустремленной походке, решение у него уже созрело.

Едва они вошли в кабинет к Маргулису, как тот всплеснул руками:

– Что еще? Почему вы еще здесь? Паровоз уже давно ушел за вашей теплушкой. Вероятно, вы…

– Посмотрите внимательно на этого мальчика, – перебив Маргулиса, сказал Кольцов.

– Очень милый юноша. Полагаю, это ваш сын. И не пытайтесь отказываться! Как две капли!

– Пока еще не сын. Но это не важно, – улыбнулся Кольцов. – Я попрошу вас о личном одолжении. Отправьте его в Харьков. Лучше в воинском эшелоне или же в охраняемом поезде.

– Считайте, что он уже в Харькове.

– Спасибо. И если можно, чистый листок бумаги.

– Это значительно труднее. Но я постараюсь.

Маргулис стал переворачивать лежащие на столе направления, путевые листы, квитанции, спецификации, накладные. Какие-то из них бегло просматривал и откладывал в сторону. Одну, пожелтевшую от солнца, протянул Кольцову.

– Это уже ненужный маршрутный лист. Но одна сторона, я полагаю, пригодная для письма.

– Вы – Плюшкин! – весело упрекнул Маргулиса Кольцов.

– Ну и что? Я не считаю это оскорблением. Вот – вы! Носите при себе сумку для бумаг, а бумагу просите у меня. Я – Плюшкин, а вы нищий. Не знаю, что хуже.

– Хорошо! Ничья! – Кольцов взял на столе у Маргулиса ручку, обмакнул в чернила и в самом верху листка вывел: «Тов. Гольдману И.А.»…

Глава девятая

В Буртах они быстро разгрузились. Легко спустили на насыпь лошадей, привязали их к станционному забору. Вынесли из теплушки все, до последнего клочка, сено, раздали его животным.

Паровоз вместе с теплушкой, коротко свистнув на прощанье, тут же покатил обратно в Кременчуг.

Кириллов обошел вокзал, похожий на сельскую хату, с той только разницей, что его крыша была покрыта черепицей, а не камышом или дранкой. Вышел на упирающуюся в вокзал безлюдную улочку, огляделся. Нигде – никого. Лишь одинокий мужик стоял неподалеку, опираясь о забор, и внимательно наблюдал за его передвижениями.

– Во дела! – вернувшись из своей экскурсии, сказал он Кольцову. – Может, чего напутали? Это Бурты?

– Бурты.

– А что, если они нас в Крюкове ждут? Это первая станция после Кременчуга. Сразу же за Днепром.

– Давайте не будем раньше времени вдаваться в панику, – спокойно сказал Кольцов. – Они тоже нас ищут. Объявятся.

– Время уходит.

– Что ж тут сделаешь, – в бессилии сказал Кольцов. – Распорядитесь, пусть хлопцы все наше имущество вон там, под стеночкой, сложат. Подальше от любопытных глаз. А я вокруг похожу.

– Нигде – никого. Село как вымерло. Может, сегодня какой престольный праздник и люди – в церкви?

Кольцов ничего не ответил, пошел по перрону. Но едва он обошел вокзальную хату и вышел на пыльную улицу, как к нему, вроде бы даже случайно, подошел слоняющийся возле вокзала мужичок.

– Не скажете, который час? – наклонившись к Кольцову, таинственным шепотом спросил он.

– Глупее вопрос не мог придумать? – и Кольцов потянул за цепочку карманных часов, выглядывавшую из-под расстегнутого пальто незнакомца.

– Кольцов? – нисколько не смутившись, спросил он.

– Кольцов, – Павел с иронической улыбкой поглядел на мужичка. – В «казаков-разбойников» играете? Конспираторы! – и протянул ему свое удостоверение.

Мужичок внимательно его изучил и, возвращая, оправдываясь, сказал:

– Извините, конечно. Примет не сообщили. Вижу, выгрузились. А кто такие? Может, землемеры чи иологи. А случается, и похужее кто.

– Например! – насторожился Кольцов.

– Тот же Петлюра тут частенько шнырял. А теперь все больше всякие батьки. То батька Манява, то Величко, то сам Слива объявятся. Неспокойно в наших краях. Воюем потихоньку, – и затем он представился. – Будем, как говорится, знакомы. Я – командир Чигиринских чоновцев Федор Бузыкин.

– Где ваши люди? Сколько? – спросил Кольцов.

– Прибыли только наши, чигиринские, и кременчугские. Восемьдесят семь человек.

– А черкасские?

– У них там какая-то банда объявилась. Говорят, сам Махно припожаловал, его отряд. Отбиваются. Когда управятся, обещали тоже прибыть.

Бузыкину было лет под пятьдесят, седоволосый, с выдубленным ветрами и солнцем лицом. Говорил он неторопливо, обстоятельно.

– Люди тут недалеко. В амбаре. А то разбредутся по селу, собери их потом. Да и от лихого глаза подальше. Понимаем!

– Сколько телег? – спросил Кольцов.

Бузыкин немного помолчал, подсчитывая в уме.

– Одиннадцать телег, – и уточнил: – Наших шесть, и у кременчугских не то пять, не то шесть.

– Распорядитесь, чтоб перевезли туда, к вашей стоянке, все наше имущество.

Чоновцы прибыли в Бурты еще до рассвета и сразу же разместились в большом амбаре, в котором еще совсем недавно хранилось зерно, а сейчас, как память о прежних тучных годах, в соломе, выстлавшей весь пол, шуршали мыши. А вверху, под крышей, гроздьями свисали, иногда попискивая, летучие мыши.

Бузыкин представил Кольцову командира кременчугских чоновцев Ивана Калошу. Тот по возрасту был чуть постарше Федора, ростом пониже, и разговаривал, не в пример Бузыкину, торопливо, скороговоркой, порой проглатывая слова. Он словно стремился быстрее высказать пришедшую мысль, пока она не выветрилась из памяти.

Кольцов и Кириллов вместе с Бузыкиным и Калошей уединились в небольшой пристройке, служившей когда-то сторожкой. Кольцов подробно рассказал чоновским командирам все, что знал о белогвардейской засаде в Матронинском монастыре. О самом монастыре он знал только то, что услышал на совещании у Фрунзе от Сиротинского. Этого было, конечно, мало, чтобы в подробностях разработать операцию и быть хоть мало-мальски уверенным в ее успехе.

Подробно обсудили дальнейшие действия. Договорились, не теряя времени, отправить несколько конных чоновцев навстречу Буденному, чтобы предупредить его о засаде. Кольцов велел Боброву отдать им трех «бандитских» коней, которые, не в пример чоновским, были не выморены и хорошо ходили под седлом.

Кириллов высказал свое давнее сомнение по поводу ликвидации белогвардейского гнезда своими силами. Чоновские командиры его не поддержали.

– Конечно, тысячу сотней не одолеть, это ясно. Но если посмотреть с другой стороны и взвесить все «за» и «против» – надежда имеется, – неторопливо и задумчиво сказал Бузыкин. – «За» – внезапность и неожиданность, если, конечно, удастся скрытно подойти к монастырю. И восемь пулеметов – тоже «за». Рассвет, когда больше всего хочется спать, – тоже в нашу пользу.

Рассуждая так, Федор деловито, как каптенармус на вещевом складе, загибал пальцы.

– Мои хлопцы тоже застоялись, рвутся в дело. У Федора хоть иногда то петлюровцы, то махновцы объявляются. А у нас за Днепром одна мелкота, в соприкосновение не вступают, – вроде даже как пожаловался Калоша и, поддерживая Бузыкина, продолжил: – Наши там с Врангелем воюют, а мы тут харчи переводим.

– Шли бы на фронт, если так застоялись без дела, – сказал Кольцов.

– Нельзя, – не согласился Бузыкин. – Банды совсем обнаглеют, такой фронт в наших тылах откроют, что одной Первой конной покажется мало. Если мы чуть-чуть попустим вожжи, тыл может сильно заклокотать. Он еще до конца не успокоился.

Но Кольцова так же, как и Кириллова, не отпускали еще там, в Харькове, возникшие сомнения. Если бы своими глазами оглядеть монастырь, может, и решился бы. Но это несбыточно. А идти туда на ощупь, с завязанными глазами – ни к чему хорошему это не приведет.

Прав Кириллов: сотня тысячу в открытом бою не победит. И неправда, вовсе не смелость берет города. Нет таких случаев. Хитрость, внезапность, точный расчет, хорошее знание противника, всех его слабостей – их много, этих помощников победы.

Расхолаживать боевое настроение чоновцев Кольцову не хотелось. Вспомнились когда-то им прочитанные слова, сказанные Наполеоном перед каким-то сражением: «Главное, ввязаться в драку, а там посмотрим». Ввязаться в драку, конечно, можно. А вот придется ли потом посмотреть? Наполеону не довелось. Ни одно сражение он не проиграл, но и не добыл ни одной победы.

Словно отвечая на внутренние сомнения Кольцова, Федор Бузыкин сказал:

– Никаких разговоров про монастырь промеж нас не было. Приказ был короткий: выехать в Бурты и помочь чекистам под руководством Кольцова в боевой операции. И все! – И после длительного молчания добавил: – Мне и самому хотелось бы хоть одним глазом поглядеть на этот самый монастырь. Чтоб не свалиться в него, как пьяный – в колодец. Есть у меня один парнишка, он что-то про Матронинский монастырь упоминал. Даже не упомню сейчас, по какому случаю. Может, он нам что расскажет?

И вскоре Бузыкин привел в сторожку веснушчатого паренька лет двадцати.

– Вот он – из Мельниково. Это верстах в трех от монастыря.

– Садись, сынок, – предложил Кириллов место рядом с собой. – Звать тебя как?

– Иван, – и, сообразив, что его позвали не на завалинке посидеть, а для серьезного разговора, четко, по-военному, добавил: – Иван Пятигорец.

– Скажи, Иван Пятигорец, ты в монастыре бывал? – спросил Кольцов.

– В Матронинском? А то!

– «А то» – это как?

– Прошу прощения, – понял Иван. – Я в нем вырос. Мы с пацанами раньше там сутками пропадали. В войнушку играли, клады искали. Там давно когда-то, еще до монастыря, эти… скифы жили. Пацаны даже золото находили.

– Сможешь схематично нарисовать все монастырское подворье, с церковью, кельями. Всё-всё! Ну, словом, чтоб мы его себе так представили, будто в нем побывали.

– Смогу, конечно. Я там все знаю.

– Ты только не сразу рисуй, – попросил его Кириллов. – Ты сперва хорошенько подумай, где беляки могут на ночь охрану выставлять? Как незаметно к охране подобраться?

– Чем больше вспомнишь, тем меньше у нас будет неожиданностей, – поддержал Кириллова Кольцов. – Тем меньше людей погибнет. А, может, повезет, и вообще избежим потерь. На силу нам рассчитывать нельзя. Их там что-то около тысячи, а нас – меньше сотни.

– Понимаю. Надежда не на силу, а на хитрость, – кивнул головой Пятигорец.

– Молодец! – похвалил его Кириллов. – Самую суть ухватил.

– На чем рисовать?

Большого листа ни у кого не нашлось, а маленькие листочки не годились. Но Иван оказался смышленым пареньком, он сунул руку в еще с весны выстывшую плиту и извлек оттуда несколько древесных угольков. Подошел к стенке и размашисто по побелке нарисовал большой круг.

– Это вал, которым обнесено монастырское подворье. Он довольно высокий. Вспотеешь, пока до верхушки доберешься. Особенно если с оружием да с полной выкладкой. Когда-то на нем стояли даже две старинные пушки.

Иван рисовал и свой рисунок сразу же подкреплял словами:

– Тут вот, в валу, двое ворот, они – вроде туннелей. В них беляки наверняка выставили свою охрану. Подобраться к охранникам лучше хитростью. Перелезть через вал и – изнутри. Тогда они будут думать, что свои идут.

Пятигорец оказался на редкость смышленым парнем и настоящим для них кладом. Он подробно рассказал о самом монастырском подворье, обнесенном деревянным забором, о двух монастырских церквях, о деревянных кельях, напоминающих нечто подобие деревянных сельских хат. На территории монастыря их было много, в них и квартировали беляки, ожидая подхода конницы Буденного. За монастырский забор были вынесены хозяйственные постройки: сушильня, конюшня, скотный двор, сараи.

До этого Кольцов никак не представлял, где могли разместиться около тысячи врангелевцев. Лишь только сейчас он понял масштабы монастыря. Врангелевцы жили здесь без особого комфорта, но зато под крышами и в относительном тепле.

Детские забавы Ивана еще не успели уйти в давность, и он вспомнил о десятках ям, внутри вала разбросанных за территорией монастырского подворья. Когда-то это были неизвестно кем вырытые пещеры, монахами ли или лихими людьми, которые месяцами перелопачивали здесь землю в поисках скифского золота. Но все когда-то кончается. Кончилось и золото. А в покинутых древними кладоискателями пещерах позже, во время «колиивщины», скрывались гайдамаки, предводителем которых был бывший монастырский послушник и будущий гетман Максим Зализняк.

Давно уже обвалились и рухнули пещеры, и как память о себе они оставили разбросанные по монастырской территории ямки и ямы. По словам Ивана, это были хорошие укрытия при их былой игре в прятки.

Командиры глядели на Иванов рисунок, слушали рассказы о его мальчишеских играх, о монахах и старцах, об отшельниках, которые и поныне еще живут в своих скитах и пещерах на побережье Днепра, и одновременно мысленно намечали путь к этим гайдамацким ямам: в них можно будет спрятать людей и пулеметы. Разбивали на секторы обстрела монастырское подворье так, чтобы беляки не смогли из него никуда выскочить. Уточняли какие-то детали, спорили. Понимали, что в конечном счете все будет не совсем так, как они намечают, или даже совсем не так. Но, зная все, что рассказал им Иван, будут легче и увереннее ориентироваться на местности и в нужную минуту смогут вносить на протяжении боя необходимые коррективы.

Во время этого импровизированного совещания Кольцов убедился, может быть, в самом главном: и Бузыкин и Калоша были людьми, повидавшими в этой жизни и горького, и соленого, воевали и с Деникиным, и с Петлюрой, и с махновским атаманом Володиным – и хорошо знали цену грамотной и тщательной разработке будущей операции. Особенно в их нынешнем положении, когда рассчитывать надо не на силу, а только на внезапность и хитрость. Любая неосторожность, ошибка – и все! За полчаса боя все они останутся лежать под оградой монастырского подворья.

Чоновцев разбили на десятки. Решили, что руководить ими будут все же свои: кременчугские и чигиринские. В некоторые десятки для укрепления назначили по одному чекисту. Они наделялись в критической ситуации большими правами, вплоть до принятия командования на себя.

Понимая, что поддерживать взаимодействие в таком круговом бою будет почти невозможно, обязали в каждой десятке выделить по человеку, чтобы он следил за соседями. Если понадобится, десятки должны будут приходить друг другу на помощь.

Обговорили, казалось бы, все.

К вечеру тронулись. Чуть за полночь должны были остановиться неподалеку от Матронинского монастыря, в ущелье Холодный Яр.

Но уже с первых верст поняли, что скрытно подойти им к монастырю не удастся. Скрипели несмазанные колеса телег, пофыркивали, а иногда и ржали, оглашая окрестности, лошади, да и топот сотни сапог и ботинок гулко отдавался в молчаливом лесу. Кто-то увидит, кто-то услышит. К полуночи о их отряде уже будет известно в монастыре.

Сделали короткую остановку. Посовещались. Идти по лесу ночью не следовало. Треск сучьев, шуршание сухой листвы, фырканье лошадей и тревожные крики разбуженных птиц выдадут их.

Кто-то из чигиринских чоновцев вспомнил о старой дороге до Чулаковского карьера. Камень там уже давно не брали, но дорога, которая сейчас вела в никуда, существовала. Правда, чтобы подобраться к Матронинскому монастырю, придется сделать крюк в несколько лишних верст. Идти к этой дороге все равно какое-то время придется по лесу.

Прикинули по времени: успевают.

Свернули в лес, пошли напрямик к Чулаковской дороге. Она протянулась где-то там, впереди, поперек их пути. Рано или поздно они должны были на нее выйти.

Тяжело груженные телеги время от времени увязали в песке, и тогда на помощь лошадям приходили чоновцы. Иногда обоз продирался сквозь густые заросли орешника, и освободившаяся от листьев лоза больно хлестала их по лицам.

Люди шли в такой густой темени, что могучие стволы деревьев едва угадывались, а кустарник и вовсе был невидим. Они шли почти на ощупь. Иногда, как слепые, вытягивали впереди себя руки, чтобы не наткнуться на неожиданно возникшее на их пути препятствие.

Когда из густой чащобы выбирались на поляну, глаза впереди себя могли хоть что-то рассмотреть. Идти становилось намного легче и веселее.

Но поляна кончалась, и снова они ныряли в лесную темень.

Примерно через час они выбрались на старую заброшенную дорогу. Когда-то она была засыпана мелким белым щебнем. Но со временем его вдавили в землю колеса груженных камнем фур, и редкие растения с трудом прорастали сквозь напичканную камнем землю. А те, которым повезло пробиться сквозь прочную корку, все равно, овеянные первыми морозцами, уже поникли к земле и тихо шелестели сухими ветками на зябком ветру.

Даже в густой ночной темени дорога хорошо угадывалась. Искупавшиеся в неглубоких лесных бочагах колеса телег перестали скрипеть, лошади ступали мягко. Они тихо брели, закрыв глаза, целиком доверившись своим чоновским поводырям.

Крепко за полночь стало распогоживаться. На небо высыпали тусклые звезды. Становилось светлее. Им это было совсем ни к чему: до Матронинского монастыря напрямик было всего около пяти верст, и уже где-то поблизости могли бродить врангелевские дозоры.

Сделали небольшой привал. К монастырю послали разведку. Пойти вызвался Иван Пятигорец и его товарищ Семен Соколенок. Семен был белорус, в Чигирине обосновался недавно: женился на местной красавице. Лес для него, прожившего большую часть своей короткой жизни в Беловежской пуще, был родным домом.

Разведчики переобулись, сменив ботинки на мягкие кожаные постолы, и вскоре бесшумно растворились в лесу.

Чоновские командиры и назначенные ими «десятники» собрались возле первой телеги, которой правил Петро Бобров. С задка его телеги на дорогу мрачно поглядывал рубчатый ствол «максима» и как бы придавал уверенность и спокойствие всему их отряду.

– Предложение такое: дождемся возвращения разведчиков и решим, как дальше жить, – сказал Кольцов. – Либо вступим в бой, либо уйдем в Чулаковские карьеры и там пересидим день. Ночью хорошо подготовимся, и на рассвете…

– А чего тянуть резину? – спросил кто-то из «десятников». – За день много чего может случиться. Кто-то нас увидит, белякам доложит. И уж, поверьте, они нас с того карьера живыми не выпустят.

– Все взвесим, – пообещал Кольцов и строго добавил: – У нас тут не боярская дума. Спорить не будем, хотя и выслушаем самые разные предложения. Принятому решению должны будут подчиниться все.

Глава десятая

Продираясь сквозь лесную чащобу и кустарник, Пятигорец и Соколенок вышли к высокой пологой горе. Это и был тот самый вал, который окружал Матронинский монастырь.

– А говорил: крутая, – тихо сказал Соколенок.

– И правда, мне казалась она круче, – удивленно сказал Пятигорец. – Мы детворой зимой на санках с нее спускались. Смертельно страшно было.

Постояли, прислушиваясь. Вокруг было тихо, лишь изредка на той стороне вала подавали свой голос совы.

Прячась за стволами деревьев, они бесшумно двинулись вдоль вала. Пятигорец уверенно шел впереди. Он вел Соколенка к туннелю, служившему воротами. Таких туннелей было два. В сущности, монастырь был как бы островом, и лишь эти два туннеля связывали его с остальным миром. В праздничные дни через них на территорию монастыря, в церковь, толпами проходили верующие. Мальчишки проникали в монастырь через вал.

Без труда они отыскали вход в один из туннелей. Пятигорец осторожно заглянул. В глубине, неподалеку, тускло мерцал крохотный огонек свечи.

Осторожно ступая, Пятигорец прокрался вглубь туннеля и в слабом свете увидел охранника. Закутавшись в овчинный полушубок, привалившись к стене, он спал.

На беду Ивана, у него под ногами громко хрустнула ветка. Охранник встрепенулся.

– Кого тут черти носят! – крикнул он в темноту.

Пятигорец прижался к стене туннеля, замер.

Но охранник решил, что ему просто что-то померещилось, вновь задремал.

Когда они отошли на какое-то расстояние от туннеля, Пятигорец шепнул:

– Махнем через вал.

Пригибаясь к земле, почти ползком, они перебрались на другую сторону вала и оказались на огромной монастырской территории. Перебежали к деревянному забору, который окружал монастырское подворье: за забором темнели сонные избы-кельи, а в самом центре подворья стояли две церкви, их маковки выделялись на фоне темного звездного неба.

В одной из ближайших к ним келий теплился свет каганца, мелькали в окошке тени и даже доносились мужские голоса. Слов разобрать было нельзя, но, судя по интонациям, разговор был мирный. Монастырь спал и видел сладкие предутренние сны, лишь эти двое вели неспешный разговор. О чем? О конце войны, о семье. О чем еще могут разговаривать двое надолго оторванных от дома мужчин, когда их одолевает бессонница.

У конюшни хрустели сеном лошади. Они были привязаны к коновязи.

Посредине подворья, неподалеку от каменной церкви, они заметили стожок соломы.

– Интересно, зачем солома? – удивился Иван. – Матушка игуменья содержала подворье в чистоте. Послушниц гоняла, чтоб на подворье было так же чисто, как в кельях.

– Чего непонятного? Солома – для постелей, – пояснил Соколенок. – Я сам на такой постели все детство проспал. Только вместо соломы – сено. Духовитая постель, лучше перины. И сны сладкие снятся.

Они обошли вдоль забора еще пол-круга.

– Стой здесь, – приказал Иван Соколенку. В их разведгруппе из двух человек он считал себя командиром. – Я сейчас.

Пятигорец перемахнул через частокол. Прислушиваясь, немного постоял в тени, затем пошел по подворью. Обратил внимание на протянутые под стрехой веревки с развешанными на них портянками. Даже по количеству портянок можно было понять, что беляков в каждой келье размещалось много.

Проскрипела дверь ближайшей кельи, и Иван застыл. На пороге появился белогвардеец в подштанниках и в накинутой на плечи шинели. Прямо с порога он стал сосредоточенно справлять малую нужду и при этом, не оборачиваясь к двери, сказал кому-то там, в келье:

– Распогодилось! Видать, завтра хороший день будет.

– Не выстужай хату, ваш благородь, – донесся из кельи недовольный голос.

Белогвардеец вновь вернулся в келью, а неподвижный Пятигорец, крадучись, пошел дальше по подворью. Обошел стожок с соломой. Вернулся к Соколенку.

– Спят, заразы, – тихо сказал он.

На монастырском подворье и вправду все дышало беспечностью. Видимо, тихо и спокойно прожив в монастыре более двух недель, белогвардейцы постепенно утратили чувство опасности. Быть может, вал, ограждающий монастырь от внешнего мира, внушал им ощущение защищенности.

Прежде чем покинуть монастырь, Иван показал Соколенку одну из гайдамацких пещер, которая и поныне все еще не обрушилась и служила местным мальчишкам надежным убежищем во время жестоких игр в войну между гайдамаками и ляхами. Она могла послужить хорошим убежищем для десятка человек, а также удобным пулеметным гнездом.

Вернувшись к товарищам, они подробно рассказали о своем путешествии в монастырь.

– Все это интересно, – похвалил их Кольцов. – Но мы посылали вас в разведку, стало быть, и отчитываться вы должны как разведчики. Есть вопросы. Каким образом можно без шума снять охрану в туннелях под валами? На какое расстояние можно подойти обозом к монастырскому валу? Можно ли за валом разместить пулеметы так, чтобы в секторе обстрела находилось все монастырское подворье? Словом, хороший разведчик должен все увидеть, все услышать и ответить на все вопросы, интересующие его командиров.

– Понятно, – сказал Пятигорец. И снова рассказал о том, что они видели и как все это ими увиденное можно приспособить на пользу.

В ночной темноте начинали перекликаться птицы, извещая о близком рассвете.

– Что думают чигиринцы? – спросил Кольцов у Федора Бузыкина.

– Думаем, правда на нашей стороне. Поди, и бог от нас не отвернется. Надо начинать, – решительно ответил Бузыкин.

– Ты богомольный, что ли? – спросил Кольцов.

– Сам не пойму, – чистосердечно ответил Бузыкин. – Бывает – верю. А другой раз становлюсь чистым… этим …атеистом. Вот смотри: откуда ты родом?

– Ну, из Севастополя, – не понимая, к чему ведет Бузыкин, ответил Кольцов.

– А я – из Чигирина. И дед, и отец тут похоронены. И гляди: зачем-то кто-то свел нас вместе. Видать, кому-то надо было, чтоб мы встренулись. Вот и соображай!

– Менжинскому надо. Фрунзе надо.

– А им кто внушил, что б тебя сюда, в Чигирин, послать?

– Ладно, о божественном – потом, – улыбнулся Кольцов и спросил у Калоши: – А что кременчугские?

– Поддерживаем Федора, – сказал Калоша. – А то, понимаешь, скоро и винтовки и пулеметы ржой покроются.

Выслушивая их, Кольцов почему-то снова вспомнил наполеоновское «главное – ввязаться в драку…» А дальше? Многое говорит в пользу решения чоновских командиров. Но бой есть бой, он всегда полон самых непредсказуемых неожиданностей. И все их наперед не просчитать, всего не предусмотреть. И все же, все же. В истории войн вряд ли можно припомнить случай, когда бы побеждал трус.

Кольцов так и сказал своим товарищам:

– С тяжелым сердцем соглашаюсь я с вами. И не потому, что вы меня убедили. Скорее всего, иду на это из-за той цели, которая поставлена перед нами: предупредить Первую конную. Даже если мы потерпим поражение, то и в этом случае весть о нашем бое люди разнесут далеко вокруг и тем самым предупредят Первую конную о засаде. Но верю в лучшее. Времени на раздумья больше нет. Выступаем!

Ночь пролетела быстрее, чем им хотелось. На востоке начинала светлеть далекая зубчатая кромка леса, и птицы все громче и настойчивее сообщали о приближающемся дне.

После ночи раздумий и сомнений, приняв решение, Кольцов теперь всячески торопил своих товарищей. Ему казалось, что у них уже не хватит времени, чтобы хорошо и грамотно подготовиться к бою.

К монастырю вновь ушел Соколенок. Он провожал туда «сухопутного морячка» Матросова и младшего Боброва. Они должны были до подхода отряда бесшумно снять в туннелях белогвардейскую охрану и тем самым обеспечить беспрепятственное проникновение чоновцев на территорию монастыря.

Иван Пятигорец повел обоз поближе к монастырю. За версту от него, на небольшой поляне, остановились.

– Отсюда – пеши! – предупредил Пятигорец. – И тихо!

Пулеметчики и вторые номера сняли с телег свои «максимы» и коробки с патронными лентами, остальные разбирали винтовки и едва ли не дополна засыпали патронами подсумки. Растянувшись цепочкой, пошли вслед за Пятигорцем. Кольцов время от времени останавливался, пропуская мимо себя чоновцев, всматривался в их лица. Люди пожилые, много в жизни всего повидавшие, шли к монастырю с каким-то будничным безразличием, словно на тяжелую, но нужную работу. Те, что моложе, но уже побывавшие в боях, – с упрямой решительностью. И лишь совсем молодые, еще необстрелянные, только недавно мобилизованные в ЧОН, – со щенячьим любопытством.

Кольцов понимал, что он и только он один несет сейчас ответственность за все, что вскоре произойдет, и в конечном счете за их судьбу, их жизни. Ему было дано такое право: сказать одно короткое слово «нет». Он его не сказал. Он поверил в то, что если сильно захотеть, можно совершить почти невероятное.

Подошли к краю леса. Неподалеку впереди в рассветных сумерках проглядывала высокая гора. Это и был тот самый земляной вал.

Пятигорец, стоя рядом с Кольцовым, сказал:

– Надо бы два пулемета возле туннелей оставить. На вал не полезут – посшибаем. А в туннель могут попытаться пробиться.

– Вот и проследите, – велел ему Кольцов. – И вообще, постарайтесь постоянно быть возле меня. Ваше знание монастыря будет всем нам очень нужно.

Из серой рассветной темени, как из тумана, возникли Соколенок, Матросов и Бобров. Бобров был без шапки и прикрывал ладонью вздувшийся лоб.

– Что случилось? – спросил Кольцов.

– Здоровый, зараза! Кричать хотел, – доложил Бобров-младший. – Успокоил.

– Может, пойдешь к обозникам: перебинтуют?

– Ничего серьезного, – отмахнулся Сергей. – Синяком обойдусь.

После этого Соколенок как подобает доложил:

– Все! Охраны нет! Шума – тоже. Можно проходить через туннель.

Пятигорец вопросительно взглянул на Кольцова. Тот ободряюще ему улыбнулся:

– Ну что ж вы? Командуйте!

– Значит так! – Пятигорец вдохнул побольше воздуха и, к удивлению Соколенка, командным голосом распорядился: – Возьмите с собой один пулемет и десяток чоновцев, ваша задача – удерживать дальний туннель. О ближнем я тут сам позабочусь.

– Понял, – растерянно ответил Соколенок, решив, что, пока он отсутствовал, здесь произошла смена власти. Не меньше Соколенка были удивлены и Матросов с Бобровым.

Соколенок со своими подручными отправился выполнять полученную от Пятигорца команду. Кольцов с Пятигорцем вновь остались одни.

– Как пройдем туннель, там дальше – монастырские земли. Если помните, я рассказывал вам про гайдамацкие пещеры. Сейчас просто ямы. Их там полно, они окружают все монастырское подворье. Я прикинул, если по четырем углам где-то там в ямах по пулемету поставить, можно все подворье огнем законопатить. И людям там есть где спрятаться, не надо окопы рыть.

– Молодец! – похвалил Пятигорца Кольцов. – Командирское мышление!

Чоновцы прошли через туннель и оказались на территории монастыря. Пригибаясь, уходили влево и вправо от туннеля и занимали места в гайдамацких ямах. Установили пулеметы, и вскоре они в четыре ствола смотрели на монастырское подворье. Два пулемета охраняли входы в туннель, а еще два пулеметчики втащили на вершину вала, и оттуда, с высоты, они оглядывали все подворье.

Казалось, предусмотрели все, что было нужно, и стали ждать, когда окончательно рассветет.

Время словно остановилось. До сих пор, пока они не заняли исходные для боя места, оно бежало торопливо, и мысль, что они не успевают и их заметят раньше времени, подгоняла их. И вдруг сейчас оно словно наткнулось на невидимое препятствие и потянулось медленно, томительно.

– Товарищ командир! – подполз к Кольцову Пятигорец, – Есть одна хорошая мысль.

– Говори, – велел Кольцов.

– Там, посреди подворья, солома лежит. Что, если ее запалить? Беляки не сразу сообразят, что к чему. Кто в чем во двор повыскакивают.

– Мысль хорошая, – согласился Кольцов, – но запоздалая. Чуточку бы раньше, когда еще темно было. Да и опасно уже, увидят тебя.

– Я сумею, товарищ командир. Я с того краю зайду, от конюшни. Никто не заметит, – упрашивал Кольцова Пятигорец.

– Не стоит, – сказал Кольцов. – Сейчас это уже ни к чему.

Он подумал: чуть бы пораньше, и этот соломенный костер, разгоревшийся в ночи, действительно мог бы ошеломить белогвардейцев. Сейчас же, если и был бы от пожарища какой-то эффект, то очень незначительный. И смертельно опасный для Пятигорца. А Кольцову не хотелось рисковать Иваном, ему очень понравился этот непоседливый и сметливый парнишка.

Кольцов обернулся к Пятигорцу, чтобы запретить ему самодеятельность. Но Ивана рядом уже не было.

– Где Пятигорец? – спросил он у лежащих рядом с ним чигиринцев.

– Вон, за бугорочком, – Соколенок указал ему на Пятигорца, ползущего к ограде монастырского подворья. Кольцов понял: его уже не вернуть и не остановить.

Пятигорец тем временем подобрался к ограде, огляделся. Согнувшись, пробежал к конюшне, откуда притоптанная копенка хорошо просматривалась.

Перемахнув через ограду, Иван в несколько прыжков оказался у соломы, распластался на ней. Сверху солому выбелил легкий утренний заморозок, на ощупь она была влажная. Он разворошил ее, добрался до сухой. Извлек из кармана спички, стал торопливо ими чиркать. Спички ломались и не вспыхивали.

– Что тут делаешь, отрок? – прозвучал старческий женский голос. Неподалеку от него стояла седая тощая монахиня и подозрительно смотрела на него.

– Су… сухую выбираю, – не сразу овладев собой, заикаясь, отозвался Иван. Он вспомнил, как еще совсем недавно он с мельниковскими мальчишками подворовывал на монастырской конюшне овес, мать на крупорушке очищала от шелухи зерно и варила из него овсяную кашу. Гоняла их от конюшни совсем старая монахиня Ефросиния. Это вспомнилось Ивану в одно мгновение, и он торопливо добавил: – Матушка Ефросиния велела коням соломки подстелить.

– Ну-ну, исполняй, – сказала монахиня, но не уходила, продолжала недоверчиво вглядываться в Ивана. Его охватила предательская дрожь. Чтобы скрыть страх, он стал торопливо набирать в охапку соломы, понес ее к конюшне.

– А я узнала тебя, ты – мельниковский, – сказала монахиня.

– Ага, мельниковский, – торопливо подтвердил Иван.

– Прежде больно шкодлив был. Подрос, – провожая его взглядом, сказала монахиня и уже в спину Ивану добавила: – Приходи попозже в хлебню, краюху свеженького дам.

– Приду, – пообещал Иван, все еще не до конца овладев собой.

Бросив возле конюшни солому, не таясь и больше не пригибаясь, он стремглав понесся по пустырю и уже через минуту упал возле Кольцова.

– Не получилось, – с трудом отдышавшись, доложил он. – Спички отсырели.

Что на самом деле приключилось с ним, Иван рассказывать не стал.

Кольцов промолчал в ответ, лишь подумал о том, что еще успеет наказать его за рискованное непослушание, если выиграют бой и останутся в живых. А, может быть, и простит: Иван старался не для себя.

Оглянувшись назад, Кольцов увидел край большого багрового диска, что повис над земляным валом. Солнце обещало непогоду.

Монастырское подворье уже хорошо просматривалось. Двое белогвардейцев возле кельи умывались. Еще трое, с винтовками за плечами, шли по каким-то своим утренним делам, быть может, сменять охранников в туннелях.

– Ну что, Петро Евдокимович, начнем? – спросил он у Боброва.

– Самое время, – согласился пулеметчик. – Зашевелились. Тепленькими возьмем.

Кольцов поднял руку и какое-то время держал над собой, пока все ее увидели. Взмахнул.

Первым, прямо вслед за взмахом руки, нажал гашетку пулемета Бобров, и над монастырем прошумела первая очередь. Следом в разных концах монастыря прогремели еще несколько очередей. Пули пролопотали по дранке крыш, по окнам келий.

Началось!

Глава одиннадцатая

Поначалу из всех келий стали поодиночке выскакивать белогвардейцы, кто наполовину одетый, иные и вовсе – в исподнем. Потом затрещали оконные рамы, зазвенели стекла. Видимо, при звуках первых выстрелов они все разом бросились к выходам, и в узких коридорных проходах образовалось столпотворение. Огонь разгорался. Наиболее благоразумные предпочли не толпиться у входов, а бросились к окнам, вышибали рамы. Сыпались отовсюду – из дверей, окон, даже с крыш. Видимо, и чердаки келий были заселены.

Монастырское подворье постепенно заполнялось полураздетыми и ничего не понимающими солдатами. Между ними бегали офицеры, что-то выкрикивали, пытаясь как-то организовать эту растерянную толпу.

Наконец, это бессмысленное хаотичное движение стало приобретать упорядоченность, и уже несколько сот человек, многие из которых были безоружны, бросились в сторону конюшни и скотного двора. Повалили ограду. Пытались пробиться к туннелю, чтобы выбраться из монастыря.

Но несколько пулеметных очередей ударили в упор. Появились первые убитые и раненые.

Вид крови и лежащих на земле убитых и отчаянные крики раненых остановили бегущих. Они отхлынули назад, в подворье. Но тут же, в панике, сминая что-то кричащих им офицеров, бросились в другую сторону, ко второму туннелю. Но и там их встретил кинжальный пулеметный огонь.

Постепенно вся эта поначалу обезумевшая толпа начала приходить в себя, понимая, что они окружены, что они – в ловушке. Но все еще продолжали искать слабое место, где бы огонь был не такой сильный и где можно было бы лавиной навалиться на противника и, преодолев вал, уйти в леса. Что уйти через туннели им не удастся, они уже поняли.

Но в какую бы сторону они не бежали, где бы они не начинали пробиваться к валу, как тут же оживала пара пулеметов. Приходилось снова отступать и прятаться за деревянными стенами келий.

Кольцов понимал, что паника, порожденная внезапностью, не будет длиться бесконечно, что довольно скоро найдется тот, кто сумеет привести в чувство эту пока еще обезумевшую толпу – и тогда они снова станут солдатами и начнут разумно и хладнокровно искать выход. И неизвестно, чья сила пересилит, чья хитрость окажется хитрее. У него было слишком мало людей, чтобы рассчитывать на победу в открытом бою.

«Главное ввязаться в драку» – снова, в который раз вспомнил Кольцов слова Наполеона. Ввязался! И что дальше? Видимо, рассчитывать на советы великого полководца, который практически выиграл все сражения, но ни в одной кампании не одержал победы, не приходилось.

Кольцову стало понятно пока только одно: пока еще не поздно, пока белогвардейцы толпой мечутся по монастырскому подворью, надо применить какую-то новую хитрость.

– Ваня! Достань какую-нибудь белую тряпку, – попросил Кольцов Пятигорца.

Тряпку нашли быстро. Кто-то пожертвовал нижней сорочкой. Ее привязали к винтовке.

– Петро, еще очередь! Над головами! – попросил Кольцов старшего Боброва.

– Зачем же вхолостую? Патроны переводить!

– Слушай, что приказываю! – строго сказал Кольцов.

Бобров обиженно задрал ствол пулемета и нажал на гашетку. Короткая очередь пронеслась над монастырем, но не произвела никакого впечатления на мечущихся по подворью солдат.

– Ну и что? Ну и ничего! – проворчал Бобров.

– Поднимай флаг, Ваня.

Чоновцы, которым еще до начала боя Кольцов велел все время держать его в поле зрения, увидев над командирским окопом белый флаг, заволновались.

– Что это? Сдаваться, что ли, будем? – спросил кто-то из чигиринских и весело добавил: – А мне мамка не велела.

– Не пойму, – тряхнул головой Бузыкин, словно отгоняя от себя наваждение. – Не иначе, что-то хитрое придумал. Схожу, узнаю. А вы следите за сигналами.

И Бузыкин, пригибаясь, побежал между бывшими гайдамацкими пещерами к Кольцову. Со стороны монастыря раздались два сухих винтовочных выстрела. Пули пропели рядом с Бузыкиным. Это свидетельствовало о том, что там, в монастыре, начинают избавляться от первоначального страха.

Заметили белую тряпку и белогвардейцы.

– Э-э, чего хотите? – донеслось до Кольцова издали, от монастыря.

– Мы ничего не хотим! – отозвался Кольцов. – Хочу спросить, может, у вас уже какие вопросы возникли? Может, кто еще жить хочет?

Какое-то время та, монастырская сторона, не отвечала. Вероятно, советовались. Потом раздался все тот же голос:

– Э-э, пугать нас не надо! Мы уже и пуганные и стрелянные! Но поговорить можно!

– Так в чем же дело?

– Как предлагаете встретиться?

– Вы идите мне навстречу, я – вам! Бугорок с корягой прямо перед собой видите? Там – ямка! В ней и поговорим!

– А не выстрелите?

– Нет! Пока будем разговаривать, пулеметы будут молчать! – пообещал Кольцов. – А потом… потом не обессудьте! Начнем обстрел и из орудий! Хотя и не хотелось бы!

– Опять вы за свое! Пугаете!

– Наоборот, предупреждаю!

Было видно, как на той стороне кто-то вышел из-за стены кельи, подошел к ограде.

– Надеюсь, своих вы тоже предупредили, чтоб не стреляли? – крикнул Кольцов.

– Ага! Боитесь смерти? – сказали оттуда, от монастыря.

– Дурацкой – боюсь! – ответил Кольцов.

– Пока – не будут, – с некоторой угрозой в голосе отозвались с той стороны.

Парламентер легко перепрыгнул ограду, блеснув на раннем солнце погонами. Пошел по пустырю к указанному месту.

– Офицерик, – заметил Бузыкин.

– Остаетесь вместо меня, – сказал Кольцов Кириллову. – В случае чего, огонь из всех пулеметов – и уходите. Они вряд ли бросятся за вами в погоню. Понимают, они в глубоком советском тылу. Выход у них один: плен либо смерть.

И, не пригибаясь, Кольцов пошел навстречу парламентеру.

Вокруг наступила оглушительная тишина. Замерли бестолково бегающие по монастырскому подворью солдаты и офицеры. Высунулись из своих ям чоновцы.

Кольцов, идя навстречу парламентеру, внимательно в него вглядывался. Был он уже не молод, сед, слегка прихрамывал. Видимо, побывал не в одной боевой переделке. Полковник. Вряд ли среди них был кто-то выше званием.

Делая последние шаги до их встречи, Кольцов лихорадочно размышлял, как и с чего начать разговор? «Чем удивлять будем?» – не к месту и не ко времени припомнил Кольцов эту, когда-то слышанную от знакомого актера, фразу.

Так вот, и в самом деле: чем он будет удивлять этого полковника? Такого матерого вояку уже ничем не испугаешь. Не исключено, что он добровольно вызвался возглавить эту засаду. Не удивился бы Кольцов, если бы узнал, что дерзкая идея встретить и уничтожить Первую конную армию в глубоком советском тылу принадлежит именно ему. Такая идея Врангелю не могла не понравиться. Не зря он пообещал всех офицеров, участников этой сумасшедшей операции, наградить орденами Святителя Николая Чудотворца, наградой в нынешней России самого высокого достоинства. Этот орден был введен Врангелем совсем недавно, в апреле двадцатого, и пока что им не был награжден ни один человек.

Они почти одновременно спустились в неглубокий приямок, который когда-то, меньше двухсот лет тому назад, был пещерой и служил убежищем гайдамацким повстанцам. Беспощадное время оставило от пещеры на земле только царапину. А скоро и от нее не останется даже следа.

– Символическое место, не правда ли? – сказал Кольцов.

Полковник поднял на Кольцова глаза, но ответил не сразу, лишь пристально и даже с некоторым удивлением посмотрел на него.

– Меня не интересует далекое прошлое, – наконец заговорил он. – Я не историк. Я – прагматик. Как я понимаю, вы еще совсем недавно были офицером и присягали царю.

– Это– вопрос? – спросил Кольцов.

– Нет. Уверенность. Какой дурной сон! Два российских офицера, сидя в грязной яме, делят Россию.

– Ну почему же – делят? – не понял Кольцов.

– Потому что там, – полковник кивнул за спину, – там – тоже Россия. Соль России, русские солдаты. Они не хотят жить в той России, которую вы, большевики, изобрели для них. Они отстаивают право жить в своей России. Вы же вероломно напали на них, на сонных, и истребляете их из пулеметов.

– Эта речь больше годится для агитатора. Вы же, как я понимаю, парламентер. Так давайте вернемся к цели нашей встречи.

– Да, конечно. Слушаю вас.

– Нет, это я хочу вас послушать, господин полковник. Ваши предложения?

– Хорошо, – согласился полковник. – Наше предложение предельно простое. Кончается война. Не берите грех на душу, прекратите этот бессмысленный расстрел.

– Я смотрю, вон там, по подворью, ваши люди подкатили к ограде два пулемета, – сказал Кольцов. – Я так понимаю, вы ведете со мной этот разговор, чтобы выиграть время и организовать оборону.

– У нас нет иного выхода.

– Есть. Один-единственный, причем очень простой. Вы сложите оружие и сдадитесь в плен, – высказал свое предложение Кольцов. – В этом случае гарантирую всем вам жизнь. Ничего иного предложить не могу.

– Меня делегировали с совершенно иным предложением, – сказал полковник. – Может, рассмотрим и его?

– Говорите!

– Вы позволите нам совершенно беспрепятственно покинуть монастырь, и мы растворимся в этих лесах. Что имеется в виду? Люди устали. Они уже больше не враги вам, они уйдут по своим домам.

– Позвольте вам не поверить. Пока в руках у них оружие – они враги, – и Кольцов твердо добавил: – Сожалею, но ничего иного предложить не могу. Только сдачу оружия и плен.

Кольцова стал раздражать этот полковник. Он, конечно, понимал, что окруживших их красноармейцев очень мало, иначе они бы даже не стали вступать в переговоры. Но, к сожалению, они заняли все господствующие высоты, держали под обстрелом весь монастырь, и уйти отсюда с боем сможет только незначительная горстка солдат, которых тут же переловят и перестреляют.

Держал полковник в голове и иной, вполне благополучный, план избежать плена. Надо продержаться здесь, в монастыре, еще двое-трое суток. Это вполне возможно. Тем временем Врангель, который собирался пробиваться по Правобережью Днепра в сторону Польши, изо дня на день окажется здесь и освободит их.

– Вероятно, мы ни до чего не договоримся, – спокойно сказал полковник.

Кольцов знал, что в монастыре белогвардейцы находятся уже около двух недель и вряд ли располагают какой-либо информацией о положении на фронте, а также о продвижении Первой армии.

– Ну что ж! Очень жаль! Подвергнете своих людей бессмысленным страданиям. Но и этого мало, – Кольцов решил блефовать. – Той высокой цели, ради которой вы терпели здесь лишения, уже нет. Она не существует.

– Что вы имеете в виду? – спросил полковник.

– Первая конная армия вчера на рассвете прибыла на Южный фронт. Вам здесь больше делать нечего.

– Это неправда! – вскинулся полковник. Эта новость задела его за живое. – Четыре дня назад моя разведка выходила на конницу Буденного под Фастовом.

– Не знаю. Вероятно, она столкнулась с арьергардами, – равнодушно произнес Кольцов.

– Нет, этого не может быть.

– Это так. Но допустим, что Буденный проходил бы здесь сегодня или завтра. Вам-то что от этого? Вы уже не смогли бы выполнить свое задание. Мы не позволим. Но и освободить вас уже никто не сможет: Врангеля на Правобережье Днепра больше нет. Война заканчивается. Фрунзе скоро поставит в ней жирную точку.

Полковник после этих новостей сразу весь как-то сник, угас, словно на много лет постарел.

– Правда это или нет – не имеет никакого значения. У меня теплилась надежда сохранить жизни солдат, – с усталостью в голосе медленно сказал полковник. – Что ж! Будем обороняться.

Этот вариант меньше всего устраивал Кольцова. На длительный бой он не рассчитывал, боеприпасов у него на несколько часов серьезного противостояния, и на сутки, если белогвардейцы уйдут в глухую оборону. На помощь Буденного он тоже не мог надеяться. Первая конная пройдет здесь в лучшем случае через двое-трое суток.

– Поступайте, как знаете, – безразличным голосом сказал Кольцов. – Согласен, выбор у вас невелик. Но предложение, которое я вам сделал, поверьте, не самое худшее. Ну, предположим, мы вас выпустим. Куда вы пойдете?

– Я же сказал: по домам.

– Неправда. Если с оружием, примкнете к банде какого-нибудь Семенюты, Кныша или Петлюры. Но война кончается, банды будут ликвидированы, вас всех переловят и, по законам военного времени, расстреляют. Плен – единственная гарантия, что останетесь в живых.

Полковник понял: ничего, никаких послаблений он не сможет у этого большевика выговорить.

– Ну что ж, очень жаль, – тусклым голосом сказал полковник. – Я, конечно, передам ваши требования. Но боюсь, это обернется жестоким, до последнего патрона, боем. Изничтожим друг друга, только и всего. А могли бы договориться.

Он намеревался уже уйти, но снова задержал свой взгляд на Кольцове.

– Проклятье! Все время думаю, откуда мне знакомо ваше лицо? Вы не были старшим адъютантом у генерала Ковалевского?

– Да, был.

– Не помните меня?

– Нет.

– Вспомните! Харьков. Встреча союзников, американского бригадного генерала Брикса и француза, генерала Журуа. Я тогда их сопровождал. Ну а дальше: офицерское собрание, банкет…

– Этот день я хорошо помню, – сказал Кольцов. Он не обманывал. В тот день он был на грани провала: его опознал, как красного командира, американский журналист. Кажется, его фамилия была Колен. Этот день Кольцов не мог забыть.

– Вы тогда были штабс-капитаном, и фамилия ваша – Кольцов. Я не ошибаюсь? – напомнил полковник. – Я – Сташевский, тогда был подполковником. Дмитрий Сташевский. Не помните?

– К сожалению.

– Мы тогда с вами так славно пообщались. Пили за дружбу. – И добавил со значением: – За победу пили и за светлое будущее. Куда оно улетучилось, это светлое будущее?

Он решительно встал.

– Извините! Не к месту и не ко времени вспомнилось! Думаю, больше не увидимся! Прощайте!

И, не оглядываясь, полковник пошел к монастырскому подворью, где на заборе повисли осмелевшие белогвардейцы, ожидая результатов переговоров.

Вернувшийся к своим Кольцов присел в своей яме, к нему подтянулись Кириллов, Пятигорец, Бобров, Бузыкин и Калоша. Они тоже с нетерпением ждали возвращения Кольцова и надеялись на хорошие вести. Но Кольцов ничем не мог их порадовать. Вестей не было – ни хороших, ни плохих. И как будут развиваться дальнейшие события, он предсказать не мог.

Вернувшийся к своим полковник Сташевский прошел на середину подворья, и все – и солдаты, и офицеры – тесно обступили его. Кто-то притащил ящик, полковник поднялся на него.

– Ну! Говорите! – с надеждой разом выдохнули несколько человек.

– Я скажу вам совсем не то, что вы хотите от меня услышать! – тихо начал полковник.

Сзади толпящиеся солдаты не услышали его слов, закричали:

– Громче!

– Не те слова, которые надо произносить громко, – сказал полковник, но голос тем не менее повысил: – Они предлагают нам сдаться и гарантируют жизнь. Я не вправе за вас решать вашу судьбу. Решайте сами. Одно лишь могу вам сказать. Мы не сможем осуществить то, ради чего с таким трудом здесь собрались. Большевистская Первая конная прошла стороной и уже вышла к Днепру.

– Этого не может быть! – выкрикнул кто-то из офицеров.

– Не знаю. Допускаю, что меня обманули. Ну и что из того? Мы – в западне. Малой кровью вырваться нам не удастся. Потеряем многих. А разбитым и деморализованным отрядом мы не сможем противостоять Буденному. Такова реальность. Отдайте себе отчет и в том, что мы – в глубоком советском тылу, ни на чью помощь рассчитывать не можем. Даже тех, кто каким-то чудом сумеет отсюда вырваться, в короткое время всех переловят и расстреляют.

То, что сказал полковник, с которым они немало прошли военных дорог, который легко уговорил многих из них на эту авантюрную операцию, обещая им немало благ и привилегий, не укладывалось в голове. Они молча ждали, что полковник все же скажет им что-то обнадеживающее.

После длительной и тягостной паузы полковник продолжил:

– К сожалению, ничего иного я не могу вам сказать. Поскольку здесь нет старшего по званию офицера, хочу поступить, как повелевает устав и совесть: слагаю с себя командование. И великодушно простите меня за все. Я делал все, что мог. Но обстоятельства оказались сильнее меня.

Он спустился с ящика на землю.

Солдаты и офицеры зашумели. Перебивая друг друга, стали высказывать свои предложения, как спастись. Речь теперь шла только об этом.

– Надо дождаться ночи! – выкрикнул кто-то. – Ночью мы их сомнем!

– Да! Дождаться ночи! – поддержали это предложение многие. И все сразу в него поверили. Оно казалось им таким простым и таким бесспорным.

– Вы слышите. Господин полковник! Дождаться ночи! – звучала вокруг разными голосами одна и та же мысль: – Ночью! Конечно же ночью!

– Я устал, – вместо ответа на овладевшую уже всеми спасительную мысль, – сказал полковник. – Пропустите! Немного отдохну!

Солдаты и офицеры расступились. Полковник, опустив голову, прошел к келье, в которой квартировал. Скрылся за дверью.

На ящик встал высокий поручик с «химическими» погонами.

– Хорошая мысль: дождаться ночи. А вы спросили, – он указал вдаль, туда, где за монастырской оградой на них со всех сторон глядели пулеметы, – спросили ли их, позволят ли они нам дождаться ночи?

– Слазь, химический! Пускай штабс-капитан скажут!

На ящик встал кругленький румяный штабс-капитан, покачал головой:

– Никаких утешительных мыслей у меня нет, – и после паузы добавил: – А жить хочется.

И снова все загалдели. Перебивая друг друга, что-то выкрикивали. Мысль о том, что хочется жить, тоже стали обсуждать. Но о том, что надо сдаваться в плен, никто не говорил. Эта мысль пока еще никому не приходила в голову.

В самом разгаре споров неподалеку раздался сухой щелчок, словно кто-то ударил палкой по пустому ящику. И вдруг все подворье затихло. Стояли, не шевелясь. Они уже поняли, что случилось, но все еще не верили в это.

«Химический» поручик протиснулся сквозь толпу, пошел к келье, где жил полковник. Оставив дверь открытой, зашел в келью. И тут же вышел. Стоя на пороге, мелко перекрестился.

Глава двенадцатая

Кольцов ждал: после переговоров они должны были бы принять какое-то решение. Время шло, но на монастырском подворье ничего не менялось. Солдаты и офицеры то потерянно слонялись между кельями, не приближаясь к ограде, то вдруг сбивались в тесную толпу и снова митинговали. Слов было не разобрать, но становилось ясно, что споры становились все более яростными, злыми.

К полудню подворье все еще продолжало гудеть.

– Что они там за базар устроили! – сердито сказал Кириллов.

– Решают, – отозвался Кольцов.

– А может, это… может, малость их поторопим? – предложил Бобров, от скуки в который раз принимаясь тряпицей протирать и без того до первозданной чистоты надраенный пулемет.

– Хитруют. Ночи дожидаются, – обронил Бузыкин.

– Вишь как руками машут, – не отрывая глаз от подворья, сказал Пятигорец. – Я все думаю, как бы поближе к ограде подобраться, послушать.

– Не нужно, – запретил Кольцов. – Пусть помитингуют. Для многих любое решение – не простое.

– Думаете, сдадутся? – спросил Бузыкин.

– Не знаю, – ответил Кольцов. – Подождем.

Прошло еще с полчаса, может быть, с час. Со стороны подворья вдруг раздались несколько редких выстрелов. И спустя недолгое время над оградой поднялось большое белое полотнище, вероятно, часть простыни.

– Эй, там! Хотели бы поговорить! – донеслось со стороны подворья.

Бузыкин посмотрел на Кольцова, тот согласно кивнул головой.

– Нет возражениев! Подгребайте до нас! – крикнул чоновец.

– Только вы пулеметом не балуйте! – попросил парламентер.

– Идите, идите! Раньше надо было бояться!

Солдаты перелезли через забор, пошли к командирской яме. Их было трое. Один, совсем молодой, возможно, подпоручик – погон не было, но следы от них на шинели остались, – нес, как знамя, привязанный к черенку лопаты кусок белой ткани. Двое других были постарше, низкорослые, широкоплечие, в одинаковых полушубках и с одинаковыми лицами. Вероятнее всего, они были братьями-близнецами.

– Здравствуйте! – сказали «близнецы», и все трое поснимали свои шапки. – Кто тут у вас будет старший?

Кольцов поднялся.

– Почему полковник Сташевский не пришел? – спросил он.

– Они не смогли. Преставились.

– Та-ак! – Кольцов вспомнил: при расставании полковник сказал «прощайте». Сказано это было с такой щемящей интонацией, что Кольцов понял: уже там, в приямке, во время переговоров, полковник Сташевский принял решение покончить с собой. Кольцов даже пожалел, что не сказал тогда каких-то нужных ему в те минуты слов. Лишь с сожалением подумал: «Что будет с Россией, если она лишится таких людей?»

– Митрий Митрич был хороший командир, справедливый, не обижал солдат. А, вишь ты, все равно вас боялся, – сказал один из «близнецов».

– Что вы хотите нам сообщить? – спросил Кольцов.

– Мы маленько там у себя помитинговали, и почти все согласные насчет плена. Если по правде говорить, уже надоело воевать, – вступил в разговор второй «близнец».

– Вы что же, близнецы? – не утерпел, спросил Кольцов.

– Та какие там близнецы! Браты! Только он на три года молодее, – сказал старший, которому, видимо, и было поручено вести переговоры. – Зубаревы мы. Оба Прохоровичи. Только он Игнат, а я Савелий.

– Ну что ж, Прохоровичи! Решение разумное, – одобрил Кольцов. – А что, всех не смогли убедить?

– Которые из мужиков, те все согласные. А офицеры оказались несговорчивые. Они, вишь, царю присягу давали.

– Так царя уже давно нету.

– И мы про то же. А они – ни в какую.

– Ну и как же вы теперь?

– Та – ничего. Они тоже уже согласные.

– Постреляли, что ли?

– Та не. Они сами. Окромя двух. Те схватились за пулемет, кричат «Всех перестреляем!». Ну, пришлось! А Василий, – Савелий Прохорович указал глазами на пришедшего с ними подпоручика, – он с нами завсегда согласный.

– Меня офицеры попросили спросить, что с ними будет? – спросил Василий.

– А то же, что и с солдатами, – искренне пообещал Кольцов. – Кто согласится честно воевать, направим в воинские части. А таких, как Прохоровичи, – по домам отправим. Война кончается, без них обойдемся. Пускай внуков нянчат. Вон сколько людей война повыбила. А Россия огромная, рабочих рук всегда не хватало. А теперь – и подавно. – И добавил: – С остальными тоже разберемся. Гарантирую всем жизнь.

– На словах вроде все понятно, – подвел итог Савелий Прохорович. – А как на деле? Куда, к примеру, нести оружие, кому сдавать, и все такое?

Кольцов втайне рассчитывал на капитуляцию белогвардейцев, но за обычной рутинной суетой все организационные действия до конца не продумал. Приходилось решать все на ходу.

– Сколько вас человек? – спросил он.

– Чуть больше пятисот.

– У меня другие сведения. Должно быть больше тысячи.

– Та откуда? – удивился старший Зубарев и обстоятельно доложил: – Там, под Александровском, когда приказ зачитывали, нас много больше было. Может, и больше тысячи. Но пока досюда добирались, кто до большевиков, до вас, извиняюсь, попал, кто до дому подался, а кто уже и здесь пострадал. На последней поверке нас было пятьсот шестьдесят четыре. Девятнадцать вы утречком из пулеметов порешили. Одиннадцать, позже, сами. Вот и считайте.

– Ну хорошо! – Кольцов переглянулся с Кирилловым. – Берите, Петр Степанович, людей, принимайте у них оружие. Ну и все остальное, подлежащее изъятию.

– Я только боюсь, как бы они не передумали, – с опаской проронил Кириллов.

– Не бойтесь! Мы тут в восемь пулеметных стволов как-нибудь за порядком присмотрим! – пообещал Кольцов и выразительно посмотрел на парламентариев.

– Напрасно сомневаетесь, – сказал старший Зубарев. – Которые в живых остались, все согласные.

– Хорошо! Возвращайтесь к своим. Подробно расскажите им о нашем разговоре, – сказал парламентерам Кольцов. – Надеюсь, обойдемся без инцидентов. Скажите всем: у кого обнаружим не сданное оружие, поступим по законам военного времени.

Парламентеры ушли.

Кольцов и все, кто его окружали, уже настолько уверовали в благополучный исход этой истории, что распрямились и уже стоя глядели вслед уходящим парламентерам. А потом и вовсе вышли из ямы наверх.

Кириллов отвел Кольцова в сторону.

– Павел Андреевич, распорядитесь перегнать наш обоз к ближнему от Мельниково туннелю. И два пулемета желательно поставить на телеги, остальные, на всякий случай, пока пусть остаются на местах. И люди мне понадобятся, человек тридцать.

– Хорошо соображаете, – Кольцов широко, по-доброму улыбнулся, может быть, впервые за все эти дни. – А я думал, вы, политработники…

– Политработник я вынужденно. В недавнем прошлом – подпольщик, затем – полевой командир.

– Сожалею, там, в Бериславе, нам как-то не довелось хорошо познакомиться. И очень рад нашей нынешней встрече. Надеюсь, сообразите, как поступать дальше.

– Да что тут соображать. Доведем до Буртов. Там – в вагоны.

– И все? – спросил Кольцов. – Неужели все так просто? А кто вам пришлет вагоны? Где вы сейчас их найдете, столько вагонов? И в какой лагерь отправите военнопленных? Кто согласится их принять? Их ведь не только охранять, но и кормить надо.

– Вот обо всем этом я как раз и хотел посоветоваться, – вымолвил Кириллов, хотя по его обескураженному виду Кольцов понял, что этот, с виду коротенький список вопросов придавил его.

– Остаетесь здесь вместо меня! – твердо сказал Кольцов. – Принимайте оружие, ведите пленных в Бурты. Я же беру с собой Бушкина и отправляюсь в Кременчуг. Попытаюсь там решить все эти головоломные вопросы. Как крайний случай – свяжусь с Харьковом.

Вместе с Кирилловым к монастырскому подворью пошли Матросов, Соколенок и Пятигорец.

Кириллов, на ходу по-хозяйски оглядывая подворье, отыскивал прилегающее к забору открытое пространство.

– Проследите, чтоб оружие складывали здесь, за ограду не перелезали, – указал он Матросову.

– Не сомневайтесь, – четко ответил «сухопутный морячок». – Порядок будет флотский.

Подошли к ограде. Возле нее их ждал молодой парламентер.

– Кто по званию? Как звать? – спросил у него Кириллов.

– Подпоручик Семенихин.

– Я спрашиваю, подпоручик, как тебя звать? Имя?

– Вася, – удивленно ответил подпоручик.

– Будешь нам помогать, Вася. Скажи, есть тут кто старше тебя по званию?

– Штабс-капитан Харченко.

– Ну и как он с солдатами? Что за человек?

– Так он же «химический» штабс-капитан, из сельских учителей. Книжки нам читал, письма за неграмотных писал. Душевный человек. Только командовать не умеет.

– Отыщите мне его.

– А чего его искать! Вон он руками размахивает.

Семенихин позвал его. Пожилой румяный штабс-капитан встал перед Кирилловым, нескладно щелкнул каблуками, доложил:

– Бывший штабс-капитан Харченко.

– Правильно сориентировались. Насчет «бывшего», – похвалил Кириллов пожилого офицера. – Назначаю вас старшим колонны. Поручик Семенихин – ваш заместитель. После того как сдадут оружие, по одному – через туннель. Там выстраиваете людей в колонну. По сто человек в колонне, по четыре в ряд. Походным маршем – на Мельниково, а дальше – до Буртов. Вопросы есть?

– Есть. Как быть с ранеными? – спросил Харченко, напомнив Кириллову, что утренняя побудка не обошлась без крови.

– Сколько их?

– Которые идти не могут – двадцать. Трое совсем тяжелых, этих мы, боюсь, и до Буртов не довезем.

– Что вы предлагаете?

– Лучше бы оставить их всех в монастыре. Люди все же, – сказал Харченко. – Митрий Митриевич, упокойный наш полковник, еще утром с игуменьей договорился, она не возражает.

– Что ж вы меня спрашиваете, если все уже улажено. Конечно, оставляйте.

– Спасибо вам. – И Харченко вновь повторил: – Люди все же.

Как ни старались, но тронулись только к вечеру. Пять охраняемых чоновцами колонн растянулись едва ли не на версту. За каждой колонной следовала телега с пулеметом.

Кириллов не столько боялся группового побега пленных, сколько налета какой-нибудь банды. Такую колонну не спрячешь. Едва они вышли из Мельниково, как впереди них уже понеслась весть и о бое в Матронинском монастыре, и о военнопленных. И Кириллов не исключал, что какому-нибудь бандитскому батьке захочется прославиться.

Но, к счастью, все обошлось без приключений. К утру, изнемогая от усталости и нервного напряжения, Кириллов привел военнопленных в Бурты. Но там их никто не ждал, и никаких вестей от Кольцова не поступало.

Военнопленных с трудом разместили в двух амбарах. С утра до полудня они терпеливо ждали своей участи. Потом начали тихо роптать.

Глава тринадцатая

Кольцов тем временем сидел на телефоне в Кременчуге. Еще с вечера он пытался добыть вагоны, чтобы доставить пленных в Харьков. Там бы он снял с себя эту непосильную тяжесть и ответственность, там пусть другие бы ломали голову над тем, как поступить с этими пятьюстами пленными, чем их накормить, где разместить.

Но даже мудрый бывший портной, а ныне начальник кременчугской железнодорожной станции Маргулис, на которого Кольцов так рассчитывал, ничем не смог ему помочь и даже ничего не посоветовал. Проходящие через Кременчуг составы были доверху заполнены военными грузами и даже в товарных вагонах подвозили к фронту мобилизованную по всей России молодежь. Фрунзе заканчивал подготовку к решительному наступлению на Врангеля, и все, что касалось фронта, имело неоспоримый приоритет. На узловых станциях поклажи, не имеющие военного назначения, сгружались, а вагоны передавались в распоряжение военных комендантов. О военнопленных никто с Кольцовым даже разговаривать не хотел. Не помогали ни просьбы, ни уговоры, ни даже угрозы и предъявление удостоверения полномочного представителя ВЧК.

Оставалась последняя надежда: на Особый отдел ВЧК при Южном фронте, а точнее, на Гольдмана, который занимался всеми чекистскими хозяйственными делами.

Но Гольдмана нигде не могли найти. Он отозвался лишь к обеду. Кольцов подробно поведал ему обо всех своих приключениях, изложил свою нынешнюю проблему: на станции Бурты под охраной находится больше пятисот плененных им белогвардейцев. Они уже около суток не кормлены, их надо доставить в Харьков для решения дальнейшей судьбы.

Гольдман думал недолго.

– Слушай меня внимательно, Паша. Нам сейчас здесь, в Харькове, не до твоих белогвардейцев. Надеюсь, сам понимаешь, почему. Ни теплушек, ни даже товарных вагонов ни я и никто другой достать тебе не смогут. Выкручивайся сам.

– Хороший совет, ничего себе! – иронично отозвался Кольцов.

Гольдман пропустил эту реплику Кольцова мимо ушей.

– Был бы ты где-то поближе, возможно, я тебе бы помог. Но до Кременчуга мой авторитет не дотягивается. Постараюсь договориться с военным комендантом Кременчуга, чтобы выслали в Бурты полевую кухню.

– Я с ним говорил.

– И что?

– Отказал. По той же причине: вагоны нужны исключительно для военных грузов.

– Он прав. Своих людей к фронту с трудом перебрасываем.

– Эти тоже уже не чужие. Они – военнопленные.

– Вот именно. Ты – не бонна. И они – не гимназисты, а плененные белогвардейцы, – жестко произнес Гольдман. – Ситуация сам знаешь какая… не до гуманизма.

– Не совсем вас понял.

– Подумай – поймешь.

Кольцов, конечно же, понимал, куда клонит Гольдман. Но не верил, не хотел верить, что это может предлагать добрейший, веселый, всегда готовый прийти на помощь Исаак Абрамович Гольдман. Или Кольцов что-то недослышал? Или не совсем его понял?

– Я прошу совета! – раздраженно сказал в телефонную трубку Кольцов. – Если не помощи, то хотя бы совета!

– За советом обратись к военному коменданту Кременчуга, он там ближе. Он подскажет. Надеюсь, ты не все патроны израсходовал. Я тебе с хорошим запасом выдал.

Вот теперь Кольцов все понял. Теперь все стало на свои места.

– Я не стану расстреливать! – с отчаянием закричал Кольцов, хотя и услышал, что на том конце Гольдман уже положил трубку. – Я не палач! Я не умею убивать безоружных!

Он еще долго продолжал держать трубку возле уха, словно надеялся снова услышать голос Гольдмана и тот скажет, что Кольцов неправильно его понял.

Но трубка молчала. И он, наконец, медленно повесил ее на рычаг.

Круг замкнулся. Надо было возвращаться в Бурты. Там ждали хороших вестей. Но хороших вестей он привезти не мог. Их просто не было.

– Можно, я скажу? – спросил Бушкин.

– Говорите, Бушкин, – устало сказал Кольцов. – Возможность слушать – это то единственное, что у меня еще остается.

– Попали мы как-то в засаду, – начал Бушкин.

– «Мы» – это кто?

– Наш бронепоезд. И Лев Давыдович с нами. Впереди разрушенный мост, а сзади рельсы подорвали. Ни взад, ни вперед. Спасибо, наши подоспели, выручили. Человек четыреста беляков в плен взяли. Куда их девать? Лев Давыдович велел им подорванный путь исправить. Потрудились, исправили. А дальше что? Пострелять, и только. А уже и жалко их стало. Они ведь для нас старались.

– Ты мне всю эту жалостливую историю пропусти! – нетерпеливо сказал Кольцов. – Дело говори. Времени для бесед у нас нет.

– Я – дело. Лев Давыдович перед ними выступил. Вот умеет человек говорить! Ни одному артисту так не под силу. Другой раз даже у меня слезу вышибал. Так вот! После речи Льва Давыдовича все они захотели в Красную армию влиться. Ну, командир полка фильтрацию, как положено, произвел. Ну, отделил мужиков от интеллигенции. Мужиков большинство оказалось. Как и у наших. Пропорция примерно та же. Мужик ведь не за власть воюет. Он – за землю, за справедливость. Отфильтрованные мужики полк пополнили. А с интеллигенцией командир полка беседу провел, с каждым в отдельности разобрался. Откровенных врагов человек пять оказалось. А остальные, вроде нашего подпоручика Алехина, «химические» офицеры. Куда ветер подует, туда они и клонятся. Тоже рядовыми в полк влились. Ну а тех пятерых, конечно…

– Замысловатая история, – грустно усмехнулся Кольцов.

– А чего! – не согласился Бушкин. – Отфильтруем мужиков, выдадим справки, что они до фронта добираются. Печать начальник станции Бурты поставит. И пусть идут… пехом. Народ прокормит.

– Ну да! Так они и пойдут на фронт!

– Может, кто и не пойдет. У кого на нашей стороне дом или какая родня. Ну и те, конечно, у которых руки по локоть в крови. Все равно и они никуда не денутся. Справедливая пуля и их найдет.

– А что, есть и такая?

– А то как же! Каждому воздается по делам его. Война кончается. Гречкосеи скоро нужнее солдат станут. Вон как земля пулями засеяна. Ну а тех наших, кто после фильтрации не покажется, военному коменданту Кременчуга сдадим. Пусть он с ними разбирается. Мы с вами главное дело сделали. Пусть и они чуток потрудятся. А может, у нас таких и не окажется. Одиннадцать, помните, застрелились?

– Ну что ж. Пожалуй, – задумчиво согласился Кольцов. – Ничего другого мы все равно, кажется, не придумаем. Да и времени ни на что другое у нас уже нет.

Совет Бушкина и вправду оказался дельным.

Почти сутки у них ушли на так называемую фильтрацию. Можно предположить, что Кольцов провел ее совсем не так, как должно проводить. Отпустили всех, потому что ни один из пленных не отказался воевать на стороне красных. Может, кто и слукавил. Да ведь в душу каждому не заглянешь. А расстреливать в конце войны безоружных Павел не считал возможным.

Так все они, строем, но уже без охраны, пешком двинулись в сторону Александровска, в сторону Южного фронта, готовящегося к генеральному наступлению. Командиром этого вновь образовавшегося полка Кольцов назначил все того же бывшего штабс-капитана Харченко, снабдив его необходимым документом – одним на всех, – скрепленным печатью начальника станции Бурты.

Значительно позже Кольцов узнает, что Харченко без потерь привел свой полк в Александровск. Там он влился в Пятьдесят первую стрелковую дивизию под руководством Блюхера и героически проявил себя в самом конце войны, при овладении Турецким валом.

Освободившись от военнопленных, Кольцов тепло попрощался со своими новыми друзьями, с которыми провел несколько опасных и тяжелых дней, и выехал в Харьков.

Перед самым отъездом из Кременчуга он узнал от Маргулиса, что Первая конная армия, предупрежденная его посланцами о белогвардейской засаде, стороной миновала Матронинский монастырь и уже вышла в район Берислава и Каховки.

Через сутки вся чекистская команда Кольцова без всяких потерь вернулась с боевого задания в Харьков. Их никто не встречал, было не до этого.

Глава четырнадцатая

Был вечер. Кольцову не хотелось ехать в гостиницу. Не хотелось встречаться с Гольдманом и продолжать этот обидевший его, но теперь уже бессмысленный разговор.

Бушкин жил у Ивана Платоновича, и Кольцов, посоветовавшись с ним, тоже решил нагрянуть к Старцеву. И не пожалел об этом. Старцев очень обрадовался и их возвращению, и их столь позднему визиту к нему.

Иван Платонович провел их в гостиную. Однако попросил особенно громко не разговаривать.

– У вас кто-то ночует? – спросил Кольцов.

– Почему – ночует? Живет.

– Неужели подпоручик Алехин все еще у вас?

– Алехин оказался хитрецом. Сбежал. Ночью. Оставил записку.

Иван Платонович подошел к буфету и извлек из какого-то ящика обрывок газеты, передал его Кольцову.

– Извольте ознакомиться.

– «Господа! Или товарищи. Возникли сомнения. Да не все ли равно, – вслух с трудом прочитал Кольцов написанное карандашом между газетных строк. – Благодарю вас за гостеприимство, а, возможно, и за спасение. Обещаю, воевать больше не буду, и никто меня после всего этого не заставит. Попытаюсь добраться домой, в Бронницы. Извините, ухожу по-английски. Такое время. После войны, если буду жив, обязательно вас навещу. Да хранит всех вас Господь!». – И, вернув записку Старцеву, Кольцов сказал: – Дурак!

– Но почему? – удивился Иван Платонович.

– Потому, что домой он не доберется. Его снимут с поезда уже на какой-нибудь ближайшей станции – и расстреляют. Расстреляют без суда и следствия, просто так, потому что все торопятся, и ни у кого нет времени, чтобы в чем-то разбираться.

– Но что же можно сделать? – заволновался Иван Платонович.

– К сожалению, ничего, – сказал Кольцов и поднял на старика глаза. – Так кого вы от нас прячете? Наташу? Юру? Красильникова? Кого?

– Не угадали. Идемте. Только тихо.

И они, мягко ступая, двинулись вслед за Иваном Платоновичем. Он нес впереди себя лампу.

Они вошли в спаленку и на кровати, еще несколько дней назад принадлежавшей Бушкину и которая потом на одну ночь была отдана сбежавшему подпоручику Алехину, теперь спал незнакомец. Его лица не было видно. В квартире было прохладно, и он с головой укутался в тяжелое одеяло. Выглядывали из-под него только босые детские ноги.

Иван Платонович передал лампу Бушкину, а сам заботливо укутал босые ноги и затем слегка сдвинул одеяло с лица. Ни Кольцов, ни Бушкин не сразу узнали своего недавнего знакомого. Они видели его в тяжелом кожухе и большой мохнатой барашковой шапке. Да, это был он, бывший бандитский коновод Вадим Сергачев, который мечтал добраться до Крыма, туда, где всегда лето.

Мальчишка тихо посапывал и был, как и все дети, очень трогательный во сне.

Бушкин неловко наклонил лампу, и свет высветил лицо мальчика. Он заворочался и открыл глаза. Ничего не понимая, стал настороженно рассматривать лица склонившихся к нему мужчин, затем улыбнулся и тихо сказал:

– Мне папка приснился. Будто идем мы с ним по саду, и солнце бьет нам в глаза…

Он немного помолчал, пристально рассматривая лицо Кольцова, и улыбнулся:

– А я вас узнал. Вы – командир.

– Да.

– Вы уже вернулись?

– Вернулись. Но ты, пожалуйста, спи. Мы с тобой завтра обо всем поговорим.

В гостиной, за чаем, Иван Платонович рассказал историю появления здесь мальчишки. Его сюда привел поздно вечером Гольдман. Он уезжал куда-то на сутки по каким-то своим неотложным делам и уже не успевал отправить его в Основу, к Павлу Заболотному.

За день общения мальчишка так понравился Старцеву, что он твердо решил оставить его у себя. Тем самым он избавлялся от одиночества и жизнь его приобретала некий новый смысл. Впервые за долгое время Кольцов увидел энергичного, помолодевшего и почти что счастливого Ивана Платоновича.

Но на этом счастливый вечер не кончился. Судьба словно решила воздать Павлу добром за все последние, исполненные треволнениями, дни. В дверь позвонили, и на пороге встал Гольдман. Павлу не хотелось в этот вечер с ним объясняться, поэтому он и поехал к Старцеву.

Но избежать разговора с Гольдманом ему не удалось. Уже с порога он громко радостно заявил:

– Мне еще днем сказали, что вы возвращаетесь. Вечер, все пришли, а тебя в гостинице нет. Где можешь быть? Конечно же у Ивана Платоновича.

– Ну и не шумите! – сухо сказал Гольдману Кольцов.

– Ах да! Твой мальчишка! – и, перейдя на шепот, продолжил: – Толковый паренек. Без всяких приключений разыскал меня. А уже вечер, и у меня на завтра поездка в Белгород. Ничего умнее не мог придумать, привез его вот к Ивану Платоновичу. А теперь забрать не могу. Не отдает.

– И не отдам. Ни тебе, ни Павлу! А спасибо обоим скажу! – отозвался Старцев.

– Видишь, как хорошо все обернулось, – сказал Гольдман Кольцову. Всем своим видом и словами он всячески пытался если и не вызвать Кольцова на разговор, то хотя бы получить ответную улыбку.

Но Кольцов был мрачен. Он даже не до конца понимал, прав ли он в своем гневе на Гольдмана. Да, идет война. На войне людей убивают. Иногда убивают невиновных. Как правило, не по злому умыслу, а по ошибке, по стечению обстоятельств. Но он не мог даже предположить, что Гольдман когда-либо предложит ему участвовать в расстреле полутысячи человек. Фактически участвовать в казни, так как люди были безоружны. Что за обстоятельства заставили Гольдмана принять такое решение? И бывают ли такие обстоятельства, которые могут оправдать такую казнь?

Кольцов не хотел затевать этот разговор сейчас, понимая, что он будет длинным и тяжелым. Не исключал, что может дойти до ругани, оскорблений. И потому молчал.

Но молчание Кольцова не устраивало Гольдмана. Он пытался вызвать его на разговор.

– Ты спроси у меня, Паша, где я позавчера был?

– В Белгороде, вы уже сказали, – сухо ответил Кольцов.

– А, может быть, ты поинтересуешься, зачем я ездил в Белгород? Что я там забыл? – с какой-то скандальной настырностью продолжал допрашивать Гольдман Кольцова.

Кольцов тем не менее не стал поддерживать эту словесную игру. И Гольдман сдался.

– А поехал я туда, Паша, чтоб впопыхах не расстреляли твоего протеже!

– Кого еще? – не выдержал, спросил Кольцов.

– Подпоручика твоего, Алехина. Его там прихватили и едва не шлепнули. Благо, когда он ушел от Ивана Платоновича, я передал по линии в ту и другую сторону, что б сообщили, в случае, если такого поймают. Знал, далеко не уйдет. Подумал, если двинет в сторону фронта – палец об палец не ударю. Ну а если к себе в Бронницы направится, заберу.

– Ну и где он сейчас? – Кольцов постепенно оттаивал, и это почувствовал Гольдман.

– Ты куда просил его отправить?

– В Мерефу.

– Он – в Мерефе. У Фомы Ивановича, как ты и велел.

– Не сбежит снова?

– Не, не сбежит, – уверенно сказал Гольдман и, немного помявшись, виноватым голосом добавил: – Ты извини меня, Паша, но я все ему рассказал. И про тебя, и про нас, и про тот спектакль, который мы ему устроили. Вынужден был.

– Ну и что он?

– Плакал. Как дитё малое плакал. Но, кажется, что-то понял. Или начал понимать. Ждет тебя. Вот только ответь мне, зачем себе столько хлопот прибавляешь? Их и так у тебя полно.

– Не знаю, – пожал плечами Кольцов и задумчиво добавил: – Должно быть, не могу жить иначе.

Вечер провели тихо. Впервые едва ли не с начала Гражданской войны Кольцов почувствовал тепло домашнего очага, легкость на душе от схлынувших забот, сладость беззаботной беседы ни о чем под тихое, уютное пение самовара.

Даже под Парижем, во время встречи с Таней, он, ощущая безмерное счастье, все же был напряжен и всем своим естеством, душой и телом, ощущал чужбину. Каждую минуту могло все рухнуть.

Здесь же, в Харькове, в кругу друзей он ощущал какую-то незыблемость, устойчивость жизни и надеялся хоть несколько дней провести в атмосфере тишины и покоя, отдохнуть после всей этой многолетней военной кутерьмы.

Но на рассвете следующего дня, 28 октября 1920 года войска Южного фронта двинулись в наступление. Соединившись на линии Мелитополь – Серогозы – Каховка – Британы, они стали теснить Врангеля. Натиск был такой мощный, что Врангель не устоял, начал спешно отводить свои войска на юг, к Крыму, чтобы там закончить своевременно не завершенное переформирование, и вновь двинуться против Фрунзе. Или уж, на крайний случай, запереться в Крыму, отсидеться там до весны и с наступлением первых оттепелей вновь, с новыми силами, выступить.

И Кольцов понял, что с отдыхом в тишине и покое придется повременить.

Content

Игорь Болгарин
Адъютант его превосходительства
Миссия в Париже

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая