Феликс Кривин

Гиацинтовые острова

Быль и фантазия

(вступительное слово)

Несколько лет назад мне была предоставлена возможность дать юмористический комментарий к серьезным научно-популярным статьям в подготавливаемом к печати сборнике «Эврика-70». Архимед, выскакивающий из ванны со своим знаменитым криком «Эврика!», давно уже стал символом — научных открытий, — вот и тут, на титульной странице сборника, он был изображен так же: в нетерпеливом порыве, который помешал ему хоть как-то прикрыть свое замечательное открытие. Это было смешно. Смешны были и рисунки, сопровождавшие текст, но какой тут возможен юмористический комментарий? Спорить с научными истинами? Или восхищаться ИМИ?

Так появился на свет Внук Архимеда, несерьезный молодой человек, пошедший явно не в своего дедушку. О науке он имел смутное представление и в ответ на знаменитое дедушкино «Эврика!» возражал скептическим и мерзким: «Э, ври-ка!»

Внук Архимеда внимательно читал статью за статьей и время от времени отпускал свои явно ненаучные комментарии. Его, например, поразило, что противостояние Марса Земле — 78 миллионов километров, а великое Противостояние — всего лишь 55. Неужели чем ближе планеты между собой, тем больше они противостоят друг другу?

Это наталкивало на грустные размышления. Вспоминались отношения с дедушкой.

Потом он читал о физических частицах, которые наращивают массу, ускоряя движение, и думал, что человеку это трудно понять, потому что человек наращивает массу как раз в состоянии неподвижности. Противоречие? Да. Возможно, мы, люди, не то наращиваем, и это мешает нам приблизиться к скорости света…

А что мы должны наращивать? Ведь частицы тоже наращивают массу, разница лишь в том, что они наращивают ее в движении, а мы — в покое. Но, с другой стороны, им, частицам, нужно спешить, у них короткая жизнь… И Внук Архимеда представил себе короткую жизнь вычитанного из комментируемого сборника Позитрония.

Позитроний живет миллиардные доли секунды, и в начале этой краткой своей биографии он, как и все, мечтает и строит планы на будущее:

— Когда-нибудь, через миллиардную долю секунды, я себя покажу, я себя проявлю по-настоящему!

И в середине краткой своей биографии Позитроний старается не унывать:

— Ничего, пусть пройдет еще миллиардная доля секунды!

А в конце своей биографии Позитроний вспоминает:

— Да, бывало… Две-три миллиардных назад… Как быстро проходят они — миллиардные доли секунды!

Сидя над рукописью «Эврики-70», я чувствовал, как все больше Внук Архимеда вытесняет из меня всех прочих внуков, а также сыновей и отцов. Я уже смотрел на науку его глазами. Точнее — его близорукими глазами.[1]

Да, конечно, ничего нет удивительного, что мягкое олово приобретает твердость в соединении с еще более мягким графитом. Потому что когда видишь еще более слабого… Часто силу рождает слабость, слабость, которую хочется защитить. Может быть, с этого и началась история нашей планеты…

Прочитав статью о землетрясениях, Внук Архимеда высказал неожиданную мысль: не мудрено, что Земля так трясется над своей внешностью — где-то что-то сглаживает, что-то приподнимает и приспускает. С годами приходится тратить все больше усилий, чтобы выглядеть не хуже, чем миллиард лет назад… Земля не знает ни минуты покоя: все-таки это неравный бой — бороться со временем, это очень тяжелый бой… Но зато поглядите, как выглядит наша Земля: разве ей кто-нибудь даст ее миллиарды?

Все эти выводы были совершенно не научны, и ни одна из этих мыслей не вытолкнула бы Архимеда из ванны и не заставила бы бежать по городу с криком: «Эврика!» Но Внук Архимеда и не рвался бежать по городу. Его комментаторская деятельность требовала усидчивой, кропотливой работы.

Статья об устройстве надувного колеса особенно остро нуждалась в комментариях.

Тут происходит вот какая любопытная вещь.

Камера раздувается под давлением воздуха, который сжимается под ее давлением. Воздух сжимается — но стремится он к расширению. Камера раздувается — но ей хотелось бы сжаться…

Желаемое и действительное… Только их вечное несоответствие обеспечивает прочность и действенность колеса.

Так продвигалась эта работа. К концу ее Внук Архимеда почувствовал себя повзрослевшим и даже как бы постаревшим: некоторые его комментарии были настолько серьезны и даже научны, что напоминали высказывания дедушки. Так, комментируя статью о будущем наук, Внук Архимеда писал без тени юмора:

«Будущее принадлежит физике. Будущее принадлежит химии. Будущее принадлежит биологии. Археологии принадлежит прошлое.

Можно сказать, что прошлое — это будущее археологии, а будущее ее — это прошлое, которое ей предстоит раскопать. Поэтому археология — это наука наук: идя в будущее, у прошлого спросите дорогу…»

Иными словами, спросите у дедушки.

Таким образом, начав с опровержения дедушки, Внук Архимеда пришел к его утверждению, проделав вполне закономерный и естественный путь.

Затем прошло много времени. Не столько, сколько прошло после дедушки Архимеда, но достаточно много времени. «Эврика-70» давно вышла в свет и была прочитана, а частично даже забыта читателями, а я все не мог избавиться от Внука Архимеда. Я чувствовал, что он сидит во мне, этот чужой внук, и побуждает меня к своей легкомысленной деятельности.

— Я тут достал одну книжку… По кибернетике… Читается, как роман… Может, прокомментируем?

Иногда он являлся ко мне один, а иногда приводил целую компанию. Да, Внук Архимеда обзавелся компанией. Однажды с ним пришел эксцентричный молодой человек, которого он представил как Внука Брэма.

— Нет, вы только послушайте, что я прочитал у Конрада Лоренца, — сообщил Внук Брэма прямо с порога. — У высших животных потребность и способность причинять разрушения возрастают прямо пропорционально степени их разумности…

Тут же он что-то свалил с этажерки, продемонстрировав свою возрастающую разумность.

— А как вам нравятся самцы Дарвиновых вьюрков? Они токуют у чужих гнезд, ну совершенно как люди. Живет в гнезде какой-нибудь супруг, который свое уже оттоковал, и вдруг у его гнезда появляется какой-то чужой вьюрок и начинает токовать с его супругой. Что вы на это скажете?

Я ничего не мог сказать, потому что он не дал мне вставить ни слова. Он рассказывал о каком-то кальмаре Дозидикусе, и я даже позавидовал этому кальмару, потому что у него, как выяснилось, нервы восемнадцатимиллиметровой толщины. И все же я терпеливо его выслушал.

А однажды пришел задумчивый молодой человек, в котором я не сразу узнал Внука Коперника, и предложил мне написать книжку под названием «Накоротке со Вселенной».

Я даже смутился:

— Ну что вы, я со Вселенной вовсе не накоротке, вы путаете меня с вашим дедушкой.

— Земля является частью Вселенной, а каждый из нас является частью Земли, — спокойно объяснил Внук Коперника, — Неужели вы думаете, что часть не связана с целым?

Это было просто и вместе с тем убедительно. Я почувствовал, что у меня налаживается прямая связь со Вселенной. Ведь если Земля — наша мать, а Галактика — наша бабушка, то Вселенная — наша прабабушка. Прямая родственная связь.

— Вы не обижайтесь, — сказал Внук Коперника, — но каждый человек чем-то похож на Вселенную. И может быть, когда нас еще не было у нашей Вселенной, в ней уже жили наши черты.

— А может, мы потому и появились на свет, что во Вселенной уж слишком много накопилось человеческого и она должна была выразить себя в человеке? — сказал Внук Брэма, пытаясь перевести разговор на эволюционное развитие видов.

Так я стал писать книжку «Накоротке со Вселенной». Но меня все время отвлекал Внук Брэма, которому не терпелось комментировать биологические статьи. В результате, начиная писать о созвездии Зайца, я кончал обычным зайцем, а Большая Медведица у меня почему-то впадала в спячку. Внук Брэма торжествовал.

— Я в детстве любил сказки о животных, но потом я понял, что в них много выдуманного, — делился со мной Внук Брэма. — Почему в сказках заяц считается трусом? Только потому, что он использует ноги для обороны, а не для нападения? А ведь вы знаете, эти ноги иногда побеждают даже орла, когда заяц вынужден вступить с орлом в единоборство. Да, заяц проявляет чудеса храбрости, когда у него нет возможности проявить трусость. Просто его обычная позиция — это позиция обороны, а не нападения. Обороны при помощи бегства.

От зайца Внук Брэма перешел к ослу, известному своей сказочной глупостью, и сообщил, что осел, как утверждает наука, очень умное животное. Правда, дикий осел. А глуп — домашний осел. Однако науке пока еще неизвестно: то ли он поглупел оттого, что его одомашнили, то ли одомашнили только самых глупых ослов.

— Свинью сказки тоже представляют недалекой и ограниченной, — продолжал Внук Брэма развенчивать свои детские увлечения. — Я вот все думал: почему ее считают ограниченной? Может быть, потому, что она не может понять простой истины: чем скорее растолстеешь, тем скорее помрешь? Да, свинья толстеет не по разуму, и это кончается для нее трагично. Но разве она одна толстеет себе во вред? И разве — можно спросить у тех, кто толстеет себе во вред, — разве это свидетельство ограниченности? А между тем на одном из конкурсов на сообразительность свинья заняла четвертое место, опередив даже собаку.[2]

Внук Брэма считал, что сказки о животных слишком далеко ушли от действительности и настала пора их вернуть, подчинить фантазию научным данным.

— А не станут ли сказки от этого скучней?

— Ну что вы! Они станут еще остроумней! Ведь природа, вы знаете, в достаточной степени остроумна, хотя у нее никогда не бывает бесцельного юмора. Вот допустим: краб кроит себе костюм. Это смешно? Смешно. Но это не пустая шутка природы, потому что крабу нужен костюм в целях маскировки. Или: крокодилята, еще находясь в яйце, зовут своих матерей. Это тоже имеет смысл: в своей кровожадной повседневности крокодилицы не должны забывать о потомстве.

Да, природа ничего не сочиняет, но многое рассказывает… И плывут речные угри через океан в далекое и удивительное Саргассово море, и плывут молодые кайманы на своих гиацинтовых островах, и летит на север розовая чайка, в то время как другие птицы спешат улететь на юг… И живет где-то синяя птица, тоже реальность, а не фантазия — птица из семейства дроздовых, из отряда воробьиных, надотряда типичных птиц… Синяя птица — типичная птица, и ее можно встретить, если хорошо поискать. Если не испугаться высоких гор, острых скал и глубоких ущелий, — синяя птица живет в труднодоступных местах, путь за синей птицей не прост, даже если синяя птица — из простого семейства дроздовых.

Книжка «Накоротке со Вселенной» подвигалась медленно: я никак не мог вырваться во Вселенную за всеми этими земными делами. Животный мир Земли прочно меня держал, и в нем все явственнее проступали черты человеческие — именно те черты, которые делают научный факт интересным литературе.

Так была написана эта книжка.

Но книжку мало написать, ей еще надо придумать название.

На помощь пришел мой старый, испытанный друг — Внук Архимеда. Видимо, заботясь о том, чтобы книжка не ограничивалась миром животных, а впоследствии была распространена на другие науки, он предложил всеобъемлющее, хотя и загадочное название: «БИФЫ».

— Что такое БИФЫ?

— Слово БИФ, — пояснил Внук Архимеда, — происходит от слова БИТ, обозначающего в науке единицу информации. Замена всего лишь одной буквы придает этому научному термину дополнительное значение, и теперь его следует понимать как единицу Информации и Фантазии. В качестве литературного жанра БИФ не следует путать с МИФОМ, поскольку своими корнями он уходит не в историю, а в естественные науки. Соединяя единицу научной информации с единицей информации фантастической, БИФ рождается сам, неся в себе уже две единицы.

Такое объяснение показалось мне убедительным, и я отметил, что у Внука Архимеда выработался вполне научный стиль. Время идет, и внуки превращаются в дедушек…

Но дать книжке название «БИФЫ» я все же не решился. Я вспомнил о розовой чайке, летящей к полюсу, о молодых кайманах, уплывающих на гиацинтовых островах, и подумал, что им не захочется никуда ни плыть, ни лететь, если книжка будет называться так сухо и невыразительно: «БИФЫ».

Поэтому я назвал книжку «Гиацинтовые острова», — пусть уж на меня не обижается Внук Архимеда и пусть не обижаются внуки других ученых, а также сами ученые. Но где только было возможно, я старался придерживаться и научной аргументации, и научного стиля и не жертвовать научными истинами ради всем известных простых человеческих истин.

В этом огромном мире

В этом огромном мире

(трактат)

Если пустить земной камешек по Вселенной, то он испытает немало радостей и разочарований. Вдруг на какой-нибудь далекой планете или звезде выяснится, что вес его составляет несколько тонн (не несколько граммов, как было у него на Земле, а несколько тонн, — вот где по-настоящему его оценили!). Но зато на другой планете или звезде камешек будет весить несколько миллиграммов. Где же истина?

Камешку может показаться, что истина там, где вес его измеряется тоннами, и он будет возмущаться порядками тех планет, на которых у него отобрали последние граммы. Но где истина, он все равно не поймет, потому что будет измерять ее только собственным весом.

И не станет камешек гигантом в мире звезд, он не станет даже карликом в мире звезд, поскольку у звезд хватает своих и гигантов, и карликов.[3]

Да, среди звезд, как это ни парадоксально, встречаются не только гиганты, но и карлики, и даже карликов значительно больше, чем гигантов. Конечно, быть гигантом среди карликов нелегко, но еще тяжелей быть карликом среди гигантов, маленькой звездочкой среди огромных светил.

Белым карликам, маленьким белым звездочкам, приходится особенно тяжело: каждый камешек на них весит тонну. А скала? А гора?

В этом есть большая несправедливость. Огромным звездам, которым любая ноша легка, достается ничтожный груз (тот же камешек весит там миллиграммы), а вся тяжесть выпадает на долю маленького белого карлика. И жизни на нем нет никакой, потому что каждая жизнь на нем весила бы тысячи тонн (если б могла существовать, находясь в расплавленном состоянии).

А ведь когда-то и карлик был огромной звездой. Огромной рыжей звездой — это он с годами так побелел и сжался. И теперь ему все тяжело — даже простой камешек. Но если взять во внимание не габариты, а самую сущность, удельный вес, — о, по своему удельному весу белый карлик настоящий гигант, тогда как любой гигант по своему удельному весу — карлик.[4]

Наше Солнце тоже является карликом, хотя с Земли оно кажется нам самой яркой звездой. Потому что все другие звезды не только далекие, но и чужие. А много ли света даст чужая звезда? Возьмите Сириус: самая яркая звезда, но много ли Земле от него света? В десять миллиардов раз меньше, чем от нашего, пусть не слишком яркого, Солнца. И все звезды вместе взятые дают Земле света в сто миллионов раз меньше единственной нашей звезды, которую мы называем Солнцем. И никакую другую звезду мы Солнцем не назовем.

Не так-то просто быть Солнцем. Не зная отдыха, светить и гореть, проявлять постоянную активность. Активность Солнца тоже не всегда одинакова, и в его положении это понятно. Бывают такие периоды, когда Солнцу кажется, что все вокруг хорошо, до того хорошо, что и желать нечего. На Земле жизнь идет своим чередом, на других планетах не идет, но у них свои достижения. Юпитер, например, в тысячу раз больше Земли, в триста раз тяжелей Земли, а вертится намного быстрей Земли: всего за десять часов успевает вокруг себя обернуться. Меркурий пока обернется, пройдет почти сто дней, наполеоновский срок, но зато на Меркурии теплынь — плюс 400 градусов. У Венеры тоже теплынь, и все было бы хорошо, если бы Венера не вращалась в противоположную сторону, не шла против всех, в том числе и против Солнца. Но зато у Венеры неплохая атмосфера. Не такая, как у Земли, но все-таки подходящая. Правда, не для жизни.

У каждого свои достижения, радуется Солнце, и ему кажется, что все вокруг хорошо, до того хорошо, что лучшего и желать нечего. И оно светит ровно, без вспышек, и нет на нем ни единого пятнышка. Все хорошо. Все вокруг хорошо, и незачем проявлять активность.

Но проходит немного времени, и на Солнце появляются пятна. Затем следует первая вспышка:

— Почему у Юпитера двенадцать спутников, а у Венеры и Меркурия ни одного?

Тут начинается серьезный разговор: разоблачение Юпитера.

Юпитер живет широко — если судить по его орбите, а главное, по излучаемой им энергии. Юпитер излучает в три раза больше, чем получает от Солнца. Вот как он широко живет.

Все планеты живут за счет того, что получают от Солнца, и больше им взять неоткуда, если они, конечно, не нарушают законов (закона излучения, закона теплообмена, закона превращения энергии). А Юпитер? Откуда он все это берет?

— Я кручусь, — объясняет Юпитер.

Ну, это положим, все мы крутимся, все до единой планеты. Даже само Солнце — и то крутится. Иначе в нашей Вселенной не проживешь. Однако мы не можем себе позволить расходовать больше, чем получаем. А Юпитер себе позволяет. Каким образом?

— Я кручусь, — объясняет Юпитер.

Солнце все больше покрывается пятнами: Венера крутится не в ту сторону, на большинстве планет адский холод, жизни нет, а тут еще Юпитер… Хорошо, допустим, он крутится. Допустим даже, он крутится быстрее всех планет. Что греха таить, некоторые у нас еще крутятся медленно, месяцы пройдут, пока они вокруг себя обернутся (та же Венера, например, или тот же Меркурий). А Юпитер оборотлив. Уж так оборотлив! Не мудрено, что у него двенадцать спутников: спутники сами знают, вокруг кого им вертеться. Разве это не естественно? Так было и так будет всегда…

Солнце постепенно успокаивается. Это ничего, что Юпитер такой оборотливый: в конце концов, не вечно жить за счет Солнца, пускай приучаются, изыскивают собственные средства…

Все нормально. И если у нас кое-где еще свирепствуют холода, то кое-где (например, на Меркурии) уже достаточно жарко. И если кое-кто еще вращается медленно, то кое-кто уже вращается быстро… Солнце совсем успокаивается, ему опять кажется, что все вокруг хорошо.

А разве не хорошо? Взгляните на Землю, особенно со стороны. Не так просто взглянуть на Землю со стороны, но в последнее время появилась такая возможность. И если взглянуть на Землю со стороны, то сразу поймешь, что это самая прекрасная планета в космосе, по крайней мере, в обозримом его пространстве. Да и вблизи Земля хороша, — во всяком случае, на ней приятней жить, чем на каком-нибудь Сатурне или Меркурии.

Справедливости ради следует отметить, что так было не всегда, были и на Земле времена, когда на ней буквально не было жизни.

Не было тогда на Земле ни океанов, ни рек, ни озер. Первые дожди падали на раскаленную Землю. Может быть, они надеялись, что на Земле уже есть вода, но, не застав на Земле воды, дожди сбегали обратно, в свои облака, и давали себе зарок больше никогда не возвращаться на Землю. Но они возвращались, опять и опять возвращались на Землю, и испарялись, и снова возвращались на Землю, пока не появился на ней первый ручеек, затем первое озеро, первый океан… И тогда-то кончилась спокойная жизнь Земли, кончилась ее мертвая жизнь, какой живут ее соседи по космосу.

Океан и суша обмениваются ветрами. Вот уже миллиарды лет они обмениваются ветрами, и нет между ними спокойных, безветренных отношений. Суша уже потеплела, а океан еще холоден: и дуют ветры с океана на сушу. А когда океан потеплеет — суша остынет: и дуют ветры с суши на океан.

Им бы одновременно потеплеть, и сразу б на Земле стало спокойно. Не дули б ветры. Не собирались бы над Землей облака. Не лили б на Землю дожди, и реки не текли б в океан. Ничего б не росло — ни на суше, ни в океане. Ничто б не ходило, не летало, не плавало…

А так — и летает, и ходит, и плавает, и растет. Потому что реки текут и орошают Землю дожди, потому что собираются облака, потому что дуют ветры с океана на сушу и с суши на океан, потому что нет на Земле спокойных, безветренных отношений.

Правда, и на Земле встречаются пустынные места: например, пустыня Сахара. Но оказывается, что и она не такая сухая, какой сверху кажется, если ее поглубже копнуть. Если Сахару поглубже копнуть (примерно до двух с половиной километров), то под ней обнаружится море. Такое большое, как вместе взятые Черное, Белое и Красное моря, — и все это зарыто на такой глубине. Для чего, спрашивается? Зачем эта внешняя сухость, когда внутри у тебя моря? Чтобы казаться неприступней? Но зачем? Ведь даже те, у кого в глубине пустыня, стараются этого не показывать. А у Сахары такое богатство, и она его скрывает от глаз.

Недавно в науке прошел слух, что Сахара движется к Атлантическому океану. То ли для того, чтобы самой ороситься, то ли для того, чтоб осушить океан. Пока еще трудно понять: зачем Сахара движется к океану? Может, она хочет поделиться с ним теплом? В таком случае ей пригодился бы опыт Эль-Нино, теплого океанского течения.

Когда у берегов Южной Америки появляется теплое течение Эль-Нино, в море все умирает, а на побережье обрушиваются шквальные ветры и проливные дожди. Гибнут птицы, рушатся дома, люди остаются без крова — и все это лишь потому, что у берегов появилось теплое течение. Только потому, что оно принесло им тепло.

Конечно, эти берега соскучились по теплу. Их всегда омывали холодные течения, и они все ждали, надеялись — не заглянет ли к ним хоть однажды теплое течение Эль-Нино. Так долго ждали, что совсем отвыкли от тепла. И хотя они по-прежнему ждут, и надеются, и ругают свои холодные течения, но тепло им больше не нужно, и жить они могут лишь замерзая, подальше от всех этих теплых течений, которые, возможно, кого-то и согревают, но им несут одни бедствия.

Не следует переоценивать тепло и считать холод враждебным жизни. В природе все связано: арктический холод дополняет тропическую жару, сухость пустынь уравновешивается влажностью океана. Равновесие в природе достигается сочетанием неравновесий (за исключением некоторых неравновесий, которые вносит в нее человек).

А ведь казалось бы: какое дело Африке до северных морей и какое дело ледовитым морям до Африки? Разве не все равно, что где-то кому-то холодно, а где-то кому-то жарко? Как говорится, чужую беду рукой разведу… Но это только так говорится. Чужой беды не бывает в природе. Все чужое в природе — это свое. Поэтому в Африке сохнут озера, когда на севере леденеют моря. Поэтому на севере леденеют моря, когда в Африке сохнут озера.

А если никому нет дела — вот тогда-то и начинаются главные бедствия. Достаточно вспомнить судьбу древнего материка Гондваны.

Древняя Гондвана опускалась у всех на глазах: на глазах у Африки (с одной стороны) и (с другой стороны) на глазах у Австралии. Она начала опускаться еще во времена Великого оледенения — не этого, последнего, а другого, бывшего еще при палеозое. Может быть, ее испугало оледенение, может быть, она решила, что никакого потепления больше нечего ждать, — и стала опускаться па глазах у своих соседей.

— Опускается наша Гондвана, — отмечали соседние материки, но при этом себя успокаивали: — Ну, две сотых миллиметра в год — тут еще можно не тревожиться.

И они не тревожились. Не тревожились сто лет (два миллиметра). Не тревожились тысячу лет (два сантиметра). Не тревожились миллион лет (двадцать метров). Но в одно прекрасное тысячелетие спохватились материки:

— Проглядели мы нашу Гондвану. И ведь видели — опускается у всех на глазах. Сколько ж это времени прошло?

Времени прошло много. Давным-давно кончилось Великое оледенение, а Гондвана все опускалась. Кончился палеозой, начался мезозой. Кончился мезозой, начался кайнозой. А Гондвана все опускалась. Прошло триста миллионов лет (шесть километров) — и материк превратился в океан. Количество перешло в качество.

А начиналось все с пустяков, с миллиметров. Но миллиметры переходят в метры, так же, как годы переходят в века… И в одно прекрасное тысячелетие обнаружилось, что качество уже не то, хотя на глазах изменялось только количество.

И все проглядели Гондвану. И нет больше Гондваны. И вместо Гондваны — Индийский океан.

Большие перемены произошли на Земле, а Солнце этого вроде и не заметило. У Солнца высшая справедливость: оно одинаково светит всем — и материкам, и океанам. И в результате получается, что Мировой океан, вчетверо превосходящий площадью сушу, получает от Солнца вчетверо больше, чем все материки и острова.

Нельзя сказать, что он этого не заслужил: во всем, что происходит на Земле, большая заслуга океана. Но заслуги тоже не следует переоценивать.

Конечно, океан дал Земле жизнь, он первый превратил неорганическую материю в органическую, за что органическая материя ему благодарна. Но если поглубже в него заглянуть… Если поглубже в него заглянуть, можно увидеть то, что происходит на дне океана. А там происходит такое, что даже трудно вообразить: на дне океан превращает органическую материю в неорганическую. Прямо, непосредственно, минуя все переходные формы, он превращает органическую материю в неорганическую. Была органическая материя — и нет органической материи. Вместо нее глина, камень, песок…

Вот что происходит на дне океана — там, куда не каждый осмелится заглянуть…

— Я вас всех породил! — говорит океан.

Породил, породил, и за это тебе благодарны. Три миллиарда лет тебе благодарны. Ты дал Земле жизнь, так зачем же ее отнимать? Заслуги заслугами, но зачем разрушать, убивать? Зачем превращать органическую материю в неорганическую?

И при этом океан получает от Солнца больше, чем все материки и острова. Он просто не знает, куда девать эту энергию, и превращает ее в электричество, которое уж и вовсе ему ни к чему…

И по ночам, когда засыпают материки и острова, океан светится бледным голубым светом. Ничего не освещая. Никого не озаряя. А просто расходуя свое электричество — не на полезные дела, а вот на эти ночные причуды. Потому, наверно, уровень океана ниже уровня материков: ведь океану не нужно тянуться к свету, он его и так получает достаточно.

Вот кто на Земле по-настоящему тянется к свету — это растения. Но тоже не все одинаково.

Много ли растению нужно света?

Когда оно живет в хороших условиях, когда все у него есть — и тепло, и пища, — зачем ему свет? Конечно, немножко света не помешает. Чтобы лучше зеленеть, чтобы листьям, как говорится, была работа. Небольшая работа. Потому что зачем же большая работа, когда есть и пища, и тепло? Когда все есть, много ли нужно света?

Опыт показывает, что немного. Опыт показывает, что хорошие условия можно создать и в тени, и даже в полумраке. Опыт показывает, что лишь те растения, у которых чего-нибудь не хватает — пищи или тепла, — только те растения по-настоящему тянутся к свету.

Однако трудности хороши не сами по себе, трудности хороши лишь тогда, когда они помогают к чему-то тянуться. Хороши не трудности, а трудные пути, которые вернее легких приводят к цели.

Трудные пути противоположны легким путям — это хорошо видно на примере кустов тамариска. Стебли тамариска направлены вверх, а корни — в противоположную сторону. Внизу у тамариска — твердая, сухая, накаленная зноем земля, а вверху — небо, простор, путь свободен. И главное — открытая перспектива: сразу видно, куда ты поднимешься, каких достигнешь вершин. А внизу — сухая земля, сквозь которую ничего не увидишь. Путь вниз — трудный, непроходимый путь. Но корни выбирают его, хотя вверху — открытая перспектива. Вверху перспектива, а внизу — никаких перспектив…

Корни тамариска уходят вниз на тридцатиметровую глубину, чем путь их трудней, тем дальше они уходят. А стебли еле-еле поднимаются над землей, хотя путь перед ними открыт — продвигайся вверх, поднимайся.

Но легкие пути остаются непройденными. Легкие пути далеко не ведут. Даже если удастся подняться на головокружительную высоту, главный жизненный путь останется непройденным, и будешь только парить над миром, как парят перистые облака…

Легкие, белоснежные перистые облака… Они не только не закрывают солнечный свет, а даже как будто его излучают. Перед восходом они алеют в предчувствии дня, а на закате алеют в предчувствии ночи. Они рады и дню, и ночи, потому что они высоки, потому что они далеки от всего, что составляет на земле день и ночь…

Перистые облака… Они никогда не собираются в тучу, как эти серые, плывущие над самой землей. Они не толпятся, не мечут громы и молнии, они выше всего этого и — спокойно плывут, стараясь держаться друг от друга на расстоянии, всегда ясные и светлые, безоблачные облака. Откуда у них это спокойствие, эта постоянная безмятежность?

Такова их природа. Перистые облака холодны, они состоят из льда, и нет в них ни капельки, способной упасть на землю слезой или живительной влагой. И не они орошают землю дождем — ее орошают вот эти серые, хмурые тучи, припавшие к самой земле и мечущие громы и молнии…

Перистые облака… Они похожи на далекие звезды, которые, может быть, где-то там и пылают, но для нас они холодны. Сиять и сверкать со своей недосягаемой высоты — еще не значит жить. А что значит — жить?

Что означает — жить в этом огромном мире?

Жить во Вселенной — это прежде всего:

— правильно сочетать свой объем и удельный вес: нередко то, что придает нам вес, отнимает у нас возможность жизни;

— следуя примеру Солнца, а не далеких, пусть и гигантских, звезд, не просто светить в пространство, но освещать и согревать окружающих;

— никогда не искать покоя, помня, что покой — удел мертвых планет;

— учтя пример пустыни Сахары, не закапывать свои таланты так глубоко, чтоб до них никто не мог докопаться;

— никому не навязывать свою теплоту, но и не быть холодным до равнодушия (равнодушие — одна из форм смерти);

— не считать высшей справедливостью светить одинаково всем: этот опыт Солнца нам не подходит;

— тянуться к свету, подобно растениям, и, подобно им же, идти в глубину;

— избегать легких путей, помня, что они наиболее опасны для жизни;

— не парить над жизнью наподобие перистых облаков, а окунаться в нее, как осыпающиеся дождями тучи;

— твердо помнить: всякий раз, уничтожая жизнь на Земле, мы уничтожаем ее во Вселенной!

Накоротке со вселенной

Со Вселенной Земля разговаривает на коротких волнах.

Короче говоря… Еще короче…

Лишь короткие волны пробиваются в космос, а длинные не в состоянии оторвать себя от Земли.

Поэтому будем кратки — чтоб нас услышали.

Большое небо

Когда-то небо было маленьким, и тогда оно было все на виду, и, чтоб его рассмотреть, не нужно было никаких телескопов. Небо было маленькое, и звезды на нем были маленькие, и Солнце, в Луна… И все это вертелось вокруг Земли, которая одна в то время была большая.

Много было забот с этим маленьким небом. То оно в тучах, то в молниях, то потемнеет средь бела дня, то всю ночь светится, не угомонится. И Земля затмевалась его затмениями и обливалась его дождями — потому что она, Земля, была большая, а небо было еще маленькое.

Но прошли годы, и небо выросло. Теперь оно не вертится возле Земли, а Земля вертится по его небесным законам. И если раньше оно было все на виду, то теперь за ним не уследишь в самые мощные телескопы…

Но Земля есть Земля, и она по-прежнему затмевается его затмениями и обливается его дождями, да еще сокрушается его катастрофами, которые, как это всегда бывает, доходят до нее через тысячи световых лет.

Маленькое небо — маленькие хлопоты, большое небо — большие хлопоты… Небо теперь очень большое, поэтому так много хлопот у Земли.

Зерно вселенной

Взрыв потряс Вселенную, которой не существовало до взрыва. То, что существовало до взрыва, не было Вселенной, это было зерно Вселенной, которому нужно было взорваться, чтоб прорасти. Ему нужно было испытать потрясение, чтобы, преодолев инерцию неподвижности, шагнуть из небытия в бытие.

Чтобы стать Вселенной, нужно большое потрясение (какое именно — это подсчитано наукой, выдвинувшей гипотезу о возникновении Вселенной в результате взрыва).

Каким же было это зерно, из которого проросла наша Вселенная?

Конец зерна — это начало растения, но зерну такая последовательность непонятна. Ему ближе и понятней последовательность: конец растения — начало зерна. Зерну нужно взорваться, чтоб прорасти, но дело-то в том, что ему это не нужно. Даже если из него может прорасти Вселенная, зерно предпочитает остаться зерном. И Вселенной оно становится вопреки себе, видя в рождении миров лишь собственную трагедию.

И только большое потрясение способно разрушить этот замкнутый, сосредоточенный в самом себе мир. Нужен взрыв, в результате которого возникнет Вселенная.

По масштабам нашей Вселенной можно вычислить силу взрыва и представить, каким было это потрясение, давшее такой результат. Конечно, понадобилось время, вначале Вселенная была не такой, но и тогда в ней проступали черты сегодняшних галактик и звезд и даже планет — мелкие, едва заметные черточки…

Вселенная быстро растет, со скоростью трехсот тысяч километров в секунду. Когда об этом подумаешь, становится неловко за собственный медленный рост.

Конечно, зерна не все прорастают — слишком уж соблазнительно подольше остаться зерном. Но когда они прорастут… О, когда они прорастут!

Только так и возникают Вселенные.[5]

Измерение бесконечности

Миллионы световых лет — что это: время или пространство?

Это пространство, которое существует только во времени, и это время, которое существует только в пространстве… Пространство огромное и пустое, и время огромное и пустое… Развернуться есть где, да нечему: все, что в мире имеет смысл, измеряется часами и метрами, миллионами же световых лет измеряется пустота.

Пустота… Она начинается там, где стирается грань между временем и пространством.

Орбиты

Планеты движутся по эллипсам. Светила движутся по эллипсам. Эллипс — это окружность, преодолевшая мировой стандарт и потому продиктовавшая миру свои законы.

Связь миров

Пульсары… Позывные из космоса… Кого зовут они, о чем торопятся сообщить?

Земля ждет из космоса хороших вестей, ей хочется услышать что-то приятное, радостное. О далеких цивилизациях, о разумных мирах…

Но пульсары приносят другие известия… Катастрофа в районе Крабовидной туманности, катастрофа в районе туманности «Вега-Х»…

Сигналы, сигналы… По небесным законам, далеким от нужд земных, миры во Вселенной общаются между собой — главным образом подавая сигналы бедствия.

Могущество малых

Маленькие частицы летят, оторвавшись от Солнца… Огромные планеты не решаются от него улететь, подчиняясь силе его притяжения, а крохотные частицы улетают от Солнца…

Откуда у них эта смелость, вернее, дерзость (потому что смелость малых принято называть дерзостью)? Может быть, они не понимают законов всемирного тяготения?

Может, не понимают… А скорей — потому, что у них нет ни массы, ни веками обжитых орбит, благодаря которым планеты вертятся около Солнца, У них нет ничего, чем принято дорожить во Вселенной, и потому они летят, и несут с собой свет, и зажигают над Землей северные сияния…

Между Марсом и Венерой

— Жаркая Венера — это прошлое Земли…

— А холодный Марс? Ее будущее?

Мы живем сразу в трех измерениях: рядом с нами одновременно присутствуют прошлое наше и будущее, хотя мы их не замечаем и даже путаем между собой. И мы говорим о детях, о нашем прошлом, — потому что мы уже были такими, как они, — что они наше будущее, а стариков, какими нам предстоит еще стать, называем прошлым…

— Марс — это прошлое Земли…

— А Венера?

Так легко заблудиться между прошлым и будущим… Поэтому так трудно жить в настоящем.

Климат планет

Молодая Венера спокойна, погодой не переменчива, не слишком ветрена, хотя и безветрием не страдает. А старый Марс — волнуется, горячится, ветрами свистит, что ни день, меняет погоду…

Венере зачем горячиться? Она и без того горяча.

А Марс давно остыл. Поэтому он горячится.

Секрет жизни

Падающие звезды не падают, они не могут на Землю упасть, потому что любая звезда во много раз больше нашей планеты. На Землю падают лишь небольшие камни, космические путешественники, которые мы называем метеоритами.

Но метеориты не похожи на звезды. Они не умеют так ярко вспыхнуть, чтобы сравниться со звездой.

Метеориты не вспыхивают. Если ярко вспыхнуть, то можно сгореть, а если сгоришь, то уже не долетишь до Земли.

Метеориты до Земли долетают.

Они приземляются, вначале еще разгоряченные от полета, и постепенно остывают, приживаются на Земле. А над ними, вверху, вспыхивают их собратья, не долетевшие и сгоревшие в небесах, — метеоры, которые уже никогда не станут метеоритами. Маленькие метеоры, которые мы называем падающими звездами, действительно похожи на звезды, на какое-то мгновение они становятся похожими на звезды — и тут же сгорают в высоких своих небесах.

Когда мы сгораем в небесах, мы становимся похожими на звезды… Так, возможно, размышляют метеориты, глядя на своих товарищей, сгорающих в небесах. И может быть, жалеют, и может быть, раскаиваются, что упустили такую ослепительную возможность — сгореть в небесах. И даже, возможно, подумывают: а не рвануться ли назад в небеса?

Но они удерживают себя от этого губительного порыва. Теперь их многое удерживает — с тех пор, как они обрели надежное, прочное место на Земле. Да и в конце концов — не всем ведь сгорать в небесах. Одним и вовсе не долететь, а другим долететь — и пролететь мимо.

Ведь в сущности — что такое метеорит? Метеорит — это метеор, который пролетел мимо своего неба. Вместо того чтобы вспыхнуть ярко и стать звездой — пусть падающей, сгорающей, но все же звездой, — он пролетел мимо своего неба…

И теперь он уже не поднимется, не взлетит. Потому что не может подняться тот, кто пролетел мимо своего неба.

Горизонт

Соединение земного и небесного, действительности и мечты… Видимая конечность, данная нам в бесконечности…

Свет земли

Как часто в нашей земной суете мы забываем о том, что Земля — небесное светило. Мы видим свет далекой звезды, кометы и даже пустячного астероида, мы ослепляемся всем, что от нас далеко, и не видим света Земли, которую топчем, частью которой мы сами являемся. Нет пророка в своем отечестве, нет светила. И Земля для нас черная, во всей Вселенной для нас самая черная — почему-то наша Земля.

Луна — планета влюбленных, и света ее хватает на всех влюбленных Земли, хотя она дает света в сто раз меньше Земли. Но Луна для всех — это светило. Конечно, Луна меньше Земли, а кому меньше дано, с того меньше и спрашивается, но, вдобавок ко всему, Луна скуповата. Из всего, что она получает от Солнца (а получает она — по своим потребностям — не меньше других), она отдает меньше семи процентов. Можно поинтересоваться: куда же идут остальные девяносто с лишним процентов? Никуда. Луна копит их на черный день. Вот какое это светило.

Земля отдает почти половину, хотя могла бы и не отдавать: она, как никто другой, нуждается в солнечном свете. Ей нужен свет хотя бы для тех же влюбленных, которые восхищаются Луною, но живут, кстати сказать, на Земле. И все же Земля не скупится. В космосе еще столько мрака, — быть может, кому-нибудь понадобится ее луч, какому-нибудь утопающему ее соломинка. Земля не копит на черный день. Те, кто копят на черный день, у тех вся жизнь — черный день. И даже черная ночь — как у Луны, которая, по сути, живет только ночью.

Земля — светило, и все мы причастны к свету Земли, каждый из нас — частичка земного света. И это наш свет освещает космос, посылает ему спасительные лучи — на случай, если кто-нибудь заблудится в космосе… Правда, мы забываем об этом среди земной суеты. У нас столько земной суеты, которую мы называем жизнью.

Ведь мы не только светим, мы еще и живем — в отличие от тех, которые не живут, а только светят.

Потерпевшие на земле

Облака рождаются в океане и терпят бедствие на земле, осыпаясь дождями, расшибаясь о камни и сухую земную твердь. И они высаживаются в какой-нибудь луже, как Робинзон на необитаемом острове, и плывут посреди грозной стихии, земли, попутным ручейком или попутной речушкой в большие попутные реки, а там — на родину, в океан.

А за ними вырастают леса, расцветают сады, оживает земля, напоенная влагой.

Если ж нет ничего попутного — ни рек, ни ручейков, — они уходят под землю. Они проходят сквозь землю, сквозь эту сухую твердь, и ничто их не может остановить: ведь они идут к своему океану. В подземной темноте, натыкаясь на камни и руды, они идут к своему океану — через многие километры, через суглинки, известняки и пески…

А над ними зеленеют поля и созревают колосья.

И живет, дышит над ними земля…

И они возвращаются в океан. Чтобы вторично родиться облаком, и в десятый, и в сотый раз родиться облаком в океане. И всякий раз терпеть бедствие на земле.

А она зеленеет, земля, расцветает и хорошеет, и плывут над ней облака, идущие с океана… И все, что она имеет, все, чем земля хороша, сделали те, кто на ней потерпел бедствие…

Наследство океана

Океан — родственник суши, ее несметно богатый дядюшка. Суша подсчитала: у него миллионы тонн золота, сотни миллионов тонн серебра, не говоря уже о других полезных ископаемых. Океан одинок, ему тратиться не на кого — не то что суше, со всеми континентами и островами, государствами и народами, промышленностью и сельским хозяйством… Поэтому суша тянется к океану.

Океан шумит по-стариковски (да и чего ж ему не шуметь, если он занимает две трети земного шара?). Шумит океан:

— Свое просадили, теперь на мое рассчитываете? Вот ничего не получите, всех наследства лишу!

Но не лишит он, не лишит — куда ему столько добра? Да и не чужие все-таки: он эту сушу, можно сказать, вынянчил на руках, и на всем земном шаре у него, кроме нее, никого. Только он, океан, да суша.

Геология

Для того чтобы быть полезным, не обязательно стать ископаемым.

Богатыри

Ноги кормят не только волка, но и всех других зверей. Так же, как птиц кормят крылья, а рыб плавники. Всех животных кормит их способность к передвижению.

Не побегаешь — не поешь.

Не поплаваешь — не поешь.

Не полетаешь — не поешь.

Если б животные сидели на месте, они бы очень скоро погибли от голода.

А растение — не погибает. Потому что оно добывает пищу прямо из земли. И никуда ему бегать не нужно. Оно и других пригласит на обед: птица прилетит — поклюет ягоды, зверь прибежит — пожует листья.

Зверя кормят ноги, поэтому он прибежит.

Птицу кормят крылья, поэтому она прилетит.

А растение кормят корни, поэтому оно остается на месте.

Сто лет — на месте.

Тысячу лет — на месте.

Чтобы добыть пищу из земли, нужно глубоко пустить корни. А если пустил корни, приходится на месте стоять.

Животные не могут сами пустить корни, поэтому растения пускают корни и за них. Без растений животные погибли б от голода. А что бы им оставалось? Землю грызть? Но сколько б они ни грызли землю, ничего бы из нее не выгрызли. Даже волк с его зубами не выгрыз бы. Потому что только растения умеют добывать пищу прямо из земли.

Вот и получается, что животные на иждивении у растений.

Это только так говорится, что их ноги кормят, что их крылья кормят или там плавники. На самом деле их кормят растения.

Сначала растение само покормится у земли, потом заяц, овца или, допустим, олень покормится у растения, а потом уже волк к кому-нибудь заявится на обед — к зайцу, овце или оленю.

И не только волк.

Все животные земли непременно обедают у кого-то.

Одни обедают у растений, другие у тех, кто обедает у растений, третьи — у тех, кто обедает у тех, кто обедает у растений.

Вот почему растению приходится стоять на месте: ведь оно стоит и за оленя, и за зайца, и за волка, и за всех животных земли. Ему надо постоять за всех, кто ходит, бегает, плавает и летает.

Чтобы за всех постоять, нужно быть настоящим богатырем. И среди растений немало настоящих богатырей. Куда там слону! Куда там киту! Среди растений встречаются богатыри стометрового роста.

Потому что когда ты стоишь за других, ты становишься настоящим богатырем, а когда стоишь только за себя, тут уж, конечно, богатырем не станешь.

Правда, даже самому богатырскому богатырю не всегда удается постоять за себя. За других удается, а за себя — не удается.

Подумай об этом, когда тебе захочется сломать ветку дерева.

Оно не может от тебя убежать.

Оно не может от тебя улететь.

Оно стоит на месте, чтобы постоять за тебя.

Помоги ему постоять за тебя.

Потому что сам за себя постоять без него ты не сможешь.

Первое кругосветное путешествие

Полтора миллиарда лет назад Северный Полюс находился в Канаде.

В Канаде тогда было не так, как сейчас: там были сплошные льды и вообще не было никакой жизни. Потому что на всей земле тогда не было жизни, особенно среди льдов.

Не было жизни в Канаде, не было жизни на Северном Полюсе… И решил Северный Полюс поискать места потеплей.

Он двинулся на юго-запад, через весь материк, надеясь выйти к теплому океану. Но это было непросто. Приходилось пробиваться сквозь льды, которым не видно было конца, которые, как в сказке, вырастали у него на пути, лишь только он подходил, Северный Полюс. Но он все-таки шел, подавая пример мужества тем, которые через полтора миллиарда лет будут пробиваться к нему, к Северному Полюсу.

Тихий океан оказался холодным замерзшим океаном, и Северный Полюс двинулся по нему пешком, не теряя надежды, что холода где-нибудь кончатся. Он шел на запад, который незаметно переходил в восток, потому что Земля уже тогда была круглой, и это облегчало кругосветные путешествия. Он шел через Тихий океан, который тогда был Ледовитым океаном, шел на запад, переходящий в восток, пока не оказался на Дальнем Востоке.

Прошло свыше миллиарда лет, на Земле повсюду кипела жизнь, но не было жизни на Дальнем Востоке. Здесь были сплошные льды.

«Хорошо там, где нас нет», — подумал Северный Полюс, и это было близко к истине: почти всюду, где его не было, на Земле было хорошо, а стоило ему появиться…

Он отправился дальше, теперь уже на север. Точно так же через многие миллионы лет отважные землепроходцы пробивались на север, к Полюсу, а теперь к северу пробивался сам Полюс, прокладывая еще никем не пройденные пути.

Между Камчаткой и Аляской Берингов пролив, и здесь расположился Северный Полюс. Не в проливе, а прямо посреди льдов, потому что там оказались льды вместо пролива. И, передохнув, опять двинулся на запад, на северо-запад, который где-то переходил в юго-восток.

Последние сто миллионов лет он добирался туда, где его застала цивилизация. Застала, пробившись к нему сквозь льды, потому что там, куда он пришел, были сплошные льды…

«Нет, не согреешься на этой земле, — думал Северный Полюс. — Хорошо там, где нас нет…»

Полтора миллиарда лет — неужели это напрасно? Обойти всю землю — и ничего не найти?

Это невозможно. Где-то должны они быть, теплые места, где-то должно быть хорошо — там, где нас пока еще нет, но где мы непременно будем!

Северный Полюс опять собирается в путь. Земля кругла, и пути на ней не кончаются…

Климат

Одним не хватает южного тепла, а другим — северного сияния.

Пример Солнца

— Почему ты светишь, Солнце? — спросила Осень. — Разве ты не видишь, что лето прошло? Впереди зима, тут уж не до света. Смотри, Солнце, отморозишь лучи, с чем Весне покажешься?

И что же ответило Осени Солнце?

— Зимой, — сказало Солнце, — светить трудно, но зимой особенно важно светить. Потому что зимой каждый лучик земле дорог.

— Тебе всегда важно светить, — сказала Осень, кутаясь в тучу. — Весной тебе важно светить, летом тебе важно светить, зимой тебе важно светить… Почему тебе всегда так важно светить?

Солнце могло бы ответить так:

— Потому что я — Солнце.

Но оно так не сказало.

Оно не могло так сказать.

Солнце помолчало и тихо ответило:

— Может быть, потому, что я больше ничего не умею.

Рефракция

Мы видим солнце и тогда, когда оно скрыто за горизонтом. Еще не взошло или уже зашло.

Закон рефракции, преломление светового луча: солнца нет, но мы видим его изображение. Его изображение, которое почти что наше воображение.

Утром, когда настоящее солнце еще не взошло, нам светит воображаемое солнце.

И вечером, когда настоящее солнце уже зашло…

Много нам светит воображаемых солнц — и от них в нашей жизни светлее.

Ледовитый океан

У Северного Ледовитого океана были неледовитые времена, когда он свободно плескался, ничем не скованный. И все у него было хорошо, и ни о чем бы ему не думать, ни о чем не заботиться — только плескаться.

Но неледовитые времена Ледовитого океана были для Земли самыми ледовитыми. Эпоха Великого оледенения, льды, как реки, текут по земле, а реки не текут, потому что они скованы льдами.

Казалось бы: хорошо. В целом мире оледенение, а у тебя все нормально, температура выше нуля. Плещись на здоровье, благословляй судьбу, что у тебя все так удачно складывается, что ты не в таком положении, как другие. Так нет же.

— Могу ли я спокойно плескаться? — спросил себя Ледовитый, а в то время Неледовитый океан. — Могу ли я беззаботно плескаться, когда на земле эпоха Великого оледенения?

На такой вопрос можно ответить по-разному. Можно ответить просто:

— Оледенение? Какое оледенение? Лично я не вижу никакого оледенения…

Можно ответить иначе:

— Эпоха эпохой, но ведь один раз живем. И почему б не пожить, когда тебе созданы все условия?

А можно и так ответить:

— Великое оледенение? Ну и пусть о нем думают великие океаны. А я океан маленький: в шесть раз меньше Индийского, в семь раз меньше Атлантического, в четырнадцать раз меньше Тихого, какой с меня спрос?

Можно было ответить… Но он ответил не так.

— Нет, — сказал он себе, — раз на земле такое оледенение, я не имею права плескаться, хотя и имею возможность плескаться. Возможность — это одно, а право — это другое.

И он заковал себя во льды.

Он, самый маленький океан, принял на себя льды всей земли, хотя его, казалось бы, дело маленькое…

С тех пор на земле прекрасная погода: плещутся океаны, зеленеют материки.

Но не плещется Ледовитый океан. Он стоит, закованный в ледяные латы, у Северного Полюса, на своем неизменном посту… И пока он так стоит, Земле не страшны ледники, ей не страшны никакие оледенения.

Молнии среди молний

Есть среди молний чудаки.

Здраво рассуждая, что нужно молнии на земле?

Ей нужен какой-нибудь домик, какой-нибудь садик, ну, на крайний случай, хотя бы одно какое-нибудь деревце — чтобы за что-то зацепиться, как-то обосноваться и продлить свою молниеносную жизнь.

Потом она, конечно, погаснет, но все же оставит какой-то след и будет знать, что вспыхнула не напрасно. Что она оставила след. Пусть не очень большой — обычный след, какой оставляют на земле молнии.

Но есть среди молний чудаки. Они летят не к земле, а в противоположную сторону. Что ждет их там, в противоположной стороне? Там нет ничего, за что можно зацепиться, там нет ничего, что дорого молнии на земле.

Но они летят, чудаки, в противоположную сторону.

Сорвавшись с облака, они устремляются вверх, в неземные миры. Им никогда не долететь до этих миров, потому что жизнь коротка, у молний жизнь коротка и рассчитана на земную дорогу. Молния не комета, она порожденье Земли — земных гроз, земной атмосферы. И путь у нее короткий, веками проторенный путь — к земле.

А они летят. Чудаки.

Летят и гаснут, не успев далеко улететь, не сумев продлить своей молниеносной жизни. Для чего они вспыхнули? Что оставят после себя?

Что оставят?

Они оставят деревья, сады и дома… Они оставят землю…

Несожженную землю, которая давно превратилась бы в прах, если б не было на ней вот таких чудаков…

Вулканы

У вулканов много тепла, которое они спешат поскорей отдать и потому извергают его, обжигая, но не согревая…

Теплоту ведь тоже нужно уметь отдать. Чтобы благие порывы не стали стихийными бедствиями.

Антарктида

Когда-то Антарктида была такой же, как все, землей, теплой и открытой. Ее согревало солнце и орошали дожди, и она цвела не хуже других земель, добрая земля Антарктида. А потом…

Неизвестное тело ворвалось на Землю из космоса, огромное раскаленное тело насквозь прожгло материк и оставило в нем глубокую рану. Пятьсот километров в диаметре — такая рана вряд ли когда-нибудь зарастет.

Раны, которые не зарастают, иногда покрываются льдом. Чтобы не бросаться в глаза, чтобы не вызывать сочувствия, они покрываются льдом спокойствия, безразличия ко всему… Но они болят. Там, подо льдом, они болят, эти раны.

Может быть, они б не болели, если б не были затянуты льдом. Может быть, их исцелили бы лучи и дожди, как исцеляют они все на земле, — но не пробиться сквозь толщу льда, ни дождям, ни лучам не пробиться.

Давным-давно не цветет древняя земля Антарктида. Потому что на теле ее огромная рана, и рана эта покрыта льдом.

Раны, которые не зарастают, иногда покрываются льдом. А раны, покрытые льдом, никогда не зарастают.

Вода и лед

Лед легче воды.

Превращение воды в лед представляет поучительный и печальный пример: как часто попытка проявить твердость, дабы придать себе вес, кончается конфузом и неудачей.

Горячий лед

Если хочешь себя сохранить, нужно оставаться холодным. Всегда холодным. Ко всему холодным. Так рассуждают льды.

Пускай ветры и бури. Пускай полярная ночь. Ничего. Оставайся холодным. А не то…

Стоит чуть-чуть размягчиться — и тогда все, конец. В таких условиях важно быть твердым. А чтобы быть твердым, нужно оставаться холодным. Всегда холодным. Ко всему холодным. Так рассуждают льды.

И конечно, Горячий Лед слывет среди них чудаком, даже чужаком. Вроде пришельца с другой планеты. При его температуре вода превращается в пар, а он ничего, держится. Возникает законный вопрос: зачем ему это надо? Что он хочет — климат на земле изменить?

Да, от такого нужно держаться подальше. Нормальным льдам от такого нужно держаться подальше. Если они хотят себя сохранить.

И все-таки непонятно: откуда в нем эта твердость при такой высокой температуре? Это противоречит всем законам и обычаям…

Обычаям — да, но не законам. Во всяком случае, не законам физики.

По законам физики Горячий Лед возникает при высоком давлении. А высокое давление приучает сохранять твердость.

Два Гольфстрима

Гольфстрим, текущий с юга на север, и Гольфстрим, текущий с севера на юг, — это, по сути, два разных Гольфстрима.

Один из них, молодой и горячий, мчится с юга на север со скоростью девяти километров в час.

— Какой темперамент! — удивляются воды Атлантического океана, а вслед за ними удивляются воды Северного, Норвежского и Баренцева морей.

И все теплеют от удивления, что вот, оказывается, и в северных широтах еще не все промерзло насквозь, что и на севере есть свои Гольфстримы! А Гольфстрим течет.

Сначала у самой поверхности, как это бывает у молодых и горячих, а потом все глубже и глубже.

Глубже и глубже…

И вот уже над ним два километра воды. Течет Гольфстрим, а соседние воды его охлаждают:

— Куда ты спешишь, Гольфстрим? Чего горячишься? Пора бы тебе поостыть.

Гольфстрим уже и сам понимает, что их не согреешь. И он остывает. И поворачивает назад. Потому что когда остынешь, всегда поворачиваешь назад.

Теперь ему спешить некуда, и он движется с прохладцей — полкилометра в час. На глубине почти в три километра.

А над ним, текущим с севера на юг, течет он, Гольфстрим, с юга на север. Молодой и горячий, со скоростью девяти километров в час.

И северные моря теплеют от удивления, что вот, оказывается, в их широтах еще не все промерзло насквозь, что есть еще у них свои Гольфстримы…

Экватор

Экватор и параллели

Все параллели Земли параллельны Экватору, но это лишь до тех пор, пока он сам параллель и параллелен всем остальным параллелям.

Экватор и меридианы

Только тот, кто изведал холод двух полюсов, способен пересекаться с Экватором.

Дни и ночи Экватора

У Экватора равноденствие круглый год: то ли потому, что для него оба полушария равны, то ли потому, что он умеет держаться разумной середины?

Природа землетрясений

1

Эпицентр землетрясения ничего общего не имеет с центром Земли: не каждый, кто умеет Землю трясти, способен нести на себе Землю.

2

Только настоящая глубина дает устойчивость и непоколебимость позиции: ядро Земли не знает землетрясений.

Жизнь на земле

Однажды заспорили Ветер и Скала: кто на свете самый упрямый?

— Я самая упрямая, — сказала Скала. — Сколько лет ты на меня дуешь, а я стою.

— Нет, я самый упрямый, — сказал Ветер. — Сколько лет ты стоишь, а я все равно дую.

— Меня не сдуешь. Я как стояла, так и буду стоять.

— Меня не перестоишь. Я как дул, так и буду дуть.

Долго они спорили.

Уже и осень прошла, и зима.

Наступила весна, и из трещины в скале пробилась тоненькая Травинка. Пробилась — и стала тянуться вверх. Дождь лил — а она тянулась вверх. Солнце жгло — а она тянулась вверх. Навстречу потокам дождя, навстречу лучам солнца.

— Вот кто самый упрямый, — сказала Скала. — Уж как я ее не пускала, зажимала, удерживала, а она все-таки пробилась. И тянется вверх.

— А я ее гнул, и рвал, и сдувал, а она все-таки тянется вверх, — сказал Ветер. — И почему она тянется вверх?

— Из упрямства. Делать-то ей вверху нечего. Но ты же видишь: дождь льет на нее сверху вниз, лучи падают на нее сверху вниз, вот она и тянется снизу вверх. Из упрямства, из чувства противоречия.

— Лишь бы сделать по-своему, — вздохнул Ветер.

А Травинка все поднималась и поднималась вверх. Она была очень упрямая. Потому что она была живая.

Разве можно переупрямить жизнь? Многие пытались переупрямить жизнь, пытались ее задержать, остановить, — а она все равно пробивается. Все равно живет.

Потому она и живет, что она такая упрямая.

Живет на свете Баобаб…

Живет на свете Баобаб — как ободрение всем живущим.

За свои пять тысяч лет он многое повидал: рождение и гибель держав, величие и падение фараонов. Ураганы, несущие смерть. Потопы, несущие смерть. Пожары, несущие смерть. Дикие табуны и дикие орды…

Но — живет на свете Баобаб. Как ободрение всем живущим.

Его рубили, ломали и жгли, с него сдирали кожу — с живого. Его пытались сломать, пытались согнуть — но как его согнешь, когда у него тридцать метров в обхвате? Были землетрясения, все вокруг сотрясалось, а он стоял, как положено стоять тем, кто намерен простоять тысячелетия. И все, что было срублено, содрано с него — отросло.

Пожары прожгли его насквозь, выжгли самую сердцевину. Но он все равно живет. И цветет. Когда отцвели державы и фараоны, и пожары и потопы, и дикие орды и табуны — он все равно цветет, он живет. И даже не затвердел от всех этих испытаний.

Нет, он не затвердел, древесина у него мягкая, недаром ее любят жевать слоны. Баобаб не возражает: пускай жуют, всю не сжуют — все-таки тридцать метров в обхвате. А из коры его вьют веревки, и он тоже не возражает: новая кора отрастет. И плоды новые отрастут, и листья новые отрастут, хотя вечно их кто-нибудь объедает.

И — живет на свете Баобаб. Как ободрение всем живущим.

Пустынница

Ушла Вельвичия от мира сего, удалилась в пустыню. Ушла от шумных лесов, от развесистых крон, от вершин, устремленных в небо… Вельвичия никогда не стремилась в небо, не такой у нее рост. Тридцать сантиметров — тут бы только подняться над землей, чтоб не затеряться среди песков. Да и крону не очень развесить: у Вельвичии всего два листа, и они отпущены ей на всю жизнь, не то что другим деревьям. А растет Вельвичия в основном в ширину: она в три раза шире своего роста. При таких габаритах да при такой листве — где можно жить? Только в пустыне.

И Вельвичия поселилась в пустыне, подальше от глаз. Здесь нет деревьев, с которыми невольно себя сравниваешь, когда живешь среди них. Здесь пески, куда ни посмотришь — пески да еще кочующие над ними туманы…

Пески и туманы, пески и туманы, и так все двадцать веков…

Но придет какой-нибудь век, притечет из-за горизонта, и путник, случайный путник остановится возле Вельвичии, чтобы укрыться в ее тени.

— Ну какая у меня тень! — робко запротестует Вельвичия. — Всего два листика…

Но путник скажет, что он устал от этих развесистых Крон, что ему нужны два листика — ни больше ни меньше. И скажет путник, что он не любит высоких деревьев, ему надоело задирать голову. И то, что Вельвичия растет в ширину, вполне соответствует его идеалам…

Может быть, это туман, но туман живительный. Не будет здесь никакого путника, все это только туман. Но Вельвичия упивается этим туманом, потому что чем же ей упиваться среди пустынь? Имея такую внешность и живя среди вечных песков, чем можно себя питать? Только туманом…[6]

Рождественское дерево и дерево Буджум

Вертикальное положение дерева для отдельных его частей — не такое уж идеальное положение: корни дерева глубоко под землей, а вершина — где-то под облаками. И сравняться они могут лишь тогда, когда дерево примет горизонтальное положение. Но…

Конечно, вертикальное положение — не идеальное положение, но оно лучше, чем горизонтальное положение, которое для дерева уж и вовсе не идеал. А где идеал?

У некоторых деревьев замечается стремление к идеалу.

Посмотрите на Рождественское дерево: у него уже многие корни не достают до земли. Правда, с вершиной они пока еще не сровнялись, но уже с землей не имеют ничего общего.

Конечно, не все корни Рождественского дерева порывают с землей, иначе на чем бы держались те, которые с ней порывают? И на чем бы держалась вершина? И вообще, на чем бы держалось это положение, которое пока еще можно считать вертикальным?

И хотя вертикальное положение — тоже не идеальное положение, но оно лучше, чем горизонтальное положение…

А где идеал?

— Уж во всяком случае не там, где корни дерева порывают с землей, где они стараются выйти в вершины…

Послушайте, послушайте! Это говорит дерево Буджум!

— Плохо, когда все чувствуют себя вершинами, хорошо, когда все чувствуют себя корнями.

Так говорит дерево Буджум и имеет право так говорить.

У дерева Буджума корни не рвутся в вершины, но зато вершина не прочь стать корнем. Она делает это просто и без всякого сожаления: наклоняется вниз, углубляется в землю, и у Буджума оказывается два корня, которые кормят его с двух сторон.

Здесь каждый корень чувствует себя вершиной, не порывая с землей. И вершина чувствует себя корнем, оставаясь вершиной.

Гордое дерево Омбу

Посмотрите на Омбу: вот кто совсем не меняется. Каким вы знали его в прошлом веке и каким знали его в позапрошлом веке, таким вы знаете его и сейчас. Помните, вы еще были подростками и даже вовсе ростками, а он уже красовался своей выправкой и развесистой кроной…

Да, Омбу стар, но он умеет поддерживать молодость. Даже когда у него внутри все состарится, внешне он выглядит на зависть всем нам. И огонь его не берет, и ураганы его не ломают.

Говорят, что Омбу бессмертный, что все его родственники давно поумирали и теперь он не умирает, потому что ему некого оставить после себя. Но вы не верьте этому. Омбу живет один, потому что он предпочитает гордое одиночество, и ни одного родственника он к себе не подпустит ближе, чем на несколько километров.

Гордость — неприятная черта, и за это Омбу многие недолюбливают. Даже насекомые, хоть они и не его родственники, стараются держаться от Омбу подальше. Говорят, что Омбу потому и бессмертный, что ему никто не мешает жить — ни насекомые, ни родственники. Но вы этому не верьте.

Никакой Омбу не бессмертный, он умирает, как все. Правда, не совсем так: он только внутри умирает. А снаружи живет. И цветет. И о смерти его никто не догадывается.

Это все из гордости, чтоб его не жалели. Правда, родственников он разогнал и жалеть его вроде некому, но ведь есть и другие деревья. А вдруг кто-нибудь уронит по нему желтый лист? Хуже нет, когда тебя жалеют: от этого и стареешь, и желтеешь, и опадаешь осенним листом…

Нет уж, если умирать, то нужно, по крайней мере, стараться этого не показывать. Умирать умирай, но никому этого не показывай.

Так считает гордое дерево Омбу.

Биография камня

Эта глина была когда-то гранитом. Когда-то, в давние времена, которые можно назвать ее молодостью.

Но молодость проходит, с годами становишься мягче, податливей, и хотя тебя по-прежнему именуют: гранит, но ты уже самая обычная глина.

И кажется, что это — конец.

Нет!

Настанут другие времена, и глина снова станет гранитом. И это можно будет назвать ее молодостью.

Такова бесконечная биография камня: за молодостью у него наступает старость, а за старостью — молодость.

Жизнь всегда имеет начало и конец, но отсутствие жизни, не имеет ни конца, ни начала.

Подземное небо

Подземные руды по-своему видят мир, и они рисуют его, не выходя из своих подземелий. На каждой травинке, на каждом цветке, до которого смогут из-под земли дотянуться. Это большое искусство — раскрасить лепестки так, чтобы они потом зацвели и заиграли на солнце, особенно если не видишь солнца и не видишь самих лепестков, да и красок своих — тоже не видишь…

У каждого металла свои краски и свои излюбленные цветы. Железо золотит листья полыни (как будто оно не железо, а золото). Молибден разрисовывает лепестки мака.

Получается красиво. Очень красиво…

И может быть, потому краски мира так хороши, что они созданы в недрах земли, и самое яркое небо — то, которое создано воображением подземелья.

Потомки первых

Первый солнечный луч, открывший необитаемую планету Земля, оставил здесь большое потомство.

Огненный луч — от первых костров.

Газовый луч.

Электрический луч.

Рентгеновский луч.

И наконец, луч лазера. Всесильный луч, который, по примеру своего далекого предка, проникнет на другие планеты.

И что оставит он там?

Хотелось бы — чтоб тоже лучи.

Лучи должны рождать только лучи, а не мрак, которого и без них достаточно в космосе.

Космос

Падает космос на Землю.

Дождями метеоритов, космической пылью, потоком частиц…

Оседает космос на Землю.

Приживается на Земле.

Со своим космическим холодом и безразличием ко всему. Со своими вспышками, взрывами и космическими катастрофами. С черной ночью и такими далекими звездами, что до них невозможно когда-нибудь долететь.

Оседает космос на Землю.

С каждым веком все больше и больше…

С каждым годом все больше и больше…

С каждым днем…

И уже не знаешь, чего на Земле больше: Земли или космоса? Тепла или света, ночи или дня?

В каждом растении — космос.

В каждом строении — космос.

В каждом движении, в каждом брошенном взгляде.

Чего на Земле больше: Земли или космоса?

Трудно сказать.

Поэтому так дорого нам все земное.

Вторая вселенная

Мозг человека — это вселенная, со звездами мыслей и космическими вспышками чувств, с обитаемыми планетами, на которых живут его знакомые, и мало знакомые, и те, о которых он только слышал или читал. И те, которых не было никогда, и те, о которых никто не читал и не слышал, тоже обитают в этой вселенной, только в этой вселенной, потому что здесь они рождены.

И сам человек живет во многих вселенных — во вселенных своих знакомых, друзей и врагов. И в каждой вселенной выглядит он иначе…

Человек — это вселенная, вмещающая миллионы вселенных, это часть, которая больше целого, вопреки законам арифметики и другим, еще более строгим законам.

Старожилы земли

Начало жизни

(трактат)

С начала на Земле не было жизни. Были горы, реки, океаны. Все было. А жизни — не было. Такое в природе нередко случается: кажется, все есть, а жизни — нет.

Впрочем, Земля уже тогда выделялась среди других планет: на ней происходила борьба между сушей и океаном. Две стихии — земля и вода — не могли поделить между собой планету. То победу одерживал океан, и тогда целый материк погружался в пучину, то верх брала суша, поднимая над океаном новый какой-нибудь материк.

Шли дожди: это океан высаживал на суше десант. Но и на собственное дно он тоже не мог положиться: его нужно было постоянно держать внизу, а стоило дну подняться, и оно становилось сушей…

Миллиарды лет длилась эта борьба. Суша была тверже, океан изнемог, и его когда-то прозрачная гладь покрылась хлопьями пены. И уже, казалось, сдался океан, и уже суша вознесла до небес свои горы, свои голые скалы — в знак победы и торжества. Но в это время — в это самое время! — в пене океана возникла жизнь. Жизнь возникла из пены, из борьбы и, как всегда бывает у того, кто не мог торжествовать

Жизнь — это было ново, и непривычно, и, по тогдашним законам, не принято. Камни не признавали жизни. Скалы не признавали ее. И вся суша долго еще не могла примириться с жизнью. И она цеплялась за каждый клочок континента, за каждый маленький островок, потому что там не было жизни. И опять продолжалась борьба.

Нужно сказать, что при всей своей привлекательности жизнь имела целый ряд недостатков, и главным из них была ее неизбежная смертность. Там, где не было жизни, не было и смерти, а отсутствие смерти почти равносильно бессмертию. Кроме того, жизнь требовала условий. Она не могла существовать где угодно и когда угодно, ей нужны были условия, приемлемые для жизни. Словом, жизнь имела свои неудобства, и это при том, что она не достигла еще такого высокого уровня, на котором удобства становятся главным условием жизни.

В своем начале жизнь была еще очень несовершенной. Не было разумных существ. Не было неразумных существ. Вообще не было существ, а были существа-вещества, доклеточные организмы. Те, кого мы сейчас пренебрежительно называем простейшими, имеют хотя бы по одной клетке, а доклеточные не имели даже одной клетки на всех. Можно себе представить, насколько это была примитивная организация. С одной стороны, всем еще хотелось жить по-старому, то есть вовсе не жить, потому что слишком сильна была природа вещества. Но уже природа существа звала к новой, пусть не очень совершенной, одноклеточной жизни.

Так появилась характерная для всякой жизни борьба: борьба нового со старым — в отличие от существовавшей прежде борьбы старого со старым, чему примером служит борьба стихий.

Впервые на земле научились чувствовать время — не ценить (этого как следует не умеют и сейчас), а просто ощущать его на себе, как ощущает его все живое. Поэтому первые жители Земля так лихорадочно гнались за жизнью, которая от них ускользала, уходила к тем, кто приходил после них. Можно сказать, что жизнь началась с ощущения времени. Может быть, поэтому она так быстротечна: она торопится, потому что чувствует время.

Сейчас уже невозможно сказать, сколько длились доклеточные времена, так же, как невозможно установить, кто построил первую клетку. Вероятно, это был такой же доклеточный, только по своей организации превосходивший всех остальных.

Должно быть, он понял: чтобы не раствориться в мертвой природе, нужно себя организовать, нужно заключить себя в строгую форму клетки, со своей оболочкой, со своей протоплазмой, а главное — со своим ядром.

Доклеточный стал одноклеточным. Быть может, его осенило внезапно, а быть может, это был труд всей его жизни и — что гоже не исключается — непризнанный труд. Можно себе представить, как он носился со своей клеткой, доказывал, что это форма более высокой организации, рисовал фантастические, невероятные перспективы. И надо себе представить психологию доклеточных (у них еще не было психологии, поэтому ее надо представить), чтобы понять, как они над ним потешались, каким посмешищем был этот одноклеточный со своей единственной клеткой. Для доклеточных, в которых вещество все еще преобладало над существом, жизнь была стремлением вернуться в состояние покоя. Этот физический закон нередко вытеснял все другие законы, например, законы движения и развития. Идеалом движения был покой. Смерть была идеалом жизни.

Впрочем, большим преимуществом жизни является то, что она никогда не осуществляет своих идеалов.

Новое борется со старым, иногда погибая в этой борьбе, но порождая другое, еще более новое. Поэтому не исключено, что у первого одноклеточного в конце концов отобрали клетку, а он уже не мог жить без клетки и перестал жить. Но форма более высокой организации торжествовала, появлялись все новые и новые одноклеточные, и таким образом память о первом одноклеточном не исчезла (хотя настоящей памяти тогда еще не было).

Наступил новый, одноклеточный век, но еще долго им владели старые, доклеточные представления — одноклеточные стеснялись своей высокой формы организации, тщательно прятали свои клетки, свое новое существо, ставшее окончательно существом — без примеси вещества, каким оно было в доклеточном веке. Но жизнь шла вперед, и ее приходилось догонять. Появились вопросы, требовавшие ответов. Как жить дальше? В какую сторону развиваться? Кем быть?

Развитие — всегда отрицание настоящего, но настоящее старается себя утвердить и не любит тех, кто его отрицает. Настоящее торжествует победу над прошлым, которое было настоящим, когда настоящее было будущим. И оно не верит, что само станет прошлым. Одноклеточный век отвергает доклеточных, но и многоклеточных не приемлет.

Между одноклеточными не было единогласия. Были сторонники растительного образа жизни, которые считали, что только такая жизнь даст возможность не отрываться от своей почвы, а также использовать солнце и углекислый газ, столь необходимый для жизни. Их противники брали под сомнение необходимость углекислого газа, поскольку они предпочитали кислород, и вообще они считали, что растительная жизнь — это явный консерватизм, а для того чтобы двигаться, необходимо отрываться от почвы.

Первая точка зрения наиболее полно (для тех времен) была выражена Сине-Зелеными Водорослями. Крайними представителями второй точки зрения выступали Пра-Амебы. Но между, крайними, как это бывает всегда, были средние, которые предлагали компромиссное решение, сводившееся к тому, чтобы сочетать и то, и другое.

— Как прекрасно: уйти корнями в землю, а кроны устремить в небо и, таким образом, соединить небо с землей! — строили планы Сине-Зеленые Водоросли, которые были в одинаковой степени далеки и от неба, и от земли.

— А разве не прекрасно — бегать по земле и летать по небу? — возражали им Пра-Амебы, которые не умели ни бегать, ни летать.

— Одно не исключает другого, — выдвигали третьи свой компромисс, — можно уйти корнями в землю и одновременно бегать и летать, то есть, иначе говоря, устремить кроны в небо.

Эти третьи, впоследствии прозванные Жгутиковыми — за их попытку сплести вместе растительный и животный образ жизни, — конечно же, не удержались на своей компромиссной позиции и частично отошли к простейшим животным, а частично переродились в разномастные водоросли и даже грибы.

И все же, несмотря на отдельные компромиссы, два образа жизни не могли примириться между собой. Борьба продолжалась, но ей мешало то, что каждый участник борьбы был заключен в отдельную клетку.

Чтобы победить, нужно объединиться. Во что бы то ни стало объединиться.

Так появились многоклеточные.

Одноклеточный мир по-прежнему утверждал свою одноклеточность, не подозревая о том, что он становится многоклеточным миром. Каждый знал свою отдельную клетку, но эти клетки постепенно объединялись — сначала сохраняя свою автономию, затем постепенно разрушая ее. Правда, были и такие, которые предпочитали бороться в одиночку, каждый сам за себя, и упорно оставались одноклеточными, но в новых условиях одноклеточность уже не могла обеспечить успеха. И что может сделать какая-нибудь инфузория против большого, слаженного многоклеточного организма? Либо существовать отдельно, либо присоединиться к нему, сохраняя свою обособленность, то есть вести не столько растительный или животный, сколько паразитический образ жизни (ибо обособленное существование одного организма на другом неизбежно приводит к паразитизму).

Многоклеточные животные, многоклеточные растения — вот какого уровня достиг океан, хотя со стороны вроде бы оставался на прежнем уровне. А суша все еще не признавала жизни, и когда какого-нибудь жителя океана волей судьбы выбрасывало на сушу, он тут же погибал. И она по-прежнему поднимала со дна острова, превращая их в мертвые скалы, но и свои земли удержать не могла: они погружались в воду, и тогда на них начиналась жизнь.

— Что такое жизнь? — спрашивала суша у вырванных со дна островов. — Объясните мне, в чем она заключается.

А они, острова, хотя еще помнили эту жизнь, но уже ничего не могли объяснить, потому что на них больше не было жизни.

— Я вас подняла с самого дна, — напоминала им суша, не в силах сдержать очередного землетрясения — Вы достигли такой высоты, с которой все должно быть хорошо видно. Так объясните же мне, объясните, что такое эта хваленая жизнь?

Но острова молчали…

Между тем время шло, столетия складывались в тысячелетия, и в сумме (хотя еще рано было подводить итог) они составили сначала Азойскую, а затем и Протерозойскую эру. Жизнь заполнила океан и вышла в пресные воды, а отсюда ей уже было рукой подать до земли, до суши, которая все еще ее не признавала. Суша не хотела мириться с жизнью, но уже в реках ее, в ее жилах текла самая настоящая жизнь.

Это наводило на размышления. «Все течет, — думала она, с высоты своих гор глядя на свои реки, — все изменяется. Ничто не возникает из ничего. А если из чего-то ничто не возникает, то, значит, ты…»

Мысли сушат, от них высыхают озера и реки, но что остается на месте этих озер и рек? Остается жизнь, очень слабая, еле живая жизнь, которую можно умертвить, растоптать, а можно выходить, если ты ее понимаешь.

Суша понимала, теперь она понимала эту жизнь, возникшую на месте высохших рек и озер, на месте ее рек и озер, которые теперь стали сушей. И она захлопотала над этой жизнью, которая — подумать только! — столько лет терпела бедствие в океане и наконец нашла спасение на земле.

Спасение — на земле! От этой мысли суша затрепетала, и камни ее рассыпались в чернозем. И она широко раскинула свои берега для всех, кто терпит бедствие в океане. Потому что многие, очень многие терпят бедствие в океане вот уже миллиарды и миллиарды лет.

Не может быть примирения с океаном, у суши не может быть примирения с океаном! Борьба с океаном — это борьба за каждую жизнь, все равно — одноклеточную или многоклеточную, за каждую жизнь, которая там, в океане, а не здесь, на земле. И суша опускает свои берега, она вся становится как-то ниже, потому что теперь ей ни к чему высота: чем выше — тем дальше от жизни.

И вот уже первая зелень на ее берегах, первое оживление.

— Нельзя отрываться от своей почвы!

— Нет, нужно отрываться, для того чтобы двигаться!

— А может быть, так: и двигаться, и не отрываться?

Это высадились сторонники двух различных образов жизни, вернее, двух с половиной образов жизни (половина — это, как всегда, компромисс). Они вели свой спор в океане и продолжают вести его на земле. Неразрешимый спор, но необходимый и тем, и другим, потому что так им легче, жить и дышать. (Противники дышат по-разному, поделив между собой кислород и углекислый газ, и, таким образом, в споре у них если и не рождается истина, то по крайней мере, очищается атмосфера. Если бы они примирились… Страшно даже подумать, что бы произошло.)

— Вы не захватили с собой воды? Мы в спешке о ней позабыли… Знаете, когда в воде, о воде не думаешь.

— А вы пустите поглубже корни, может быть, вытянете из земли.

— Да нет, мы лучше побегаем, поищем.

— Вы побегайте, вы пустите корни, а мы попробуем, у кого вкуснее вода.

Сторонники различных образов жизни меняют свои образы жизни применительно к новым, земным условиям, но противоречия остаются прежние, за этим, следит каждая сторона. И суша не пытается их примирить, главное, что они на суше. Здесь им будет легче дышать, хотя дышат они по-разному: одни предпочитают углекислый газ, другие отдают предпочтение кислороду.

А суша думает о тех, кто еще в океане, она зовет тех, кто еще в океане… Пусть они пока еще в океане, но они придут, приплывут, потому что для всех, кто терпит бедствие в океане, спасение — на земле!

Между жизнью и смертью

Оживить мертвое намного трудней, чем умертвить живое.

Видимо, между жизнью и смертью — туда и назад — совершенно разные расстояния.

Династия Малакоподов

Среди многих династий, правивших на земле, наименее памятна династия Малакоподов.[7]

Представители этой династии были скромные и робкие существа, но оставившие после себя заметных следов, за что и получившие прозвище Мягконогих. («Это были странные существа, — сказано о них в позднейшей литературе. — При значительном обилии ног, они были мало приспособлены к передвижению»).

История царства Малакоподов, к сожалению, нигде не записанная, проходила на дне океана, что, быть может, и делало ее незаметной для постороннего глаза, которого к тому же еще не было в те времена. Малакопода Десятого сменял Малакопод Одиннадцатый, Малакопода Сотого Малакопод Сто Первый, и не только потомки, но и современники не могли бы их различить. Все они были мягконогие, а потому не оставляли после себя ничего, кроме потомства.

Из-за своей мягконогости они плохо ориентировались в пространстве и постоянно путали северные и южные моря, а если при этом учесть, что они с трудом передвигались на своих мягких ногах, то можно себе представить, к каким это приводило последствиям. Впрочем, последствия эти никак не отразились в истории Малакоподов, поскольку история эта так и осталась незаписанной.

И незаписанным осталось, когда именно, при Малакоподе Каком, произошло потрясшее мир нашествие Трилобитов.[8]

Это была могущественная армия, особенно по тем временам. Вооружена она была совершенными органами зрения, осязания и вкуса, а кроме того, великолепно ориентировалась в пространстве и, уж конечно, не путала северные и южные моря.

Трилобиты были закованы в панцири, и это дало повод для мало обоснованных утверждений, что Трилобиты, быть может, переодетые Малакоподы, недовольные правлением Малакопода Последнего. Но, во-первых, правление Малакопода Последнего мало чем отличалось от правления Малакопода Предпоследнего, как и от правления Всех Прочих Малакоподов. Во-вторых же, что особенно важно, как можно набрать такую армию недовольных в царстве, в котором никогда не было недовольных по причине неразделенности эмоций на положительные и отрицательные? Малакоподы воспринимали мир целиком, и понятия о добре и зле были слиты у них в одно понятие. И когда Малакоподу Последнему доложили о нашествии Трилобитов, он сказал:

— Трилобиты? Это какие Трилобиты? А может, они вовсе не Трилобиты? И кто может сказать с уверенностью, Трилобит он или не Трилобит?

Такой уверенности не было у Малакоподов. Уверенность — это способность твердо стоять на ногах, но они-то были мягконогие. К тому же им трудно было отличить Трилобита от не Трилобита по причине неразделенности эмоций и несовершенства органов чувств. И когда Малакоподу Последнему доложили о массовом уничтожении Малакоподов, он меланхолически возразил:

— Малакоподов? А может, Трилобитов? И кто может сказать с уверенностью — Малакопод он или не Малакопод?

Малакопод или не Малакопод — определить это могли только Трилобиты, оснащенные совершенными органами зрения, осязания и вкуса. И они пускали в ход эти органы столь интенсивно, что Малакопод Последний стал действительно последним Малакоподом. Но он не усмотрел в этом разницы:

— Последний? Кто может с уверенностью сказать, последний он или не последний?

Падение Трилобитов

Нашествие Трилобитов положило начало палеозойской эре — эре Древней Жизни, которая тогда была эрой Новой Жизни, но, конечно, порядком устарела с тех пор.

В отличие от своих предшественников Малакоподов, Трилобиты прекрасно ориентировались в пространстве и очень скоро захватили весь Мировой океан, значительно сократив количество его обитателей. Но и в этом сокращенном количестве обитатели океана представляли большое, а с точки зрения Трилобитов — вопиющее разнообразие, что уже само по себе противоречило духу и даже физиологии Трилобитов. («При всем обилии видов Трилобитов, говорится о них в позднейшей литературе, — бросается в глаза крайняя однотипность их примитивной организации и особенно развития».).

В разнообразии подводного мира Трилобиты видели главную опасность. Поэтому, хотя нашествие давно кончилось и наступила мирная жизнь (насколько она может быть мирной в условиях непрекращающегося массового уничтожения), Трилобиты не снимали панцирей. Они не снимали панцирей ни дома, ни в гостях, ни в какой-нибудь самой непринужденной и дружеской обстановке. Они ели в панцирях, и спали в панцирях, и умирали, закованные в панцирь. Прекрасно ориентируясь в пространстве, они понимали, какую опасность таит это пространство, и поэтому спешили отделить себя от него.

Нет, конечно, дело здесь было не только в разнообразии окружающего мира, которое у них считалось главной опасностью. Нужно еще учесть, что они не только были Трилобитами, но и жили среди Трилобитов, а когда живешь среди Трилобитов, лучше не снимать панцирь.

Казалось, весь подводный мир заковался в панцирь. Не высовывались из своих панцирей брюхоногие и головоногие. Первые рыбы были панцирными рыбами. Такова была эра Древней Жизни — эра Новой Жизни, как ее называли в те времена.

Наличие панцирей должно было создать все условия для общения, но на деле получилось не так. Панцири отделили Трилобитов не только от других обитателей океана, — они отделили Трилобитов от Трилобитов, так что распалась их некогда единая армия, а царство их распалось на бесчисленное множество царств, каждое из которых было отделено от других и за своим панцирем вело самостоятельную и ни от кого не зависимую политику. Конечно, такая обособленность не сулила больших перспектив. Да и какие могут быть перспективы в царстве Одного Трилобита? Даже нет перспективы построить семью, потому что для того, чтобы построить семью, нужно по меньшей мере два царства.

Невыносимость такого положения первыми почувствовали рыбы. Они сняли панцири и стали запросто общаться друг с другом. Конечно, иногда им приходилось за это расплачиваться, потому что Трилобиты не дремали, но что могли сделать Трилобиты, замкнутые каждый в своем царстве, скованные своими царствами, — против свободного и ничем не скованного общества рыб?

Эра Новой Жизни у всех на глазах становилась эрой Древней Жизни, и эта эра подходила к концу. Наступило время мезозоя — эры Средней Жизни (которую тогда называли эрой Новой Жизни). Это понимали и брюхоногие, и головоногие, и только Трилобиты этого не понимали. Не понимали — и держались за свою, ставшую Древней, эру. И так и вымерли, держась за нее.

Вымерли Трилобиты, в свое время покорившие Мировой океан, вымерли, не сумев отличить палеозоя от мезозоя. Потому что даже те, кто превосходно ориентируется в пространстве, не всегда умеют ориентироваться во времени.

Как старик Белемнит передал свой дом по наследству

Старик Белемнит,[9] отец Кальмара, а также двоюродный дед Осьминога и Каракатицы, жил своим домом, как жили в то время головоногие, то есть те, кто стоял головой на ногах. (Что нужно головоногим? Иметь свою голову и крепко стоять на ногах. Своей головой на своих ногах. Вот что нужно головоногим. Пускай рыбы считают, что в ногах правды нет. А морские звезды считают, что в головах правды нет. И все же правда в том, чтобы стоять своей головой на своих ногах, — так считают головоногие.)

Старик Белемнит крепко стоял головой на ногах и, конечно, жил своим домом. Своей раковиной, как жили в те времена да и сейчас еще иногда живут. Но старик Белемнит не живет. Он давно уже не живет — ни своим, ни чужим домом.

Как это случилось?

Старик Белемнит жил своим домом, он жил только своим домом и больше ничем не жил. И когда кто-нибудь из бездомных (не из тех, конечно, кто стоял головой на ногах) просился: «Старик, пусти переночевать!» — Белемнит поворачивал к нему дом задней стеной — той стеной, что подальше от входа.

И так ему приходилось крутиться, потому что со всех сторон были бездомные и приходилось думать, что будет с его домом, когда придет ему пора вымирать, и что будет, когда начнут отнимать дома в пользу бездомных.

Он так много думал, что у него даже пропал аппетит. (У головоногих пищевод проходит через мозг, поэтому им нельзя много думать. От всех этих мыслей начинает сжимать пищевод и становится трудно глотать — того и гляди подавишься.)

— Да подавись ты своим домом! — говорили бездомные Белемниту.

И старик Белемнит подумал: это мысль.

Не подавиться, конечно, а проглотить. Проглотить, чтобы никому при жизни его не отдать и никому после смерти его не оставить. Чтобы знать, что даже через миллионы лет ни один бездомный не воспользуется твоим домом. Ради этого стоит проглотить дом.

Но проглотить дом — значит им подавиться. Бездомные оказались правы, как обычно бывают правы бездомные.

Старик Белемнит вымер не сразу, он долго мучился. Миллионы и миллионы лет. И как не мучиться, когда проглотишь свой дом? Такой большой, такой красивый, такой великолепный дом?

И еще долго-долго старик Белемнит плавал с домом внутри, выдавая себя за бездомного. И просился переночевать, и ругался, когда к нему поворачивали дом задней стеной, — чтобы никто не заподозрил, что он плавает с собственным домом. Впрочем, старик Белемнит теперь сам стал домом для своего дома — и крышей, и полом, и четырьмя стенами. И когда он открывал рот, то старался закрыть глаза, чтобы не было сквозняка, как это бывает, когда открываешь окна и двери.

Сыну его Кальмару дом достался уже в виде скелета, и так он теперь переходит из рода в род. Поэтому кальмары не живут в домах, как их головоногие родичи наутилусы: ведь они уже имеют по одному дому. А иметь два дома — это слишком, даже для потомков старика Белемнита, знаменитого Белемнита, проглотившего собственный дом.

Что было слышно на земле в древние времена

До появления рыб на земле ничего плохого не было слышно.

Не потому, что рыбы были источником зла. Не потому, что они распространяли дурные известия. А потому, что до появления рыб ни у кого на земле не было органа слуха.

Орган слуха впервые появился у рыб, он развился у них за счет органа равновесия.

Быть может, поэтому самые уравновешенные — это те, которые вообще ничего не слышат.[10]

Время, время

Время течет, как река, и даже быстрей, потому что реки иногда текут медленно. Но они текут, и сегодняшние реки не те, что были вчера. Кажется, только вчера — вспомните девонский период — они текли так спокойно, что Рогозуб мог ни о чем не беспокоиться. И он полеживал у себя в воде, иногда выставляя наружу нос, чтоб определить, какая там, наверху, атмосфера, потому что уже тогда Рогозуб был двоякодышащий.

Атмосфера была, как в девоне: можно сказать, нормальная и наверху и внизу; и наверху и внизу не было никого крупней и страшней Рогозуба. Но на всякий случай он все же время от времени высовывал нос из воды.

Ему казалось, что время течет, как река. Как медленная, насквозь проросшая, словно пришитая ко дну водорослями река — привычное обиталище Рогозуба. Но время текло быстрее. Вспомните: только что был девонский — и вот уже каменноугольный период. Не успели оглянуться — триасовый, юрский, меловой… Столько воды утекло, а что переменилось?

Многое переменилось, но Рогозуб не замечает перемен, хотя регулярно проверяет состояние атмосферы. Ему кажется, что он все еще в милом своем девоне, когда не было никого крупнее ни на земле, ни в воде.

Поэтому он так часто попадается в сеть. Он не торопится сопротивляться и не торопится убегать, он вообще не торопится, он живет, как в девоне, когда впереди еще столько времени, что некуда торопиться. Он живет и в реке, и в пруду, и в аквариуме, и спокойные воды аквариума напоминают ему спокойные воды его реки. И он высовывается из аквариума, чтобы определить, какая там, наверху, атмосфера, и с удовольствием отмечает, что ничего не переменилось.

Ничего не переменилось. Медленно текут воды, в которых живет Рогозуб. Медленно течет время, в котором живет Рогозуб. И медленно, медленно живет Рогозуб. Так жили только в девоне…

Открытие земли

Давным-давно, очень давно случилось на земле большое несчастье. Сейчас-то уже известно, что это было не несчастье, а скорее наоборот.

Так вот, когда в те давние времена на земле пересохли пруды и озера, это считалось большим несчастьем. Хозяевами земли в те давние времена были рыбы, и для них это был настоящий сухопутный потоп. Но, как это бывает при всех потопах, обязательно сыщется кто-нибудь, кто построит ковчег или просто выскажет дельное предложение. На этот случай у рыб сыскалась Кистеперая рыба.

— Рыбы! — сказала эта Кистеперая. — До сих пор мы жили, как рыбы, в воде и плавали, как плавают рыбы. Но воду затопила суша, и нам негде плавать и нечем дышать. Не станем же мы на суше дышать жабрами.

— Короче, — сказали рыбы. — Наш регламент уже кончается.

— Пусть будет короче. Раз у нас нет возможности плавать, я предлагаю: не плавать.

— Может, ты знаешь другое средство передвижения?

— Я предлагаю прыгать.

— Прыгать? — Рыбы захлебнулись, снизив и без того низкий уровень воды.

— Это первое. И второе. Раз у нас нет возможности дышать жабрами, я предлагаю: дышать не жабрами.

Дышать не жабрами! И такое предложить рыбе!

— Лучше совсем не дышать, — сказали некоторые и перестали дышать.

— Что вы делаете? — тормошила их Кистеперка. — Ведь так вы перестанете дышать навсегда, а я предлагаю только временно. Допрыгаем до воды, а там — дышите чем хотите… Ведь должна же быть где-то вода…

Эти слова вселили надежду, и другие рыбы (тоже из кистеперых) сказали:

— Веди нас, Кистеперка! А уж мы попрыгаем, как-то подышим.

И они попрыгали, широко раскрывая рты и глотая воздух, как глотает рыба на суше. Сначала было трудно глотать, но потом приспособились. Даже стали переговариваться (это очень удобно, когда раскрываешь рот):

— И ничего нет сложного — прыгать. Оттолкнулся и — шлеп!

— Главное, чтоб невысоко, а то плавникам больно. У них уже были самые настоящие ноги, но они по привычке называли их плавниками.

Земля была огромной пустыней, и по этой пустыне прыгало рыбье племя в поисках обетованной воды. Ведь должна же она где-то быть — вода обетованная…

И она была.

Правда, когда рыбы до нее добрались, они уже с трудом узнавали друг друга: в них почти ничего не осталось от прежних рыб — так на них повлияло долгое путешествие. Но цель была достигнута, и они прыгнули в воду, с удовольствием вздохнув ее пересохшими жабрами.

Первый раз с удовольствием. Второй раз с удовольствием.

А на третий кто-то сказал:

— Прыгну-ка я на берег. Подышу.

И всем сразу захотелось на берег. Всем захотелось широко раскрывать рты, глотать воздух и громко переговариваться. И прыгать. Непременно прыгать. Потому что прыгать — это совсем не то, что плавать. Оттолкнулся и — шлеп!

И хотя рыбы долго еще называли себя рыбами, но они уже не были рыбами. Они сделали большой скачок, прыгнув из воды на сушу.

И, прыгая по суше, вспоминали свои былые несчастья и говорили, растягивая рты до ушей:

— Не было бы счастья, так несчастье помогло! И это правильно. Такова уж природа нашей земли: без несчастья на ней не бывает счастья.

Освоение суши

Слух о земле прошел по всем морям и океанам, и тогда многие рыбы отправились в плаванье. Они покидали насиженные места и бороздили просторы морей (причем, надо сказать, в самых разных и неожиданных направлениях), и время от времени выныривали на поверхность, чтобы посмотреть, не видна ли земля.

Путь был долгим и трудным: из океанов в моря, из морей в реки, а там и по реке сколько еще проплывешь, пока догадаешься ступить на безводный берег. Безводный берег — это и есть земля!

Когда рыбы ступили на землю, она показалась им неуютной и неустроенной, и они стали думать, как бы ее обжить.

— Может, затопить это все водой?

— Может, вырубить леса, срыть горы и все устелить ракушкой и водорослями?

Подобные предложения, естественно, отвергались, поскольку представляли собой возврат к старому, а рыбы ступили на сушу как раз на пути к новому, поэтому им не было смысла устраивать здесь океан.

Смысла не было, но — хотелось. Чтобы как-то окунуться в родную стихию, глубоко вздохнуть, как можно вздохнуть только жабрами… Но ведь они так долго плыли к этой земле, на дне океана они грезили об этой земле, они создавали легенды об этой земле…

А земля оказалась другой, не такой, как в легендах.

Трудно было. И все же это была земля, та земля, о которой нельзя не мечтать, когда веками живешь в океане. И рыбы сказали друг другу:

— Будем устраиваться.

— Только сначала окунемся разок, — сказали они друг другу.

И они окунулись, потом вышли на берег и стали устраиваться. Потом опять окунулись, немного поплавали и снова вышли на берег.

— А ведь неплохо, а? — спросили они другу друга. — Если немножко там, немножко здесь…

Так они и устроились: немножко там, немножко здесь. Немножко сухопутной романтики, немножко океанской прозы. Немножко будущего, к которому они плыли столько веков, и немножко прошлого, которое, правду сказать, всем надоело, но без которого, правду сказать, тоже нельзя. И назвали они себя земноводными, чтобы сочетать в одном слове все, о чем можно мечтать и что можно иметь на нашей планете.

К истории пресмыкающихся

В истории зоологии пресмыкающимся (или рептилиям, выражаясь более мягко) принадлежит немало заслуг. Они первые из позвоночных по-настоящему освоили сушу, окончательно порвав с водной стихией, в которой до них зарождалась и развивалась жизнь.

В то время еще никто не умел пресмыкаться, и это был смелый шаг, своего рода вызов водному и земноводному миру.

— Смотрите, они пресмыкаются! — указывали на них пальцами все, у кого к тому времени уже были пальцы. — Какая дерзость, какое нахальство! Нет, они определенно допрыгаются!

«Допрыгаются» — это было словечко земноводных, и оно больше выражало душевное состояние земноводных, чем объективное поведение пресмыкающихся. И все же общее мнение было таково, что, как бы усердно пресмыкающиеся ни пресмыкались, в конце концов они определенно допрыгаются.

А пресмыкающиеся все пресмыкались и пресмыкались. И, пресмыкаясь, они достигли высокого уровня млекопитающих и еще более высокого уровня птиц… Правда, все эти достижения приписывают млекопитающим и птицам, которые даже стесняются признаться, от кого они произошли.

Но первая птица, поднявшаяся в небо, была пресмыкающейся.

И первый зверь, накормивший детеныша молоком, тоже в значительной степени был пресмыкающимся.

Его звали Териодонт. Он был первым млекопитающим, хотя в определенном смысле еще оставался пресмыкающимся. Но он уже ходил, всем своим видом показывая, что хотя он еще пресмыкающийся, но уже в значительной степени млекопитающий. И демонстративно кормил своих детенышей молоком, вызывая по этому поводу множество разговоров.

А потом на эти разговоры, а может быть, на запах молока, приходил какой-нибудь здоровенный ящер, и Териодонт прятал свое молоко и смотрел на ящера так, как обычно смотрят на ящера, — то есть совсем не смотрел, а робко опускал глаза. И тихонько уползал, всем своим видом показывая, что хотя он уже млекопитающий, но, однако, еще пресмыкающийся, такой же, как все.

Впрочем, не как все. Земноводные не достигли вершин пресмыкающихся, и их древний рыбий клич: «Вперед, к земноводным!» — давно уже звал не вперед, а назад. Но и достигшие вершин пресмыкающиеся не очень-то уползали вперед, если привыкали к своим вершинам. Клич: «Вперед, к пресмыкающимся!» — тоже звал уже не вперед, а назад. Вперед можно было шагать, можно было лететь, но ползти уже можно было только назад.

По свидетельству авторитетных источников, млекопитающие и птицы достигли своих вершин только благодаря тому, что не хотели и не могли пресмыкаться.

— Мы же говорили, мы же говорили, — продолжают говорить земноводные, — мы же говорили, что рано или поздно они допрыгаются. И вот они уже допрыгались до млекопитающих. И допрыгались до птиц. Интересно, до кого они дальше допрыгаются?

Гиганты земли

Динозавры стали динозаврами потому, что им не хватало кислорода, — так утверждает гипотеза, возникшая в более поздние времена. Чем меньше кислорода, тем больший требуется дыхательный аппарат, а чем больше дыхательный аппарат, тем, естественно, больше требуется ему кислорода. Надо ведь и выдохнуть, и вдохнуть, и, наконец, вздохнуть по поводу сложившихся обстоятельств… А от этого еще больше становится дыхательный аппарат и, естественно, еще больше требуется ему кислорода…

Только мир, в котором трудно дышать, рождает гигантов. Гигантами становятся те, кому трудно дышать.

Муравьям легко дышится. Поэтому они — муравьи.

Кенения Удивительная из племени Арахнид[11]

Кенения Удивительная и сама удивляется, что живет. При выходе на сушу, когда все меняли жабры на легкие, Кенения совершила неудачный обмен: и жабры у нее отобрали, и без легких оставили. Возникает вопрос: как же жить? Неизвестно как, но Кенения приспособилась. Она дышит кожей, хотя это, конечно, уже не то. Ни глубоко вздохнуть, ни с облегчением выдохнуть.

Затем, когда стали распределять места на земле, Кенению почему-то загнали под землю. Разве можно жить под землей? Вероятно, нельзя, но Кенения приспособилась. Она живет под землей и редко выходит на свет, и вообще она плохо относится к свету. Может быть, потому, что когда раздавали зрение, Кенению тоже обошли, и она осталась слепой. Конечно, приспособилась, но с тех пор она не выносит света.

И опять возникает вопрос: как же так? С одной стороны, не видеть света, а с другой — его ненавидеть… Разве это возможно?

Конечно, нет.

Невозможно.

Но Кенения приспособилась.

Родословная ящерицы

Всем своим видом ящерица пытается подчеркнуть, что она — ближайшая родственница крокодила. Правда, крокодил теперь так далеко пошел, что у него могут быть только дальние родственники. Ящерица это понимает и старается держаться подальше. Но при случае не преминет подчеркнуть.

Спросите Гаттерию, которая жила еще в те времена.[12] Гаттерия помнит, как появились на земле первые динозавры. Динозавры, еще совсем молодые, но уже огромные, решительно заявили о себе, и где-то там, среди них, были предки ящерицы и крокодила. Общие предки — спросите Гаттерию.

Динозавры вымерли совсем молодыми. Им бы жить и жить, как живет, например, Гаттерия, которая по возрасту старше их, но еще достаточно хорошо сохранилась (правда, только в одном районе — в Новой Зеландии). Предки ящерицы и крокодила не сохранились, они вымерли молодыми, чтобы освободить место на земле для потомков: для нее, ящерицы, и для него, крокодила.

Крокодил пошел далеко, а ящерица не пошла, потому что нужно же кому-нибудь и остаться. Ящерица осталась, а крокодил тем временем шел и шел… Ящерица не знает, куда он дошел, но чувствует: надо держаться подальше. Близким родственникам надо держаться подальше, может быть, Гаттерия потому до сих пор и живет, что она всегда держалась подальше (Новая Зеландия — это ли не далеко!).

Земля — воздух

Первыми птицами были не птицы. Первыми птицами были насекомые.

Когда предки насекомых высадились на суше, на ней не было ни души, то есть ни одного из представителей животного мира. Все представители животного мира представительствовали в воде и даже помыслить не могли, чтобы пуститься в рискованное плавание по суше. Неизвестность пугает, известность разочаровывает. Предки насекомых первыми прошли этот путь — от страха к разочарованию. Земля их разочаровала. Она казалась совсем не такой, какой представлялась в воде, — нужно все же учесть, что это была земля палеозойской эры. Всего три континента, вместо современных пяти, с довольно убогой первобытной растительностью, которая не могла удовлетворить растущих потребностей первых обитателей суши. Однако пути назад не было — все пройденные пути повысыхали.

Суша состояла из бывших морей и рек, приспособившихся к сухопутному существованию. И растения суши при ближайшем рассмотрении оказались бывшими водорослями, потерпевшими бедствие на земле. С этого, собственно, и началась дружба растений и насекомых, дошедшая до того, что они совершенно не могут обходиться друг без друга.

Предки насекомых были рады встретить на суше своих, а растения рады были порасспрашивать, как там сейчас в воде, повспоминать, как это было раньше.

Собирались у растений, которые имели где принимать (помаленьку они обживались на суше). Собирались в листве растений, рассаживались на ветвях, и начинались воспоминания.

— Когда привыкнешь к воде, трудно без воды обходиться. Одна надежда на дождь… Вот когда мы были водорослями…

— Это в воде-то? Да что вы сравниваете! Разве можно сравнивать воду — и сушу!

Миллионы лет сменялись миллионами лет, на суше появились новые переселенцы из моря. Предки насекомых сменились потомками-насекомыми и до конца своих дней не могли забыть о воде.

— Если вам будет трудно, — завещали они своим потомкам, — возвращайтесь. Не забывайте, откуда вы вышли, возвращайтесь в родные края.

И еще завещали предки:

— Держитесь растений. Они наши, они бывшие водоросли, лучше их на земле вас никто не поймет.

Век земноводных наступил и прошел, за ним наступил век пресмыкающихся. Это были все чужие века, во всяком случае, чужие для насекомых.

Появилось новое понятие: насекомоядные. Насекомоядные — это те, которые едят насекомых. Это считалось естественным, за это не наказывали и даже не осуждали. Ни один закон не был на стороне насекомых, все законы были на противоположной стороне. Насекомые искали убежище у растений, которые уже совершенно освоились на земле и высоко подняли свои кроны. Эти кроны доставали до неба, и они рассказывали о небе всякие чудеса. Что там нет ни одного пресмыкающегося и даже ни одного земноводного. В это трудно было поверить, но — должны же быть где-то такие места. Должны же быть места, где нет ни земноводных, ни пресмыкающихся…

Так рассуждали насекомые, вернее, не рассуждали, а чувствовали, потому что в палеозойскую эру вряд ли можно было о чем-нибудь рассуждать. Можно было только чувствовать, вернее — предчувствовать (предчувствия — предки чувств). Насекомые предчувствовали: кроме двух известных стихий — земли и воды — должна быть какая-то третья стихия. Стихия, в которой они смогут жить, высоко подняв голову…

Когда поднимаешь голову, тогда можно увидеть небо, и насекомые увидели его сквозь листву. Оно было похоже на море, известное им по рассказам предков, только море — это был путь назад, а в природе такие пути нежелательны.

Насекомые оторвались от земли и полетели вперед, в небо, — первые ласточки, самые первые ласточки, потому что ласточек еще не было в те времена.

Их предки первыми ступили на сушу — они первыми ступили в небо, в стихию, еще более пустынную и лишенную жизни. Но зато здесь не было насекомоядных. Насекомоядные остались на земле и удивленно раскрыли рты, в которые теперь мало что попадало. Они смотрели на тех, улетевших в небо, и тоже порывались лететь, — но где было им, не знавшим земных тягот, преодолеть силу земного тяготения! И тогда они собрались, чтобы сообща решить этот вопрос. Предлагали разное: и догнать насекомых в небе (пресмыкающиеся), и ограничиться теми, которые остались на земле (земноводные), и, наконец (млекопитающие), обойтись вовсе без насекомых, то есть совершенно сменить рацион.

Впрочем, даже среди представителей одного и того же класса не было полного единогласия. Находились пресмыкающиеся, которые были не прочь сменить рацион, и земноводные, которых тянуло в небо. Что же касается млекопитающих, то, поскольку они уже давно подумывали сменить рацион, их интересовал, быть может, и важный, но в данном случае не идущий к делу вопрос: какой рацион предпочесть — животный или растительный? Правда, и среди них раздавались отдельные голоса, что либо нужно догнать насекомых в небе (эти голоса принадлежали будущим рукокрылым), либо ограничиться теми, что остались на земле (эти навсегда остались насекомоядными).

Совещание на низшем уровне (по сравнению с более высоким уровнем насекомых) так и не приняло решения, обязательного для всех, а предоставило каждому действовать по своему усмотрению. Но оно приняло три пункта, важность которых пришлось насекомым впоследствии оценить:

1. Земля — для насекомоядных.

2. Вода — для насекомоядных.

3. Небо — для насекомоядных.

Таким образом, вслед за насекомыми небо освоили насекомоядные. Бывшие пресмыкающиеся, а теперь — птицы. Их тяжелая жизнь привела к облегчению веса, и, оторвавшись от земли, они стали хозяевами третьей стихии…

Наука подметила, что за последние двести пятьдесят миллионов лет насекомые почти совершенно не изменились. Они почти такие же, какими были в те времена. Конечно, надо бы развиваться, сделать какой-то шаг, но куда? Все шаги уже сделаны, все исхожено — море, земля и небо… Все три стихии, а четвертая стихия — это огонь…

Может быть, потому некоторые насекомые летят на огонь? Они летят на огонь в поисках четвертой стихии…[13]

Супруги Утконосы

Супруги Утконосы, внуки Праутконоса, правнуки Прапраутконоса, помнят еще прапраправремена. Когда это было — в триасе или уже не в триасе? Тогда еще жили аммониты, эти головоногие, которые вымерли, потому что действовали больше ногами, чем головой. Когда же они вымерли? В триасе или уже не в триасе? Во всяком случае, когда они вымирали, Прапраутконосы уже жили, и аммониты сказали им:

— Прапраутконосы, вы свидетели того, что мы вымираем!

Супруги Прапраутконосы как раз снесли два яйца и потому сказали:

— Никакие мы не свидетели. Вымирайте, но не впутывайте в это нас.

— Мы вымираем, — сказали вымирающие, — атмосфера становится чересчур ядовитой…

До сих пор Прапраутконосы не чувствовали, что атмосфера стала ядовитой, но теперь они это почувствовали. И, проводив аммонитов в последний путь, они вернулись домой и сказали друг другу:

— Атмосфера становится ядовитой, а у нас ни капельки яда…

И они стали копить яд — конечно, не в качестве яда, а в качестве противоядия. Потому что, когда атмосфера становится ядовитой, самое главное иметь собственный яд.

Тем временем из снесенных яиц вылупились супруги Праутконосы. Собственно, время было уже не то: атмосфера очистилась, яд упал в цене и, кроме соседки Праехидны, его не было ни у кого из млекопитающих. Но супруги Праутконосы помнили слова Прапраутконосов, которые помнили слова аммонитов. И супруги Праутконосы помаленьку копили яд.

Потом они снесли два яйца, из которых вылупились супруги Утконосы. И супруги Утконосы тоже снесли два яйца.

Все млекопитающие давно перешли с яиц на молоко, но супруги Утконосы предпочитали и то и другое. Мало ли какие придут времена, нужно прежде всего думать о потомстве. И они думают о потомстве: откладывают яйца, а потом выкармливают детей молоком. (А вдруг не станет ни молока, ни яиц? Не забывайте, что атмосфера становится ядовитой).

Супруги Утконосы помнят слова Праутконосов, которые помнят слова Прапраутконосов, которые помнили слова Прапрапраутконосов, которые со слов аммонитов помнили очень ядовитые времена. Аммониты вымерли, а кому хочется вымирать? Конечно, сейчас уже не те времена. Однако кто гарантирован? А вдруг вернутся праправремена? Или прапраправремена?.. Когда же они были — в триасе или уже не в триасе?

Неполнозубые

Неполнозубые появились на свет раньше других, когда еще в помине не было хищников, но вот уже у хищников полный комплект зубов, а неполнозубые так и остались неполнозубыми…

По этому поводу больше всех беспокоится Броненосец. Когда вокруг столько зубов, говорит Броненосец, нужно хорошенько заковаться в броню. И он заковывается в броню, потому что он неполнозубый, а когда ты неполнозубый, приходится хорошенько заковаться в броню.

Трубкозуб посиживает с трубкой в зубах и относится ко всему с философским спокойствием:

— Не было на свете хищников, а неполнозубые были. Не будет на свете хищников, а кто будет? Неполнозубые.

Так рассуждать можно только с трубкой в зубах, и Трубкозуб рассуждает с трубкой в зубах, сохраняя спокойствие. Его считают толстокожим, и он действительно толстокожий, а толстокожему незачем заковываться в броню. Ему главное — трубку в зубы (для этого всегда хватает зубов).

Муравьед помалкивает, он не станет зря болтать языком. Он болтает языком, но не зря (причем со скоростью ста шестидесяти болтаний в минуту). Муравьед пускает в ход язык только в кругу доверчивых муравьев, которые липнут к его языку в надежде услышать что-нибудь новенькое. Но ничего новенького они не услышат. Хотя, конечно, Муравьеду есть о чем рассказать, на что пожаловаться: из всех неполнозубых он самый неполнозубый — у него попросту нет зубов. Но кому станешь жаловаться? Муравьям?

Да, у всех неполнозубых проблем полон рот (там, где у других зубы, у них только проблемы), но Ленивец является счастливым исключением. Может, он и заковался бы в броню, как Броненосец, да только ему лень. И трубку взять лень, не говоря уже о том, чтобы болтать языком — шутка сказать! — со скоростью ста шестидесяти болтаний в минуту. Вообще-то Ленивцу неплохо и так, без брони, без трубки и даже неполнозубому. Он развешивает себя на дереве, как белье, и висит без движения, как белье, так что в нем даже заводится моль — это уже не как в белье, а как в шубе. И его не смущает проблема неполнозубости, потому что когда полно зубов, как-то невольно находится им работа. «У кого зубов полон рот, у того забот полон рот», — мог бы подумать Ленивец, только пусть уж за него Трубкозуб думает, ему это больше подходит — с трубкой в зубах.

А Трубкозуб думает с трубкой в зубах: «Почему это Ленивец висит на дереве вниз головой? Неужели ему даже лень перевернуться, чтобы занять в мире нормальное положение? Когда так висишь, все хищники получаются над головой, и не только хищники, но самые мелкие твари… Может, потому Ленивец так мало двигается? — думает Трубкозуб. — Но, с другой стороны, — думает Трубкозуб, — птицы тогда под ногами. И небо под ногами. Хотя, конечно, над головой вся земля. А ведь это нелегко, когда над головой вся земля. Но, с другой стороны, если учесть, что под ногами небо…»

Так думает Трубкозуб с трубкой в зубах и никак не может понять, почему Ленивец висит вверх ногами. И Броненосец не может понять — слишком он заковался в броню. И Муравьед не может понять — у него свои дела, муравьиные. Ленивец, наверное, мог бы сказать, если б не лень сказать.

Современница мамонта

Глетчерная Блоха живет среди вечных снегов, и, чтоб не замерзнуть среди вечных снегов, ей приходится хорошенько попрыгать. Но есть у нее и другие испытанные методы: на ночь она выключает все свои обогревательные приборы и совершенно замерзает, так что никакие морозы ей уже не страшны. А под лучами солнца оттаивает и снова принимается прыгать, потому что если замерзнешь днем, то ночью уже не оттаешь.

Глетчерная Блоха — одна из немногих, кто пережил суровое время ледников. Ледники прошли по земле, сметая на своем пути все живое. Но не все живое им удалось смести. Некоторые остались, закалились на холоде, причем до того закалились, что, когда потеплело, не захотели оставаться в теплых краях. И они двинулись на север, за отступающими ледниками, — мускусные быки, привыкшие к холодам, и отвыкшие от теплого лета мамонты. А за ними поскакала и Глетчерная Блоха.

— Вначале нас было много, — вспоминает Блоха, — но дорога была все трудней, и много наших осталось на этой дороге. За Полярным кругом началась полярная ночь, и мы прилегли, чтоб подремать до рассвета. Не знаю, сколько времени прошло, но когда я проснулась, вокруг не было никого… Только снег, под которым остались все наши…

Вот что рассказывает Глетчерная Блоха, когда найдется кому рассказывать. Но кому здесь рассказывать? Многие умеют замерзать среди вечных снегов, но не многие умеют оттаивать.

Мамонты не сумели. И быки не сумели.

Там они и остались, все наши…

Суть жизни

При естественном движении от начала к концу — вечное стремление к началу.

Начало млекопитающих

Когда млекопитающие появились на земле, им здесь принадлежало только будущее. Но будущее в то время не имело никакой цены. Земноводные дорожили своим прошлым, в котором у них были стегоцефалы, не уступавшие сегодняшним динозаврам. А динозавры жили только сегодняшним и, отмахиваясь от будущего, заявляли, что после них — хоть потоп. (Потоп действительно был после них: они не дожили до потопа.).

Когда появились первые млекопитающие, на земле был век динозавров, которых за глаза называли ящерами, а в глаза динозаврами, что означало то же самое в переводе на иностранный язык. И хотя динозавры иностранного языка не понимали, они называли себя именно так. Впрочем, они могли называть себя как угодно, это был их век. А лягушки, которых все называли лягушками, потому что век их давно прошел, вспоминали этот прошедший век и тайком напевали уже давно непопулярную песню: «Были когда-то и мы стегоцефалами!»

Нужно сказать, что царство стегоцефалов было некогда могучим царством и правили им могучие цари, которые ни перед кем не обнажали голову, чем и стяжали славу стегоцефалов (покрытоголовых).

Эти стегоцефалы были властителями земли и воды, поскольку небо в то время было еще не освоено.

Столица земноводного царства длинной лентой тянулась вдоль берега океанов, морей и рек, а по обе стороны ее простирались провинции, в одних из которых было изобилие влаги, в других — изобилие засухи, что в сумме составляло именно то изобилие, какое требовалось земноводному царству.

Цари земли и воды буквально разрывались между землей и водой: в воде по-прежнему жили рыбы, которые цеплялись за свои старые рыбьи традиции, а на земле зарождалось что-то новое, которое знать не хотело воды. Царство земноводных трещало по всем швам — по всем берегам, соединявшим воду и сушу. И наконец оно рухнуло, похоронив под собой царей земли и воды, стегоцефалов. Из всего царства земноводных только маленькие лягушки да еще тритоны и саламандры дожили до новых времен, потому что они не были царями, они всегда были подданными — и в царстве стегоцефалов, и в царстве динозавров, и во всех царствах, водных и земных, они всегда были подданными, только подданными. И они живут, потому что им нужно всего немного: немножко воды и немножко земли. И еще им нужно: собраться где-нибудь вечерком и, перебивая друг дружку, вспоминать, вспоминать… И запеть, перебивая друг дружку: «Были и мы когда-то стегоцефалами!..»

Итак, лягушкам принадлежало прошлое, динозаврам принадлежало настоящее. Кроме прошлого и настоящего, ничего другого не было на земле. Подумать только: даже огромные ящеры приспосабливались к среде, а эти, у которых ничего за душой — ни прошлого, ни настоящего…

Конечно, прошлое было у млекопитающих, только оно им не принадлежало. И вообще, это было такое прошлое, о котором лучше всего забыть. В прошлом млекопитающие были пресмыкающимися, правда, не огромными ящерами, а маленькими, незаметными, что было единственным спасением в мире, в котором можно существовать лишь до тех пор, пока тебя не заметят. В то время у них была холодная кровь, совершенно нормальная холодная кровь, приспособленная к внешней температуре. А потом…

Можно придумать много легенд о том, как холоднокровные стали теплокровными. Это может быть легенда о первой большой любви или о первом большом сочувствии, или о первом восхищении красотой. Но факты говорят о другом. Факты говорят о том, что теплокровность в те времена считалась далеко не безобидным явлением. Теплокровных преследовали за теплокровность. Изощренная физиология динозавров дошла до того, что они на расстоянии чуяли теплую кровь, улавливая тысячные доли градуса. И уже за тысячную долю виновный подлежал съедению.

— Просто поразительно, до чего мы сами не умеем себя беречь, — говорили лягушки, хотя они-то умели себя беречь. Впрочем, они имели в виду млекопитающих: — Быть незаметным — что может быть лучше в наш ужасный век? И сделать все, чтоб тебя заметили. И какая разница, что у тебя за кровь, если из тебя ее выпускают?

Лягушкам это было непонятно. Они считали, что нужно иметь такую кровь, какую легче сохранить в сложившейся обстановке. А теплокровность… Ну скажите, разве это так уж принципиально — теплокровность?

Для млекопитающих это было принципиально, потому что причиной их теплокровности было несогласие с внешней средой. Во внешней среде жара сменялась морозами, бросая все население то в холод, то в жар, и, чтобы не зависеть от этого, нужно было иметь свою постоянную температуру. Ведь вот динозавры, могучие динозавры вымерли, когда наступили холода, потому что не имели своей постоянной температуры.

Предыстория человечества не менее героична, чем история человечества. И кто знает, может, не было б на земле человечества, если б не было на земле тех, первых, не имевших ни славного прошлого, ни мало-мальски терпимого настоящего — а только будущее, одно только будущее, да еще горячую кровь.

Родная стихия

Родная стихия

(трактат)

По утверждению древних, мир составляют четыре стихии: земля, воздух, вода и огонь. Из них только в трех можно жить: ходить но земле, плыть по воде, летать по воздуху. И каждая из этих трех стихий для кого-то — родная стихия. Что касается огня, то он ни для кого не может быть родной стихией, потому что жить в нем невозможно, в нем возможно только умереть. Но что такое — невозможно жить? К счастью, это понятие растяжимое.

В Нижней Калифорнии есть Адская пещера, а в той пещере — поистине адское озеро, с кипящей водой. Вокруг озера все мертво, а в самом озере кипят черепахи — вот у кого поистине кипучая жизнь! Здесь никто не упрекнет их в медлительности, попробуй промедлить, когда все вокруг так и кипит. И сам не заметишь, как сваришься.

Но черепахи-то не вареные, они живые, и дети у них живые — вон они только вылупились, а уже вместе со всеми кипят. Да еще подбадривают друг дружку:

— Ну-ка, кипи веселей! Нечего прохлаждаться!

Прохлаждаться некогда, а главное — негде: вокруг сплошной кипяток. И от этого кипятка все черепахи красные, как вареные раки. Но они-то не вареные, а живые. Потому они и живые, что кипят. Когда вокруг все кипит, попробуй сам не кипеть! В два счета сваришься.

Значит, и кипяток может быть родной стихией, если в нем, конечно, кипеть, а не прохлаждаться.[14]

Но кипяток это все же вода, пусть кипящая, но все же вода, а как жить, если нет воды? По всем предположениям — невозможно…

В пустыне Намиб, восточнее Атлантического океана, южнее реки Кунене, западнее озера Нгами, севернее водопада Ауграбис и знаменитой реки Оранжевой, — в пустыне Намиб никогда не бывает воды. Дождь обходит эту пустыню, направляясь в Атлантический океан, он спешит влиться в реку Кунене или извергнуться водопадом Ауграбисом, он даже готов залечь озером Нгами — только бы обойти пустыню Намиб. Даже время, кажется, не течет в пустыне Намиб. Все, все, что течет, течет севернее, западнее, восточнее и южнее. И ничто не растет в пустыне Намиб. И никто не живет в пустыне Намиб…

Кроме, конечно, жуков-чернотелок.

Как они живут? Трудно, конечно. Иногда ветер занесет сухую травинку, какой-нибудь сухой стебелек. Воду же приходится добывать самому, химическим способом. А химическая вода — это не вода Кунене и не вода водопада Ауграбиса.

Можно, конечно, пошутить, что чернотелки живут в черном теле, хотя тело у многих из них белое. Тело белое, но они в нем, можно сказать, не живут, потому что живут они в черном теле. А почему бы не пошутить, если живешь не в пустыне Намиб, а в каком-нибудь месте, подходящем для шуток?

Но если говорить серьезно, стоит задуматься: почему чернотелки живут в пустыне Намиб. Разве не лучше жить на реке Оранжевой и ходить смотреть на водопад Ауграбис? Это очень красиво. Когда смотришь на водопад, тогда забываешь, что воду можно добывать химическим способом.

Но чернотелки живут в пустыне. Чем-то их держит пустыня эта, Намиб. Хоть и в черном теле, но все-таки держит.

Кажется, нет ничего хуже, чем жизнь в океане, на десятикилометровой глубине. Может даже показаться, что там вообще нет никакой жизни, что там попросту никто не живет, но именно там живет голотурия Апода.[15]

И живет, представьте себе, не в одиночестве, а имеет возможность принять гостей. Сюда, на десятикилометровую глубину, к ней иногда заглядывает верхняя соседка Мизида.[16]

— Как живешь, Апода? — спрашивает Мизида, прохаживаясь вокруг голотурии на своих многочисленных ногах. — Впрочем, я сама вижу: житье у тебя неважное.

— Что значит — неважное? — возражает Апода. — Я на свою жизнь не жалуюсь…

— Смотри-ка, не жалуешься! А ноги?

Каждому ясно, что это бестактный вопрос. Была бы у Мизиды хоть капелька такта, она бы не заговорила с Аподой о ногах. Но у нее такта не было, и она заговорила.

— Ты не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает? К примеру, ног? — спрашивает Мизида, у которой такое количество ног, что она может поделиться ими не с одной безногой голотурией. Но она не хочет делиться ногами. Она предпочитает делиться впечатлениями. — У меня такое впечатление, что с ногами лучше, чем без ног. Можно куда-нибудь пойти, побрести, пошагать, потопать и даже побежать, помчаться, припустить.

До сих пор голотурия Апода не чувствовала отсутствия ног, она, как могла, передвигалась другими средствами. Но теперь она почувствовала себя безногой… Хорошо бы куда-нибудь припустить. Или просто потопать.

— Вот видишь, я ты говоришь — не жалуюсь. Разве можно в таком положении не жаловаться? В таком положении только и жаловаться… Эх ты, морская кубышка![17] — Мизида помолчала. — А как у тебя с давлением? Ведь здесь давление — тонна на один квадратный сантиметр. Тебе не тяжело?

Аподе прежде не было тяжело, она просто не знала, какое у нее давление. Но теперь, когда она узнала, ей стало тяжело. Шутка сказать — тонна на каждый квадратный сантиметр. Да, это давление!

— Ничего ты вокруг не видишь, в темноте живешь, — сказала Мизида, и голотурия тут же обнаружила, что она живет в темноте.

Раньше она этого не замечала, потому что у нее не было глаз, но теперь она это заметила. Даже без глаз заметила. И ей стало грустно. Жить без ног, под таким давлением, да еще в темноте… От такой жизни загрустишь…

— Что это ты пригорюнилась? — поинтересовалась Мизида. — Так-то ты принимаешь гостей?

Апода промолчала. Всегда у них так: вместо того чтоб развлечь друг друга, они только портят друг другу настроение.

— Ну ладно, я потопала, — сказала Мизида.

Бывают такие условия, в которых очень трудно сохранить настроение. Но настроение не должно зависеть только от условий. И в хороших условиях живут с плохим настроением, так почему бы не жить в плохих условиях — с хорошим? Но, конечно, очень важно при этом умение общаться. Общаться так, чтобы в любых условиях не портить друг другу настроение. Вот тогда можно жить всюду — на любой глубине и на любой высоте.

Попугаи, живущие в теплых тропических лесах, и попугаи, живущие в благоустроенных клетках, даже не представляют себе, что быть попугаем можно и среди снегов, среди вьюг и холодных туманов, подальше от экватора, поближе к южному Полярному кругу. И там, высоко в горах Новой Зеландии, среди голых снежных вершин, можно жить в расщелинах скал, можно гнездиться в жестокие холода и оставаться при этом попугаем.

Так живет попугай Кеа.

Внешне он не бросается в глаза, у него нет пристрастия к пестрым расцветкам, какое бывает у тех, кто привык жить в хороших условиях, доставшихся от предков. Попугаю Кеа достались от предков голые камни скал, но он не меняет их на другие места, не желая быть перелетной птицей. Быть попугаем — вовсе не значит быть перелетной птицей, даже если ты живешь не в очень благоприятных условиях.

Но даже в самых неблагоприятных условиях попугаю даются зима и лето, чтобы он мог выбрать более теплое время года для гнездования: для того, чтоб потомство вылупилось, одного родительского тепла маловато. У кого-нибудь, возможно, и маловато, но у попугая Кеа хватает родительского тепла, поэтому он гнездится зимой и высиживает птенцов зимой, не ожидая милостей от природы. Молодец попугай!

И особенно он молодец против овец, потому что не боится нападать на овец. Другие нападают на тех, кто поменьше и послабее, но попугай Кеа нападает лишь на тех, кто больше и сильнее него. И когда он оседлает овцу и мчится на ней, как наездник на показательных скачках, его ругают все, кто смотрит на эти скачки, потому что знают: Кеа выйдет из них победителем. И его называют разбойником, потому что, по общему мнению, быть попугаем — значит побеждать лишь тех, кого принято побеждать: тех, кто поменьше и послабей, а не тех, кто посильней и побольше.

Так считают те, кто никогда не был попугаем. Настоящим попугаем, таким, как Кеа, молодец против овец в лучшем смысле этого слова.

Глухарь тоже молодец, хотя и не против овец, потому что овцы его не волнуют. Но он тоже не станет искать стихию потеплей, его вполне устраивает его родная стихия.

Глухарь в снегу как у себя дома. Он ныряет в сугроб прямо с дерева, и тут ему все: и крыша над головой, и подушка под головой, и мягкая белоснежная перина.

Другим это не подходит. Построй им из снега дворец, они в нем не станут жить. Но Глухарь не собирается жить, как другие. Другие и на деревьях не могут жить. А некоторые вообще не могут жить без курятника. Построй им сначала курятник, а потом они будут жить.

Глухарь живет, никому не делая одолжения. И он не отгораживается от природы курятниками, поэтому снег для него — родной дом, и лес для него — родной дом, и весь мир для него — родной дом. Весь мир, а не только курятник.

Но скажите: кому это нужно — вариться в кипятке, зябнуть в снегу или добывать воду химическим способом? Разве мало вокруг стихий, более пригодных для жизни? Пускай не родных, но более пригодных для жизни?

Тут полезно заглянуть поглубже в историю.

Когда на Земле появились первые жители, точнее — микрожители, а еще точнее — микроорганизмы, Земля была совершенно непригодна для жизни. Как в этом случае естественно поступить? Приспособиться к отсутствию жизни? Но ведь это значит — попросту умереть. Микрожители не хотели умирать, и они решили приспособить к жизни нашу планету.

Работа была сложная, все приходилось делать самим: от добычи сырья до выпуска готовой продукции. Первый вопрос: где достать кислород? Завозить — далеко и неоткуда: на других планетах с кислородом не лучше. Приходилось добывать кислород из камня, из руды — из чего только его добывать не приходилось! Но и кислород — это еще не все, надо приготовить почву для жизни. Растения, во всяком случае, без почвы не проживут. А откуда взять почву? На Земле ее нет… Пришлось создавать самим, своими руками…

Лишь только Земля была приспособлена для жизни, появилось много желающих пожить — в готовых, пригодных для жизни условиях. Появились растения. Появились животные. Вот теперь бы микрожителям уйти на покой: они свое дело сделали, но они не уходят. Земле нужен уголь — они дают уголь. Нужен металл — они дают металл. Правда, не все от них зависит, и если Земля все еще не целиком пригодна для жизни, то это потому, что слишком многие на ней ищут, где лучше, вместо того, чтобы самим делать жизнь лучше.

Когда Илистый Прыгун из отряда окунеобразных вышел на сушу, он, конечно, пришел на готовое: переселение рыб давно закончилось, и те, которые вышли раньше, ушли далеко, поднялись высоко, а некоторые даже, по слухам, вышли в люди. Собственно, потому и вышел на сушу Илистый Прыгун, что ему захотелось выйти в люди.

Теперь, когда он увидел, что это дело достаточно перспективное…

Выпрыгнул Прыгун на берег, попрыгал по берегу, а куда дальше прыгать — не знает. Видит: прыгает кто-то мимо, попрыгал за ним.

— Извините, не подскажете, куда мне тут прыгать?

— А куда вам надо?

— Видите ли, многие из наших рыб вышли на сушу. Птицами стали. Людьми. В общем, устроились. Я бы тоже хотел человеком стать. Или птицей.

— Так сразу? Так сразу нельзя. Сначала вам придется пройти эволюцию.

— А это далеко идти?

— Далековато. Пойдете вот так прямо, прямо — дойдете до земноводных. Потом пойдете прямо, прямо — дойдете до пресмыкающихся. Потом пойдете прямо, прямо…

— Я уже устал идти, — сказал Илистый Прыгун. — Лучше я прыгну в воду, освежусь…

И он прыгнул обратно в воду.

Так и остался рыбой Илистый Прыгун. Но время от времени он все же выпрыгивает на берег — порасспрашивать, нет ли пути покороче, чтоб, минуя эволюцию, побыстрее дойти. Но, услышав, что сначала нужно идти прямо, прямо — до земноводных, а потом прямо, прямо — до пресмыкающихся, Илистый Прыгун тут же прыгает в воду, убоявшись такого длинного пути.

Хороша стихия, когда она обжита, тогда каждый считает ее родной стихией. Когда стихия благоустроена, когда в ней можно жить легко и спокойно, почему не считать стихию родной?

А когда в ней неспокойно?

Толстолоб из семейства карповых при малейшем беспокойстве покидает родную стихию и выпрыгивает из нее — куда? В воздух, где живут птицы. Где живут стрекозы и бабочки. Но где не живут толстолобы. Где рыбы вообще не живут.

Толстолоб покидает родную стихию, потому что в родной стихии пронесся какой-то шум. Он, как многие, любит тишину, но где он ищет тишину? Разве в воздухе можно найти тишину?

Оглушенные громом, облака осыпаются с неба и находят в воде тишину. Листья падают в воду, оглушенные ветром. И от выстрела падает птица… Никто не находит в воздухе тишины.

И Толстолоб не находит… Где-то на третьем, четвертом метре Толстолоба начинает тянуть обратно. Есть такой всемирный закон: нас тянет в нашу стихию, и мы, как толстолобы из семейства карповых, плюхаемся в нее, спешим с нею слиться, чтобы больше никогда не отделять ее от себя…

Голубая кровь Каракатицы льется в голубые моря, спешит возвратиться в моря, как отторгнутая, по неотторжимая частица. Внутренний мир Каракатицы, запертый в Каракатице, отделенный Каракатицей от внешнего мира, возвращается в этот мир.

Как он рвался сюда! Он кипел и бурлил, он готов был разорвать стенки сосудов. Он не признавал этой тюрьмы, которая называла себя Каракатицей, он не признавал этой Каракатицы, которая называла его своим собственным внутренним миром. Собственный мир! Разве мир может быть чьей-то собственностью? Внутренний мир — это частица внешнего мира.

Безграничный голубой океан сливается с безграничным голубым небом, и всему этому нет границ. Нет границ этому голубому миру, который мы называем внешним, но который по сути внутренний, пусть не собственный, но внутренний, наш, словно он вытек из наших жил…

Голубая кровь Каракатицы льется в голубые моря и сливается с голубым небом… Может быть, все на свете небеса и моря — это голубая кровь Каракатицы…

Вот она — родная стихия. Мы думаем, что она вне нас, а она внутри нас, и нам никуда от нее не уйти, потому что от себя уйти невозможно.

Так что же нам остается делать?

Прежде всего — запомнить следующее:

— тот, кто ищет, где лучше, находит, где хуже, поэтому не нужно искать легких стихий;

— чем стихия труднее, тем она нам роднее, потому что мы создаем ее своими руками (по примеру микрожителей — первых жителей Земли);

— как ни трудно быть попугаем, но человеком быть еще трудней. Однако именно эти трудности помогают стать человеком;

— не нужно отгораживаться от мира курятником: ни одна из перечисленных выше стихий не может поместиться в курятнике;

— тот, кто приходит на готовое, уходит не солоно хлебавши (как постоянно уходит Илистый Прыгун, так и не сделав на земле эволюции);

— в трудную минуту не спешите покидать родную стихию. Помните опыт Толстолоба и всемирный закон: все равно вас потянет назад, в родную стихию;

— помните, что ваш внутренний мир не отделим от внешнего мира, и не пытайтесь их разделить: вы и ваша родная стихия — нерасторжимые части одного целого;

— не ждите, что стихия вам будет родная, если вы сами ей не родной. Живущие в море, в небе и на земле! Будьте до конца родными родной стихии!

Моллюск-Блюдечко

Моллюск-Блюдечко живет в блюдечке. Другие живут в чашечках, предпочитая более высокие стены, но Моллюск-Блюдечко предпочитает стенам простор, а что на свете просторней блюдечка?

— Слишком открыто, — говорят те, кто любит высокие стены и глубокие раковины. — Стоит приподнять блюдечко, и тут ты весь на виду.

Да, конечно, в какой-то степени это открыто. Моллюск-Блюдечко может жить открыто, потому что ему нечего скрывать. Его всего можно охватить одним глазом, даже если иметь совсем маленький глаз, — зачем же ему высокие стены? Ведь сам-то он маленький, а мир вокруг — большой, кто же из них двоих заинтересован в общении? Небось у этого мира есть от Моллюска что скрывать, однако он не прячется в раковину. Если бы весь мир спрятался в раковину — ого, представьте себе, где бы тогда в нем жить?

Воздушная пехота

Коростель не любит отрываться от земли, хотя у него и крылья, и все как положено. О нем говорят: перелетная птица, а какая он перелетная птица, когда он даже перелеты совершает пешком, перелетая разве что через моря и реки?

Поглядели бы вы на него, когда он возвращается в родные места. Он выходит из Африки и идет через всю Европу, через многие страны, через поля и леса…

— Эй, пехота! — кричат ему с высоты. — Веселей шагай, догоняй авиацию!

Это птицы называют себя авиацией, потому что они, видите ли, умеют летать. Коростель тоже умеет летать, но он предпочитает ходить в пехоте. Так ему интересней, потому что много ли увидишь с высоты? А здесь, на земле, чего только не увидишь!

И он идет, глазея по сторонам, — честно говоря, земля ему нравится больше, чем небо. Вот стрижи, например, никогда не садятся на землю, стрижи выбирают места повыше, поближе к небу, подальше от земли. Стрижам очень трудно взлететь с земли, поэтому они стараются держаться повыше, понимая, что второй раз уже не взлетишь.

А Коростель умеет взлетать, но ему просто не хочется. Может быть, это нехорошо, может быть, он плохая птица, но он любит землю, любит по ней шагать — через все эти страны, через Африку и Европу.

И когда он шагает по этой земле, среди запаха трав, когда вспоминает родные места, которые с каждым шагом ближе и ближе, он чувствует, как у него вырастают крылья — не те, которые даны ему по праву рождения, а другие крылья, которые нужно вышагать по земле, на что способна далеко не каждая птица.

Царевна-лягушка

Квакша — это царевна-лягушка, которой не нужно превращаться из лягушки в царевну, потому что она прекрасна и без того. Сверху она ярко-зеленая, снизу — изжелта-белая, а посредине черная полоса прекрасно оттеняет эту расцветку. Иногда она пепельно-голубая, иногда жемчужно-серая и даже коричневая, и все это очень праздничные цвета, подобранные с большим толком и вкусом. Вот поэтому Квакша выглядит царевной среди лягушек и выглядела бы царицей, если б не была такой маленькой.

Как настоящая царевна, Квакша обычно держится особняком, чтоб ее не спутали с другой какой-нибудь квакшей. На свете так много других квакш, что, того и гляди, тебя с кем-нибудь спутают. И это при самой роскошной расцветке. Ведь расцветок раз-два и обчелся, а квакш — поди сосчитай!.. Вот если бы в мире было наоборот: расцветок — поди сосчитай, а квакш — раз-два и обчелся!

Естественно, что Квакша держится особняком. И не просто держится, далеко не просто! Она приклеивается к листьям, да так ловко, что каждый лист может служить ей и полом, и потолком. Если светит солнышко, Квакша сидит на листе, а если дождь, она подлазит под лист и приклеивается к нему снизу. Можно, конечно, ее упрекнуть, что она слишком часто меняет позицию, но, с другой стороны, — разве погода не часто меняется? Вот так и получается: сегодня пол — завтра потолок.

Но зато когда светит солнышко… Вот тут-то Квакша может себя показать! И, спеша себя показать, она резво прыгает среди листвы кустов и деревьев. При этом она старается сесть поудачней, чтобы учесть каждый лучик, каждый листок. Потому что для нее и кусты, и деревья, и солнце, и весь этот мир — не более чем средство себя показать, не более чем фон для прекрасной царевны-лягушки.

Большой Водолюб

Жук Большой Водолюб всеми признан большим водолюбом.

— Все мы вышли из воды, — говорит Большой Водолюб, припоминая те времена, когда все мы вышли из моря на сушу. — И пусть мы ушли далеко, пусть мы поднялись высоко, но мы не должны забывать о воде, которая дала нам ноги и крылья.

Жук Большой Водолюб поднялся высоко, но плавать он почти разучился. Приходится больше летать. И пусть не говорят, что он оторвался от воды, хотя он, конечно, от нее оторвался; но пусть не говорят, что он оторвался от воды, потому что он вышел из воды — да, да, он, как и все, вышел из воды и не стесняется в этом признаться. Он всюду скажет, что он вышел из воды, что это вода дала ему крылья и что как бы высоко он ни взлетел… Конечно, он рад бы поплавать, но что делать — приходится больше летать. А уж он бы поплавал, так поплавал! Ведь не забывайте, что вышел он из воды…

О этот жук, этот Большой Водолюб! Недаром он слывет большим водолюбом!

Змеи среди своих

Гремучие змеи любят между собой погреметь, но при этом дело никогда не доходит до яда. Яд — это для чужих, а между своими открытая схватка, пусть жестокая, но открытая. Не жалить втихомолку, а погреметь и разойтись — так поступают гремучие змеи.

А Кобра плюется ядом на расстоянии. Кто дальше плюнет, кто скорей попадет.

— А еще в очках! — говорят о Кобре, для пущей оскорбительности называя ее Очковой Змеей. — Нацепила очки и плюется.

Конечно, при таком поведении вроде очки не к лицу. А если к лицу очки, то не к лицу поведение.

Но, с другой стороны, когда плюешься на расстоянии, неплохо надеть очки.

А когда наденешь очки, как тут не плюнуть? Даже на расстоянии.

Огненная саламандра

Саламандру назвали огненной, чтобы подчеркнуть, что она не боится огня, а она боится огня, ох как боится! Она худеет от солнца, а поправляется от дождя, для нее самый веселый прогноз — сплошная облачность, долговременные дожди… Она даже может умереть от жары и засушья…

И она умирает, несмотря на легенды о том, что саламандра своим телом способна погасить костер. Разве кто-нибудь может погасить костер своим телом?

О саламандре думают, что она может. И ее бросают в костер. И она умирает, саламандра, робкое земноводное существо, умирает не на земле, не в воде, а в огне…

Она умирает в ореоле легенд, которые возводят ее на костер, чтобы она могла жить — в легендах.[18]

Дни и ночи Малорота

По вечерам Малорот облачается в траур. Кончается день, а ему кажется, что кончается жизнь. Ведь и жизнь кончается так же, как день: сначала все ярко, светло, а потом постепенно темнеет. И Малорот теряет свои дневные пестрые краски, он погружается в ночь и облачается в ночь. И каждый закат кажется ему собственным, личным закатом: как будто сейчас вот закатится Малорот и покатится неизвестно куда, в неведомом направлении.

Какие могут быть у рыбы направления в океане? Особенно в темноте…

А когда наступает рассвет, Малорот рассветает и расцветает, он прикатывается обратно в день из своего неизвестного направления и сбрасывает свой печальный наряд. И он празднует рождение дня так, как нужно праздновать рождение дня: он празднует рождение дня, как другие празднуют день рождения.

Фрегат

Фрегат — морская птица, но плавать ему не дано, за всю жизнь он ни разу не отправился в плаванье. Его жизнь — у моря, над морем, но в море для него жизни нет. Для него, на всю жизнь полюбившего море.

Море зовет его, и он уходит от берега к горизонту. Горизонт отступает, чтобы увлечь его от родных берегов, — так он поступает со всеми, кто бороздит моря. Но Фрегат не бороздит морей, он из тех фрегатов, которые так и не удается спустить на воду.

Вот он почти спустился, погрузил в воду свой клюв, чтобы ощутить вкус моря и рыбы, — и тут же взмыл вверх, как самолет, которому не дают посадки. Хотя морская гладь — чем не посадочная площадка? Но гладь ему не подходит, такая это птица, Фрегат. Ему не нравится, когда все чересчур гладко. Для того чтобы взлететь, ему нужны острые скалы, деревья, крутые, высокие берега. Ему нужно, чтоб земля была каменистой, гористой, ветвистой — но только не ровной, как это бывает с землей, когда она превращается в посадочную площадку, во взлетную дорожку, с которой Фрегату никогда не взлететь. Ему нужно, чтоб земля была неудобной, тогда ему легче ее покидать.

Фрегат — морская птица, но плавать ему не дано. И ходить по земле не дано. Из трех стихий — неба, земли и воды — Фрегату остается лишь небо. И хотя море его зовет и земля зовет, расстилая перед ним все посадочные площадки, но он снова и снова взмывает в небо, как фрегат, не спущенный на воду, но надувающий паруса, как самолет, которому не дают посадки…

Путь жизни

Тихоокеанский лосось — не лосось Тихого океана. И не здесь его родной дом, и не здесь прошло его детство. Ведь детство — это наш родной дом, дом, из которого мы ушли, но в котором остались навечно. И сколько б мы ни странствовали, ни скитались в чужих временах, мы никогда не покидаем нашего детства. Той речушки, что вынесла нас во взрослую жизнь, не заменят нам просторы Тихого океана.

Он ищет свою речушку, Тихоокеанский лосось. Уже давно взрослый лосось… Но какой он взрослый? Взрослые — это дети, заблудившиеся во времени, потерявшие детство среди взрослых своих забот.

По солнцу, по звездам ищет свою речушку Тихоокеанский лосось. Сколько на небе звезд, сколько в океан впадает речушек! И среди них он находит одну.

Он узнает ее по аромату воды, потому что нет ничего памятней запахов нашего детства. Мы узнаем его, но узнает ли оно нас? Чтоб оно нас узнало, нужно сбросить блестящую мишуру, которой мы так дорожили в своем океане. В чужом океане.

Тихоокеанский лосось сбрасывает серебристую мишуру и возвращается без всякого блеска, таким же, как уходил.

Он плывет по реке — далеко-далеко, словно спешит уйти подальше от океана. В детстве он легко плыл по этой реке, а теперь ему тяжело. В детстве легко плыть, потому что плывешь по течению, а потом приходится плыть против течения… Но он плывет, Тихоокеанский лосось, бывший Тихоокеанский лосось, по уступам и водопадам он поднимается вверх, к своему детству. Туда, откуда он когда-то сбежал по течению, не думая, что убегает от своего детства…

Он возвращается к своему началу, и дальше — дорога в никуда. И перед тем как пойти по этой дороге, он вырывает яму, чтобы закопать в ней самое ценное — будущее свое потомство, не для смерти, а для жизни его закопать. И, попрощавшись с дорогим холмиком, он уходит в сторону, противоположную той, куда он шел в начале своего детства.

А потом, когда он уйдет далеко, из-под холмика выйдут на свет его дети. И они поплывут вниз по течению, всё вниз и вниз по течению, пока не окажутся в океане. Огромные, серебристые и утомленные огромностью этой и блеском, они начнут искать путь назад, в сторону своего детства, тяжелый обратный путь — через океан. Искать в небе одну-единственную звезду, на земле одну-единственную речушку. Путь по звездам — земной, а не звездный путь. И поплывут они против течения, все вверх и вверх — против течения, до самого своего начала, которое будет для них концом, до самого своего конца, который для детей их будет началом.

Зарянка

Самые певчие птицы обычно осенью не поют, а Зарянка поет и осенью. Потому что каждый день наступает заря, даже осенью каждый день наступает заря, хотя уже не такая заря, как была весною.

И песни у Зарянки уже не те. Не такие звонкие песни. Но дело ведь не в голосе, а в том, что хочется петь. Даже осенью.

Смешно.

Когда вспоминаешь, как это было весной, становится смешно от того, как это было. Зарянка, совсем еще юная, вышла из своего гнезда, и все ей было в лесу интересно. Она прыгала между деревьев и глазела по сторонам — и на медведя глазела, и на охотника. Медведь огромный, зубастый, охотник с ружьем, а она ничего, глазеет. Ей только дай поглазеть.

Потом подросла, стала глазеть осторожней. Так, чтобы близко не подпускать. Сейчас смешно вспомнить — даже своих не подпускала. Всем от ворот поворот. Кабы не образумилась, так бы в одиночестве и прожила век. Но она образумилась…

Сейчас об этом можно только петь. Сейчас уже осень. Но дело не в осени, а в том, что хочется петь. И даже не в том, что хочется петь…

Есть четыре времени дня — так же, как четыре времени года. И осенью каждый день бывает весна, нужно только ее не пропустить, нужно встать на заре, и тогда застанешь весну среди осени.

Она не такая, как бывает среди весны, выглядит она, что и говорить, кисловато. Трудно все же быть утром среди сплошного вечера, среди сплошной осени быть весной…

Ее не каждый узнает. Вон и птицы молчат, не замечают весны. Недолгой осенней весны — короткого осеннего утра… Молчат птицы…

Нет. Вы слышите: это поет Зарянка. Птица Зари.

Ее не обманешь. Она довольно обманывалась — и тогда, когда, глазея, прыгала за чужими, и тогда, когда близко не подпускала своих. Но теперь ее не обманешь. Она чует свою весну, даже если эта весна — среди осени.

И она поет, ободряя весну: держись, весна, это ничего, что ты родилась среди осени, это так прекрасно — среди осени кусочек весны.

Поет Зарянка, птица весны… Есть четыре времени дня у каждого времени года.

Легенды севера

Это был последний волк в Северо-Восточной Гренландии… Шкура его лежит у нас дома в гостиной, и, когда я смотрю на нее, непонятная грусть закрадывается в мое сердце.

Йор Евер

Иногда белые льдины, мерцающие в полярной ночи, заостряют свои вершины и начинают выть — тоскливо и безысходно, и тогда ночь цепенеет, и вжимаются в землю снега, и замирают ветры, чтоб не выдать себя движением или звуком. Воют белые льдины, белые тени полярных ночей, окоченевшие души ледовитого севера.

Белые льдины… Или белые волки?..

Они снимаются с насиженных мест и стаей бредут по равнине, и жизнь на их пути замирает, а то и вовсе умирает, если вовремя не успела замереть.

Бредут по снегу белые льдины, временами заостряясь кверху и пронизывая безмолвие ночи тоской, — им, должно быть, холодно и неуютно на севере. Неужели и они способны чувствовать холод и неуют? Ведь на то они и льдины, чтобы рождаться и жить па севере, чтобы крепчать на морозе, когда крепчает мороз. И замирать, подняв кверху вершины, под оглушительный вой ветра, — так, что невозможно понять, кто там воет, а кто замирает… На то они льдины… А может быть, все-таки волки?

Они похожи на легенды древних тысячелетий, на бродячие легенды, в которых давным-давно умерла жизнь… Может быть, они бродят в поисках утраченной жизни? Может быть, потому так свирепо отнимают ее у других?.. Как будто, отнимая жизнь у других, можно обрести собственную.

Белые льдины… Нет, все-таки белые волки…

Белые волки бродят по белому северу, и пронзают тоскливым воем полярную ночь, и затихают, один за другим уходя в легенды… Еще недавно их было много, а сейчас не встретишь ни одного. Еще недавно они отнимали жизнь у других, а сегодня у них отнимают жизнь… Как будто, отнимая чужую жизнь, можно что-то прибавить к собственной…

Белые волки уходят в легенду, в белую легенду полярных ночей. Так ушли в легенду туры, так уплыли в нее морские коровы, так улетели в нее странствующие голуби, которые последние шестьдесят лет странствуют только в легендах…

Легенды, тени прошлого, бродят по земле, пытаясь вернуть утраченную жизнь. Неужели настанет час, когда по земле будут бродить только легенды? Легенды о белых волках. О серых, красных и рыжих волках. О рыжих и черно-бурых лисицах. И о медведях бурых… Сколько будет бродить но земле легенд!

Тогда никто не поверит в белых волков. И, увидев белые тени, бредущие в полярной ночи, и услышав тоскливый вой в полярной ночи, их увидевший и услышавший скажет:

— Это льдины бродят на севере. Это льдины воют на севере. Потому что белые волки — это легенда. И белые медведи — это легенда. И белые чайки — это легенда. Не легенда только белые льды…

Какомицли

Енот Какомицли живет в развалинах и с тоской вспоминает те дни, когда здесь еще не было никаких развалин и даже не было строений, а были сплошные девственные леса… Время, подумать только, что делает время! Сначала оно возводит строения, потом превращает их в развалины, в которых живут лишь воспоминания да еще он, енот Какомицли.

Другие еноты живут в лесах, и их не смущает тот факт, что лесов становится все меньше и меньше. Когда вырубают их лес, они переходят в другой, вместо того чтобы оставаться на вырубке и вспоминать те дни, когда здесь был настоящий лес…

Мало кто в Америке помнит сегодня енота Панду, который в свое время эмигрировал в Азию. Он там неплохо устроился, тщательно скрывая, что он — енот, потому что еноты в Азии не водятся. Он вынужден был выдавать себя за медведя и даже внешне изображать медведя, так что его даже стали относить к семейству медведей. Позор!

— Ты не о семействе заботься, а о семье! — ворчит на Какомицли его жена. — Погляди, где мы живем: стыдно сказать — в развалинах!

Какомицли не стыдно, что он живет в развалинах.

Для жены Какомицли это — слабое утешение.

— Нормальные еноты заботятся о семье, и лишь такие, как ты, ненормальные, заботятся о целом семействе.

Хорошо, пусть ненормальные, соглашается Какомицли. Когда все будут нормальные, тогда каждый будет заботиться лишь о собственной семье. Наше спасение в том, что у нас есть еще ненормальные, которые заботятся не о семье, а о целом семействе. О семействе Енотов. О семействе Медведей. О семействе Людей.[19]

Потому что если хочешь сохранить свою собственную семью, нужно как минимум сохранить Семейство.

Песня Жаворонка

Чем дальше Жаворонок уходит в небо, тем милее ему земля и тем звонче о ней его песня.

Он кругами поднимается вверх, все выше и выше, и уже видит землю лишь в контурах, в общих чертах. И в этих чертах — все самое для него дорогое.

И Жаворонок поет, и песня его все звонче.

Потому что он удаляется от земли.

Поет Жаворонок.

И от этой песни, в которой земля так хороша, его начинает тянуть обратно на землю. Чем больше поешь о земле, тем сильнее тебя тянет на землю…

Пора возвращаться.

И Жаворонок возвращается.

Он все ближе и ближе к земле, он уже видит ее не в общих чертах, а в подробностях. В таких знакомых подробностях…[20]

И песня его все тише.

Наконец она совсем обрывается, хотя он еще не долетел до земли.

Молча он садится на землю. Молча смотрит по сторонам. Все те же травы, все те же груды земли, все тот же его родной дом, и все то же родное его семейство…

Все такое знакомое, такое привычное…

Жаворонка опять тянет в небо.

И он поднимается — все выше и выше.

И песня его все звонче, прекрасная песня, в которой земля так хороша, что невозможно от нее улететь, хочется вернуться на землю.

Пловец в пустыне

Песок струится под ветром, вздымая волны барханов, он покрывается зыбью, зыбучей, словно вода. И уходит за горизонт, не скованный берегами, с тихим шуршанием — сухим плеском… Те, кто в этом шуршании не слышат плеска воды, никогда не полюбят пустыню так, как любит ее игуана Ума.

Там, где того, кто не любит, подстерегает опасность, того, кто любит, ожидает спасение. Игуана Ума в случае опасности ныряет в песок, как можно нырять только в воду, и плывет под песком, как плывут под водой те, для кого вода — родная стихия.

Когда стихия родная, она ведет себя как родная — будь то вода, воздух или песок. А когда стихия чужая, она тебя иссушит в воде, утопит в самой безводной пустыне.

Такова природа вещей. Такова природа. Либо она родная стихия, либо стихийное бедствие.

Большие и маленькие

Большие и маленькие

(трактат)

Есть в нашей жизни прекрасная пора, когда мы еще не делим окружающих на позвоночных и беспозвоночных, челюстных и бесчелюстных, головоногих и брюхоногих, — когда мы делим всех лишь на больших и маленьких. Это самая начальная пора в нашей жизни, когда мы являемся в мир маленькими в надежде со временем стать большими. Поэтому в каждом для нас наиболее важно одно: он уже большой или он еще маленький.

Но если этот признак останется для нас решающим на всю жизнь, если, даже став большими, мы будем по-прежнему делить всех на больших и маленьких, то это значит, что сами мы нисколько не выросли, то есть, внешне-то мы выросли, но внутренне стали, может быть, еще меньше, чем пришли в этот мир. Жизнь дает немало примеров такого обратного роста.

Не все, конечно, мельчают так, как Удивительная лягушка, которая от своих детских, головастиковых, двадцати пяти сантиметров доходит до взрослых пяти или даже двух. Некоторые с виду вроде бы вырастают, но если к ним внимательно приглядеться, то становится ясным, что нет, не выросли они со времени своего детства, и детство в их жизни осталось вершиной, с которой они опускались и опускались вниз.

Они даже как-то утратили свою индивидуальность. Дети, как мы знаем, все хороши, но каждый по-своему, и как печально, что, вырастая, они теряют свое лицо.[21] Потому что они так и не стали по-настоящему большими.

Можно, конечно, все свалить на условия. Можно даже сослаться на пример мошек, которые на севере слывут кровососами, а на юге питаются только цветами. Однако если следовать примеру мошек, тогда, конечно, трудно вырасти.

Но дело тут, конечно, не только в примерах. Для рыбки Пандаки в океане достаточно примеров грандиозного роста, а сама Пандака ростом не больше муравья. О чем она может поговорить, допустим, с рыбой Акулой? Конечно, с Акулой приятно поговорить, чтобы потом рассказывать своим: «Вчера мы беседовали с Акулой…» Но сколько бы Пандака ни беседовала с Акулой, никакой беседы из этого не получится, потому что, во-первых, Акула не услышит Пандаку, потому что слух ее рассчитан на более громкие звуки. А во-вторых, Акула не увидит Пандаку, потому что зрение ее рассчитано на более крупных собеседников. Но побеседовать все равно интересно — не для Акулы, конечно, — но для Пандаки невероятно интересно. Чтобы потом рассказывать своим: «Вчера мы прекрасно побеседовали с Акулой…»

Маленькие обычно любят общество больших, хотя это не всегда бывает хорошее общество. Например, общество той же Акулы. И хотя Пандаки обижается, что Акула ее не замечает, но спасение Пандаки именно в том, что Акула ее не замечает, — хотя, конечно, Пандаке хочется быть замеченной. Потому что она не доросла до понимания, что рост — это еще не самое главное достоинство. Например, среди питонов самый маленький — Королевский Питон. И все же он — Королевский, а все остальные — не королевские.

Радужная Форель, которая вырастает почти до полутора метров, попадая в высокогорное озеро Титикака. Но, во-первых, не все имеют такую способность, как Радужная Форель, а во-вторых, не все имеют возможность попасть в высокогорное озеро Титикака. Что касается птички колибри, то она, хоть и поднимается выше всех птиц, но даже на самой большой высоте остается все той же крохотной птичкой колибри.

А вот Кит никуда не поднимается, но при этом он — Кит. По сравнению с Колибри Кит — это целое государство: в одном Ките может поместиться семьдесят пять миллионов колибри. Поэтому колибри и кит — это далеко не одно и то же.

Например, Колибри — никудышный пловец, а Кит — могучая морская держава.

У Колибри температура зависит от окружающей среды: в тени одна, на солнце — другая. А у Кита температура постоянная.

Колибри умеет здорово спать — совершенно мертвецки, с прекращением дыхания.

И еще: Колибри прекрасно летает вперед хвостом (иногда это бывает необходимо). Потому что Колибри — птичка маленькая, у нее почти стерта грань между головой и хвостом, а когда стерта грань между головой и хвостом, хвост с успехом может заменить голову.

А попробовал бы кит плыть вперед хвостом!

Что можно сказать по этому поводу? У каждого свои достоинства и свои недостатки. Причем у больших могут быть очень маленькие достоинства, а у маленьких — очень большие недостатки.

Возьмите вирусы. Они ведь такие маленькие, что их вообще никто не может увидеть, кроме, может быть, их самих. И при этом у них очень большие недостатки. Они ведут паразитический образ жизни, то есть, живут за счет окружающих. Поэтому, хоть они и появились раньше других, но другие выросли, а они не выросли. Разве можно вырасти, живя за чужой счет?

И никогда Крачка не вырастет такой, как Пеликан, потому что слишком уж часто она садится ему на голову.

Вот смотрите: Пеликан только что вынырнул с рыбкой в клюве. Сейчас он подбросит рыбку, чтобы опорожнить клюв от воды, потом поймает рыбку…

Нет, он не поймает ее: на голове у него уже сидит Крачка.

У Крачки свой метод: она ловит рыбу не в воде, а в воздухе. Это очень удобно, когда сидишь у Пеликана на голове. Пеликан подбрасывает рыбу в воздух, надеясь ее снова поймать, но теперь уже он ее не поймает, он будет сидеть, разинув клюв, и недоумевать, куда подевалась его рыбка.

Конечно, это нечестно — ловить рыбу в воздухе. Где была Крачка, когда Пеликан мок в воде, когда он, как говорится, свое хлебнул? А теперь Крачка приходит на готовое?

Вот потому-то Крачка никогда не вырастет такой, как Пеликан: слишком уж она привыкла приходить на готовое. Паразитировать, сидя на чужой голове.[22]

Но, конечно, и маленькие могут иметь большие достоинства (а не только большие недостатки).

Рыбы-санитары, следящие за санитарным состоянием прочих рыб, никогда не могут похвастать солидным ростом. Напротив даже, многие мелкие рыбы, не принадлежащие к этой почетной профессии, хвастают своим несолидным ростом, выдавая себя за санитаров. И даже хищные рыбы, чтобы привлечь побольше клиентов, нередко выступают под маркой медицинских работников.

К сожалению, даже очень большие достоинства не всегда видны, особенно если они заключены в маленьком теле. Ночесветка и Криптомонада — крохотные морские организмы, а кто их видит? Кто замечает их достоинства?

Конечно, Ночесветка не какая-нибудь звезда, не с ее миллиметрами быть светилом, — и все же она загорается каждую ночь, отнимая у ночи два миллиметра мрака. Как будто немного, но для Криптомонады достаточно. Криптомонада располагается на этой небольшой территории и принимается за работу.

Криптомонада привыкла работать по ночам, потому что жизнь у нее, как у всех, коротка, а работы много.

Углекислый газ переработать в крахмал — такие вещи в темноте не делаются. Зная это, Ночесветка охотно идет ей навстречу:

— Вот тебе два миллиметра, располагайся. Вот тебе углекислый газ, перерабатывай. Что касается света, то можешь не экономить.

Другой бы на месте Ночесветки потребовал часть готовой продукции, но это, конечно, был бы какой-нибудь фабрикант, привыкший выжимать из рабочих последние соки. Ночесветка не фабрикант, она знает, что такое работа. Она ведь и сама работает по ночам — не так просто обслуживать целую электростанцию, пусть даже маленькую, не больше двух миллиметров. И, ценя труд Криптомонады, Ночесветка оставляет ей всю готовую продукцию, а себе берет только отходы: кислород. Больше всего на свете Ночесветка любит эти отходы.

Так они вместе работают, маленькие и не видные никому, вдалеке от земли и земных огней затерянные в океане. Что они могут сделать — даже вдвоем? И все же ночь как будто становится посветлей и в воздухе прибавляется капелька кислорода.

Конечно, маленьким приходится трудно. Некоторым из них (в частности, насекомым) до того приходится трудно, что они утратили вкус к жизни: органы вкуса у них отошли на последний план — на самые кончики ног, — какой уж тут, как говорится, вкус к жизни! И особенно маленьким трудно, потому что у них всегда много врагов. Казалось бы, должно быть наоборот, казалось бы, врагов должны иметь большие, но существует в природе такой закон: меньше всего врагов имеют крупные звери. Чем меньше зверь, тем у него больше врагов. Как же тут не утратить вкус к жизни?

Вот поэтому Белые Аисты хотят, чтобы их птенцы скорей подрастали. Если аистенок плохо ест и недостаточно настойчиво требует пищу, его просто-напросто выбрасывают из гнезда. Потому что если он не вырастет, все равно ему жизни не будет, — так считают Белые Аисты.

А вообще-то это сложный вопрос. Можно, как было сказано, быть большим и иметь маленькие достоинства, можно быть маленьким и иметь большие достоинства. Так каким же лучше быть — маленьким или большим?

В зоопарке города Санта-Моника в Калифорнии живут и очень дружат между собой слоненок Попей и мышонок Грегори. Мышонок весит всего семьдесят семь граммов, что, согласитесь, довольно мало, а слоненок — целую тонну, и это слишком много, не правда ли?

Впрочем, говорят, что противоположности сходятся, и вот так же точно сошлись в зоопарке слоненок Попей и мышонок Грегори.

Слоненок, мечтавший похудеть, считал мышонка своим идеалом, а мышонок, мечтавший поправиться, считал своим идеалом слоненка.

— Ты ешь больше! — советовал слоненок мышонку. — Тогда ты станешь таким же, как я… Хотя, — вздыхал он, — я бы лично не прочь похудеть.

— Ты больше бегай, — отвечал на это мышонок. — Я все время бегаю, поэтому я видишь какой… Хотя, — вздыхал он, — я бы лично не прочь поправиться.

Вот если бы их сложили, а потом поделили поровну. Мышонок бы от этого не отказался. И слоненок бы от этого не отказался. Но что бы тогда получилось? Ведь очень важно заранее знать результат.

Получилось бы два слономышонка или два мышеслоненка и не осталось бы идеалов, к которым каждый из них стремится сейчас. И не осталось бы, наверняка не осталось бы дружбы, которая их связывает, — потому что какая же дружба без идеалов?

Так что хорошо, что мышонок Грегори весит всего семьдесят семь граммов, а слоненок Попей — целую тонну. Хорошо, что они противоположности, которые сходятся: ведь в мире чаще всего сходятся именно противоположности.

И пусть слоненок Попей мечтает похудеть, а мышонок Грегори мечтает поправиться, пусть они побольше мечтают, такие разные, и любят друг друга, и дружат между собой, как могут дружить только те, кто считает друг друга идеалом.

К сожалению, идеалы редко встречаются, а если и встречаются, то при ближайшем рассмотрении оказываются не такими уж идеалами. Или вовсе не идеалами.

До того как жук Дровосек повстречался с Карликовой Белозубкой, каждый из них вел свою отдельную, независимую жизнь: Дровосек свою насекомую жизнь, а Белозубка — жизнь млекопитающую. По сравнению с Белозубкой Дровосек — титан, его так и называют: Дровосек-титан. Поэтому при встрече он сказал, как обычно говорят титаны-насекомые:

— Привет, малышка! Ты о чем хлопочешь там, на земле?

— Ищу насекомых, — скромно сказала Карликовая Белозубка.

— Это становится интересным! — воскликнул жук Дровосек. — И зачем же тебе понадобились насекомые?

Нелепо задавать такой вопрос представительнице отряда насекомоядных, но Дровосек-титан не знал, с кем имеет дело, а когда узнал, то расхохотался:

— Тогда, пожалуй, съешь меня. Ну, чего испугалась? Да, я насекомое и этого не скрываю. Жук я, понимаешь? Как ты насчет жуков? Ешь, не брезгуешь?

Белозубка не знала, что ответить. Сказать, что она не брезгует, — получится, что она хочет съесть этого великана. А сказать, что она им брезгует, тоже как-то нехорошо. Как-то обидно и неуважительно.

— Я не могу съесть так много, — сказала Белозубка тоном застенчивой гостьи за обильным хозяйским столом, хотя вообще-то она могла съесть много. За сутки она съедала пищи в четыре раза больше, чем весила сама. Но она почувствовала, что сейчас речь может идти не о том, сколько она съедает, а о том, сколько съедает этот жук.

И, как будто спеша развеять ее сомнения, Дровосек сказал:

— А вот я тебя съем. Для меня ты как раз подходящая порция.

Белозубка обиделась, что ее обозвали порцией, но еще больше она испугалась: ведь это же ясно, что, когда называют порцией, значит, сейчас начнут есть.

— Я скажу Киту, — припугнула жука Белозубка своим самым крупным родственником по классу. В классе млекопитающих у нее были очень крупные родственники.

— И чего эти маленькие так любят ябедничать? — поморщился Дровосек. — Успокойся, не буду я тебя есть, я только что пообедал.

Услышав, что Дровосек только что пообедал, Белозубка так обрадовалась, как будто пообедал не он, а она. И осмелела до того, что даже принялась критиковать.

— Ну и порядки в этом животном мире! Если ты маленький, то тебя каждый норовит съесть, а если большой, то только и глядишь, как бы съесть маленького.

Дровосек посмотрел на Белозубку и устыдился своих огромных размеров.

— Ты знаешь, я хоть среди своих и самый большой, но меня это нисколько не радует. Вот ты сейчас роешь норку. — Белозубка действительно рыла норку. Разговаривала с жуком и машинально рылась в земле — это так естественно, когда принадлежишь к семейству землероек. — Выроешь маленькую норку — и спрячешься. А какую Слону нужно вырыть норку? Или Лошади, например? Ты посмотри на меня: я — самое большое на земле насекомое, а что толку? Куда другой пролезет, мне не пролезть, где другой спрячется, мне не спрятаться. Нет, нашему брату насекомому лучше быть поменьше, мы не приспособлены, чтобы быть у всех на виду.

Белозубка посмотрела на Дровосека и пожалела его: да, нелегко ему живется, такому большому.

— Конечно, я — самое маленькое млекопитающее на земле, я всюду пролезу и всюду спрячусь, так что мне грех жаловаться…

— Я, между прочим, тоже не жалуюсь, — спохватился жук Дровосек. — По крайней мере, мне от своих уважение…

— Вот бы мне немножко уважения, — вздохнула Белозубка.

— А мне бы немного незаметности, чтобы не постоянно быть на виду. Иногда на виду, а иногда — не на виду, когда нужно спрятаться.

Так они нашли общий язык — Дровосек-титан и Карликовая Белозубка, самый большой среди маленьких и самая маленькая среди больших.

Когда Улитка сказала Хамелеону, что он ползет, как черепаха, а Хамелеон, обидевшись, возразил, что нет, это она, Улитка, ползет, как черепаха, Черепахе ничего не оставалось, как вступиться за свое доброе имя и звание.

— Сейчас посмотрим, кто у нас ползет, как черепаха, — сказала Черепаха. — Ну-ка, становитесь на старт! Внимание!.. Приготовились!.. Поползли!

Улитка помчалась вперед, припадая на одну ногу, — не потому, что она хромала, а потому, что у нее была только одна нога. У всех брюхоногих одна нога, а Улитка, чего там скрывать, была брюхоногая.[23]

Пока она преодолевала первый сантиметр, Хамелеон все еще находился на старте, но уже успел поднять одну переднюю ногу и перенести ее так далеко, что она опередила даже Улитку. И он еще дальше тянул эту свою ногу, как будто Улитка соревновалась не с ним, а только с его ногой, потому что сам Хамелеон все еще оставался на старте.

«Пользуется тем, что у него четыре ноги», — думала Улитка. Конечно, имея четыре ноги, можно одной ногой обгонять Улитку, а другой ногой отставать от Улитки, но ведь одна нога — это не считается, пусть попробует весь обогнать Улитку… А когда одна нога здесь, а другая там — разве это настоящая скорость?

Размышляя так, Улитка изо всех сил нажимала на свою ногу, отчего на ступне ее сокращались мускулы и нога скользила по земле. Правда, она скользила не так, как ветер скользит по земле, потому что Улитка скользила не налегке, а несла на себе свое жилище. Только такие бездомные, как ветер, могут скользить по земле, как ветер, а когда имеешь свой дом, когда по-настоящему привязан к своему дому, тут уж не очень-то поскользишь.

Прошла уже минута. Всего лишь минута — и пять сантиметров позади. Никогда еще Улитка не двигалась так стремительно.

Хамелеон приземлил свою переднюю ногу и теперь поднимал заднюю. Он приземлил свою переднюю ногу значительно впереди Улитки, и Улитка понимала несправедливость такого ползания. Одна нога здесь — другая там! У Улитки не было одной ноги здесь, другой там, у нее была всего одна нога, и Улитка вела честную борьбу, в этом было ее преимущество.

И не только в этом. Улитка замечала, что чрезмерное обилие ног тормозит движение всего Хамелеона в целом: пока одну ногу поднимешь, пока другую ногу поднимешь, а потом еще надо каждую опускать. Улитке не мешали лишние ноги, да и эту, единственную, ей не приходилось отрывать от земли, так что не нужно было тратить время на поднимание и опускание. Улитка скользила, как ветер, — правда, не так быстро, как ветер, потому что у ветра совсем не было ног и ничто не тормозило его движения.

Хамелеон приземлил свою последнюю ногу и теперь отдыхал.

Пускай знает, как тягаться с брюхоногими, размышляла Улитка, обходя одну Хамелеонову ногу за другой. Даже головоногие не могут тягаться с брюхоногими.[24] Что уж там говорить о пресмыкающихся…

И тут она услышала голос пресмыкающейся Черепахи:

— Эй, где вы там? Я уже взяла десятиметровку!

— Ты взяла десятиметровку? — возмутилась Улитка. — Это я взяла десятиметровку… Верней, десятисантиметровку…

— Вот именно, десятисантиметровку. Я опередила тебя в сто раз. Ну, так кто же из нас ползет, как черепаха? — Черепаха гордо подняла голову, — Я одна ползу, как черепаха. Потому что я — Черепаха!

Улитка сошла с дистанции и поползла назад. Впервые ей стало обидно, что она такая брюхоногая. Оказывается, брюхо брюхом, но на одном брюхе далеко не уползешь.

И еще поняла Улитка, что можно не только ползти, как черепаха, но и мчаться, нестись, лететь, как черепаха. Потому что все относительно. В нашем мире все относительно.

Так каким же быть предпочтительней — маленьким или большим?

Вот какие напрашиваются выводы:

— в нашем огромном мире можно быть и маленькими большим, но большим лучше быть по своим достоинствам, а маленьким — по своим недостаткам;

— никогда не обижаться, что тебя не замечают;

— не стремиться добиться величины своим высоким положением, помня, что выше всех птиц летает крохотная птичка Колибри;

— не стараться жить за чужой счет, поскольку это мешает, а не способствует росту;

— даже если вы такие маленькие, как Ночесветка, знайте: в ваших силах сделать так, чтобы в мире стало хоть чуточку посветлей;

— несмотря ни на какие трудности, никогда не терять вкус к жизни (дабы не уподобляться насекомым);

— помня пример мышонка и слоненка, не стремитесь достичь среднего уровня: пусть вам лучше чего-нибудь не хватает.

Когда звери улыбаются

Звери тоже улыбаются, хотя чувства юмора они вроде бы лишены. Почему же они улыбаются?

Звери улыбаются, чтоб показать противнику зубы.

Волк улыбается, чтоб показать зубы, и кролик улыбается, чтоб показать зубы. У волка зубы большие, ему есть что показать, но не станет же волк показывать зубы кролику! Поэтому волк улыбается редко и только тем, у кого зубы не меньше, чем у него.

А у кролика зубы маленькие, и ему приходится чуть ли не каждому улыбаться.

Историческая зоология

Как-то, сидя на дереве, старый примат Ревун и молоденький дятел Бормотушка отчитывали Ленивца средних лет за то, что он неправильно использует свои ноги. Начал разговор, как обычно, примат Ревун.[25]

— Смотрю я на тебя, — сказал он, заботливо счищая с Ленивца водоросли и прихлопнув какую-то моль, выпорхнувшую из шерсти Ленивца, — неправильно ты живешь. Где это видано, чтобы сухопутный зверь обрастал водорослями? Где эта видано, чтобы в шкуре живого зверя заводилась моль? А все почему?

— Вот именно: почему? — поддакнул дятел Бормотушка.

— Все это потому, что ты неправильно используешь свои ноги. Посмотри, как использует свои ноги Заяц. Посмотри, как использует свои ноги Олень.

— Или Страус, — сказал Бормотушка. — Правда, Страус не умеет летать, зато как он использует свои ноги!

Ленивец висел на дереве так, что у него перед глазами всегда было небо. И в этом небе он видел разных птиц, но никогда не видел среди них Страуса.

— Между прочим, у Зайца столько же ног, сколько и у тебя. И у Оленя столько же ног, сколько и у тебя, — напомнил примат Ревун.

— А у Страуса вдвое меньше ног, чем у тебя, ты посмотри, как он бегает! — привел свой пример дятел Бормотушка.

— Бегает! — воскликнул примат Ревун. — Я уже не говорю о том, чтобы бегать. Никто не требует, чтобы Ленивец бегал, пусть он ходит или прыгает, или что там еще можно делать ногами? — Он не сразу вспомнил, что можно делать ногами, потому что вместо ног у него были четыре руки.

— Можно еще плавать, — подсказал ему с берега Тюлень, не принимавший до этого участия в разговоре. — Если ноги превратить в ласты, ими можно замечательно плавать. Я вот свои ноги давно превратил, и теперь поглядите, как я плаваю!

Тюлень нырнул в море и показал, как он плавает. Потом опять вылез из воды, чтобы не пропустить самого главного в разговоре.

— Зачем превращать ноги в ласты, когда их можно превратить в крылья, — возразил дятел Бормотушка. — Если превратить ноги, в крылья… Я не говорю — все ноги, а хотя бы вот эти, передние, ноги превратить в крылья, то можно даже летать…

Разговор зашел о том, во что лучше превратить ноги.[26] Все эти разговоры Ленивец слышал тысячу раз. Откуда они знают: может, он уже пытался превратить свои ноги в крылья? Может, он потому и не ходит, чтобы не стоптать своих ног, которые он еще надеется превратить во что-нибудь более подходящее?

— Что вы заладили: ноги, руки, крылья, ласты? Лучше скажите, что вы сделали с моими плавниками.[27]

— Не понимаю, при чем здесь плавники, — сказал примат Ревун. — Разве мы рыбы?

— Ага, теперь вы уже не рыбы, — сказала Рыба. — Раньше были рыбы, а теперь уже не рыбы. Ну, хорошо, не станем выяснять, кто рыба, а кто не рыба. Кит, между прочим, тоже не такая уж рыба, однако у него — плавники. Он сохранил свои плавники.

— Кит сохранил плавники? — засмеялся Тюлень. — Да мы с ним вместе ходили по суше. А потом нам расхотелось ходить по суше и мы вернулись в море. Вот тогда-то он и превратил ноги в плавники, а я — в ласты, потому что мне не хотелось возвращаться к прошлому.[28]

— Я думаю, Ленивец, тебе ни к чему плавники, — сказал примат Ревун. — Если ты отказываешься даже от рук, то смешно заменять ноги плавниками.

— Хотя ты и зарос водорослями, но менять ноги на плавники, когда есть возможность поменять их на крылья… — сказал дятел Бормотушка. — Это тебе подтвердит и Страус, которому, правда, крылья ни к чему.

Каждый принялся расхваливать свое, словно пытаясь сбыть Ленивцу лежалый товар: ласты, руки и крылья. Только в защиту ног никто ничего те сказал. Были бы здесь Заяц или Олень… А что мог сказать о ногах Ленивец, который только висел на ногах, используя их совсем не по назначению?

— Обидно на вас смотреть, — сказала Рыба. — Променять плавники на какие-то ноги, руки и крылья. О ластах я не говорю, потому что ласты — почти то же, что плавники. Но что дают вам эти ноги, руки и крылья?

— Крылья дают мне возможность летать, — сказал дятел Бормотушка.

— Ты мог бы летать и на плавниках, как летучие рыбы. А что дают вам ноги?

И тут Ленивец понял, что, кроме него, вступиться за ноги здесь некому.

— Ноги, — сказал Ленивец, глядя на свои ноги, которые были направлены в небо, но дотянуться до него не могли, потому что так и не стали крыльями. — Ноги дают мне возможность ходить.[29]

— Ты мог бы ходить на плавниках, как ходят донные рыбы. Ты думаешь, на чем ходят рыбы по дну? На плавниках.

— Я не хочу ходить по дну, — сказал Ленивец, не вдаваясь в подробности. Подробности состояли в том, что со дна он не увидел бы неба, которое здесь всегда перед ним.

— А что дают вам руки? — спросила Рыба.

Настала очередь примата Ревуна. Настала его очередь постоять за весь подотряд человекообразных приматов. Примат Ревун сжал кулаки на всех четырех руках, чтобы ответ прозвучал как можно тверже, и сказал:

— Руки дают мне возможность стать человеком.[30]

Вот тут-то Ленивец обрадовался, что он не превратил свои ноги ни в ласты, ни в крылья, что он сохранил их в нетронутом состоянии. Как хорошо, что он не износил своих ног! Он превратит их в руки, и это даст ему возможность стать человеком. Потому что только руки дают возможность стать человеком. (Тут Ленивец посмотрел на примата Ревуна), хотя не все, кто имеют руки, пользуются этой возможностью.

Спячка

Сурок всю спячку страдал бессонницей.

Черт бы побрал такую спячку, ругался Сурок. Другие отоспятся за месяц, за два, а тут восемь месяцев крутишься с боку на бок. А еще говорят, что Сурок любит поспать…

Медведи — вот кто мастера спать. Или еще слоны — те спят прямо так, стоя.

Сурок перевернулся на другой бок. Разве тут уснешь, когда со всех сторон одни неприятности. Правда, мелкие неприятности, но ведь со всех сторон…

Хуже всего эти мелкие неприятности… Если б можно было все мелкие неприятности поменять на одну крупную неприятность…

Слоны и медведи, конечно, спят хорошо… Они потому и спят хорошо, что у них в жизни — одни крупные неприятности.

Советы врача

— Берегите нервы, — сказал Суслик Медведю, когда тот пришел к нему на прием.

— Да я не особенно нервничаю, — улыбнулся Медведь и похлопал Суслика по плечу. От души похлопал, но Суслик как-то странно отреагировал: растянулся, лежит.

— Ты чего это? — завозился над ним Медведь. — Другим говоришь — берегите нервы, а сам?

Суслик открыл глаза. В последний раз он открыл глаза.

— Вы меня неправильно поняли. Я сказал: берегите чужие нервы.

Добряк Гризли

— Кхе! Кхе! Кхе! — покашливает медведь Гризли.

Это значит, что сейчас ему придется на кого-то напасть. Конечно, ему не по себе, он понимает, что сейчас сделает что-то нехорошее, и покашливает — смущенно и вместе с тем предупредительно: что со мной поделаешь, такой уж я есть… Ты, маленький, сам позаботься о себе, потому что я, большой, за себя не ручаюсь…

Действительно, нехорошо получается: такой большой нападает на маленького. «Очень нехорошо получается», — думает добряк Гризли. И лишь после этого нападает.

Сколько раз он давал себе слово и сколько раз еще будет давать. Потом он, конечно, будет себя грызть, но сначала загрызет этого маленького. А что делать? Если эти маленькие не могут сами о себе позаботиться, что же тогда с ними делать?

— Кхе! Кхе! Кхе!

Ничего не поделаешь. Маленькие должны держать ухо востро, потому что большие — кхе! кхе! — за себя не ручаются.

Слабые мира сего

Колибри старается подражать насекомым, хотя принадлежат они к разным классам и между этими классами постоянная борьба, в которой постоянно побеждают птицы и постоянно терпят поражение насекомые.

Почему же Колибри, птица, старается подражать насекомым, которые терпят поражение, а не птицам, которые одерживают победу?

Колибри, как пчела, питается нектаром цветов, и полет Колибри напоминает полет насекомого. А сердце Колибри бьется со скоростью шестисот ударов в минуту — как будто кто-то гонится за Колибри, как будто кто-то преследует Колибри, как преследуют только насекомых. И даже змеи, которые в темноте видят всех теплокровных, Колибри не видят, потому что у Колибри, как у всех насекомых, по ночам холодеет кровь.

Почему же Колибри, птица, старается подражать насекомым, которых всюду преследуют, которые терпят одно поражение за другим?

Потому что Колибри не чувствует никакого превосходства над насекомыми, по своему росту и положению Колибри ближе к насекомым, и в насекомых Колибри видит своих братьев — пусть всего лишь навсего по несчастью.

Всюду — среди своих

Как будто некуда насекомым спешить, но по земле они не ходят, а бегают.

На свиданье — бегом.

Со свиданья — бегом.

Всюду бегом.

Только бегом.

Потому что мир вокруг них большой, а они в этом мире маленькие. А в большом мире маленьким приходится хорошенько побегать.

Но зато как бегают насекомые!

Лошадь бегает прекрасно, но по стене она не побежит. И по потолку не побежит. А насекомые вот — бегают.

Какие силы их держат, когда они бегают по потолку?

Их держат молекулярные силы. Силы тех молекул, которые составляют и стены, и потолок, и вообще любую поверхность.

Молекулы маленькие, но есть у них силы, способные поддержать. Лошадь они не поддержат. И слона не поддержат. А насекомых поддерживают.

Почему у Бореуса нет крыльев

Несправедливость висит над Бореусом, и над семейством его, и над отрядом. Начать с того, что его отряд несправедливо назван отрядом скорпионовых мух. А что общего у его отряда со скорпионами? Только форма живота? Но ведь надо судить не по форме, а по содержанию, в частности живота. А каково содержание живота Бореуса? Мох, один мох, и уже это доказывает, что Бореус ничего общего не имеет со скорпионами.

Но уж ладно: назвали, так хоть создайте условия. Ведь скорпионы-то живут в теплых местах, почему же для Бореуса не нашлось теплого местечка? Разве справедливо держать его на холоде только из-за того, что он принадлежит к семейству ледничников? Кстати, другие семейства как-то устраиваются, а ледничникам словно написано на роду то, что написано в их названии.

Но даже и в этом семействе несправедливость висит над Бореусом больше, чем над кем-то другим, потому что он, ко всему вдобавок, зимний ледничник. Ледничник, да к тому же еще зимний, — вот и попробуй поживи!

И пусть не ругают его за бескрылость. Какие тут могут быть крылья, когда ты, во-первых, ледничник, во-вторых, зимний ледничник, а в-третьих, причислен к каким-то там скорпионам — подумать только! — из-за формы своего живота!

Куда тут дальше лететь? Как говорится, некуда. И дело совсем не в том, что у Бореуса нет крыльев, а в том, что дальше лететь некуда. Некуда дальше лететь.

Когда лучше летать?

Кто любит лето, кто любит весну, а Зимний Комарик любит только позднюю осень и зиму. В другое время его не вытянешь полетать. Поэтому среди комариков он считается любителем зимнего спорта. Считается, что он, Комарик, большой зимолюб, что он снеголюб и что мороз его так бодрит, как не бодрит никого из комариков. Считается, что летом ему снится зимний пейзаж, а весной ему снится осенний пейзаж и что вообще для него зима — все равно что для других комариков лето.

Так считается, и против этого не пойдешь, хотя в глубине души Комарик любит, конечно, лето. И зимой он летает потому, что никак не может согреться.

Другие, может, не так чувствительны к холоду, они могут спать, когда приходит зима, а Зимний Комарик не может, он мерзнет, и, чтоб согреться, ему остается только летать…

И он летает, летает в самые холода, и считается, что он любит летать в холода, что они его бодрят, — так считается. А уж если считается, то так и будет считаться всегда, и против этого не пойдешь, не полетишь против этого при самом бодрящем морозе.[31]

Маленькая рыбка Евдошка

Там, где Евдошка растет медленно, она доживает до пяти лет, а там, где быстро растет, всего лишь до двух.

Такое у нее счастье. Хочется вырасти побыстрей, побыстрей стать взрослой Евдошкой, и она торопит себя: быстрей, быстрей! И пробегает всю жизнь за два года,

Конечно, она не спешит умереть, она, наоборот, спешит жить: спешит вырасти, спешит завести семью, спешит вырастить детей, а там глядишь — и спешить некуда. И пора помирать. Хотя Евдошка не спешит помирать, она, наоборот, спешит жить. Но получается, что это одно и то же.

Один из морских ежей

Сказать о том, что этот морской еж ходит на зубах, значит испугать всех рядовых пешеходов. Добавить, что он ходит на иглах, значит еще больше испугать пешеходов да вдобавок сильно озадачить портных. Чтобы ходить на иглах и на зубах, нужно быть очень уж страшным чудовищем.

Но этот еж не чудовище. Просто он ходит на зубах. Другие не ходят на зубах, но зубы у них тоже не сидят без работы. А он ходит на зубах. Гуляет на зубах. Для него прогулка на зубах — лучший вид отдыха.

Нельзя сказать, чтобы этот еж только гулял на зубах, если только гулять на зубах, то, как говорится, быстро протянешь зубы. Нет, он сначала погуляет, а потом поест. А после еды снова погуляет (это особенно полезно — прогулка после еды). Причем он ест все подряд, не перебирая. Он совершенно всеядный еж.

Правда, всеядность его больше в том заключается, что его самого все едят. Несмотря на то что он гуляет на зубах, распугивая пешеходов, и что он ест все подряд, — его едят все подряд.

Так он сочетает всеядность со съедобностью. Но называют его все-таки Съедобный Морской Еж. Не Всеядный, а Съедобный Морской Еж.

Потому что ценят его не за всеядность, а за съедобность.

Дятелок

Карликовый Дятелок умеет поднять такой стук, какой не поднимет даже очень большой дятел. И о нем говорят:

— Вот это дятел! Умеет поднять стук…

Хотя вообще-то он даже не дятел, а Дятелок, ростом меньше воробушка. Но если нужно поднять стук, тут уж прямо к нему обращайтесь.

Дятелок умеет. Он не станет долбить какой-нибудь дуб — долбить дуб, как говорится, себе дороже. Дятелок выбирает бамбуковый стебель, сверху крепкий, а внутри совершенно пустой, и стучит по нему, как по барабану. Лучше всего стучать по барабану, если хочешь поднять настоящий стук.

Другие дятлы считают, что он долбит пустоту, другим дятлам подавай сплошную породу. И они долбят сплошную породу — разнодеревщики, древопроходцы. А кто о них слышит?

Нет уж, если хочешь, чтоб тебя слышали, нужно долбить пустоту, стучать в барабан — вот тогда будет далеко слышно. Даже если ты маленький, не больше воробушка, тебя будет далеко слышно.

И о тебе скажут:

— Вот это дятел! Умеет поднять стук…[32]

Три ступени развития

Амеба не помнит зла.

Конечно, она испытывает раздражение, иногда очень сильное раздражение, но только в тот момент, когда ее раздражают. А потом все проходит, как не бывало, и она уже не вспомнит о причине своего раздражения. Тем более что Амеба, простейшее одноклеточное животное, не очень-то разбирается в причинной связи явлений.

Другое дело — животные более высокой организации. Эти помнят зло даже то, которое было причинено их прадедушке. Допустим, прадедушку съел крокодил — и правнук будет бояться всех крокодилов. Или прадедушка утонул — и правнук ни за что не пустится в плаванье.

Это называется инстинктом, памятью поколений. Это очень крепкая память, и она передается из рода в род.

Но на самом высшем этапе развития животные снова не помнят зла. Прадедушка утонул, а правнук не боится воды, потому что прадедушка плавать не умел, а правнук умеет. Прадедушку съел крокодил, а правнука он не съест, потому что правнук знает, как справиться с крокодилом.

Это уже не инстинкт, это разум, который не только помнит, но и знает, в каких случаях как поступать.

Просто не помнить зла — это свойство простейших, амеб. Не помнить зла просто из-за отсутствия памяти. А вот, обладая хорошей памятью, не помнить зла, которое утратило силу, — в этом есть нечто высшее, человеческое.

Жирафа

Жирафа выше всех на десять голов, а язык у нее — целых полметра. Вот бы поговорить таким языком!

Но никто не умеет так молчать, как Жирафа.

Даже маленькие воробьи — и те помаленьку чирикают, даже кузнечики — и те что-то стрекочут.

А Жирафа молчит.

Может, потому, что она выше всех на десять голов? Может, она боится уронить свое достоинство? (Шутка ли сказать — с такой высоты!)

Трудно сказать, почему Жирафа молчит. Почему, даже погибая, она не крикнет о помощи. Даже львы кричат о помощи, даже тигры кричат о помощи, все на свете кричат о помощи, а Жирафа молчит.

Может, потому ее и называют — Жирафа, что означает — милая? Часто милыми называют тех, кто молчит, кто, даже имея очень длинный язык, хорошо умеет держать его за зубами.[33]

Служба

Сурок Байбак стоял в карауле и боролся со сном, как с самым заклятым неприятелем. Неприятель окружал его со всех сторон и прикидывался закадычным другом: «Сейчас я тебе что-то покажу… Закрой глаза, и ты увидишь, что я тебе покажу…»

Устав караульной службы запрещает нести службу с закрытыми глазам, и сурок изо всех сил таращил глаза, но внезапно он обнаружил странное обстоятельство: его нос оказался тяжелее его затылка. Нос перевешивал всю остальную голову и тыкался в землю, как нос дядюшки Воробья, когда дядюшка Воробей приступает к завтраку, который у него постепенно переходит в обед и ужин.

— Кахи, кахи! — покашляли рядом, и это был, конечно, дядюшка Воробей: он всегда любил покашлять прежде, чем завести разговор. Для солидности. — Ну, как дела, малыш? Солдат спит, служба идет?

Дядюшка Воробей всех называет малышами: волк у него малыш, медведь малыш. Хотя он-то, дядюшка, и есть самый настоящий малыш, несмотря на то что считает себя дядюшкой.

— А я, брат, собираюсь в теплые края. — Воробей несколько раз клюнул носом — не потому, что задремал, а потому, что приступил к завтраку. — Каждый год собираюсь, да все не получается: все летят туда, где тепло, должен же кто-то остаться там, где холодно…

— Вы тоже в карауле?

— А ты как думал, малыш? Земля под ногами, небо над головой — должен же кто-то нести за это ответственность. А то, гляди, улетишь, а прилетать некуда.

Сурок Байбак догадывался, что дядюшка сочиняет: воробьи никогда не были перелетными птицами, и никто их в карауле не оставлял и не возлагал на них ответственности за небо и землю. Но ведь дядюшка Воробей сочиняет не потому, что ему хочется обмануть, а потому, что он мерзнет на севере. А почему сурки по полгода спят? Если б они не мерзли, разве б они впадали в такую долгую спячку?

— Кахи, кахи! — покашливает дядюшка Воробей, чувствуя, что внимание собеседника отвлеклось. — Так на чем я, малыш, остановился? Я бы давно улетел в теплые края, но ты же меня знаешь: для меня главное — чувство ответственности. Я бы перестал себя уважать, если б покидал землю в трудную минуту. У нас ведь кто улетает? Только те, у кого нет чувства ответственности. Пускай, дескать, у кого-то зима, лишь бы у нас были лето.

Говоря так, дядюшка Воробей продолжает клевать носом — в смысле завтрака, и, слушая его, сурок Байбак тоже начинает клевать — в другом, запрещенном караульным уставом, смысле.

Солдат спит, служба идет…

Но такова уж она, солдатская служба: даже закрыв глаза, сурок Байбак видит себя с открытыми глазами. Там, во сне, он стоит не смыкая глаз, и там-то, уж поверьте, он не уснет! Потому что правильно сказал дядюшка Воробей: если земля под ногами и небо над головой, то должен же кто-то нести за это ответственность.

Самооборона без оружия

Самооборона без оружия

(трактат)

Много лет назад жил в Австралии Тот, У Которого Спереди Два Зуба, сокращенно называемый Дипротодонт. У него не было ни хищных клыков, ни острых когтей, как, впрочем, и ни у кого из обитателей той древней Австралии, но два зуба его были расположены так, что вполне оправдывали имя его — Дипротодонт (то есть Тот, У Которого Спереди Два Зуба).

В то время Австралия, зеленая земля на фоне двух голубых океанов, была сказочно красивой землей, еще не открытой высшими млекопитающими. Млекопитающие в ней были низшие, поскольку в большинстве своем они бегали с сумками, как школьники в первый класс. К таким сумчатым принадлежал и Дипротодонт, хотя ростом он вряд ли напоминал первоклассника — разве что какого-нибудь третьегодника-переростка.

Австралия была сказочно красивой страной, но в ней мало кто интересовался сказками, во всяком случае Дипротодонт ими не интересовался. В этом, как и во многих других отношениях, он был похож на кролика (конечно, кролика-переростка): кролики ведь тоже не интересуются сказками, и если вы станете рассказывать какому-нибудь кролику сказку, то можете не рассчитывать на его длинные уши. Уши ушами, а зубы зубами: сначала дай работу зубам.

Так считал и этот древний кролик Дипротодонт, и все сказочные красоты, которые его окружали, давали работу только его зубам. Пока вокруг него не образовалась пустыня.

И, увидев, что зубы его остались без работы, Дипротодонт этого не перенес: он лег и вымер посреди пустыни. Конечно, он бы не вымер, если б заранее подумал о будущем — до того, как это будущее стало настоящим. Но если сумчатые и думают о будущем, то лишь о том, которое носят в сумке на своем животе. И это, конечно, не будущее материка или океана — это крохотное, слепое, сопливое будущее, которое, однако, сумчатые не променяют на будущее всех океанов и материков.

Так в центре Австралии образовалась пустыня…

Природа безоружна. И хотя ей все чаще приходится прибегать к самообороне, но она никогда не прибегает к помощи оружия. И дети природы никогда не балуются оружием: зубы или когти — это ведь не оружие, а так, пустяки… Ну, конечно, не без того: иногда схватишь палку, как Египетская Лягушка, когда на нее нападает змея. Зажмешь палку в челюстях: ну-ка теперь попробуй нас проглотить!

— Это не по правилам, — шипит змея. — Разве можно так — с палкой на безоружного?

Тут только помалкивай и крепче сжимай в челюстях палку. Не по правилам! Ишь ты, не по правилам! Когда тебя хотят проглотить, хватай палку или что попадет — и все это будет по правилам!

Это когда нас хотят проглотить. А когда мы хотим проглотить?

Тут ведь не только гастрономический, а, можно сказать, юридический и даже философский вопрос. Что считать обороной и что считать нападением? Может ли нападение рассматриваться как оборота, когда оно обороняет нас от голодной смерти? А если мы себя защищаем так, что вокруг нас образуется пустыня, то, может быть, эту оборону следует квалифицировать как нападение?

На все эти вопросы следует отвечать без оружия, особенно без оружия массового уничтожения, к которому постоянно прибегает Электрический Угорь, обороняясь от голода или просто разыгравшегося аппетита.

Электрический Угорь открыл предприятие по производству кислорода. В воде это дело прибыльное, особенно в мутной воде. Какая рыба не любит дышать? Уж что-что, а дышать все любят. Поэтому на продукцию Электрического Угря большой спрос.

А производство несложное: дашь разряд в пятьсот — шестьсот вольт, и готов кислород, дыши во все жабры. Правда, мало кому удается после этого подышать: после такого разряда не очень подышишь… Но дышать хочется, и все спешат к Угрю, будто к врачу на прием. И он принимает, как врач:

— Дышите!

Следует сильный разряд.

— А теперь — не дышите!

Выгодное предприятие у Электрического Угря: в одном разряде у него совмещены оба процесса. Дается кислород и отнимается возможность дышать. И в результате к нему плывет чистая прибыль.

Это уже не самооборона, а самое настоящее нападение. Эти два понятия, не следует путать между собой.

А птица Вертишейка в целях самообороны научилась притворяться змеей, но теперь уже, кажется, забыла, что научилась этому в целях самообороны, а не нападения.

Вообще непонятно: почему Вертишейка не родилась змеей? Как она попала в семейство дятлов? Может быть, кто-то когда-то подкинул дятлам змеиное яйцо и с тех пор появилась в семействе у них Вертишейка? А может, наоборот: ее, птицу, высиживала змея и обучила ее змеиным манерам?

Думайте тише: Вертишейка уже шипит. Как все змеи, она шипит, всех призывая к молчанию. Змеи сами молчаливы, им сказать, вероятно, нечего, поэтому они всех призывают к молчанию. Пусть молчат. Пусть думают тише.

У змей много дел, о которых стоит молчать, так много, что только успевай молчать, а поговорить уже не успеешь. Но надо, чтоб и другие молчали, — такие у змей дела. Поэтому они шипят, призывая к молчанию.

Точно так же и Вертишейка. Когда она занимает чужое дупло, выгоняя хозяев под открытое небо, она предупреждает всех:

— Чш-ш-ш-ш!

Чтоб никто за пострадавших не подумал вступиться. А если и подумают, то пусть думают тише, чтобы их никто не слыхал.

И когда Вертишейка выбрасывает чужие яйца, и когда убивает чужих птенцов, она говорит:

— Чш-ш-ш-ш!

Чтоб не услышать голос протеста.

И когда она сидит в чужом дупле, вытягивая длинную шею и медленно, по-змеиному двигая головой, она говорит:

— Чш-ш-ш-ш!

Потому что птицы — крикливый народ, а Вертишейке нужно, чтобы они молчали.

Для того чтоб прилетать на готовое, чтобы занимать чужие гнезда, чтобы разорять, убивать, — словом, чтоб жить так, как ей хочется, — Вертишейке нужно, чтоб все молчали. И главное — тише думали.

Вот так и получается: если слишком усердно занимаешься самообороной, то иногда и сам не заметишь, как она превратится в нападение.

Для чего Рыба-Меч завела себе меч? Сейчас она и сама об этом не вспомнит.

— Кто с мечом к нам придет… — предупреждает Рыба-Меч, потрясая своим мечом. Но кто может прийти к ней с мечом?

Может прийти Мечехвост, но Мечехвост не придет. У Мечехвоста меч — просто семейная реликвия. Когда-то предки его, трилобиты, завоевали весь океан, но те времена давно прошли, и Мечехвост, единственный их потомок, в память о предках сохраняет их меч. Но с мечом он ни к кому не придет, потому что меч у него — просто хвост, семейная реликвия.

— Кто с мечом к нам придет? — вопрошает Рыба-Меч, потрясая мечом. Но никто к ней с мечом не приходит.

Это обидно: ведь недаром же ей дан меч. Меч не должен ржаветь, тем более что в воде у него есть такая опасность,

— Так кто же, кто придет к нам с мечом?

Рыба-Меч уже плохо владеет собой, но мечом она все же владеет. И она начинает крушить все вокруг: от мелких рыбешек до больших кораблей…

Нет, лучше все-таки самооборона без оружия. Она как-то естественней в природе,

Свиноносная Змея держит оборону без оружия, хотя делает вид, что она вооружена до зубов: она поднимает голову и с шипением бросается на врага в надежде, что нервы врага не выдержат. А если выдержат, тогда змея сама забьется в нервном припадке. Она будет корчиться, ловить ртом воздух, пока не растянется брюхом вверх. Своего рода психическая атака, и даже не атака, а психическое отступление. Авось нервы врага не выдержат и он уйдет подальше от этой грустной картины. От этой трагичной картины. И лишь когда враг будет далеко, Свиноносная Змея приоткроет глаз и слегка приподнимет голову, чтобы убедиться, что опасность миновала.

Так она выигрывает войну. Во всех припадках ярости и истерик, во всех агониях, которые любого могли б доконать, она выигрывает войну. Потому что для нее любая война — не смертоносная, а всего лишь свиноносная война, иначе говоря — война нервов.

Следует запомнить: когда безобидный прикидывается хищником — это средство самообороны, а когда хищник прикидывается безобидным — это средство нападения.[34]

О Грифовом Орлане принято говорить: хищник.

— Слыхали, Грифовый Орлан утащил цыпленка!

— Да не цыпленка, а барана!

— Да не барана, а быка!

— Да не быка, а слона!

Утащить слона — дело нешуточное. Гриф не утащит. Орлан не утащит. Но, конечно, Грифовый Орлан… Ведь он, можно сказать, из двух хищников хищник…

Можно сказать, но говорить так не следует. Не утаскивал Грифовый Орлан слона, и быка не утаскивал, честное слово! И даже барана, которого тащат все, и даже цыпленка, которого кто только не тащит, не утаскивал Грифовый Орлан. Потому что все, что он уносит с земли, это ягоды масличной пальмы, потому что питается он только ягодами — этот хищник, вдвойне хищник, Грифовый Орлан. А то, что о нем говорят… Мало ли о ком говорят. О Чайке-Хохотунье говорят, что она хохотунья, просто себе хохотунья, но если вы Суслик, то не вздумайте с ней хохотать.

Да, впечатление очень часто бывает обманчивым, поэтому лучше держаться подальше от тех, кто слишком заботится о том, чтобы произвести на нас впечатление. Взгляните: некоторые пауки-бокоходы до того ушли куда-то вбок, что их уже не отличишь от трудолюбивых муравьев и безобидных божьих коровок. Посмотришь на одного — муравей. Посмотришь на другого — божья коровка. Но на самом деле это паук, настоящий паук. Берегитесь пауков-бокоходов!

Вы заметили, как легко самооборона переходит в нападение? Только что мы говорили о самообороне — и вот уже опять нападение. Да, не так-то просто удержаться в рамках самообороны. Особенно хищнику.

Хищники, и это было замечено не раз, умеют создавать себе прекрасную репутацию. Так, драконы острова Комодо создали себе репутацию мирных варанов, и по всем документам, в том числе и научным, они числятся варанами. Поэтому бараны (не вараны, а бараны) острова Комодо не верят в драконов острова Комодо.

— Драконы? В наш век? — смеются бараны острова Комодо. — Вы что, считаете нас за ослов?

Но и ослы острова Комодо тоже не верят в драконов.

— Старые сказки! — смеются ослы острова Комодо. — Вы что, считаете нас за баранов?

И вараны (не бараны, а вараны) тоже смеются. И, насмеявшись, съедают какого-нибудь осла или барана, а насытившись, смеются с оставшимися:

— Драконы! В наше время — драконы! Шутите, не тот век!

Век, конечно, не тот, и все же не следует пренебрегать самообороной — по крайней мере до тех пор, пока другие не пренебрегают нападением. И вот еще что важно: нельзя ограничиваться самообороной, то есть думать только о собственной безопасности. Посмотрите на Пескаря: даже умирая, он предупреждает своих друзей об опасности. И, проливая кровь, всем запахом этой крови он взывает к товарищам: «Уплывайте! Поскорей уплывайте![35]» А маленький Рачок — так тот прямо светится, попадая в зубы Сардины.

Дескать, вот, братцы рачки, не берите с меня пример, все эти сардины лишь до тех пор хороши, пока не попадешься им в зубы. А когда попадешься — тогда засветишься… Так светится Рачок, чтобы всем был хорошо виден его пример, но ведь чужие примеры даже при свете не всегда хорошо видны.

Кстати, по-разному можно и съедать. Лучше всего съедать так, чтобы не повредить самолюбия.

Инфузория Бурсария съедает инфузорию Туфельку, и это никому не обидно. Не обидно Бурсарии и не обидно Туфельке, потому что все-таки Бурсария — это гигант, достигающий иногда двух миллиметров.

А вот когда Туфельку съедает Дидиний — до того маленький, что ни одна Туфелька не подходит ему по размеру, — это уже обидно. Подумать только — быть съеденной каким-то Дидинием!

Молодые платаксы похожи на желтые листья, и когда они прилепляются к водорослям, то все это напоминает дерево, а еще лучше — корабль, потому что листья на дереве — это все равно что матросы. И дерево, если посмотреть на него снизу вверх, плывет по небесному океану, и листья их напоминают платаксов, этих маленьких рыбок, прилепившихся к своему кораблю.

Водоросли — это самый лучший корабль, корабль, который вырос прямо здесь, в океане. И он не держит путь от берега к берегу, как все эти сухопутные корабли, которые только и ждут, чтоб ухватиться за берег, — нет, он не покидает свой океан… Особенно если на нем такие бывалые матросы. Молодые платаксы — бывалые матросы, они тоже выросли в океане, хотя еще недостаточно выросли. Они еще, простите за слово, мальки и при первой опасности покидают корабль, опадая с него, словно желтые листья. Как желтые, осенние листья…

Осенние листья опадают от страха, что дерево их утонет в осеннем небе, платаксы опадают от страха пойти ко дну. От страха пойти ко дну они опадают на дно, оголяя свои корабли, как осенние деревья.

Молодые платаксы похожи на желтые листья. Такие молодые, а уже похожи на желтые листья. На осенние листья, которым пора опадать.

Вот что делает страх. В нашей самообороне без оружия страх — это оружие против нас. И не нужно покидать океан, чтоб куда-то ходить за примерами.

Говорят, что акулы туги на ухо. И вдобавок подслеповаты: у них, говорят, не хватает колбочек, поэтому они не различают цветов. А зачем им различать цвета? У акул свои дела в океане. Какие дела? Вот тут-то и начинается самое страшное. Только вы не бойтесь, не бойтесь, держите себя в руках! Если не хотите, чтоб сюда приплыла акула.

У акулы плохие звукоулавливатели, у нее плохие цветоулавливатели, но у нее отличный страхоулавливатель. По химическому составу воды, по ее неуловимому колебанию акула сразу определяет, что поблизости кто-то боится. Есть у нее такой орган, который чувствует чужой страх. У нее не хватает колбочек, и на ухо она туговата, но она безошибочно чувствует чужой страх и безошибочно приплывает. И тогда начинается самое страшное.

Но вы не бойтесь, не бойтесь! Пока вы ее не боитесь, бояться нечего. Есть чего бояться, когда вы боитесь.

А что делать, чтоб не бояться?

Тут есть разные способы. Птичка Гуатити считает, что нужно держаться коллектива. Она строит себе большое гнездо, а сверху обтягивает его змеиной кожей. Не подумайте только, что птичка Гуатити убивает змей. Просто змеи любят менять кожу, они сбрасывают старую кожу, а Гуатити ее подбирает. И донашивает, как донашивают маленькие после больших.

Гнездо у птички Гуатити просторное, из множества комнат, и единственное неудобство — что в каждой комнате живет отдельная семья и от этого становится тесновато. Тут и все удобства, как говорится, общие, и общие размолвки: этот прилетел поздно, тот улетел рано, — словом, как это бывает в общих квартирах.

Но зато в случае внешней опасности вся квартира — как одна семья. Тогда забываются все размолвки, и плечом к плечу становятся тот, кто ложится поздно, и тот, кто встает рано, и тот, кто ложится и встает своевременно. Сообща легче обороняться, легче отразить врага.[36]

Какой из этого следует вывод? Какой должна быть самооборона?

— прежде всего не нужно следовать примеру Дипротодонта — Того, У Которого Спереди Два Зуба. Иметь впереди не зубы, а глаза, которые видят во всяком случае дальше собственного носа;

— никогда не превращать средство обороны в средство нападения;

— избегать не только смертоносной, но и свиноносной войны, говоря по-человечески — войны нервов. Ибо не у всех нервы такие крепкие, как у Свиноносной Змеи;

— отличать божьих коровок от пауков, даже если на вид их отличить невозможно;

— не считать, что вараны глупее баранов, когда они утверждают, что век драконов давно прошел;

— не ограничиваться самообороной: по примеру Пескаря и маленького Рачка оборонять не только себя, но и своих товарищей;

— не опускаться прежде времени на дно, как молодые платаксы;

— помня, что в мире не дремлют страхоулавливатели, никогда не поддаваться страху;

— учтя пример птички Гуатити, твердо знать: самая надежная безопасность — это безопасность коллектива, в котором живешь.

Хвост всему голова

У Птиходеры все не как у людей и даже не как у остальных беспозвоночных. Не зря ее относят к кишечно-дышащим: она, представьте себе, дышит кишками. Сидит себе на дне моря и дышит кишками, как какой-нибудь йог. И когда ей грустно — вздыхает кишками, а когда затаит дыхание — спрячет подальше свои кишки.

Может, потому, что у Птиходеры все не как у людей и даже не как у остальных беспозвоночных, ей легче обзавестись новым туловищем, чем новым хвостом. Оставьте ей хвост — и у нее появится новое туловище. Но отнимите у нее хвост — и у нее больше никогда не будет хвоста.

Один хвост останется — и от него пойдет Птиходера. Полхвоста останется, четверть хвоста останется — и от них пойдет Птиходера. А от Птиходеры что пойдет? Ничего не пойдет. Даже хвост не пойдет, если Птиходера останется без хвоста. Так кто же тут у кого хвост? И кто у кого Птиходера?

А вы говорите: одна голова хорошо, а две лучше, а три еще лучше… Пока вы тут считаете головы, Птиходера, чего доброго, останется без хвоста…

Почему Линя называют Линем

Если Линя вытащить из воды, он линяет, как плохо выкрашенная рубашка. Он ведь, собственно, и не рассчитан на то, чтоб его вытаскивали из воды. Поэтому он линяет, меняет окраску, пытается приспособиться к новой среде, стать таким же, как воздух: не только бесцветным, но даже прозрачным.

Но это ему не удается. Линять-то он линяет, но — не настолько, чтобы стать совершенно незаметным. И, глядя, как он линяет у всех на глазах, его называют Линем. Вполне заслуженно.

Не каждому удается получить такое заслуженное название.

Например, Белку назвали Белкой, хотя белые белки в природе большая редкость. Гораздо чаще встречаются серые белки, но Серной называют совсем другое животное. Животное, которое никогда не бывает серым.[37]

А разве Лягушку заслуженно назвали Лягушкой — от слова „лягать?“ Назвали бы Лягушкой Лошадь, это было бы понятно, потому что Лошадь лягается, А Лягушка ни разу в жизни еще никого не лягнула.

А каково Страусу, которого назвали на воробьиный манер? Ведь в Греции, откуда это название пришло, Страусом называли воробья. И пока этот воробей Страус летел к нам через разные другие страны, все как-то забыли, что он воробей, и назвали его именем не воробья, а самого настоящего страуса. Каково Страусу сознавать, что где-то в Греции его имя таскает каждый воробей?[38]

Теперь возьмем Дикобраза. Когда его назвали Дикобразом, этим хотели, видимо, подчеркнуть, что образ у него какой-то дикий, нецивилизованный. У остальных зверей цивилизованный, а у него нецивилизованный. Вроде бы он самый дикий из всех зверей. Дескать, Волк — не дикий, Тигр — не дикий, а Дикобраз — дикий. Вот, мол, тебе за это и имя такое: Дикобраз.

Ну, хорошо, пускай он дикий, но он, по крайней мере, не хищный, как некоторые. Тот, кто разбирается в животных, никогда не отнесет Дикобраза к отряду хищных, а всегда отнесет его к отряду грызунов. Между прочим, к отряду грызунов относятся Бобры, известные своей высокой строительной культурой. Вот тебе и дикие.

Почему же Дикобраза назвали Дикобразом? Может, потому, что он покрыт иголками? Но разве только Дикобраз покрыт иголками? Многие животные покрыты иголками — надо же как-то обороняться. Те, кому нужно нападать, а не обороняться, обычно вооружены не иголками, а когтями и клыками.

А Дикобраз вооружен только иголками. У него тридцать тысяч иголок, но ни одна из них не служит Дикобразу для нападения, а все служат исключительно для защиты.

И ведь в конце концов: Ежу никто не считает его иголок и никто не называет его Дикобразом — разве что по ошибке, от незнания зоологии. И Ехидну никто не называет Дикобразом, хотя и у нее иголок достаточно. Так почему же Дикобраза называют Дикобразом?

Да, не тех называют дикими, кого бы следовало называть. Карликовую антилопу назвали Дикдик — вроде бы она вдвойне дикая. А сколько в ней этой дикости? Каких-нибудь три килограмма. А в Тигре чуть ли не триста. Больше в сто раз.

Нет, не антилопу, а тигра надо было назвать Дикдик, и даже не Дикдик, а Дикдикдикдик, сто раз Дик…

Хотя, конечно, дело не в названии. Тот, кто животных знает только по названиям, может смело считать, что он их не знает. Если мы будем судить по названию, то, чего доброго, можем испугаться безобидного Кускуса из отряда сумчатых. И пока мы будем пугаться Кускуса, нас укусит тот, кого не называют Кускусом, но кто по своим повадкам — настоящий Кускус.

Дикобраз нас не укусит. И Дикдик нас не укусит. И даже Кускус нас не укусит.

А Ласка может и укусить, несмотря на свое ласковое название.

Краб Дориппе — борец за свое собственное существование

Краб Гиас, украшенный водорослями и морскими лилиями, словом, разодетый в пух и прах, встретился с крабом Дориппе, нагруженным всякой ненужной рухлядью.

— Что это на вас за костюм? — воскликнул краб Гиас. — Разве кто-нибудь где-нибудь это носит?

— Кто-нибудь где-нибудь что-нибудь да носит, — философски заметил краб Дориппе, который, как все старьевщики, умел заглянуть в самую суть вопроса. Краб Гиас этого не умел, и он сказал:

— Не думаю, чтоб это было красиво. Ни одна рыбка на это не клюнет, хе-хе… И он откинул зеленую прядь, чтобы смерить взглядом своего собеседника. — Или вам не хочется, чтоб клюнула рыбка?

— Каждому что-нибудь хочется, — обобщенно ответил краб Дориппе. — Нужно учитывать все желания.

— Какие такие желания? — посмеялся в ответ краб Гиас. — Разве можно учесть все желания? Я удовлетворяю свои желания, а все остальные желания, прошу меня верно понять, я не удовлетворяю.

— Это как сказать, — покачал своей рухлядью краб Дориппе. — Никогда не знаешь, чьи ты удовлетворяешь желания.

До сих пор они вели разговор вдвоем, но теперь к ним присоединился кто-то третий. Нет, это была не рыбка, которую хотел привлечь краб Гиас, хотя краб Гиас на всякий случай блеснул своим одеянием. Возможно, это был тот, кого имел в виду краб Дориппе, говоря о желаниях, которые мы бессознательно удовлетворяем. И вот этот, третий, желание которого не учел краб Гиас, подхватил краба Гиаса, как какую-нибудь мелкую рыбку, так что краб Гиас только успел крикнуть:

— Осторожней! Вы испортите мой костюм!

С этими словами он исчез, совершенно исчез, а краб Дориппе тоже исчез — правда, в другом, более благоприятном, направлении. Краб Дориппе исчез, оставив свои старые вещи, которые, как он полагал, могли в данном случае его заменить, и, исчезая, он думал о крабе Гиасе.

Краб Гиас любил одеваться. И он умел одеваться. Потому что ему хотелось привлечь внимание, непременно привлечь внимание.

— Привлечь внимание! — бормотал краб Дориппе, исчезая. — Одеваться нужно так, чтобы не привлечь внимание, а отвлечь внимание.

Так рассуждал краб Дориппе, старый, опытный краб-старьевщик, так рассуждал он, сбросив с себя старье и исчезая, чтобы где-нибудь опять появиться, — в отличие от краба Гиаса, который теперь уже не появится никогда…

У каждого есть желание, которое хочется удовлетворить, но никогда не знаешь, чье ты удовлетворяешь желание.

Портрет Каракатицы

Каракатица, уходя в темноту, оставляет Кашалоту свое светящееся изображение. И Кашалот смотрит на это изображение, и сердце его сжимается, потому что никакое, даже самое яркое изображение не заменит ему живой Каракатицы…

А Каракатица уже далеко и дарит свое изображение другому, и третьему кашалоту.

Ее осуждают: разве можно дарить свое изображение каждому встречному? Ведь это ни на что не похоже: подарила — и уплыла…

Но осуждают Каракатицу в основном кашалоты. А понимают в основном каракатицы.

В борьбе с природой

Среди жителей пустыни Сахары улитка Гелицида являет пример того, как можно жить и не ждать милостей от природы. Правда, нельзя сказать, что она живет полной жизнью: Гелицида спит — до лучших времен. На год, на два, на три она засыпает — до лучших времен. Когда что-то прольется, что-то пробьется…

Важно иметь хороший сон. Здоровый, крепкий сон. Тот, кто имеет здоровый сон, может не ждать милостей от природы.

Проблема круга

Проблема жизни и смерти есть проблема начала и конца, с одной стороны соединенных между собой, а с другой — увы! — не соединенных. Если б их соединить с другой стороны, чтобы так же естественно, как начало переходит в конец, и конец, в свою очередь, переходил бы в начало, — то проблема начала и конца была бы решена.

Одна из таких проблем возникает перед змеей, когда она нападает на Скальную ящерицу.

Издавна повелось, что змея олицетворяет собой конец Скальной ящерицы, а Скальная ящерица олицетворяет собой начало змеи. Место этого перехода ящерицы в змею и является началом змеи и одновременно концом ящерицы. Но не так-то просто найти этот конец. При виде змеи ящерица хватает себя за хвост и превращается в круг, в котором не найдешь ни начала, ни конца, потому что начало в нем переходит в конец, а конец, в свою очередь, переходит в начало. А что же переходит в змею? Если конец ящерицы переходит в начало ящерицы, то что же переходит в начало змеи?

Неужели змее умирать от голода?

Змея привыкла к тому, что в мире все переходит одно в другое. Трава переходит в кузнечика, кузнечик переходит в ящерицу или в лягушку, а все эти ящерицы и лягушки переходят в нее, в змею. (Кстати, а во что переходит змея? Неизвестно. Может быть, снова в траву?)

Главное — найти это место, в котором ящерица переходит в змею, решить эту проблему круга…

Но как же, как же ее решить, эту проблему круга?.. Скальная ящерица крепко держит себя за хвост.

Глупый Сивка

В трудную минуту Глупый Сивка строит из себя дурачка, поэтому его называют Глупым Сивкой.

Вот допустим: к гнезду приближается враг, а в гнезде еще не высиженное потомство. Как должна поступить серьезная птица при виде такой серьезной опасности? Либо спасать потомство, либо отражать врага.

Сивка же начинает выкидывать свои фокусы. То он взлетает, то падает, как подбитый, то вдруг начинает кувыркаться, как какой-нибудь клоун. И хотя ему, конечно, не весело, и хотя сердце его колотится, как будто его там заперли на замок, но он веселится, изо всех сил веселится, так что на него невозможно серьезно смотреть.

Смотрит враг на Глупого Сивку и забывает о его недовысиженных птенцах. И думает враг: „Ну и Сивка, до чего же ты глупый, Сивка!“ А Сивка еще больше старается, словно всем своим видом хочет сказать: „Да, я глупый, я очень глупый, я прямо-таки шут гороховый, ну что с меня, с дурака, возьмешь?“

И враг идет дальше, потому что с дурака взять нечего, враг уходит, смеясь и удивляясь тому, что есть па свете такие глупые сивки. А Сивка, убедившись, что враг ушел, перестает дурачиться и спешит к своему гнезду, и серьезно, очень серьезно, как настоящий отец, продолжает высиживать свое недовысиженное потомство.

Но еще долго не может он успокоиться, и сердце у него прямо выскакивает, как будто где-то там сорвали замок, и Сивке страшно, теперь ему страшно, а раньше было весело! Раньше он кувыркался, а теперь сидит и дрожит, хотя раньше надо было дрожать, а теперь бы можно и покувыркаться…

Секрет охоты

На ловца и зверь бежит — бежит потому, что считает себя ловцом, а не зверем. Кто есть кто? Этот вопрос и выясняется в процессе охоты.

Охота на волка

Волка легко поймать, если окружить его пестрыми флажками, дать ему почувствовать разницу между окружающей праздничной пестротой и его собственным серым существованием.

Вокруг пестрота, а здесь, внутри, — безысходная серость… Через это волк не сможет переступить. Выпрыгнуть из собственной серости — ведь это еще трудней, чем выпрыгнуть из собственной шкуры.

Охота на тигра

Тигра в Индии ловят так: его путь устилают листьями, намазанными канцелярским клеем.

— Развели канцелярщину! — возмущается тигр, продираясь сквозь листья, которые его облепляют, которые залепляют ему уши, нос и глаза. — Канцелярщина — вот помеха на нашем пути, вот что нас по-настоящему губит!

Так размышляет тигр — и в этом смысле приближается к истине, хотя в другом смысле не может сделать ни шага. Так бывает: тот, кто не может сделать ни шага, иногда приближается к истине.

Охота на слонов

В охоте на слонов принимают участие и слоны, уже раньше пойманные, на прежних охотах. Они помогают и охотиться, и воспитывать пойманных слонов, и обучать их, как нужно охотиться на слонов.

Охота идет тем успешней, чем больше слонов охотится на слонов.

Бескрылая Гагарка

В 1833 году было убито 13 бескрылых гагарок, в 1834 году — 9, в 1840 или 1841 году — 3, а в 1844 году —2 гагарки, последние, о которых упоминается, может быть и вообще последние из этих птиц.

Л. Брэм

Улетела Бескрылая Гагарка, улетела и не вернулась назад. Натянула свой черный фрак на свою белоснежную жилетку и улетела, улетела навсегда. Улетела Бескрылая Гагарка.

Здесь, на севере, она заменяла пингвина, потому что пингвины на севере не живут. Хотя здесь такие же льды и холода, как на юге, но пингвины здесь не живут. Здесь их заменяла Бескрылая Гагарка.

Это было давно, еще в прошлом столетии. Тогда видели люди последнюю Гагарку, а потом и она улетела. Улетела Бескрылая Гагарка. Улетела и не вернулась назад.

Говорят, ее убили охотники, как и всех других бескрылых гагарок. Но это неправда, этого не может быть: ведь она здесь, на севере, заменяла пингвина. Она ходила вперевалочку — в черном фраке и белой жилетке, как настоящий представитель пингвина, полномочный представитель. За что же ее убивать? Разве можно убивать полномочного представителя?

Она жила в холодных, не пригодных для жизни местах, во всяком случае, мало пригодных. Даже пингвин предпочитал жить на юге, а на север послал ее, чтобы она представляла здесь его интересы. И она представляла. Среди холода, стужи и льдов она представляла здесь его интересы. Не свои, а его интересы. За что же ее убивать?

Нет, конечно, это одни разговоры.

Просто она улетела, — может быть, даже на юг, чтобы посоветоваться с пингвином и возобновить свои полномочия. Может, когда охотники начали там стрелять, она улетела, чтобы вернуться в мирное время. А когда наступит мирное время, она вернется и будет по-прежнему ходить вперевалочку в своем представительском черном фраке, надетом на белый жилет, — в форме, в которой ходят все полномочные представители.

Она прилетит, конечно же, она прилетит, пусть только наступит мирное время! А оно наступит. Сколько б ни стреляли охотники, как бы ни охотничали они на земле, но мирное время наступит… И наступит оно тогда, когда прилетит назад Бескрылая Гагарка…

Над чем смеется птица Кукабарра

Над чем смеется птица Кукабарра? В лесах, в которых она живет, гораздо больше страшного, чем смешного. Мороз подирает по коже — тот самый мороз, о котором рассказывают птицы, прилетевшие с севера, — продирает по коже здесь, посреди тропических лесов. И в глазах темнеет, как будто наступила полярная ночь, о которой рассказывают птицы, прилетевшие с севера…

Над чем же смеется птица Кукабарра? Она смеется утром, едва проснувшись, и в полдень, перед тем как съесть свой обед, она смеется каждый день, в одни и те же часы, хотя для смеха нет никакого повода. Она смеется так громко, что все страхи, которые бродят в лесу, отступают куда-то в глубину, прячутся за деревьями. И уже не так подирает мороз, и светлеет полярная ночь…

Так вот почему смеется птица Кукабарра! Потому что вокруг больше страшного, чем смешного, но если посмеяться, если хорошо посмеяться, то вокруг станет больше смешного, чем страшного.

Безумная, разумная

Безумная, разумная

(трактат)

Там, где дело касается любви, все становится с ног на голову, и безумное оказывается разумным, а разумное теряет всякий смысл. Все мечтают о безумной любви, и никто не мечтает о разумной. Слишком разумную любовь называют любовью по расчету.

Тот, кто не может рассчитывать на безумную любовь, вынужден ограничиться любовью по расчету. Крапивник вряд ли может привлечь кого-нибудь своей внешностью: у него этой внешности сантиметр-другой — и обчелся. Такая маленькая птичка — не на что и смотреть. Но если взять Крапивника вместе с его участком, тут уже будет на что посмотреть. Каждый сантиметр вырастает в гектар — вот он какая птица, Крапивник!

Другие строят одно гнездо и поэтому имеют одну жену. Крапивник строит пять гнезд. Шесть гнезд. Восемь гнезд. Причем все это большие, массивные гнезда, способные придать вес, чтобы прочно стоять на земле, а не летать в облаках, потому что летать Крапивник не любит. Летать хорошо, когда не от чего улетать, а когда есть от чего улетать, летать не захочется. Да и когда тут летать?

Крапивник хлопочет на своем участке, строит гнезда и при этом громко поет. При его внешности ему нужно очень громко петь, чтоб на него обратили внимание.[39] Тем более что гнездо у него не одно, а целых пять или восемь, и в каждое гнездо нужно поселить жену. И не из-за какой-то там безумной любви, а по обычному расчету: чем меньше любви, тем больше жен, а чем меньше жен, тем больше любви. Таков суровый закон природы.

К слову сказать, безумная любовь редко гнездится в роскошных, благоустроенных гнездах. У птиц Калао настолько плохо с жильем, что им приходится жить по очереди. Пожил немного — дай другому пожить: вон они уже встали в очередь. Супруге Калао приходится замуровывать себя в дупле: ей нужно спокойно посидеть, чтобы у нее что-нибудь высиделось. И, понимая это, ее супруг помогает ей замуровываться, оставляя для свиданий узкую щель. Потом в эту щель он будет носить жене провизию, и все будут завидовать ему, потому что каждый был бы рад носить своей жене еду, но сначала нужно упрятать жену в дупло.

Для супруга Калао время пролетит незаметно: пока он будет мотаться туда-сюда, глядишь, у него в дупле что-нибудь высидится. И станет Калао носить пищу всей семье — вот это будет настоящая радость! А когда потомство подрастет и супруга Калао, взломав стенку, выйдет к своему супругу на волю, он не узнает ее, располневшую там, взаперти, а она не узнает его, отощавшего здесь, на свободе.

Но потом он ее узнает. Узнает свой труд, свои бессонные ночи, узнает все, что оторвал от себя, чтобы вложить в это разжиревшее, но по-прежнему любимое тело. А она подумает, что он отощал от любви, потому что мужчины плохо переносят разлуку. И это будет — как свадьба, как новая любовь, и все будут радоваться, что дупло наконец освободилось.[40]

Впрочем, разве счастье в дупле? Разве счастье в гнезде или в норе? Счастье не втиснешь ни в какую нору, поэтому оно никогда не имеет крова.

Жены Крапивника этого не понимают. И жена Медного Дятла этого не понимает. И она считает, что ее Медный Дятел лучше, чем Золотой. Она делает вид, что не замечает Золотого Дятла, и держится за своего, за Медного. Чем это объяснить?

У Медного Дятла всегда полны кладовые. Он срывает с дубов желуди и прячет их в стебли агав. И когда всем захочется желудей и все полетят искать их на дубе, то, конечно, никто их там не найдет, — потому что кому же придет в голову искать желуди в стебле агавы?

Хитрый Дятел. Хоть и Медный, а хитрый. Впрочем, он ведь не Золотой, ему нечем блистать. Ему, для того чтоб блистать, приходится иметь кладовые.

Золотой — другое дело, этот может сам по себе блистать. А что толку? Ну, полюбуешься на него, но долго ли сможешь любоваться?

Долго не сможешь: есть захочется. Сколько ни любуйся, все равно есть захочется. Потому что дятлы, которыми любоваться, это совсем не те дятлы, с которыми жить.

Так рассуждает жена Медного Дятла. Пускай ее Медный Дятел не идеал, но где вы видели идеальных птиц? Нет среди птиц идеала.

Возьмите певчих: прекрасные голоса, слуховые данные… Артистические натуры… А каковы они в быту, в семейном отношении? Всё — на один сезон. Все эти страсти, исполненные с таким вдохновением, — на один сезон. А в новом сезоне — и страсти новые.

У кого настоящая семья, так это у хищных. Крепкая, на всю жизнь. Правда, голоса не те, что у певчих, да и, честно говоря, хищные, как правило, глуповаты. Самые глупые птицы — это хищные. Но зато внешность у них представительная, солидная, семейная внешность.

Если говорить о внешности, то тут, конечно, первое место куриным. Например, Павлину с его хвостом. Или Фазану с его хвостом. Но ведь эти красавцы даже на сезон не заводят семью, как дойдет до семьи, только их хвост и видели![41]

Вот если бы тому же Павлину к его внешности добавить немного певучести и постоянства в любви. Или тому же Коршуну к его постоянству немного ума…

Многие птицы не верят в идеальных птиц, так же как многие рыбы не верят в идеальных рыб, а насекомые — в идеальных насекомых. А когда нет веры в идеал, то какая уж тут безумная любовь! Так, самая средненькая любовь — по расчету.[42]

Настоящая любовь дает крылья, и даже те, которые всю жизнь ползали, вдруг начинают парить. Так парят муравьи, в пору любви обретая крылья. А когда любовь кончается, муравей умирает, потому что теперь он уже не представляет себе жизни без любви. А муравьиха, оставшись в живых, потому что у нее есть обязательства перед потомством, опускается на землю и сама обламывает себе крылья, чтобы больше уже никогда не любить.

Это может показаться безумством: почему бы не любить еще раз, и даже не один раз? Почему бы на всякий случай не сохранить крылья?

Но такова безумная любовь: ее высшая разумность кажется безумством тем, кто никогда по-настоящему не любил. Они и Удильщика станут осуждать и даже назовут его Морским Чертом (грубое название, хотя оно и встречается в научной литературе). А за что эту рыбу осуждать? За то, что супруг так привязан к жене, что прямо-таки к ней прирастает?

И ведь на первый взгляд — ничего у них общего: жена крупная, представительная, а сам Удильщик по сравнению с ней малек. Но общее есть. Во-первых, удочка одна на двоих (общее хозяйство всегда объединяет). А во-вторых, общие интересы и семья, которая представляет собой единый организм, с единой кровеносной системой (вот даже до чего дошло!). Конечно, при единой кровеносной системе не без того, чтобы попортить друг другу кровь, но главное-то, главное, что муж и жена — одна кровь, пусть даже немножко подпорченная.

У креветок тоже бывает большая любовь, когда супруги верны и неразлучны до смерти. Ради этой любви они еще личинками забираются в губку и там вместе растут. И когда вырастают — уже не могут выбраться.

Теперь им ясно, что они не покинут друг друга. Что у них такая любовь — на всю жизнь. Они сами себя приговаривают к пожизненной любви, и им ничего не остается, кроме семейного счастья.

Подумать только: какие-то муравьи, какие-то удильщики и креветки — и какая большая любовь! Да, конечно, внешность не имеет никакого значения, и тот, кто придает решающее значение внешности, рискует впасть в ошибку, потому что слишком часто внешность бывает обманчива.

У Слепня удивительные глаза: огромные, блистающие всеми цветами радуги. На такие глаза хочется смотреть и смотреть. Смотреть и думать. О чем? Да хотя бы о нем, о Слепне. Вернее, о ней: когда говоришь о глазах, лучше думать о ней. Об этой представительнице отряда двукрылых, подотряда короткоусых, семейства слепней.

Ослепительные глаза!

А как прекрасны, но в то же время опасны эти глаза, когда они загорятся любовью! Когда обладательница этих глаз начнет обзаводиться семьей, к ней лучше не подходить, если вы не хотите, чтоб вас укусили. Только что вы с ней сидели и смотрели в ее глаза (ослепительные глаза!) — и вот уже она бросается на вас и кусает вас. Ни за что. Просто потому, что она собирается стать матерью, передать по наследству свои удивительные глаза.

Потом она успокоится: любовь к детям — любовь спокойная, хотя приносит тоже много хлопот. И вы сможете опять смотреть в ее ослепительные глаза, не подозревая, что вас принимают совсем за другого. Например, за автобус. Или за телеграфный столб. Они слеповаты, эти ослепительные глаза, но это им прощается. Разве важно, чтоб они видели? Важно, чтоб их видели.

Вот что бывает, когда мы переоцениваем внешность. И все же как приятно ее переоценивать! И как грустно, как мучительно грустно сознавать, что твоя внешность ни для кого не подарок!

Кстати, о подарках. Хотя они и являются главной принадлежностью разумной любви, но от них не должна отказываться и любовь безумная. Крачка, например, принимает любовь только в виде подарка. Ей преподносят рыбку, и если она ее примет, то это и значит — любовь. И она бережет эту рыбку, как берегут любовь, и съест ее лишь тогда, когда поймет, что ничего, кроме нее, от любви не осталось.

А Кулик? Когда его прекрасная половина высиживает птенцов, он не летает невесть где, а ждет, когда понадобится его помощь. И тогда он является, долго кланяется жене, предлагая ей какой-нибудь камешек (важен ведь не подарок, а внимание), и, продемонстрировав, какой он примерный муж, начинает демонстрировать, какой он отец: садится в гнездо и по-матерински высиживает потомство. Вот какая замечательная семья у Кулика. Видно, он не зря хвалит свое болото.

Правда, смотря какая попадется жена. Жены тоже попадаются разные.

Паука Кара-Курта иногда называют Черной Вдовой. Но правильней вдову его называть Черной Вдовой, потому что она всю жизнь носит траур по Кара-Курту. Даже еще не встретившись с Кара-Куртом, она уже носит траур по Кара-Курту — вот какая это примерная вдова.

Недаром Кара-Курт бросает родной дом и бродит по дорогам в поисках той, единственной, которая согласится стать его вдовой. И вступает с другими каракуртами в жестокие схватки — за право обзавестись собственной вдовой, которую он будет любить до смерти. Потому что сразу же за любовью его избранница устроит ему смерть.

Но иногда ей хочется продлить семейное счастье, и она не устраивает Кара-Курту смерть, а устраивает ему жизнь, которая, впрочем, мало чем отличается от смерти. Кара-Курту кусок в рот не лезет, и он так и доживает свой век без куска, вспоминая свой последний холостяцкий кусок и другие холостяцкие радости. Лучше б она сразу его съела: носить траур по живому — унизительно и пагубно для живого. Кара-Курт, по которому носят траур, уже не Кара-Курт.

Так стоит ли продлевать эту семейную жизнь? Любовь должна быть не на жизнь, а на смерть, чтобы сразу за любовью наступала смерть, — вот тогда это будет истинно безумная любовь, в отличие от любви неистинной, то есть разумной.

Исследуя далее проблему любви, следует обратить внимание вот на какое обстоятельство. Хотя женщина и мужчина в любви составляют как бы две стороны медали, но стороны эти противоположны, и очень важно, какая из них станет лицевой. При так называемом патриархате мужская сторона повернута к свету и является лицевой, а женская, оборотная, борется за то, чтоб ее повернули к свету. Когда же ей удается этого добиться, то оборотной, то есть отвернутой от света, становится мужская сторона.

У пятнистых трехперсток настоящий матриархат: жены дерутся на поединках, умыкают мужей и приводят их в свое, женой построенное, жилище. Здесь украденному мужу предстоит высиживать птенцов, а жена упархивает в неизвестном направлении и находит нового мужа и нового отца для новых детей, чтобы бросить их потом для отца и детей еще более новых… И сидят в гнездах брошенные отцы, нянчат брошенных детей и ждут: может, кто-нибудь их умыкнет? Может, найдется какая-нибудь самоотверженная трехперстка, возьмет их вместе с чужими детьми? Это непременное условие — вместе с детьми, потому что отец у пятнистых трехперсток — это не мать, настоящий отец никогда ребенка не бросит.

К сожалению, дети часто отвлекают нас от безумной любви. Хотя они и хороши сами по себе, но от безумной любви они все же нас отвлекают. Обратите внимание на колюшковых рыб — что происходит с их прекрасной многоцветной любовью.

Колюшка — настоящий светофор: он загорается зеленым и красным светом. Зеленым — для той, единственной, которая к нему приплывет: скорей приплывай, Колюшка тебя ждет, Колюшка открывает тебе дорогу! А красным — для всех врагов и соперников: путь закрыт, соблюдайте правила уличного движения!

Если правила удастся соблюсти, у Колюшки появится вскоре семейство. Едва построив гнездо, он тут же заталкивает в него подругу: сиди и мечи икру.

— Уже?

Подруга разочарована: среди красных и зеленых цветов появляется цвет, о котором она не подозревала.

Но в Колюшке уже проснулся отец. Он загоняет подругу в гнездо и зажигает красный свет: выход из гнезда воспрещается!

А потом он выгоняет ее из гнезда, чтобы самому присмотреть за икрой, потому что если не присмотреть за икрой, то из нее неизвестно что вырастет.

И дети вырастают. После всех бессонных ночей они наконец вырастают, и их никак не научишь различать цвета, не заставишь понять, что нельзя, а что можно. Колюшка готов их съесть, потому что в нем по-прежнему не дремлет отец, он готов их по-настоящему съесть, раз уж их воспитать невозможно. Но ведь это такие дети — не очень-то их и съешь, они разбегаются, расплываются, как будто Колюшка им совсем не отец. И Колюшке начинает казаться, что он не отец, и от этого ему становится грустно…

— Я же говорила: не нужно было метать, — напоминает подруга.

Колюшка смотрит на нее — долго, внимательно, словно впервые заметив ее после долгой разлуки… И — зажигает зеленый свет:

— Иди! Мечи!

И заталкивает подругу в гнездо. Потому что отец в нем опять проснулся.

Да, если б не дети, какая бы у нас была безумная любовь! Но, с другой стороны, какой бы она имела смысл, если б не дети?[43]

И все же мы мечтаем о безумной любви, не ограниченной никакими практическими соображениями. Какие уж тут соображения, когда приходит — да нет, не приходит, а вторгается в нас, все в нас перекраивая и преображая, — безумная любовь?

Пример тому — вызывающая улиточка Тетис.

Улиточка Тетис ходит по поверхности воды, бросая вызов законам о хождении по водной поверхности. Более того, она ходит не сверху, со стороны воздуха, а снизу, со стороны воды, бросая вызов законам о хождении вниз головой — опять же добавим: по водной поверхности.[44]

И при этом она еще светится. Чтобы всем было видно, как она тут живет.

Вся жизнь улиточки Тетис — сплошной вызов. И не только жизнь. Смерть ее тоже вызов. Улиточка Тетис умирает от любви.

Она мечет икру и сразу же умирает. На пороге семейной жизни, самой важной фазы любви, она умирает от любви, бросая вызов всем законам любви…

Другие улитки остаются без головы — и то не умирают.[45] А тут — смешно сказать! — от любви…

Улиткам, которые всю жизнь ползают по земле, этого не объяснишь. Они не понимают, как это можно ходить по водной поверхности, да еще вдобавок вниз головой, да еще вдобавок зачем-то светиться, а главное — что совсем уж нелепо — умирать от любви… Нет, конечно, им этого не понять.

А как объяснить им, что такое истинная любовь? И как самим понять, что такое истинная любовь?

Вот к каким мы приходим выводам:

— безумная любовь — это самая разумная любовь, потому что только она дает нам возможность светиться такой радостью, какой никогда не дает любовь по расчету;

— любовь должна давать крылья, как дает она их бескрылому муравью, а не отнимать их, как отнимает у крылатого Крапивника;

— тот, кто слишком заботится о собственных гнездах, не знает настоящей любви. Чем больше гнезд, тем меньше любви: хоть в каждое гнездо посади по жене, любви от этого не прибавится;

— хорошо, когда любящие составляют одно целое, как это бывает у удильщиков, но при этом надо поменьше портить друг другу кровь;

— ослепительные глаза бывают иногда слепы, — не будьте же вы слепы, любя за красивые глаза;

— даже в самой безумной любви помните завет Кулика: важен не подарок, а внимание;

— не позволяйте женам слишком многое делать за вас, иначе все это кончится матриархатом;

— даже когда в вас просыпается отец, не допускайте, чтоб уснул в вас супруг. Пусть они бодрствуют одновременно;

— не бойтесь умереть от любви: это самая прекрасная смерть. Хотя, конечно, самая прекрасная смерть не идет ни в какое сравнение с жизнью…

— …потому что любовь — это жизнь.

Почему вы не любите Жабу?

Неужели Жабу нельзя полюбить? Разве она делает мало хорошего?

Конечно, если судить по внешности…

Но ведь по внешности можно и не судить. Можно любить не только за внешность, есть ведь и другие хорошие качества, и у Жабы они тоже есть,

А то, что у нее ноги коротковаты и настоящей прыгучести нет, так Жаба ведь не блоха, чтоб ее любить за прыгучесть.

Конечно, Жаба неуклюжа и черты у нее не из тех, которыми принято любоваться. Она и сама это понимает и появляется только по ночам — до того она стесняется своей внешности. Была бы у нее другая внешность — ого, как бы она позагорала на солнышке где-нибудь на берегу речки!

И у всех на виду — да, да, у всех на виду!

А так — она от всех прячется и в темноте делает свои добрые дела. И о ней говорят, что она боится солнца и даже воды.

Нет, она не боится.

Просто когда светит солнце, в воде можно увидеть свое отражение. А когда имеешь такое отражение…

Вот поэтому Жаба старается никому не показываться на глаза. И может быть, от этой — право же, излишней! — застенчивости Жаба так миролюбива и так ценит доброе отношение. Это называют чувством неполноценности, но ведь это как раз настоящая полноценность: добрый характер, способный на добрые дела.

Так почему же ее нельзя полюбить за характер?

Наверно, если ее полюбить, пусть даже за характер, Жаба перестанет бояться света, и тогда все увидят, какая она. Конечно, не красавица, и ноги коротковаты, но, в общем, хорошая, даже очень хорошая — вот какой ее все увидят. Стоит только ее полюбить.[46]

Лама

В семействе Верблюжьих только Лама не имеет горба.

В семействе Верблюжьих тоже не без урода.

Одинокий разбойник

Вы знаете Кукшу? Ну этого, из семейства вороновых… Он еще всегда летает в одиночку, холостяком, словно у него вообще нет никакого семейства…

Да нет, конечно, вы его видели, его невозможно не заметить. Он даже в будние дни держится франтом благодаря своему яркому оперению, в котором цвета подобраны с большим вкусом, и крылья у него умеренно короткие, а хвост умеренно длинный, и все это производит очень благоприятное впечатление, хотя по натуре Кукша — самый настоящий разбойник.

Кстати, вы заметили, что впечатление бывает обманчивым?

Глядя на Кукшу, вы ни за что не поверите, что он разоряет чужие гнезда, что он, по выражению Зяблика, плодит на свете вдов и сирот в большем количестве, чем собственное потомство. По выражению Зяблика, между теми, которые всех едят, и теми, которых все едят, Кукша занимает промежуточное положение: аппетиты у него большие, но габариты маленькие. А для больших аппетитов нужны соответствующие габариты.

На нашей большой дороге Кукша всегда появляется в одиночестве, и соседка Горихвостка, одна из тех горихвосток, которых Кукша уничтожает сотнями, частенько вздыхает о нем:

— Ах, бедный! Какой же он одинокий!

При этом Горихвостка так вертит хвостом, что вокруг нее тотчас же собирается аудитория.

— Но ведь он же разбойник! — возражаем мы ей.

Слово «разбойник» настраивает Горихвостку на романтический лад, — возможно, потому, что сама она мирная и вполне безобидная птичка. Если вы обратили внимание, романтика — это нередко тяга к тому, чего сами мы лишены. И вот, настроившись на романтический лад, Горихвостка представляет себе, как этот разбойник вылетает в одиночестве на большую дорогу, и сердце ее сжимает сладкая грусть: неужели ему, разбойнику, суждено быть таким одиноким?

Можно посмеяться над Горихвосткой, можно даже, но примеру Зяблика, назвать ее Горе-Хвосткой, но Горихвостка прекрасна, а прекрасное редко бывает смешным. Мы не сводим с нее восхищенных глаз, а когда Горихвостка начинает вертеть хвостом, мы едва не падаем с наших веток.

Что и говорить, этот разбойник выделяется среди нас, потому что он держится особняком, а когда держишься особняком, тогда, конечно, среди других выделяешься. Даже свои перелеты он совершает не в стае, а в гордом одиночестве. Правда, не в очень гордом, потому что панический страх загоняет его на каждое встречное дерево, где Кукша подолгу отсиживается, прячась от возможных врагов. Обратите внимание: великодушие противоположно малодушию, поэтому жестокие всегда трусливы.

— Он бы не был таким разбойником, если б не был так одинок, — вздыхает Горихвостка, оправдывая Кукшины злодеяния, на что Зяблик немедленно возражает:

— Он бы не был так одинок, если б не был таким разбойником.

Зяблик прав, Зяблик тысячу раз прав, но его правота ни в ком не вызывает сочувствия. Всем гораздо ближе Горихвосткина неправота. Потому что в Горихвостке все прекрасно: и правота, и неправота, — одно ее движение хвостом убеждает нашу аудиторию. И мы уже завидуем этому разбойнику и его одиночеству, потому что, если взять во внимание Горихвостку, его одиночество с нашим не сравнить. Мы не сводим с нее глаз и думаем: до чего же мы все одиноки! Мы летаем стаями, мы собираемся шумной гурьбой на деревьях, стараясь перекричать и перегорланить друг друга, но мы одиноки, мы по-настоящему одиноки… Потому что не о нас печалится Горихвостка и не для нас она вертит хвостом…

Чтобы быть красивой лягушкой…

Лягушка, которую обычно называют Стеклянной, хотя она совсем не стеклянная, право же не стеклянная, старается делать все, чтобы быть красивой лягушкой. Если не заботиться о том, чтобы быть красивой лягушкой, можно так себя раскормить! А ведь толстые лягушки обычно самые некрасивые.

У Стеклянной лягушки прозрачный живот, это очень важное преимущество. Проглотила букашку, вторую, третью — стоп! Посмотри на живот, посчитай. Если не считать, то можно так себя раскормить, что ни в какое болото не поместишься.

Почему свиньи такие толстые?

Почему бегемоты такие толстые?

Потому что они не считают.

Потому что у них непрозрачные животы.[47]

Золотое правило

Сейчас самое время поговорить о любви. О любви созидающей, а не разрушающей, о любви укрепляющей, а не расслабляющей, о настоящей любви.

Когда дружок Прыткой Ящерицы хватает ее за хвост, у нее не отрывается хвост, как в других, пусть даже не несчастных, но, уж конечно, не настолько счастливых случаях. У нее не отрывается хвост, чтобы не оскандалить ее перед другом.

Разве можно полюбить ящерицу без хвоста? Вы бы, например, полюбили ящерицу без хвоста?

Поэтому хвост держится крепко: чтобы и самому удержаться, и друга возле себя удержать.

Ведь в любви знаете как? Голову не теряй, сердце раздели с другом, а хвост свой отдай врагу. Золотое правило ящериц.[48]

Влюбленный Идиакант

(Семейство лососеобразных)

Если заглянуть достаточно глубоко — на тысячу, две тысячи, а то и на все четыре тысячи метров, — то можно увидеть, как парит посреди океана влюбленный Идиакант. Можно увидеть, хотя в глубине океана темно, потому что и в темноте видно, как горят его влюбленные щечки…

Его щечки горят, как фонари, — может быть, оттого, что он недостоин своей избранницы. Если судить по росту (а ведь в этих случаях часто судят по росту), то Идиаканта можно разве что усыновить, да и не одного, а целых семь идиакантов нужно усыновить, чтобы в сумме составился рост избранницы Идиаканта. Ну как, скажите, тут щечки не будут гореть?

А теперь взгляните на ее рот. Чувствуете легкое головокружение? У чьей избранницы вы видели такой рот? Когда он открывается, то вся верхняя часть головы откидывается, как крышка семейного сундука, а нижняя часть выдвигается, как ящик буфета. Впрочем, рот никогда не закрывается, по примеру некоторых ящиков и сундуков, а также ртов некоторых избранниц… Да и какой рот закроется, имея такие зубы? Огромные, светящиеся в темноте.

У Идиаканта нет зубов — ни огромных, ни ослепительных. У него попросту нет зубов, так что он даже стыдится своей улыбки. И как тут щечки не будут гореть? Вы спросите: как же он ест без зубов? А он вас спросит: а вы любили когда-нибудь? Идиакант ничего не ест, он давно забыл, как это делается. Потому что пришла пора любви. В детстве он ел, но теперь у него пропал аппетит, — разве это не естественно для влюбленного?

А у избранницы не пропал аппетит. Было б из-за кого пропадать — из-за крошечного, тощего, беззубого Идиаканта, у которого только щечки горят! Нет, у избранницы не пропал аппетит, и когда она принимает пищу, выдвигая ящик буфета и откидывая крышку сундука, сердце ее отодвигается в сторону, пропуская в желудок крупный кусок. Разве может любить такое сердце? Чем же, в таком случае, привлекает ее влюбленный Идиакант?

Ну, конечно, Идиакант привлекает ее своей скромностью, тем, что щечки его горят… От любви горят, не только от скромности… Сердце Идиаканта способно только любить, и нет такой силы, которая отодвинула бы его в сторону. Даже непонятно, как в таком маленьком Идиаканте может помещаться такая большая любовь. Ну скажите, скажите, как тут щечки не будут гореть?

Скажите: вы любили когда-нибудь?

Вы поймете влюбленного Идиаканта.

Личная жизнь инфузории Туфельки

Когда Туфельке хорошо, она размножается обычным делением, а когда Туфельке плохо, она заводит семью.

Дело житейское. Пока хорошо, можно и без семьи размножаться. А станет худо — тогда заводи семью. Как говорится у Туфелек, ищи себе пару.[49]

Свадьба

Орел-Скоморох на своей свадьбе сам и орел, и скоморох, сам и музыка, и песни, и танцы! Не плавные па (па вперед, па в сторону), а настоящие антраша, двойные и тройные кульбиты. Орел-Скоморох выступает как воздушный гимнаст: все свои номера он выполняет в воздухе. Причем выполняет не так, как это бывает, когда работаешь на публику, а так, как это бывает, когда работаешь на себя, когда выступаешь на собственной свадьбе.

— Скоморох! — уныло замечает Орел-Могильник, который и на свадьбе не теряет уныния, который проносит его через всю жизнь — к своей заранее намеченной цели. — И чего веселиться? Ну, свадьба. Потом будут похороны…

Орлу-Могильнику не нравится Орел-Скоморох. Впрочем, Скоморох и не стремится ему понравиться. Он хочет понравиться своей невесте, такой же скоморошке, которой только дай поскакать, особенно на собственной свадьбе. «Скачи, скачи, — размышляет Орел-Могильник на ее счет, — после свадьбы наскачешься…»

И она скачет. Она выкидывает все эти антраша, все эти двойные и тройные кульбиты, словно в жизни ее произошло невесть какое событие.

А какое событие?

Ну, свадьба. Ну, нашелся такой же, как и она, скоморох, который польстился на такую же, как и он, скоморошку. Так уже, значит, прыгать, скакать? Словно ты не орел, а блоха, простите за выражение.

Тьфу!

Орел-Могильник произносит мысленно «тьфу!», как бы подводя итог своим размышлениям. А чего размышлять-то? Стоит ли по этому поводу размышлять?

Ну, свадьба. Потом будут похороны. И между тем и другим один шаг. Одно па, выражаясь по-скоморошьи.

Семейство Толкунчиков

Сказать по правде, какой из Толкунчика жених? Нос длинный, ноги длинные, а голова такая маленькая, что даже сомневаешься, сможет ли Толкунчик подумать о семье. Да, на такого поглядишь — не обрадуешься. Муха он или не муха? Ножищи кривые, лохматые, а по всему телу плешь. Как будто когда засевали Толкунчика, начали с его ног, а на остальное не хватило посевного материала. А нос у Толкунчика — что портновская игла. Такой бы нос Муравью-Портному, Муравей-Портной сколотил бы на нем состояние. А Долгоносик-Фрачник уж такой бы сшил себе фрак! Но Толкунчик не портной, и никакой он не фрачник. На него хоть шей, хоть не шей — главное снаружи останется.

Такой он, Толкунчик. Как говорят, не подарок — тем более, не свадебный подарок и тем более не в качестве жениха. Поэтому, чтобы как-то поднять это качество, Толкунчик является к своей невесте с подарком. Он приходит с мешком, как какая-нибудь Бабочка-Мешочница, а в мешке у него мошка или мушка, — словом, приданое. При другой внешности можно бы приданое взять с невесты, но при такой внешности спасибо, что хоть от тебя соглашаются взять.

Впрочем, тут дело не только во внешности. Тут дело в характере невесты, вернее, жены. Потому что как только невеста становится женой, она готова съесть своего мужа Толкунчика.

Вы видели такое?

Пока она невеста, она готова его любить (хотя любить Толкунчика — это, можно сказать, подвиг). Но едва став женой, она готова съесть своего мужа Толкунчика. Где такое видано? Разве что у пауков, где мужья частенько сбегают от жен, потому что те их буквально съедают. Можно, конечно, сбежать от жены, но Толкунчик не сбежит, хотя ноги у него как будто специально для этого приготовлены. Толкунчик старается задобрить свою жену, после того как она перестает быть невестой.

Что имеем, не храним… Бабочка-Мешочница вообще без мужа живет, вот бы она, наверно, любила своего мужа! Но она живет без мужа, да и жизни ее — каких-нибудь несколько минут. Без мужа долго не проживешь. Дать Бабочке-Мешочнице мужа, она бы, конечно, пожила, да еще бы благодарила. А жене Толкунчика этого не понять. Она считает, что без мужа она не останется. Разве на свете один Толкунчик? На свете много Толкунчиков. С таким носом.

Следила бы за своим носом, это было б самое правильное. У самой нос что твой шприц, что твой заступ. Дали б такой шприц Жуку-Пилюльщику, он бы весь мир вылечил без пилюль, а Жук-Могильщик с таким заступом всех уложил бы в могилу. И в общем, если честно сказать, у Толкунчика жена ничуть не лучше Толкунчика.

Но это если честно сказать. А вы пробовали ей честно сказать? Ну-ка, ну-ка, попробуйте ей честно сказать! Вот когда вам пригодятся длинные ноги.

Квакша в семейной жизни

Квакши очень плохие матери, и по этой причине все заботы о детях ложатся на плечи отцов. Отец присматривает за детьми, когда они, еще совсем маленькие и невылупившиеся, лежат где-нибудь под кустиком, где их оставила беззаботная мама, а когда дети вылупятся, отец взваливает их на себя и несет в ближайшую воду.

— Мама! — говорят ему дети, и он откликается, хотя он совсем не мама, а в душе ругается, как может ругаться только отец.

— Мама! — ругается он. — Взять бы такую маму да выбросить, чтоб не путалась зря в семье!

Так грубо он говорит в душе, а вслух выбирает слова поласковей, потому что дети нуждаются в ласке.

— А где ваша супруга? — спрашивают у него знакомые, видя, как он несет на себе детей. — У вас такая красивая супруга, ее повидать — одно удовольствие, так почему же ее не видать?

Знакомые всегда найдут что спросить — так что им не всегда найдешь что ответить. И отец Квакша им не отвечает, он идет дальше, по-прежнему ругаясь в душе:

— Красивая! Прыгать — конечно, красивая! На солнышке загорать — красивая! А каково в жизни? В семейной жизни?.. Нет, и почему это у нас так устроено: либо жена красивая, либо красивая семейная жизнь?[50]

Жизнь комариная

Комара Пискуна принято считать кровососом, но считать так может лишь тот, кому неизвестна его семейная жизнь…

Жил комар Пискун холостяком, роился с такими же, как и он, пискунами. Собирались по вечерам, перепискивались между собой — без каких-то там серьезных проблем, но и без глупостей. Молодежь, известное дело, ей только дай попищать.

Так и роились они, не зная забот, пока не случилось это несчастье. Какая-то залетная комариха умыкнула комара Пискуна, оторвала его от друзей, от привычного общества. Говорят, это любовь с первого взгляда, но какая там любовь — один взгляд. И нет комара Пискуна. Не существует его, по крайней мере для общества. Тут уже ни пороиться, ни с товарищами попищать. Сиди, строй семью. А из чего ее строить?

В этом-то весь вопрос. Видно, не зря называют их кровососами.

Хотя вообще-то, как утверждает наука, комары крови не пьют. Конечно, выпить они могут, да и как не выпить, если все время вертишься возле воды, но чтобы пить кровь — нет, в смысле крови комары непьющие. Комарихи — вот кто настоящие кровососы, вот кто никого не щадит.

Так утверждает наука, но в народе считают не так. В народе считают: если ты живешь с кровососом, если ты водишься с кровососом, если ты миришься с кровососом, — значит, ты сам кровосос.

Даже если ты в смысле крови непьющий.[51]

Шалашник

Еще недавно Шалашника относили к райским птицам, хотя внешность у него, прямо сказать, не райская. Казалось бы, кто позарится на такую внешность? Казалось бы, при такой внешности Шалашнику обеспечена одинокая жизнь.

Однако…

Скромная внешность Шалашника с лихвой возмещается великолепием его шалаша, украшенного разноцветными камешками, перьями и цветами. Казалось бы, на таком ярком фоне сам Шалашник должен выглядеть еще менее привлекательным, но тем не менее он привлекает. Еще как привлекает!

Конечно, внешность у него не райская, но зато он умеет создать райскую жизнь. И хотя, как говорится, с милым рай и в шалаше, но при этом очень важно, какой шалаш, хотя об этом не всегда говорится.

Макропод и его Макроподиха

Даже в воде можно строить воздушные замки. Для этого берутся пузырьки воздуха и осторожно, чтоб они не полопались, переносятся на дно моря, океана или, в худшем случае, аквариума. Здесь нужно аккуратно сложить пузырек на пузырек, и от того, как они будут сложены, зависит архитектура воздушного замка, а также его полезные качества.

Макропод — крупнейший среди рыб специалист по строительству воздушных замков, но хозяин в них не он, а его сварливая жена Макроподиха, которая любой воздушный замок превращает в каменную тюрьму.

Макроподиха передралась со всеми соседками, она очень не любит соседок, потому что ей кажется, что всех их любит супруг ее Макропод. Да, неважный характер у Макроподихи.

Но Макропод строит воздушные замки и, конечно, многого не замечает. И даже когда жена его бросает детей — еще икрятами она бросает их где придется, — Макропод подбирает их, осторожно, как воздушные пузырьки, и несет в свой воздушный замок. Здесь он укладывает их под воздушными пузырьками так, что на каждого икренка приходится по воздушному пузырьку.

— А на меня что приходится? — кричит жена Макроподиха, которую можно было бы назвать матерью, если б можно было назвать.

Макропод нянчит икрят и поет им колыбельные песенки, которые, однако, совсем не слышны, потому что их всегда заглушают скандалы. И под эти скандалы, заменяющие им колыбельные песенки, икрята растут, подрастают, постепенно превращаясь в маленьких макроподов-мальков.

— Смотри, они уже сами плавают, — говорит растроганный Макропод.

— Плавают! — свирепеет жена Макроподиха. — Они мне тут все перебьют! Это ты, ты научил их плавать!

И она начинает гоняться за своими детьми, и Макропод видит, что она готова их съесть. И тогда он сразу преображается.

Боже мой, что с ним произошло? Макроподиха не узнает своего Макропода. Ей становится страшно оттого, что она его не узнает, и она говорит:

— Макропод, это ты? Посмотри, это я, твоя Макроподиха!

И Макропод постепенно приходит в себя. Да, конечно, это она, его Макроподиха. Его жена Макроподиха. Мать его любимых детей…

— Любимых детей? А я тебе кто? Не любимая?

Ругается Макроподиха, скандалит, но Макропод уже не слышит ее. Он уже опять строит воздушные замки. (Кстати, вы не забыли, как строятся воздушные замки? Сначала берутся пузырьки воздуха, а потом аккуратно складываются — пузырек на пузырек…)

Отчего светлячки — светлячки?

Светлячкам повезло. Сами-то они невидные, неприметные, одна слава, что светлячки. А откуда слава? От жен. Это жены их светятся, пока мужья где-то летают.

И пока мужья где-то летают (а они только и делают, что летают), жены их сидят дома и светятся, светятся своей верной любовью…

И от этой любви светлячкам светло — и во тьме светло, и в беде светло, хотя сами они почти не умеют светиться.[52]

Квакша-Кузнец

Квакша-Кузнец отнюдь не кузнец своего счастья. Кузнец его счастья — его жена.

И пока она кует его счастье, он сидит у нее на спине и следит за тем, чтобы все было как положено: и дом, и уют, и все остальное. Правда, не вмешивается, тихо сидит.

А вокруг шумят товарищи его, кузнецы, которые еще не успели обзавестись женами. Они шумят, потому что тоже хотят ковать свое счастье. Тихо сидеть, чтоб не спугнуть своего счастья…

Ведь сам-то Квакша-Кузнец в сущности не кузнец своего счастья, а жену так легко спугнуть, когда сидишь у нее на спине…

Берегитесь спугнуть кузнеца вашего счастья!

Серебристая Чайка

Серебристая Чайка и в супружестве сохранила свою красоту, и вокруг нее до сих пор не смолкают песни. Разные птицы, разные голоса, но все они поют об одном, превращаясь из солистов в хористов…

А Серебристая Чайка не слышит ни общего хора, ни отдельных звучащих в нем голосов. Из всех голосов она слышит только голос супруга.

Это может показаться странным и у многих вызовет недоверие, но Серебристая Чайка даже во сне слышит только голос супруга:

— Слетай за этим… Слетай за тем… Да не хлопай крыльями, спать невозможно!

И она летает и туда, и сюда, осторожно — чтобы не хлопнуть — двигая крыльями. А хор гремит:

— Серебристая Чайка! Серебристая Чайка! Ты самая серебристая, Серебристая Чайка!

Но не слышит этого Серебристая Чайка. Она слышит:

— Оставь меня в покое! Не мешай!

Верная, любящая жена, она слышит только голос своего супруга. Быть может, это вызовет недоверие, но она слышит только голос супруга, даже во сне она слышит голос супруга… И в оперении ее прибавляется серебро, которое делает ее еще прекрасней.

Мухолов-Пеструшка

Пеструшка, старый мухолов, знал когда-то немало песен. И он пел их, вылетая на мушиную ловлю, нисколько не боясь распугать мух. Напротив, мухи, казалось, сами летели на песни и, заслушавшись, даже не замечали, как он их ловил.

Пеструшка, старый мухолов, был тогда молодым мухоловом, и он исполнял три тысячи шестьсот песен в день, совмещая это с продуктивной мушиной ловлей. Хорошие были песни, и мухи были хорошие, и Пеструшка, старый мухолов, был хороший, потому что он был тогда молодой мухолов.

А потом появилась Мухоловка-Пеструшка, которая тоже показалась хорошей, хотя не знала никаких песен и не очень удачно ловила мух, но это ей прощалось, потому что она была молодой мухоловкой, да и сам Пеструшка был молодой мухолов.

Сколько времени прошло с тех пор? Может, и немного… Но Пеструшка, молодой мухолов, превратился в старого мухолова. Семья большая, только мух ловить поспевай. И песен он теперь исполняет всего лишь тысячу двести в день — всего-навсего тысячу двести, да и сами песни уже не те…

Потому что старая его мухоловка ждет от него не песен, а мух. И молодые его мухоловки ждут от него не песен, а мух…

И мухи летят, слетаются, как в прежние дни…

Видно, только они ждут от Пеструшки песен…[53]

Симбиоз

Долго Рак жил отшельником, одиноким и угрюмым Раком-Отшельником, и сидел в своей раковине, с отвращением глядя на мир. Он лениво заглатывал то, что ему само плыло в рот, а если вздумывал пойти погулять, то тащил на себе свою раковину, потому что не доверял этому подводному миру.

Конечно, хорошо бы с кем-то скоротать одиночество, но ведь попробуешь скоротать, а получится на всю жизнь, потом не развяжешься. Правда, может случиться, и повезет, как, например, раку Пагурусу. Его актиния Сагартия раскрывается только перед раком Пагурусом, а для всех остальных сердце ее закрыто. И вот когда другой какой-нибудь рак говорит ей: «Сагартия, ну чего ты в самом деле, ведь один раз живем!» — актиния Сагартия дает этому раку такой ответ, какого он безусловно заслуживает. И как бы долго ей ни пришлось ждать рака Пагуруса, она все равно будет его ждать, потому что она знает: рак Пагурус идет к ней, мимо всех на свете актиний он идет к ней, единственной для него актинии Сагартии, он идет к ней, ее единственный рак Пагурус.

Сентиментальные сказки. Рак-Отшельник считает, что это сентиментальные сказки. К сожалению, в жизни видишь другое, в жизни видишь актинию Антолобу, которая сама выбирает себе спутника и сама определяет, какой пройдет с ним отрезок пути. Собственно, пройдет — это только так говорится. Идет ее спутник, а Антолоба сидит у пего на спине и поглядывает по сторонам, выбирая более подходящую спину. Сама-то актиния не продвинется ни на шаг, поэтому главная ее цель — оседлать какого-нибудь спутника.

Не-ет, Рак-Отшельник не даст себя оседлать, он скорее последует примеру своего знакомого Краба.

Этот Краб устроился неплохо: у него по актинии на каждой клешне. Для кого-нибудь это был бы трагический треугольник, по Краб не видит в этом трагедии.

— Я люблю тебя, Краб!

— Я люблю тебя, Краб!

— Мы любим тебя, Краб!

И что же отвечает на это Краб?

Он отвечает одно:

— Занимайтесь-ка своим делом!

А дел у актиний много: они и кормят Краба, и обороняют его от врагов, — словом, выполняют всю мужскую работу. Потому что Краб — настоящий мужчина, а за настоящих мужчин выполняют работу женщины.

И живет Краб, как настоящий мужчина: по актинии на каждой клешне.

— Я люблю тебя, Краб!

— Я люблю тебя, Краб!

— Занимайтесь-ка своим делом!

Рак-Отшельник охотно бы последовал примеру Краба, но у него не было таких клешней, чтоб на каждой удержать по актинии. И он жил отшельником и таскал на себе свою раковину, а больше ничего не таскал.

Но в один прекрасный, очень прекрасный, быть может, самый прекрасный день он встретил актинию Адамсию.

Она приглянулась ему тем, что была одна, как и он, совершенно одна посреди этого общего для них окружения. И Рак сказал ей:

— Вы совершенно одна.

— Да, я одна, — сказала ему Адамсия.

Конечно, она была совсем не то, что Сагартия, но ведь Сагартия была не одна, так что тут уж ничего не поделаешь. Адамсия же была одна, совершенно одна…

— Я тоже совершенно один, — сказал Рак и почему-то добавил: — А дом у меня хороший, надежный дом. И всякой пищи хватает.

Не то чтобы Рак представлял какой-нибудь интерес, но Адамсия посмотрела на него с интересом.

— Как это чудесно, что мы одни, что мы оба одни, и что дом, и все остальное… — сказала Адамсия, и с этого момента, с этого замечательного — ну, во всяком случае, знаменательного момента Рак перестал быть отшельником. Он посадил Адамсию на свою раковину, и так они стали жить.

— Мое сердце было для всех закрыто, — говорила Адамсия, потому что ей была известна история Сагартии и рака Пагуруса. — И как бы долго мне ни пришлось тебя ждать, я бы ждала все равно…

— Потому что ты знала, что я все равно приду, — подхватывал Рак, припоминая ту же историю. — Ты знала, что я иду к тебе, мимо всех на свете актиний я иду к тебе, моей единственной Адамсии…

— Мой единственный Рак-Отшельник!

Сентиментальная сказка превращается в сентиментальную быль и тогда уже вовсе не кажется сентиментальной. Рак-Отшельник любил Адамсию, да, конечно, он любил ее, потому что она охраняла его уют. А она, в свою очередь, любила, ну естественно, любила его, потому что он давал ей и кров и пищу.

В науке это называется симбиоз, то есть сожительство с взаимной выгодой, но Рак и Адамсия были в науках не сильны, и свои отношения они называли любовью.

Размножение делением

Простейшему нетрудно при делении расстаться со своей половиной. А что их держит? Разделились — и разошлись.

Трудности возникают тогда, когда обзаводишься раковиной. Как разделить раковину, чтоб никому не обидно?

Хлопотное дело. Кто пробовал, подтвердит. Раковинная Корненожка подтвердит — она пробовала.

Уж лучше, если не можешь не делиться, не обзаводиться раковиной. Пусть вас ничего не держит: разделились — и разошлись.

Это проще. Кто пробовал, подтвердит.

Амеба подтвердит — она пробовала.

Медведь Коала

Медведь Коала живет в лесах Австралии. Поговаривают, что его привезли сюда из магазина игрушек, потому что с виду Коала — вылитый плюшевый медведь.

Роста в нем немного — всего полметра, но и этого достаточно, чтобы по всему свету шел о нем разговор. И все медведицы — и серые, и бурые — говорят своим серым и бурым мужьям:

— Посмотрите на Коалу. Берите пример с Коалы. Вот это — муж!

Коала действительно муж, что называется. Ну, то, что он не пьет, — это только половина заслуг, хотя и немаловажная для всех на свете медведиц. А Коала действительно в рот не берет — даже воды. Он и не ест почти ничего, вот какой это показательный муж.

Впрочем, это не главное. Главное то, что он носит свою жену на руках, верней, на спине. Куда бы Коала ни пошел, то есть куда бы он ни полез (потому что вся его жизнь на деревьях), он всюду тащит на себе супругу. И белые медведицы на полюсе, которым о таких нежностях и не мечтать, говорят своим белым мужьям:

— Посмотрите на Коалу. Берите пример с Коалы.

А медведи смеются. И белые, и серые, и бурые — все смеются так, что смех их гремит от одного полюса до другого, через экватор и Австралийский материк, на котором Коала ведет свой образцово-показательный образ жизни. И от этого Коала вздрагивает и крепче прижимает к себе жену.

— Образцово-показательный! — грохочут медведи. — Пусть он станет на землю — его ж от земли не видать!

Конечно, на земле, от которой его не видать, Коала не смог бы быть таким показательным. Но он не потому не любит спускаться на землю. Просто — пока ноги носят по деревьям, нужно ходить по деревьям, а не выбирать полегче пути. А вот когда ноги откажутся носить по деревьям…

Тогда Коала спускается на землю. Один, без жены. Это выглядит очень забавно: стоит на земле маленький плюшевый медвежонок и, главное, один, без жены…

Он спускается без жены, чтобы ее не расстраивать, потому что ей лучше не знать, что его отказались носить ноги. Всю жизнь не отказывались и носили Коалу высоко-высоко, и жену его, и детей носили, а теперь отказались: пришла пора. Всему приходит пора, и тогда нужно спуститься на землю.

И он стоит посреди своего леса, посреди своей Австралии и всей этой земли, — маленький плюшевый медвежонок, с которого вчера еще можно было брать пример, а сегодня не нужно брать пример, ни в коем случае не нужно! Может, он потому и спустился со своего дерева, чтоб с него, чего доброго, не взяли пример…

А медведи — смеются. Даже в эту, такую серьезную минуту они смеются. Никто не верит, что этот игрушечный медвежонок может что-нибудь сделать всерьез. Ну, слезет с дерева. Ну, оставит свою жену. И потопает, откуда пришел, — в свой магазин игрушек.

Педагогика в природе

Педагогика в природе

(трактат)

Из всех профессий, существующих на земле, наиболее распространенная — профессия педагога. Воспитывают все: и воспитанные, и невоспитанные, и разумные, и неразумные, и позвоночные, и беспозвоночные, и рукокрылые, и брюхоногие, и даже простейшие. Водоплавающие учат плавать, летающие — летать, пресмыкающиеся — пресмыкаться. Все чему-то учат, и каждый считает свою науку единственно достойной быть переданной подрастающему поколению.

Педагогика — самая древняя наука. Когда первая амеба научилась размножаться делением, она прежде всего позаботилась о том, чтобы дети ее усвоили главную истину: умножение есть деление. Если хочешь умножить род — делись. Правда, современные простейшие так и не пошли дальше этого единственного арифметического действия — деления, но они добросовестно передают его из рода в род и, таким образом, делясь, умножаются.

Педагогические методы разнообразны. Одни родители верят в силу родительской опеки, другие, наоборот, отдают предпочтение самостоятельности. Что же касается мушки Галлицы Миасторы, то она вообще похожа на закрытое детское учреждение: сначала на ясли, потом на детский сад, на школу и, наконец, на высшее учебное заведение. Придавая большое значение воспитанию, мушка Галлица Миастора вообще не выпускает детей из себя, держит их в себе, окружает собой… Мамушка… Не мушка, а мамушка…

А дети — рвутся на свободу. Вместо того чтобы мамушке спасибо сказать за то, что она их всем своим существом окружает, — не просто заботой и вниманием, а всем своим существом, — они съедают свою мамушку, чтоб выйти из окружения (этот военный термин они понимают неправильно, потому что кто же относит его к окружению вниманием и заботой?[54]).

Иначе воспитывает своих детей муха Лягушкоедка: она ищет няню для своих малышей. Малыши совсем крохотные, еще даже и не личинки, а чтоб они стали личинками, нужна няня. А где ее взять? Никто не хочет возиться с чужим потомством, а если какая и возьмется, то матери после этого жизни не будет: проглотит ее няня, в буквальном смысле проглотит. Но Лягушкоедка — хорошая мать: она готова, чтоб ее проглотили, только бы у детей ее няня была. И она будет вертеться перед какой-нибудь няней Лягушкой до тех пор, пока та ее не проглотит…

Уж теперь-то няня от детишек мухиных не избавится, она б и хотела, да не может избавиться. Они у нее, эти дети, знаете где сидят?[55]

Надо сказать, что такая чрезмерная опека для насекомых нетипична. Насекомое, вступающее в жизнь, обычно приучается к самостоятельности не с начала трудовой деятельности, как у людей, и даже не с детства, как у многих других животных, а прямо-таки с эмбрионального состояния. Ведь насекомые и сами маленькие, как дети, им было бы трудно носиться со своими детьми, как это делают другие родители. Поэтому насекомые предоставляют своим эмбрионам полную свободу действий: живи — как хочешь, питайся — как хочешь, как хочешь, выкарабкивайся из своего эмбрионального состояния и устраивай свою личную жизнь.

Эмбрион, имеющий личную жизнь, называют личинкой.

А вот Морской Судак не бросает свою икру на произвол судьбы: он охраняет ее от бычков и одновременно бычков поедает. Он живет для потомства и одновременно живет для себя. Это очень важно: живя для себя, не забывать жить для потомства и, живя для потомства, не забывать жить для себя. (Правда, бычки недовольны: им никак не удается пожить для себя и даже не всегда удается пожить для потомства.)

А жаба Повитуха спохватывается жить для себя лишь тогда, когда жизни угрожает смертельная опасность. У жабы Повитухи главный Повитуха — отец, это он вынашивает детей, по-мужски обмотав их вокруг себя, как пулеметную ленту, в которой, однако, каждый патрон несет в себе жизнь, а не смерть. И совершенно правильно: ведь он, отец, воюет за жизнь, а когда воюешь за жизнь, нелепо прибегать к помощи смерти.

Отец Повитуха всячески избегает смерти, он воюет на жизнь, а не на смерть. И при первой смертельной опасности моментально складывает оружие, срывает с себя пулеметную ленту. Пока нет опасности, отец Повитуха ходит, как настоящий боец, но срывает с себя пулеметную ленту при первой же смертельной опасности.

И все же борьба за жизнь продолжается. Пулеметная лента сама продолжает борьбу, и один за другим из нее выскакивают маленькие повитухи и дальше вынашивают себя без отца, как настоящие повитухи. А когда придет время, обмотают себя пулеметной лентой, чтобы продолжить борьбу за жизнь. До первой смертельной опасности.

Разные бывают отцы: одни бросают своих детей, другие с ними носятся, третьи сначала носятся, а потом бросают.

Императорский Пингвин, которому особенно важно иметь наследника, чтоб не прервался его императорский род, высиживает свое потомство в условиях антарктических холодов, а также интриг, которые вокруг плетутся: молодые пингвины, еще не способные иметь потомство, не могут спокойно видеть, как кто-то сидит на яйце. И пока законно восседающий на яйце погружен в свои родительские заботы, из-под него выкатывают яйцо и укатывают, оставляя империю без наследника. Каждому хочется высидеть чужое яйцо![56]

Но недолго будут горевать осиротевшие отцы. Они привыкли и к интригам, и к антарктическим холодам, где нет никакого другого тепла, кроме родительского. Они привыкли, что нет высиживания без подсиживания. Но зато и нет птенца без отца.

Лисы тоже не признают безотцовщины. Они дерутся между собой не столько за право стать мужем, сколько за право стать отцом чужого лисенка. «Я воспитаю его умным!», «Я воспитаю его сильным!», «Я воспитаю его рыжим!» У матери голова кругом идет от таких предложений, которые намного опережают спрос, и порой ей хочется остаться матерью-одиночкой, вроде какой-нибудь Скальной ящерицы или Сколопендры,[57] чтоб воспитать лисенка так, как ей самой хочется… Но что делать: каждому хочется стать отцом, повторить, продолжить себя, воспитать лисенка умным, сильным и рыжим.

Иногда приемные отцы преследуют и не столь благородные цели.

Муравей-разбойник из печально знаменитого племени Амазонок то и дело совершает набеги на поселения трудовых муравьев.

— Пора и мне приобщиться к труду, — принимает решение муравей-разбойник. — Надо, надо приобщиться к труду!

К счастью, у нас хватает муравейников, и в каждом работа, к счастью, так и кипит. Пусть покипит, пусть покипит, главное — не прозевать, когда будет готово.

Муравей-разбойник большой любитель готовой продукции, и он утаскивает эту продукцию, а заодно и несмышленых куколок, которые до того мало смыслят, что из них можно вырастить все что угодно.

— Какое несчастье! — убиваются в муравейнике муравьи. — Что будет с нашими куколками, ведь он воспитает из них разбойников, воспитает наверняка!

Но они ошибаются! Муравей-разбойник, конечно, разбойник, но ему нужны не разбойники, а трудолюбивые муравьи. Потому что ему надо приобщиться к труду — надо, надо приобщиться к труду! — к их, чужому труду — приобщиться.

Вот какое он готовит потомству будущее. Причем не своему, а чужому потомству.

Очень важно своевременно позаботиться о будущем потомстве, помочь ему ответить на вопрос: кем быть. Компасные медузы рождаются все мужчинами, но этого им ненадолго хватает, и все они со временем превращаются в слабый пол, который они называют прекрасным полом. Пол прекрасный, что и говорить! Но вот иные рыбки, которые рождаются в этом поле, со временем изменяют его на пол хотя и не столь прекрасный, но сильный. Не простое это дело — переступить через свой пол. Отбросить все, что дано тебе от природы, обновить себя, переделать, пересоздать… Найти в себе достаточно силы. Или достаточно слабости.

Правда, лучше всего нас формирует жизнь, в этом убеждаешься на примере некоторых ракообразных. В благоприятных жизненных условиях род дафний — сплошной женский род, то есть род, состоящий сплошь из особ женского пола. В благоприятных условиях у дафний рождается лишь слабый пол. Настоящие мужчины рождаются только в неблагоприятных условиях.[58]

Жизнь, конечно, воспитывает, но нельзя принижать и роль родительского примера, а также взрослого окружения. Когда перед молодыми клешненосными осликами (из тех же ракообразных) возникает вопрос: кем быть? — они решают его просто. Упрямые ослики не хотят брать пример со взрослых и поступают всегда наоборот: если увидит мужчину, станет женщиной, а если женщину — станет мужчиной. Конечно, хорошо, что ослики не идут избитым путем, но, видимо, взрослые не пользуются у них достаточным авторитетом и уважением. А это плохо. Любая педагогика строится на авторитете взрослых, а если авторитета нет, то на чем же тут строить педагогику?

Те, кто отдает предпочтение самостоятельному развитию, опять-таки ссылаются на пример насекомых. За периодом бурного эмбрионального детства у будущих насекомых наступает переходной период, когда они успокаиваются, уходят в себя, чтобы хорошенько подумать о своем будущем. В это время их совсем не узнать, такие они тихие, смирные, уравновешенные (их даже называют куколками — настолько они ведут себя идеально). Потому что кончилось эмбриональное детство, наступила эмбриональная юность, пришла пора пересмотреть свою эмбриональную личную жизнь и подумать о будущей взрослой жизни.

Но сила примера все же велика, и нужно по возможности избавлять молодежь от дурных примеров.

Личинка Суданского кузнечика задумала стать муравьем, простым муравьем, из тех, которые всю жизнь на земляных работах. Она до того старается быть похожей на муравья, что ее не отличишь от муравья, хотя она личинка Суданского кузнечика.

А личинка Малайского кузнечика решила стать жуком-скакуном. Чтобы всю жизнь скакать, но не так, как скачут кузнечики, а так, как скачут жуки-скакуны. И вот она скачет, как жук-скакун, да и внешне от него не отличается.

Родители в панике: и что это с нашими личинками происходит? Нет чтобы жить, как жили деды-прадеды, из рода в род свою линию продолжать. Но между собой иногда признаются друг другу:

— Я в его возрасте тоже пытался всех обскакать. Такой был скакун — мать родная не узнавала.

— А я в муравьи пробивался. Правда, потом образумился.

А дед не пробивался? А прадед не пробивался? Все пробивались, и все образумились.

Чтобы стать взрослой, личинке нужно одно: образумиться. Так считают взрослые, уважая свой собственный, личный пример.

Правда, взрослые тоже иногда ошибаются, подавая не те примеры.[59] А потом сокрушаются, разводят руками, качают головой: что-то мы недоучли, чему-то недоучили… И говорит какой-нибудь старый Зяблик какому-нибудь старому Воробью:

— У других дети — большие птицы, а наши с тобой росли, росли, да так по-настоящему и не выросли.

— Я тоже об этом подумываю, — вздыхает старый Воробей. — Тут пролетал недавно Странствующий Альбатрос. Размах крыльев — метра четыре, вес — килограммов десять. А как летает! Куда нашим с тобой! Одно слово — Странствующий.

— А Пингвин? Правда, размах крыльев у него небольшой, точнее даже, нет никакого размаха, но птица крупная.

— Пингвин не летает. У него крылья недоразвитые, вернее, развитые, но как-то не туда: не в крылья развились, а в ласты.

— Вот оно как бывает, — кивает Зяблик. — Мы-то с тобой старались, чтоб наши дети летали, а получается, что самые крупные птицы как раз не летают. Например, африканский Страус. Или американский Нанду. Или австралийский Эму. Может, если б наши дети не летали, они бы тоже стали крупными птицами?

— Ну, некоторые крупные все же летают. Тот же Альбатрос. Так что не в этом дело, Зяблик, что-то другое мы с тобой упустили. Ты своих сколько высиживал?

— Не помню точно. То ли одиннадцать, то ли двенадцать дней.

— Вот и я что-то вроде этого. Надо было сидеть побольше. Страус над своими сорок дней сидит. Пингвин семьдесят. А Странствующий Альбатрос — восемьдесят дней, да еще потом чуть ли не год не выпускает детишек из гнезда, готовит их к самостоятельной жизни.

— Я бы так не смог, — качает головой Зяблик. — Не то чтобы я не хотел, но у меня бы просто не хватило усидчивости. Сам подумай: просидеть на одном месте восемьдесят дней!

— Хорошо, если просидеть. Пингвин — так тот и вовсе стоит. Семьдесят дней простоять — ну-ка попробуй!

— Попробовать можно, но я заранее знаю, что у меня не получится. У меня не хватит усидчивости, или как это называется, когда стоят?

— А я бы смог, — сказал Воробей. — У меня бы хватило и усидчивости, и этого, когда все время стоят. Просто времени у меня не хватает.

— У всех у нас времени не хватает. Странствующий Альбатрос всю жизнь странствует — и то находит время, сам говоришь. Для детей всегда можно время найти, — рассудительно возразил Зяблик.

— Альбатрос и Пингвин высиживают по одному птенцу. На одного птенца тратят столько времени. А тут — сразу полдюжины…

— Так всегда бывает. Когда птенец один, ему как-то больше уделяешь внимания. А когда так, как у нас… Нет, что там ни говори, Воробей, плохо мы высиживаем наших птенцов, наспех высиживаем…

— Вот и вырастают у нас как на смех…

— Какой там смех! Тут плакать хочется…

И смахнул слезу старый Зяблик, отвернувшись от старого Воробья.

И смахнул слезу старый Воробей, отвернувшись от старого Зяблика.

Только в старости начинаешь понимать, что ты в жизни своей недовысидел, просто не высидел или высидел на скорую руку… Если б раньше это понять… Хоть немного раньше понять… Тогда бы, наверно, наши птенцы вырастали не зябликами, не воробьями, а альбатросами.

Хотя, конечно, дело не столько в высиживании, сколько в личном примере. Был бы старый Воробей Альбатросом — и дети у него были бы альбатросами. И у Зяблика дети были бы альбатросами, если бы сам он был не Зяблик, а Альбатрос.

Что там ни говори, самое главное в воспитании — это родительский личный пример.

Возьмите питонов. Они как будто неплохие родители, хотя обычно змеи равнодушны к потомству. У змей холодная кровь, которую не может согреть ни любовь, ни сочувствие, ни надежда, что наши дети будут счастливей нас…

У питонов тоже холодная кровь, но когда на свет должны появиться дети… Маленькие, слабые, пока еще не вылупившиеся… В этом есть что-то трогательное, и мать свивается над ними клубком, огромным клубком, от одного вида которого цепенеет вокруг все живое. И этот клубок, леденящий мир, по-своему излучает тепло, окружает теплом тех, кому предстоит вылупиться. Ведь для того чтобы выйти в мир, нужно почувствовать его теплоту…

Наверно, питоны могли бы стать теплокровными — если бы их теплокровность была направлена не только внутрь своего клубка, но хотя бы кого-нибудь согревала снаружи. А так — не станут питоны теплокровными, и дети их не станут теплокровными, потому что — какой же они видят пример?

Поэтому иногда даже хорошо, что наши дети не следуют нашим примерам. Может быть, потому, что они не всегда следуют нашим примерам, они становятся лучше нас.[60]

У старого Проплиопитека было три сына: Плиопитек, Сивапитек и Дриопитек. Сыновья как сыновья, родная кровь.

Любил Проплиопитек своих детей.

Плиопитека любил.

Сивапитека любил.

А Дриопитека не очень любил. Можно сказать, совсем не любил. Странный он был, Дриопитек. Вроде не свой. Другие сыновья как сыновья: и на голову сядут отцу, и все, как это в семье бывает. Прощал им, конечно, Проплиопитек.

Плиопитеку прощал.

Сивапитеку прощал.

А Дриопитеку не прощал. Хотя прощать ему было нечего.

Странный он был, Дриопитек. Вроде не свой.

Давно это было. Выросли сыновья.

Еще время прошло — состарились.

У старого Дриопитека было три сына: Шимпанзе, Горилла и Человек. Любил Дриопитек своих сыновей, особенно первых двух. Они у него пошли в род Проплиопитека. В братьев Дриопитека — Плиопитека и Сивапитека. В племянников Гиббона и Орангутанга.

Любил Дриопитек двух своих сыновей. А третьего не любил. Какой-то он был не такой, этот третий. Вроде не свой.

Другие сыновья как сыновья: и поездят на отце, и душу, как говорится, вытрясут, а все же родные, свои. А этот какой-то чужой. Где-то ходит, что-то делает, а что — непонятно.

И отцу непонятно, и братьям непонятно, и дедушке Проплиопитеку тоже было бы непонятно, хотя дедушка Проплиопитек многое понимал.

И опять прошло время. Выросли сыновья.

У старого Человека было три сына. Двое сыновей как сыновья: в дедушку Дриопитека, в прадедушку Проплиопитека, в двоюродных дядюшек Гиббона и Орангутанга… А третий — неизвестно в кого.

Какой-то странный, вроде не свой… И что вырастет из него — неизвестно…

В этом главная трудность педагогики: неизвестно, что из кого вырастет.

Что же нужно делать, чтоб нащупать правильный путь?

Для этого нужно соблюдать такие условия:

— ни в коем случае не посвящать себя целиком воспитанию, как мушка Галлица Миастора;

— стараться приучать своих детей к самостоятельности — если не с эмбрионального периода, то по крайней мере с раннего детства;

— в каждой личинке уважать личность и признавать ее право на личную жизнь;

— всегда следовать правилу: живи сам и давай жить своим детям;

— никогда не бросать своих детей, даже в минуту опасности, чтоб они не бросали потом твоих внуков (печальный пример отца Повитухи и его детей повитух);

— не воровать чужих детей, как Императорский Пингвин, но, как водится у лис, усыновлять чужих детей добровольно;

— своевременно помочь ребенку разобраться, кем ему быть: если мужчиной, так уж настоящим мужчиной, а если женщиной, так уж настоящей женщиной;

— подавать примеры, но не навязывать их; особенно следить за тем, что это за примеры;

— воспитывать детей не столько любовью к ним, сколько любовью к окружающим (чтоб они не выросли холоднокровными, как питоны);

— если ваш ребенок не похож на дедушку Дриопитека, не впадайте в отчаяние: возможно, из него еще вырастет Человек.

Мальки Терапона

Взрослый Терапон продольно полосат, а мальки его поперечно полосаты.

Мальки есть мальки — что ты будешь делать с мальками?

Ты им вдоль — они тебе поперек. Ты им вдоль — они тебе поперек. И кому поперек? Отцу с матерью…

Самая начальная школа

Птицы еще в яйце изучают географию. Как пролететь из Европы в Африку, как из Америки вернуться в Европу — все это им известно еще в яйце.

А как же иначе?

Ведь прежде чем отращивать крылья, нужно знать, куда полетишь.

А если не знаешь, куда полетишь, — незачем отращивать крылья.

Почему Бурундук засыпает и просыпается в один день с Медведем

Когда Бурундук был маленьким, он больше всего не любил спать и перед спячкой всегда капризничал:

— Не хочу в спячку!

И тогда мама ему говорила:

— Посмотри: вон уже и Медведь лег спать! — Медведь — это был их сосед, и он всегда ложился спать вовремя. — Вот заберет Медведь все хорошие сны, и тебе ничего не останется.

Так говорила мама Бурундуку, и он спешил поскорей уснуть, чтобы ни одного сна не оставить Медведю.

А когда наступала весна и Бурундук не хотел просыпаться, мама ему говорила:

— Вот сейчас Медведь откроет глаза и увидит все самое интересное. А тебе не будет на что смотреть.

И конечно, Бурундук спешил открыть глаза, чтобы все интересное увидел он, Бурундук, а Медведь чтоб ничего не увидел.

Много воды утекло с тех пор. Многие бурундуки выросли, и многие успели родиться. Но все они ложатся спать и просыпаются в одно время с медведями — чтобы там, во сне, не пропустить ничего интересного да и здесь ничего интересного не пропустить.

А как они запасают орехи! Так, словно собираются жить сто лет. И это потому, что когда они были маленькие и не хотели есть, мама им говорила:

— Вот сейчас это съест Медведь!

И бурундуки запасаются. На сто лет запасаются. Чтобы оставить медведей без орехов.[61]

Аксолотль

У саламандры Амблистомы сынок Аксолотль еще совсем дитя, а уже размножается.

— Перестань размножаться! — делает ему замечание Амблистома. — Разве ты не понимаешь, что хорошие дети так себя не ведут?

Аксолотль ничего не понимает, но думает, что он все понимает. Он думает, что он уже взрослый. А какой он взрослый? Он еще ни на шаг от воды, даже по земле не научился ходить. А ведь для того, чтоб стать взрослым, нужно сначала стать на ноги.

— Может, вырастет — поумнеет, — утешает себя его бедная мать.

Но Аксолотль не растет и не становится на ноги. Чтобы ему стать на ноги, нужно, чтобы в пруду высохла вода или произошло еще какое-то бедствие…

Неблагоприятные условия действуют на Аксолотля благоприятно, и он перестает быть легкомысленным Аксолотлем — теперь он саламандра Амблистома, этому научила его нелегкая жизнь. И он говорит своему сыну Аксолотлю, для которого, кажется, созданы все условия:

— Аксолотль, перестань размножаться! — и утешает себя: — Может, вырастет, поумнеет.

И создает ему все условия, в которых никогда не поумнеет и не вырастет Аксолотль. Потому что такой уж он, Аксолотль: только неблагоприятное для него благоприятно.[62]

Слепая любовь

Любовь слепа, в той беспросветно темной пещере, в которой Гуахаро откармливает своих птенцов, любовь слепа, и Гуахаро закармливает птенцов до того, что они превращаются в жировые мешки, отчего все семейство называют семейством жиряковых. Жиряковые входят в отряд козодоев, но не подумайте, что Гуахаро кормит птенцов козьим молоком. Ни один козодой не питается козьим молоком, хотя и не может избавиться от необоснованных подозрений. А кто может избавиться от необоснованных подозрений? Только тот, кто любит, потому что любовь слепа.

Любовь слепа, и конечно же Гуахаро носит пищу своим птенчикам по ночам, когда никто не может его увидеть и укоризненно покачать головой:

— Эх, Гуахаро, зря ты стараешься, последнее от себя отрываешь! Птенцы твои еще не оперились, а уже каждый весит вдвое больше тебя. Что же потом будет?

Что будет потом — это известно: вырастут птенчики, станут сами себя кормить и, конечно, в два счета похудеют. Пусть хоть, пока маленькие, поедят, чтоб потом было что вспомнить.

— Все равно не вспомнят, — мог бы услышать на этот счет Гуахаро, но не слышит, потому что любовь слепа, а когда любовь слепа, то она и глуха одновременно. И Гуахаро носит пищу домой в темноте и кормит своих птенцов — в темноте, наверно, чтобы в них больше поместилось.

— Взял бы ты пример, Гуахаро, с Черного Стрижа!

Черный Стриж кормит своих птенцов днем, чтоб не слишком их перекармливать, а главное — чтобы знать, сколько он в это дело вложил. Вкладывает он немного, не в пример другим, но он хочет знать: стоит ли вообще вкладывать?

У Стрижа сомнения на этот счет. Например: стоит ли высиживать потомство на голодный желудок? У него, когда он голоден, не хватает родительского тепла — того тепла, которое необходимо, чтобы стрижата выклюнулись наружу. И тогда — ну, конечно, вы будете его осуждать — Стриж выбрасывает потомство свое из гнезда и летит куда-нибудь в зажиточные края, чтобы пожить в свое удовольствие. Ведь надо же когда-нибудь пожить для себя!

— Вот бы и ты, Гуахаро, хоть немного пожил для себя!

Гуахаро не хочет. И как его любовь ни слепа, он в темноте безошибочно находит эти раскрытые, эти любимые рты, эти большие жировые мешки, которые со временем вырастут в маленьких Гуахаро.

Все-таки она — мать

— Эх ты, глупая рыба! — говорит маленькой рыбке Хромис большая рыба Треска. — И чего ты носишься со своим потомством? Вымечешь несколько икринок и места им не найдешь…[63]

— Все-таки дети… А я все-таки мать…

— Мать! Ты погляди на себя — ведь и глядеть не на что! И на детей твоих, когда вырастут, глядеть тошно. Вот я как вымечу миллион — и живи как знаешь, расти. Кто-нибудь да вырастет. А ты погляди на моих детей. Это потому, что они с детства приучены к трудностям.[64]

Так говорит рыба Треска, и рыбка Хромис, конечно, ее понимает. Она бы тоже не прочь приучить своих детей к трудностям… Но ведь если бы они были хоть такие, как у рыбы Трески, а не такие, как у рыбки Хромис. Детей рыбы Трески можно приучать к трудностям, а вот детей рыбки Хромис… Маленьких, беспомощных детей рыбки Хромис…

Рыбка Хромис вздыхает, и это понятно: все-таки она мать…

Белая Ржанка

Когда птичка Белая Ржанка стала ходить, вернее, летать в школу, она казалась такой примерной, что ее по виду нельзя было отличить от Голубя. Она и ходила, как Голубь. И летала, как Голубь. И за партой сидела — ну прямо вылитый Голубь.

И все думали, что она — Голубь, до тех пор, пока Белую Ржанку не вызвали к доске.

Тут уже все не поверили своим ушам, потому что заговорила Белая Ржанка совсем как Ворона, отъявленная двоечница. И ей, конечно, поставили двойку, как Вороне, потому что ведь важно не только как ты выглядишь, а и то, что ты говоришь.

После урока началась переменка, и Белую Ржанку опять было не узнать: она задиралась со всеми, как Петух — тот самый Петух, которого за поведение исключили из школы.

Родители Белой Ржанки, которых каждый день вызывали в школу, тоже выглядели, как голуби, разговаривали, как вороны, и задирались, как настоящие петухи. И хотя они наведывались в школу чаще, чем сама Белая Ржанка, но это нисколько не отразилось на ее воспитании: пока она сидела за партой, ее нельзя было отличить от Голубя, но стоило ее вызвать к доске, и она начинала отвечать, как двоечница Ворона. А стоило выпустить ее на переменку, и она начинала вытворять такое, что даже исключенный из школы Петух стал регулярно посещать школу, чтоб научиться у Ржанки буйному поведению.

Конечно, можно кое-что перенять у окружающих, но нужно все-таки иметь чувство меры. Немножко позаимствовать у Голубя, а в остальном оставаться собой. Немножко позаимствовать у Петуха, а в остальном оставаться собой. А у Вороны, быть может, и вовсе ничего не нужно заимствовать, раз она такая отъявленная двоечница.

Перенимать-то можно, но при этом нужно очень внимательно следить, что именно ты перенимаешь. А главное — непременно оставаться собой. В самом главном — оставаться собой.

Иначе может случиться то же, что с Белой Ржанкой, которая так и вылетела из школы, не набравшись ни знаний, ни культуры, ни ума. И хотя она усиленно брала пример и с Голубя, и с Петуха, и с Вороны, но ее ничуть не трудно было от них отличить.

Для того чтоб отличить Белую Ржанку от Вороны и Петуха, достаточно было увидеть Белую Ржанку.

Для того чтоб отличить Белую Ржанку от Петуха и Голубя, достаточно было услышать Белую Ржанку.

Ну а для того чтоб отличить Белую Ржанку от Голубя и Вороны, достаточно было понаблюдать за ее поведением. Это такое поведение, за которое в два счета вылетишь из школы.

Вылетишь прежде, чем научишься летать.

Дети Ринодермы

В семье лягушки Ринодермы отец проглатывает своих детей еще в младенческом возрасте. И это не за какие-то проступки, не в качестве меры наказания — отец Ринодерма глотает своих детей из соображений профилактических, чтобы оградить их от пагубного влияния внешней среды. Ведь ни для кого не секрет, что влияние среды сплошь и рядом противоположно влиянию родителей, вот Ринодерма и глотает свое потомство, чтобы в одном лице совместить и родителя, и среду. Ну, конечно, держит он их в специальном помещении, в так называемом голосовом мешке (чтобы детям был слышен голос родителя).

— И чего вы их там держите? — удивляются соседи лягушки. — Вы посмотрите на наших детей: только вылупились, мы их сразу же — в воду. Пускай плавают, привыкают к самостоятельности, набираются сил…

— Знаем мы эту воду, — отвечает отец Ринодерма. — Ничего в ней не наберешься, кроме простуды.

— Но ведь нужна же детям какая-то среда…

— Среда?! — повышает голос отец Ринодерма, чтобы дети там, в голосовом мешке, хорошо его слышали. — Чтобы в ней утонуть? Чтобы она подхватила, закрутила и понесла по течению?.. Родители — вот среда! И никакой другой среды детям не требуется!

Отец Ринодерма очень любит своих детей, и он выпускает их из мешка лишь тогда, когда они совершенно вырастут. И тогда они, взрослые лягушки, впервые видят окружающий мир, видят, как светит солнце, как плещет о берег вода и как плывут по воде…

— Папа, кто это там плывет?

— Это? Разная шантрапа… головастики…

Головастики… Как они плещутся там, в воде… Такие маленькие и такие веселые…

— Посмотрим, что из них вырастет, — говорит отец Ринодерма.

Головастики… Счастливая пора, не похожая на жизнь взрослых лягушек… Дети Ринодермы, уже взрослые дети, смотрят на эту счастливую пору, на чужую счастливую пору, и вздыхают:

— Мы никогда не были головастиками…

Это грустно — вот так смотреть и вздыхать о том, чего не было и уже никогда не будет… Быть головастиком — о, это может понять лишь тот, кто никогда, никогда не бывал головастиком…

Детство и юность Олуша из рода Олушей, из семейства Олушей, из отряда Веслоногих

Детство, раннее детство, счастливая пора, когда тебя уже снесли, но ты еще не успел вылупиться! И лежишь ты, спеленатый скорлупой, и чувствуешь тепло, хотя и не знаешь, откуда оно исходит. Ты можешь думать, что оно исходит от всего мира, можешь смело заблуждаться на этот счет, потому что ведь ты не знаешь, что рожден на севере. Между севером и тобой собрано все тепло этого холодного мира: отец и мать.

Ты поймешь, как холоден этот мир, когда покинешь свое яйцо, и тебе захочется вернуться назад, и ты будешь тыкаться носом в скорлупу своего разбитого детства, но назад пути нет, в жизни назад пути нет.

Правда, родители пытаются оградить тебя от воздействия внешнего мира: весь полярный холод они берут на себя и отдают его тебе в виде тепла. Они превращают холод в тепло, как это делают все родители.

Время идет, ты растешь, поправляешься, родители худеют, мельчают. Жизнь идет…

И вдруг родители спохватываются; кого мы растим? Такой здоровенный Олуш, а что он умеет?

— Я сто раз говорил, — в сто первый раз говорит отец, — не так надо воспитывать. Надо приучать к самостоятельности еще в яйце.

— Прямо-таки в яйце! — сердится мать. — Ты прежде снеси яйцо, а потом воспитывай!

Понимает мама: отец не снесет. А раз не снесет, то и нечего разговаривать. Но разговаривать надо: Олуш уже больше родителей, а что он умеет? И, переговорив по этому поводу, родители идут на крайние меры: перестают Олуша кормить.

Когда родители не кормят, трудно поверить, что это твои родители. Может, тебя снес кто-то другой, а эти потом наложили лапу? (Это может быть верно в обоих значениях: олуши высиживают птенцов, накладывая на яйцо лапу, и они не прочь наложить лапу на чужое яйцо.) И ты начинаешь думать: наверно, тебя украли у настоящих родителей, как это бывает в вашем роду.

После этого ты падаешь в воду. Ты вываливаешься из гнезда и летишь вниз со скалы. Почему? Причин более чем достаточно.

Может быть, ты ослабел от голода и не смог удержаться в гнезде. Может, ты сам не захотел удержаться — потому что зачем тебе такая жизнь? А может, ты решил поискать настоящих родителей? Все может быть…

Но родители думают: «Олуш взялся за ум. Вот его первый самостоятельный шаг — из гнезда в морскую пучину. Мы сами так начинали, причем в еще более холодные времена».

— Помнишь, отец, наши с тобой времена?

— Помню, мать…

И пока они вспоминают свои времена, тебя уносит все дальше и дальше. Много дней тебя носит по холодным волнам, и где-нибудь далеко-далеко, за десятки километров от дома, ты отрываешься от воды и летишь…

Ты летишь, Олуш, хотя ты не умеешь летать, хотя тебя не приучили летать, потому что таким было твое воспитание. Но ты летишь… И другие олуши, совсем чужие родители, глядя на тебя, думают, что, может быть, это их родной Олуш. И чужой отец говорит в сто третий, а может быть, в сто тридцатый раз:

— Я всегда говорил.

И чужая мать отвечает ему:

— Ты говорил? Это я всегда говорила.

Проблемы

Медведи в своих семьях дружно живут и все одинаково называются: отец — Медведь, мать — Медведица, а ребенок у них — Медвежонок.

И волки одинаково называются: отец — Волк, мать — Волчица, а ребенок — Волчонок.

У каждого дикого зверя в семье все одинаково называются: Лев — Львица — Львенок, Тигр — Тигрица — Тигренок, Заяц — Зайчиха — Зайчонок. Все, так сказать, в семье на одной фамилии.

Но стоит одомашниться, зажить своим домом — не норой, не дуплом, не берлогой, а именно домом, ну, пусть не домом, а хлевом, конюшней или курятником, — и сразу семья уже не семья и фамилия уже не фамилия.

Допустим, барана зовут Баран. Почему бы и жене его не называться Баранихой? Так нет же, она — Овца, она сама по себе. И сын у них с Бараном сам по себе: не Бараненок, не Овчонок, а Ягненок.

А у Кабана жена Свинья. Разве это Кабану приятно? Не мудрено, что дети у них — Поросята, ни в мать, ни в отца.

Курица жалуется;

— Уж как я своих высиживала, как над ними квохтала… Думала, Курчата вылупятся, а вылупились Цыплята… А муж о Петушонке мечтал. До сих пор сердится, что не высидела ему Петушонка.

Как же, высидишь его, Петушонка. Какая-нибудь Ворона — и та высидит себе Вороненка, бездомная Галка — и та высидит Галчонка… А тут все условия: и специальный насест, и оборудованный курятник, со всеми, можно сказать, удобствами, — а кого мы высиживаем? Стыдно сказать: Цыплят! Как будто их не Куры, а, простите, Цапли высиживают.

Вот как бывает у большинства домашних животных.

С одной стороны, конечно, хорошо, что нет прежней дикости, когда глава семьи навязывал всей семье и свою фамилию, и свою волю. Но, с другой стороны, — как же тогда семья? Что это за семья, если один в ней — Баран, другая — Овца, а третий — и вовсе Ягненок?

Всякий раз приходится волноваться: вырастет ли из Ягненка Баран? А если не вырастет из Ягненка Баран, то что же тогда из него вырастет?

Может быть, Ягуар?

Пока живешь в лесу, в дикости, не знаешь всех этих проблем, но стоит одомашниться, цивилизоваться — вот тут-то и возникают проблемы.[65]

Путь Зайца

Зайчонок-Беляк не знает ни крова, ни родительской ласки. Едва он откроет глаза, родители врассыпную. Бывают дети, от которых родителям хочется врассыпную, но здесь дело не в детях. Конечно, можно друг друга держаться, когда имеешь крепкие копыта или рога, но когда нет ничего, кроме длинных ушей, за что ж тут держаться?

И родители, наскоро покормив малыша, припускают в разные стороны, предоставляя Зайчонку самому подниматься на ноги и выбирать жизненный путь.

Пройдет Зайчонок немного, а там, глядишь, какая-нибудь Зайчиха, сбежавшая от собственных детей:

— Ой ты, мой бедненький, иди я тебя покормлю! Где-то и мой вот так же бродит…

И вторая Зайчиха покормит, и пятая, и десятая, так что, пока Зайчонок в возраст войдет, порядочно родителей переменит! Все чужие — и все свои.

У тех, понятно, у кого зубы да когти, — все чужие. У тех, у кого рога и копыта, — все свои.

Ну, а у тех, у кого нет ни того, ни другого, — все чужие и все свои. И потому у них главный закон — врассыпную.

Опыт Савки

Яйцо утки Савки само себя высиживает. Не то чтобы у Савки не хватало для него тепла — у матери всегда хватит тепла, да и у отца при желании. Но ведь никакой родитель не высидит яйцо так, как оно само себя высидит.

— Я, брат, в твоем возрасте ни на кого не рассчитывал, сам себя согревал. А как же иначе? Если сам тепла не имеешь, на чужое рассчитывать не приходится.

Яйцу утки Савки не приходится рассчитывать на чужое тепло: родители скрылись, оставив ему лишь свой педагогический метод. И по этому методу каждый высиживает себя сам. Не можешь высидеть себя сам, не надейся, что тебя кто-то высидит!

Судьба вундеркинда

Чирок-Свистунок вышел из яйца, как выходит на сцену артист, небрежным движением отбросив край тяжелого занавеса. Чирок-Свистунок отбросил плотный занавес скорлупы и, нимало не смутясь, вышел на сцену жизни.

И сразу все пришло в движение, а кое-где даже послышались аплодисменты. Это хлопали родственники из родного семейства утиных.

Кто-нибудь другой наверняка бы смутился и стал раскланиваться, но Чирок-Свистунок не стал раскланиваться, а просто пошел по сцене жизни, как это делают актеры в том самом расцвете таланта и сил, когда уже есть умение ходить и еще не утрачена способность к передвижению.

Семейство утиных пришло в полный восторг:

— Смотрите, он бегает! Вот увидите, вырастет из него Бегунок!

— Нет, из него вырастет Нырок: поглядите, как он ныряет.

А Чирок-Свистунок и бегал, и нырял — словом, резвился так, как можно резвиться в день своего рождения. В первый, самый первый день своего рождения.

— В нашем роду еще не было бегунков, — припомнил кто-то из ближайших родственников. — Бегунки — это у куликов. У африканских.

— Горе мне! — вскричала несчастная мать. — Значит, ему придется бежать в Африку? Не пущу!

Она хотела уже сейчас его удержать, но Чирок-Свистунок нырнул, и все семейство вздохнуло с облегчением:

— Да нет, это будет Нырок. Настоящий Нырок, из нашего семейства. Он останется среди нас. И никто не пошлет его в Африку.

— Я его не пущу, — говорит счастливая мать.

А когда доходит до воспитания, слово получает дядя Нырок.

— Я в его возрасте не умел нырять, — вспоминает дядя Нырок. — Я уже потом научился. А он, поглядите-ка, с первого дня… Да, им, сегодняшним, легче, чем было нам, им все дано с первого дня…

Постепенно Чирок вырастает. Не слишком вырастает, он остается самым маленьким в семействе утиных, но немножко он все-таки вырастает. И становится взрослым. Хотя, увы, не Нырком. Все ждут, что он станет Нырком, помня, как он в детстве нырял, какие подавал надежды, — но он не только не стал Нырком, он даже разучился нырять…

— Я в детстве не подавал никаких надежд, — гордо заявляет дядя Нырок. — Я совсем не умел нырять, и если я чего достиг… — дядя Нырок надолго уходит под воду, показывая, чего он достиг, и, выныривая, подводит итог: — В нашем деле главное — тренировка![66]

Как стать медведем

Разве медведь рождается медведем? Он рождается таким маленьким, что его ничего не стоит спутать с кроликом. Но он вырастает в тысячу раз и в результате становится не кроликом, а медведем.

Потому что никто не показывает ему, какой он маленький, все делают вид, что он большой. Пусть, мол, сам растет, за уши его все равно не вытянешь. Кролика вон тянут за уши, а каким он вырастает?[67]

И, видя, что никто ему не помогает расти, медвежонок начинает расти самостоятельно, и все старается делать самостоятельно.

Потому что он знает: медведями не рождаются, родиться можно, самое большее, — медвежонком.

Инстинкт сопровождения

Стоит Лосенку отбиться от матери, и он не знает, куда идти. Ведь он сам не выбирает дорог, он лишь сопровождает тех, кто выбирает дороги.

Пройдет мимо корова — Лосенок за коровой пойдет.

Пройдет лошадь — пойдет за лошадью.

А медведь пройдет — Лосенок увяжется за медведем. Можно себе представить, куда его заведет медведь!

Но что делать, такой уж у Лосенка инстинкт — инстинкт сопровождения большого животного. Кто побольше, за тем и иди. Неважно куда, но иди. Потому что сам ты не выбираешь дорог, ты лишь сопровождаешь тех, кто выбирает дороги.

Берегитесь облизывать Ломехузу!

Вам никогда не случалось облизывать Ломехузу?[68] Тот, кто однажды его облизал, непременно оближет вторично, а тот, кто облизал вторично, наверняка оближет и в третий раз.

Начинается все, конечно, с первого раза. Сидите вы с приятелями, отдыхаете после работы, — надо же когда-нибудь и муравью отдохнуть, — и вдруг кто-нибудь говорит:

— А что? Может, есть какие-нибудь предложения?

Уточнять не требуется: все предложения сводятся к тому, чтобы облизать Ломехузу.

А что делать? На работе наш брат муравей знает, что делать, а вот что ему делать на отдыхе? Когда, как говорится, нечего делать?

Есть предложение облизать Ломехузу.

— За успех дела! — говорят бывалые муравьи.

Наш брат муравей любит облизывать за успех дела, потому что даже на отдыхе не может забыть о делах. И даже если вам никогда не случалось облизывать Ломехузу, то теперь это случится, потому что как не облизать за успех дела? Будто вы не наш брат муравей.

С непривычки вам, конечно, ударит в голову. И не только с непривычки: привыкнуть к этому нельзя (хотя и отвыкнуть тоже довольно трудно). Такой уж он, Ломехуза: прежде всего он ударяет в голову. Впрочем, вам теперь все равно. Вы облизываете по второму и третьему разу и уже кричите, как бывалый муравей:

— За успех дела!

И просите повторить. И снова облизываете.

А потом, когда домашние спросят, где это вы нализались, вы не скажете им ничего вразумительного, и они огорчатся и будут причитать:

— Бедные наши дети! Несчастные наши дети!

И будут совершенно правы. Потому что Ломехуза опустошает наш муравейник, уничтожает наше потомство, пока мы его облизываем. И сколько б мы ни облизывали его за успех дела, никакого успеха не будет, не будет, будет пустой муравейник, без единого муравья…

Берегитесь облизывать Ломехузу!

Когда старик Мантиспа был молодым…

Когда старик Мантиспа был молодым и его никто не называл стариком Мантиспой, хотя он тогда уже был хитер, как старик, при всей непоседливости своего юного нрава, — так вот, молодой Мантиспа был непохож на Мантиспу-старика, как личинка непохожа на взрослое насекомое, потому что молодой Мантиспа был личинкой, а старый — вполне сложившимся стариком. Впрочем, как сказано, он уже тогда был хитер, как старик, хотя у него еще не было сетчатых крыльев.

— Давно это было, а помнится, как сейчас… — Как каждый старик, Мантиспа любит вспоминать молодость. — И появились в наших краях пауки-волки. Ликосиды — так называли они себя на языке древних римлян, но этот язык у нас мало кто знал. А так как волки называли их пауками, а пауки называли их волками, то в народе их называли пауками-волками, вложив в это название ненависть и к тем и к другим.

Сам старик Мантиспа — из семейства мантиспид, не последнего в отряде сетчатокрылых. А отряд сей, да будет известно каждому, входит в целый отдел Насекомых С Полным Превращением (то есть таких насекомых, которые в молодости одни, а в старости — совершенно другие). Словом, у старика Мантиспы есть про что рассказать, и если вы послушаете его, то сразу почувствуете себя умней, хотя, конечно, вы и без того себя глупым не чувствуете.

— Говорят, в Италии таких пауков называют Тарантулами — в честь города Таранта. Но я в Италии не был, города этого не видал. А чего не видал, про то я не рассказываю, — скромно замечает Мантиспа, хотя он, поверьте, многое повидал. — Словом, появились в наших краях эти пауки-волки. Я тогда еще был совсем молодым — ну, как наши личинки. Жил себе, не задумывался: день прошел — и ладно, впереди много дней. И вдруг слышу: народ в панике. В чем дело? А дело-то было в этих самых пауках-волках. Пока их немного, а когда расплодятся? Паучица вон уже с коконом ходит, колыбельные песни разучивает: «Баю-бай, баю-бай, рот пошире разевай…» Словом, вижу я: боится народ. Думаю: надо помочь народу. И пошел я к этим волкам, прямо в их логово. Вижу — кокон, действительно. Плодиться надумали пауки. Паучица-волчица ждет не дождется потомства. Ладно, думаю, пускай ждет. И пускай, думаю, не дождется.

Дальнейший рассказ старика Мантиспы не вызывает у слушателей одобрения. Выходит, этот герой не с врагом воевал, а уничтожал мирное, больше того — детское население. Прямо в коконе. Паучица-волчица свои колыбельные песни поет, а в коконе у нее уже не детишки, а Мантиспа, разевающий рот, как учит колыбельная песенка.

— Я выполнял свой долг, — говорит старик Мантиспа. — Я уничтожал зло в зародыше.

Уничтожать-то уничтожал, но пока уничтожал, сам его понабрался. Слишком уж ему по вкусу пришлась эта песенка: «Баю-бай, баю-бай, рот пошире разевай!» И хоть он не стал в полном смысле пауком-волком, но когда он вышел из кокона, его уже было не узнать: он превратился в настоящего хищника. А ведь как хорошо начинал, хотел уничтожить зло в зародыше, а вырастил еще большее зло. Таково развитие Насекомых С Полным Превращением: они начинают всегда не так, как кончают.

Гетеронетта

Об утке Гетеронетте ходит дурная слава, которая отразилась даже в ее названии. Как известно, порядочную утку гетерой не назовут, а порядочную мать — и подавно. Дело в том, что по сложившимся утиным понятиям порядочная мать сама высиживает птенцов, а утка Гетеронетта перепоручает это другим, кладя яйца в чужие гнезда.

— Прямо кукушка! Разве это настоящая мать?

А Гетеронетта — мать, и притом самая настоящая. Вот она подложила яйцо в гнездо сокола, а почему? Потому что ей хочется, чтобы вырос у нее сокол. Это был бы первый в ее роду сокол… Наши дети должны быть лучше нас.

Наши дети… Ничего для них не жалеешь, делаешь все, чтобы они вырастали соколами, а кем они вырастают? Посмотрите, кем вырастают дети утки Гетеронетты. И это в условиях, о которых другие утки могут только мечтать.

Да, одно мы растим, и совсем другое у нас вырастает…[69]

Золотополосый Афиосемион из семейства Карпозубых

Золотополосый Афиосемион, которого для краткости можно называть Семеном, живет в болоте, в котором грязи хоть отбавляй, а сырости, надо прямо сказать, маловато. Жил бы Семен в Европе или, допустим, в Америке, ему бы вода, как говорится, падала с неба. А в Африке — жди, когда она тебе упадет. Пока с неба упадет, в своем болоте вся пересохнет.

Те рыбы, которые имеют для своих детей океан, редко думают о том, что из их детей вырастет. У Семена нет океана. И никогда не будет у него океана. И у его детей не будет никогда океана. И к этому он готовит своих детей.

Он высушивает свою икру, хорошенько высушивает, чтобы эта икра, когда она станет взрослой, не боялась самой суровой засухи.[70] Он закаляет свою икру на жаре, потому что он понимает: его детям мало что упадет с неба.

Очень важно приучить детей, что им не упадет с неба, что нужно пройти через трудности, если хочешь вырасти не каким-нибудь Лиогнатом (которого для краткости можно называть Игнатом), не каким-нибудь Барбоурисом (которого для краткости можно называть Борисом), а настоящим, сильным, закаленным в сухих песках Золотополосым Афиосемионом. Которого для краткости можно называть Семеном.

Почему Кит такой большой

Кит живет среди акул, поэтому ему нужно хорошо вырасти. Если будешь расти кое-как, то совсем не вырастешь. Потому что вокруг — акулы.

И Кит растет. Он прибавляет в день по центнеру, в месяц три тонны, а там, глядишь, доберется и до ста тонн. А то и до ста пятидесяти.

Теперь он — как большой корабль, правда, не военный, а мирный корабль, потому что сам он ни на кого не нападает. А вокруг него акулы — как шлюпки.

Пустит Кит фонтан, даст команду:

— Эй, на шлюпке, посторонись!

И шлюпки сторонятся, и он проплывает среди них, и спокойно бьется его сердце, которое весит полтонны.

Да, это очень важно — своевременно вырасти!

Эволюция вида

Африка — замечательная земля. Кто только не живет в Африке! В Африке живут слоны, в Африке живут зебры и бегемоты, самые удивительные звери живут в Африке. А Тапир?

Со стороны может показаться, что Тапир — не удивительный зверь, но это обманчивое впечатление. Копыта у него почти как у зебры, туловище почти как у бегемота, а хобот почти как у слона. Так почему бы ему не жить в Африке?

Этот вопрос, видимо, интересовал Тапира давно, еще тогда, когда он только начинал жить в Америке, отделенной от Африки Атлантическим океаном. Его не раз подмывало переплыть Атлантический океан, но океан был такой большой, что даже с самой высокой горы нельзя было увидеть берегов Африки.

И тогда Тапир двинулся на север. Не потому, что из его Северной Америки было ближе идти на север, а потому что он чувствовал: если все время идти на север, можно в конце концов прийти в Африку.

Он шел на север, и холодные ветры продували его насквозь, но его согревала мечта об Африке.[71]

Когда он прошел через Аляску, кончилась Америка и вдали показалась Азия, незнакомая земля. Здесь было тоже холодно, и даже полярные медведи, которым к холоду не привыкать, ходили здесь в арктических белых шубах. Они очень удивились, что Тапир появился на севере без такой шубы, и один из них предложил Тапиру прекрасную шубу, — правда, не со своего плеча, а с плеча не то зайца, не то горностая.

— Ты извини, — сказал он, — что не могу предложить тебе шубу со своего плеча: она у меня одна, без нее я замерзну. А эта шуба досталась мне по наследству, так что я могу тебе ее уступить.

Шуба, доставшаяся медведю по наследству, оказалась на Тапира маленькой, и он просто ею себя обмотал, как обматывают себя теплым платком при радикулите.

— Как бы тебе не отморозить ноги и голову, — забеспокоился медведь. — Однако погоди: мне сегодня еще одна шуба достанется по наследству.

Но Тапир заверил его, что он не замерзнет, потому что дальше пойдет на юг. Теперь, когда он дошел до самой Арктики, что-то ему подсказывало, что Африка должна быть на юге.

И он пошел на юг, через всю Азию.

Идти было все теплее. Во-первых, он был обмотан шубой, во-вторых, его согревали мечты об Африке, а в-третьих, — ну конечно, ведь он теперь шел на юг и поэтому идти было все теплее.

Когда он встретил первого слона, он подумал, что попал в Африку. Но это был не африканский, это был азиатский слон.

— В Африку идешь? — спросил азиатский слон. И, получив утвердительный ответ, поинтересовался: — А зачем тебе в Африку?

— Ну как же, — сказал Тапир. — Все самые удивительные звери живут в Африке. А у меня, ты же видишь: копыта — почти как у зебры, туловище — почти как у бегемота, а хобот…

Тут он осекся. Он посмотрел на хобот слона и понял, что его собственный хобот совсем не такой, что это даже не хобот, а длинный нос, — впрочем, не настолько длинный, чтоб его называть хоботом. И Тапир замолчал, устыдившись своего недостаточно длинного носа.

— Как же это ты: в такой шубе — и в Африку? В такой шубе только в Арктику, к белым медведям,

— Шубу можно снять, — сказал Тапир и опять осекся. Он почувствовал, что уже не может снять эту шубу.

Он привык к этой шубе, а когда к чему-нибудь привыкаешь… К Африке он еще не привык, а если выбирать между шубой и Африкой…

Только теперь Тапир обнаружил, что его больше не согревает мечта об Африке. Прежде, когда у него не было шубы, его согревала мечта об Африке, а теперь его согревала шуба.

К тому же, если этот азиатский слон, со своим длинным хоботом, и тот сидит в Азии, — то где уж Тапиру соваться в Африку со своим носом!

Да, в жизни каждого наступает такой момент, когда приходится выбирать между шубой и мечтой. Одни выбирают мечту. А другие — шубу.[72]

Взгляд на мир

Взгляд на мир

(трактат)

Взгляд на мир — это не только взгляд, но и слух, и вкус, и обоняние, и осязание. То, что рыбы близоруки, вовсе не означает, что у них близорукий взгляд на мир. А из того, что кроты слепы, вовсе не следует, что у них на мир нет никакого взгляда.[73] Разве можно жить в мире без взгляда на мир? Каждый должен иметь свой взгляд на мир — воспринимать окружающий мир если не зрением, то слухом, обонянием. Или, скажем, эхолокацией, как летучие мыши. Или боковой линией, как рыбы.[74]

У бабочки тоже своей взгляд на мир, хотя бабочка молчит и вслух этого взгляда не высказывает. Даже когда ее клюют, бабочка молчит. Шмель небось не смолчит, он обязательно что-нибудь прожужжит, прежде чем его клюнут. И муха, на что уж маленькая, а тоже найдет что прожужжать. А бабочка — молчит. Всем молчит.

Это еще удивительней потому, что насекомые разговаривают крыльями. Они колеблют крыльями воздух и, в зависимости от частоты колебаний, производят звук определенной тональности и высоты. А у кого такие большие крылья, как у бабочки? Как же можно такими крыльями молчать?

Нельзя молчать. И она не молчит. Она разговаривает, и к тому же басом. Причем таким басом, какого вы никогда не слышали и никогда не услышите, потому что никто из нас не может слышать инфразвук.

А бабочка именно так басит. Инфразвуком.

Такая легкая, воздушная, а басит инфразвуком.

Поэтому всем кажется, что бабочка молчит. И птицам, когда они клюют бабочку, кажется, что она им молчит.

Но она не молчит им. Она им такое басит! У птиц наверняка испортился б аппетит, если б они могли хоть раз бабочку услышать.[75]

Многие кажутся нам молчаливыми лишь потому, что мы их не слышим. Они говорят, кричат, надрываются, но мы их не слышим. Потому что для нас это инфразвук, инфракрик, инфравопль, который лежит за порогом нашей слышимости.

Так можно ли считать, что те, кого мы не слышим, не имеют своего взгляда на мир?

Даже Безглазик из семейства ощупников имеет свой, хоть и безглазый, но все-таки взгляд на мир.

Можно сказать с уверенностью: не зря Безглазик из семейства ощупников ушел из своего семейства и поселился в семействе муравьев. Муравьи — народ самостоятельный, среди них поживешь — глядишь, и сам муравьем станешь. Вот и живет Безглазик. Приглядывается. Ощупывает. Где вода, где питье. Вот это семейство, думает, не то, что наши ощупники. Когда еще из него муравья сделают, да и сделают ли, а пока можно пожить. Хорошо пожить. Вот он как, Безглазик, свое счастье нащупал.

Кое-кто, конечно, паразитом назовет, не без этого. Но у Безглазика на эти вещи собственный взгляд: ему лишнее название не помешает.

Да, у Безглазика свой взгляд на мир. Возможно, ошибочный.

А разве в мире мало ошибочных взглядов? В том числе и в животном мире?

В животном мире нет четкой границы между пищей и едоком, поэтому, приближаясь к столу, не всегда можно знать, кем ты будешь: едоком или пищей. Лягушка никогда этого не знает, но проявляет большой оптимизм: все, что движется возле ее стола, она непременно считает пищей. И стоит змее пошевелить языком — лягушка хватается за него, как утопающий за соломинку (вот он — ошибочный взгляд!), и эта соломинка утягивает ее на дно.

Бывают, конечно, и более удачные обеды. Лягушка любит поесть, и она умеет поесть: она делает около ста жевательных движений в секунду. Почему она так торопится? Потому что вокруг все едят. Цапли едят, аисты. Или те же змеи. И лягушка торопится, очень торопится, чтобы успеть побольше съесть на этом обеде, на котором нет четкой границы между пищей и едоком.

Опыт показывает, что больше всего ошибок совершается там, где окружающий мир воспринимают желудком.[76]

Среди рыб известен Живоглот, который всех покоряет своим ослепительным чревом. Глаза могут светиться умом, лицо — улыбкой, но чем, скажите, может светиться живот? У Живоглота светится именно живот. Большой, как матрац, и растяжной, как резина, он вдобавок еще и светится. Конечно, не умом. И конечно, не улыбкой. Он светится тем, чем может светиться живот, когда светится только живот, а глаза и лицо — не светятся.

Многие светятся вокруг нас, но при этом важно определить, чем они светятся. Не животом ли, как Живоглот? Не зубами ли, как некоторые хищные рыбы?

Как ни странно, среди многих светящихся рыб Рыба-Свеча почему-то не светится. Ее называют Свечой, но сама она, видимо, не считает себя свечой: как видите, ее взгляд расходится с общепринятым. И почему это непременно нужно светиться? Некоторые рыбы, — например, Лампаникт, Фонареглаз, а также антарктическая рыба Электрона — полагают, что каждый непременно должен светиться, но Рыба-Свеча не разделяет этого мнения. Почему же ее называют Рыбой-Свечой?

Потому что если ее как следует высушить и вставить ей в рот фитиль, она будет гореть, как свеча. При жизни не горела, а теперь, когда ее высушили… Оказывается, можно гореть после смерти. Жить незаметно, а после смерти вдруг запылать…

Мраморная лягушка не надеется, что она будет после смерти пылать, и она воздвигает себе памятник при жизни. Сама-то она маленькая, из рода лягушек-поросят, но она надувается так, что ее, право же, можно принять за памятник. Она надувается, видимо, затем, чтобы воздвигнуть себе памятник. При жизни, естественно, хотя для бессмертия естественней умереть. Но кому хочется умирать — даже ради бессмертия?

Смерть, однако, многое меняет, в том числе и взгляды на мир.

Впрочем, взгляды на мир меняет не только смерть, их иногда меняет и жизнь.

Все хорошо знают рыбу Колюшку.[77] Когда Колюшка обзаведется гнездом, он становится очень воинственным, и тогда он с каждым вступает в драку. Потому что ему есть за что драться, за что воевать. Но лишите его гнезда, и сразу его былой воинственности как не бывало. Гнезда нет, не из-за чего копья ломать.

Очень меняются взгляды и у сомика Каллихроя. В начале жизни его каждый видит насквозь, ему нечего скрывать в его молодые годы. Его даже называют стеклянным, потому что он прозрачен и чист, как стекло.

Но мир вокруг него не прозрачен. Мир вокруг разноцветен и постоянно меняет цвета. И один цвет прячется за другим и прикрывается другим цветом. Черный прикрывается белым. Белый прикрывается красным. И от этого мир не прозрачен. Оттого, что он сверху не такой, как внутри.

Сомик Каллихрой сверху такой, как внутри, он совершенно прозрачен в свои молодые годы. Но потом он начинает различать цвета. Те цвета, что сверху, и те, что внутри. И теперь, когда он все вокруг видит насквозь, его самого уже не увидишь. Он буреет. Он чернеет, как закопченное стекло. Говорят, теперь он созрел. Для чего? Чтобы наблюдать сквозь него солнечное затмение? Чтобы все вокруг видеть черным, чтобы закрыть этим цветом все другие цвета?

И это называют зрелостью. Обыкновенную копоть. Сколько ее оседает — с молодых наших лет!

Иногда, конечно, вмешиваются обстоятельства. Может, именно они, обстоятельства, заставляют сомика Чернобрюха плавать не так, как все?

Если рыба плавает на спине, значит, плохи ее дела, значит, ей больше никогда не поплыть на брюхе. Потому что живые рыбы на спине не плавают. За исключением сомика Чернобрюха.

Тут все дело в окраске брюха и спины. Нужно плавать так, чтобы светлое у тебя было внизу, а темное — сверху. Тогда, если на тебя нападают сверху, твое темное не будет видно на фоне темного дна, а если нападают снизу, твое светлое не будет видно на фоне светлой водной поверхности. Поэтому все рыбы, у которых брюхо светлое, а спина темная, плавают книзу брюхом и кверху спиной. А у сомика Чернобрюха все наоборот: у него брюхо темное, а спина светлая. Как же ему прикажете плавать? Естественно, на спине. Потому что только так он может приспособиться к обстоятельствам.

Но тут начинается критика и сверху, и снизу. Одним не нравится черное брюхо сомика, другим не нравится его белая спина. И все рыбы, у которых нормальное белое брюхо, возмущены вызывающим видом сомика и его вызывающей манерой плавать на спине. Потому что если все рыбы поплывут на спине, плохи будут их дела. А у Чернобрюха дела хороши, пока он не перевернется со спины на брюхо. Потому что тогда он будет хорошо виден и на фоне темного дна, и на фоне светлой водной поверхности, он тогда будет виден со всех сторон, а когда ты виден со всех сторон, это значит, что твои дела плохи. Очень плохи.

А пока дела сомика хороши, и он уплывает с видом победителя. Кверху брюхом, но с видом победителя.

Прекрасный вид для победителя — высоко поднятое брюхо!

Вот так иногда обстоятельства все ставят с ног на голову, и ты можешь всю жизнь проходить, совершенно не замечая, что ходишь на голове.

Но не всех обстоятельства заставляют поменять взгляды. Осьминога никакие обстоятельства не заставят поменять взгляды, и даже если жизнь выбросит его на сушу, взгляд его будет устремлен к морю, и Осьминог будет упрямо двигаться к морю. Даже огонь не заставит его свернуть с пути: он пойдет прямо в огонь — и либо сгорит, либо все-таки выйдет к своему морю.

Видимо, его благородная цель помогает ему бороться с обстоятельствами. А когда нет благородной цели…

Рыба Пиранья трусливо дрожит и жмется к стенке аквариума.

Что ты дрожишь, Пиранья?

Вспомни: там, в реке, ты ничего не боялась. Ни рыб, ни зверей. Ни даже крокодилов. Сколько их, крокодилов, ты перевела на своем веку — ты, небольшая рыбка, величиной с карася, обыкновенного карася, твоего же брата карпообразного…

Вас была целая стая, в которой кто-то был вожаком, — неважно кто, это не имело значения. В вашей стае каждый мог быть вожаком. Вожаком был тот, кто первый чувствовал запах крови. И даже предчувствовал запах крови, чувствуя поблизости жизнь.

Жизнь — это всегда возможный запах крови, тебе, Пиранья, это известно лучше других. Потому что для тебя любая жизнь — всего лишь возможный запах крови. И ты пойдешь за тем, кто тебя к нему поведет. Сегодня он, завтра другой, — не важно, кто собирал вас в стаю.

Вспомни, Пиранья: ты ведь тоже была вожаком и не раз ходила впереди стаи. И стая устремлялась за тобой, подчиняясь извечному рефлексу следования, потому что ты первая услышала всплеск воды, предвещавший возможный запах крови. Почему же сейчас ты шарахаешься от каждого всплеска, почему тебя бьет озноб?

Там, в реке, ты не жалась к берегам, как здесь к стенкам аквариума, ты простреливала реку насквозь в едином залпе устремленной на жертву стаи. И ни у кого из вас не было страха и не было никаких других чувств, кроме ощущения запаха крови. А теперь ты дрожишь… Никто тебя не ведет, и тебе вести некого. Ты осталась одна — неужели это так страшно?

Стаи нет. Нет стаи, собранной в едином броске, огромной стаи, состоявшей из таких же, как ты, рыбок, почти карасей… Может быть, ты, Пиранья, и есть карась, всего лишь карась, который почувствовал запах крови?

Вот так иногда меняются взгляды со сменою обстоятельств, и это не говорит в их пользу, потому что настоящие взгляды должны противостоять обстоятельствам. Вы думаете, легкими были обстоятельства, когда первые птицы обрели крылья? Ведь они, учтите, были пресмыкающимися и могли бы пресмыкаться и дальше, их никто бы за это не осудил. Но они взмыли в небо. Представляете, как изменились их взгляды на мир? Ведь у птиц, как известно, самое лучшее зрение. Вот такое изменение взглядов можно приветствовать. Видеть мир не с позиций пресмыкающегося, а с птичьего полета — это, конечно, большой прогресс.

Древесная Украшенная змея хотя и не стала птицей; но она научилась летать. Среди тех, кто всю жизнь ползает, она — единственная — летает. Она сворачивается в клубок, затем стремительно выпрямляется и — летит. Как стрела. Правда, не на такие, как стрела, дальние расстояния.

Ее можно бы назвать Стрелой, но Стрелой называют другую змею, ту, которая совсем не летает.[78] Потому что на той змее нарисована стрела. По одежке встречают, но сколько можно встречать? На змее Эфе нарисована птица, так значит, Эфу нужно величать Птицей? Мало ли на ком нарисована птица, но летают обычно те, на ком птица не нарисована.

Змеиный взгляд, конечно, уступает птичьему, но у него есть одно преимущество: змея способна видеть тепло. Причем интересно, что, видя повсюду тепло, змея сама остается холодной, как все холоднокровные. Может, она потому и остается холодной, что слишком много видит вокруг тепла? Чем больше она видит тепла, тем меньше от нее видят тепла другие.[79]

Показательный факт: настоящее зрение и настоящий слух пресмыкающиеся обретают лишь тогда, когда они обретают крылья.

Вот откуда он берется — истинный взгляд на мир.

Кое-кто с этим, конечно, не согласится. Жучок Родниус, например, считает не так.[80]

У жучка Родниуса на все самостоятельный взгляд, в том числе и на истинность взглядов. Он вообще до того самостоятелен, что может самостоятельно прожить без головы. «Одна голова хорошо, но и без головы не хуже, — раздумывает жучок Родниус, оставшись без головы. — Когда нет головы, тогда легче принимать решения. Никаких колебаний, никакой философии, как это бывает, когда есть голова».

Родниус любил философствовать, пока не остался без головы. Как он остался без головы, об этом история умалчивает. Может быть, он стал жертвой собственного любопытства, как это иногда бывает с улитками. Улитка, как известно, имеет отдельную раковину, но ей непременно нужно высунуться, чтобы посмотреть, что делается вокруг. И от всего, что делается вокруг, улитка буквально теряет голову. Глядишь — и нет головы: откусили. Но улитка не может жить без головы, слишком уж она любопытна. Поэтому голова у нее отрастет, а когда отрастет — снова высунется. И снова нет головы.

Да, улитка не может жить без головы, поэтому голова у нее всякий раз отрастает. А жучок Родниус прекрасно обходится без головы. Правда, философствовать он уже, как прежде, не любит. Конечно, можно пофилософствовать и без головы, но — удивительная вещь! — с тех пор, как Родниус остался без головы, у него как-то переменились взгляды. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не реагировал на свет — реакция на свет у этих жучков и без головы сохраняется, — но тяга к свету уже не та. «Тяга к свету хорошо, но и без нее тоже не хуже», — к такой мысли пришел Родниус, оставшись без головы.

Ну скажите, разве такие мысли приходят кому-нибудь в голову? Такие мысли приходят лишь тогда, когда остаешься без головы. А когда остаешься без головы, какие уж тут разговоры о взглядах!

Вот тут-то бы и закончить разговор о взглядах на мир, но необходимо сделать некоторые выводы. Итак, что важно в формировании настоящего взгляда на мир?

Для этого важно:

— иметь глаза, уши или какие-нибудь другие органы чувств, — допустим, боковую линию, как у рыб, или способность к эхолокации;

— не быть паразитом, как Безглазик из семейства Ощупников;

— не воспринимать окружающий мир желудком, а воспринимать его нормальными органами чувств (той же эхолокацией). Иначе всегда будешь находиться на грани между пищей и едоком;

— по возможности светить (но, конечно, не животом, а также не зубами);

— не покрываться с годами копотью, как сомик Каллихрой;

— не ставить свои взгляды в зависимость от собственного дома, как Колюшка;

— помнить, что только благородная цель помогает нам бороться с обстоятельствами (пример Осьминога);

— не забывать, что хищники больше других зависят от обстоятельств (пример рыбы Пираньи);

— если уж менять взгляды, то только обретая крылья;

— иметь свой самостоятельный взгляд, но не такой, чтоб окончательно потерять голову. Никогда не отказываться от своей головы, особенно по собственной воле.

Разные взгляды

Змея смотрит на мир очень пристально, не моргая, и от этого у нее пылятся глаза. У Геккона тоже пылятся глаза, но он содержит их в чистоте и никогда не забывает облизывать.

— Потому что если не содержать глаза в чистоте, — говорит Геккон, подмигивая себе языком, — то ничего хорошего вокруг не увидишь. А если хочешь увидеть хорошее, то первым делом — держи в чистоте глаза!

Эту истину Змея постигает раз в год, когда износит свою старую шкуру. И тогда вместе с кожей у нее спадает с глаз пелена, и мир предстает перед ней другим, обновленным. Не таким серым. Не таким грязным. И она смотрит на этот мир из своей новой кожи, очень пристально смотрит, чтоб его не сморгнуть. И мир сереет у нее на глазах и стареет у нее на глазах, потому что глаза у нее все больше пылятся.[81]

Старость моллюсков

Если бы молодость видела…

Но она не видит, у нее для этого не хватает глаз.

С годами панцирные моллюски смотрят на мир все новыми и новыми глазами, пока их, глаз этих, не наберется до десяти тысяч штук.

Десять тысяч глаз вроде бы многовато, но ведь сколько приходится повидать, пока состаришься… Может быть, оттого и старишься, что много приходится повидать, что с каждым годом смотришь на мир все новыми и новыми глазами…[82]

Идеалы

Бразильская Лягушка лает почти как собака и кусается почти как собака, а на голове у нее рога — это уже от коровы, которой она тоже пытается подражать.

Потому что у Бразильской Лягушки два идеала, и к каждому из них она стремится приблизиться…

Но: если ты собака, то откуда же у тебя рога, а если ты корова, то зачем ты лаешь и кусаешься?

Трудно совместить два идеала: чем больше приближаешься к одному, тем больше удаляешься от другого. Не признают в Лягушке собаку, не признают в Лягушке корову, да и Лягушку в лягушке тоже не всегда признают.

Не так просто быть Прилипалой

Да, не так просто быть Прилипалой. Прилепиться-то просто, но только вопрос: к кому? К кому прилепиться — это очень важный вопрос, главное дело — знать, к кому прилепиться. Прилепишься к кому-нибудь, а его, глядишь, заглотнут. И все, песенка спета… Нет, тут надо выбирать кого покрупней. Акулу, например…

Прилипала выбирает Акулу. Конечно, Акула тоже не идеал, Акула хищник, и Прилипала за многое ее осуждает. Ему, прямо сказать, не по душе ее поведение. Но Акулу не заглотнут, и вот этим она нравится Прилипале.

Впрочем, тоже до поры до времени.

Вот поймают Акулу, потащат на корабль, тогда Прилипала мигом отлепится. От Акулы, конечно. А прилепится к кому? К кораблю.

Нет, не то чтобы Прилипала его одобрял, Прилипала, прямо сказать, его осуждает. И он первый отлепится, если корабль, допустим, будет идти ко дну. Когда корабль идет ко дну, тут самое главное — поскорей отлепиться.

Трудная жизнь у Прилипалы. У всех рыб жизнь трудная, но у него она к тому же и хлопотная: только и гляди, кто кого потопит, кто кого заглотнет. В этом деле главное — не ошибиться. В этом деле ошибаются один раз.

Другие ошибаются один раз.

Но Прилипала — не ошибается.

Честная рыба Гетеростихус

Хамелеон не любит выделяться, хотя для этого у него все возможности. Он мог бы стать зеленым на желтом фоне, это было бы очень красиво, или, например, желтым на зеленом. Но он предпочитает быть незаметным: зеленым на зеленом или желтым на желтом, пусть это не очень красиво, но главное — не выделяться! — так считает Хамелеон.

Если бы кто-нибудь знал, как ему надоело приспосабливаться! Фон постоянно меняется, за ним только поспевай. Приноровишься к зеленому, войдешь во вкус, освоишь все тона и оттенки, — чего, кажется, больше: цвети, зеленей, пускай корни, как зеленая травка, — так нет же, зеленое сменяется желтым. И снова в него врастай, осваивай, входи во вкус, потому что без вкуса такое дело не делается. Ведь в каждый цвет нужно душу вложить — когда зеленую, а когда желтую душу. Причем душу тоже нужно уметь вкладывать: плохо, когда недоложишь, но плохо, когда и переложишь…

В какой-то степени Хамелеона можно понять, но вообще-то его жизнь — сплошное лицемерие. Никогда не знаешь, что у него там, внутри, потому что внутри у него совсем не то, что снаружи. И это иначе как лицемерием не назовешь — при всем уважении к Хамелеону.[83]

А вот у рыбы Гетеростихус что снаружи, то и внутри. И вовсе не потому, что она не считается с обстановкой. Она считается и тоже меняет цвет, — но это не то, не то, это никто не назовет лицемерием.

Радужный цвет Хамелеона вовсе не говорит о том, что у него на душе радужно. А когда Хамелеон надевает траур, то это, поверьте, лишь для отвода глаз, потому что ведь не наденешь яркий костюм, когда все вокруг в трауре. Но если рыба Гетеростихус наденет траур, можно верить: у нее по-настоящему черно на душе. А если она надевает какие-нибудь веселенькие цвета, не сомневайтесь: у нее на душе весело.

Для рыбы Гетеростихус обстановка — не внешняя сторона, она не старается ей подражать, а принимает ее всем своим существом, плотью и кровью. И если чернеет — то насквозь. И если голубеет — то насквозь. Потому что весь ее внутренний мир — это окружающая ее обстановка.

Как живет Морская Звезда

У Морской Звезды нет головы, поэтому она над жизнью не слишком задумывается. Отчего море синее? Отчего вода мокрая? Все эти проблемы ее не волнуют.

А вот желудок Морская Звезда имеет, причем отличный желудок, такой желудок, который может сам себя прокормить. Морской Звезде стоит только бросить его на проплывающий мимо продукт, и он там куховарит себе, переваривает. Это очень удобно, когда кухня отдельно.[84] Прекрасный желудок у Морской Звезды, он переваривает даже морского ежа, добираясь до него сквозь иголки. А головы у Морской Звезды нет. Пять печеней у нее, пять щупалец, пять жабр, пять глаз. А головы нет. И никакие мысли ей не приходят в голову. И ни о чем у нее не болит голова. И это тоже очень удобно.

А когда ей мешает какая-нибудь деталь, она просто отбрасывает ее, как что-то ненужное. И из этой детали, пусть даже самой маленькой, вырастает целая Морская Звезда, уже новая Морская Звезда, во втором поколении.

И у новой этой Морской Звезды пять печеней, пять щупалец, пять жабр, пять глаз и отдельная кухня. А головы нет. И соседи Морской Звезды, которым не нравится ее кухня, живут только надеждой: может быть, у Морской Звезды вырастет голова? И может быть, тогда Морская Звезда одумается?

Но голова не вырастает. Все вырастает, а головы по-прежнему нет.

И нечем одуматься Морской Звезде. Нечем даже задуматься.

Скорпионы в атомном веке

Что такое для Скорпиона радиация? Ничего, ровным счетом.

Дайте ему дозу, в двести раз большую, чем способен вынести человек, и он даже не поморщится. Привычка.

Рассказывать — долгая история, а Скорпион мог бы рассказать. Она и вправду очень долгая — история Скорпиона.

Началась она сто пятьдесят миллионов лет назад, в самый разгар мезозоя. В геологии мезозой означает эру Средней Жизни, и жизнь тогда была средняя. В среднем — средняя: для одних хорошая, для других — плохая. Для Скорпиона она была не то чтобы плохая, но и не слишком хорошая.

А чего хорошего? Время ящеров, динозавров. Время первых млекопитающих, первых птиц. Одни хотят жить по-новому, другие хотят жить по-старому, а чего хочет он, Скорпион? Для чего он, собственно, появился?

Появился бы он динозавром, он бы знал, чего ему в этом мире хотеть. Или появился бы птицей… А так…

Потом была вся эта история: юрский период, меловой… Кончилась мезозойская, началась кайнозойская эра. Эра Новой Жизни, как говорится. А чего в ней для Скорпиона нового? Ну, вымерли ящеры. Ну, птицы стали выше летать. Ну, чего-то там достигли млекопитающие.

Успехи успехами, но в общем были трудные времена. Для Скорпиона не то чтобы трудные, но и не слишком легкие, чего там скрывать. Землетрясения, пожары, ледники, всемирные потопы — чего только не было за последние сто пятьдесят миллионов лет, — и все это на него, на Скорпиона…

Поэтому что для него атомный век? Как говорится, не такое пережили.

И радиацию переживем. И цивилизацию. Привычка.

Язык животных

Панголин Кокороко присел на хвост, уставился носом в землю и задумался. На этой земле всегда найдется, о чем задуматься, и не только задуматься, но и высказаться начистоту. Но панголин Кокороко предпочитает не высказываться, он предпочитает подумать и промолчать.

Злые языки говорят, что Кокороко подражает пресмыкающимся, которые, как известно, всю жизнь молчат. Когда пресмыкаешься, тогда удобней молчать, но Кокороко, учтите, не пресмыкается. Хоть он и молчит всю жизнь, хоть он и с виду похож на пресмыкающееся — до того похож, что его, панголина, иногда называют ящером, — но он не пресмыкается, нет, потому что он млекопитающий и никогда не изменит своему классу.

Пускай называют. Разве дело в названии? Бабочку-Монашку назвали в честь какой-то монашки, хотя среди бабочек сроду монашек не было. Вот и панголина назвали ящером в честь… хотя какая там честь? Правда, раньше, когда ящеры были живы, каждому хотелось назваться ящером. Вот тогда это была честь! Ящеры были огромные, страшные, и все ими восхищались. А потом они вымерли, оставив только имена в свою честь… Хотя какая там честь!..

Об этом частенько подумывает панголин Кокороко. Подумывает, но предпочитает молчать. Он потому и предпочитает молчать — чтобы иметь возможность подумать. Те, которые много говорят, обычно мало думают, — ведь нельзя же говорить и думать одновременно. Либо ты говоришь, либо думаешь, одно из двух.

И вообще стоит ответить на вопрос: для чего дан язык животным?

Попугаи-неразлучники Розеколла и Агапор без умолку трещат о том, какие они неразлучные и как они любят друг друга, и у них нет времени подумать, что никакая это, в сущности, не любовь. Потому что настоящая любовь возможна только в разлуке. Панголин Кокороко питает настоящую любовь к муравьям лишь тогда, когда находится с ними в разлуке. А когда они вокруг в изобилии, тогда ему стоит лишь протянуть язык…

Да, это существенно важный вопрос: для чего дан язык животным?

Ягуар, например, постоянно рычит, и всем кажется, что он сердится. Каждый день начинается с вопроса:

— Какое у Ягуара настроение? Не рычит?

И ответ всегда, один и тот же;

— Рычит. Как проснулся, так с тех пор и рычит.

И целый день все ходят на цыпочках, стараются не стучать копытами, не скрипеть зубами и вообще не попадаться Ягуару на глаза. Ему лучше не попадаться на глаза, когда у него плохое настроение. А когда у него хорошее настроение? Никогда. Так думают те, которые ходят на цыпочках.

Но они ошибаются. Те, которые ходят на цыпочках, чаще всего ошибаются. Ягуар не потому рычит, что у него плохое настроение, просто он так разговаривает. Какая-нибудь птичка, допустим, щебечет, но это совсем не значит, что у нее хорошее настроение. У нее настроение, может быть, еще хуже, чем у Ягуара, но она не умеет рычать, она умеет только щебетать, и все думают, что у нее отличное настроение. Хотя — кого интересует ее настроение? Всех интересует настроение Ягуара.

У каждого своя манера разговаривать. Одни себя сдерживают, и даже если у них внутри все рычит, они приветливо и любезно щебечут. А другие высказываются более откровенно: они рычат. Рычат даже тогда, когда внутри у них все щебечет. Вы думаете, у Ягуара внутри не щебечет? Может, еще больше, чем у птички, потому что Ягуару никто не портит настроение. Ему все боятся испортить настроение, а птичке никто не боится, и портит каждый, кому не лень. Так у кого же, скажите, больше испорчено настроение? Но Ягуар все равно рычит. Даже в хорошем настроении он рычит и всем остальным портит настроение.

А вот Агапор и Розеколла мило щебечут, хотя внутри, возможно, друг на друга рычат. Но вслух они щебечут:

— Как неразлучны два крыла… Так и мы с тобой неразлучны, моя Розеколла, моя весна!

Всем известно: весна — дело временное. Встретились, разошлись и — до будущей весны. Конечно, Кокороко об этом молчит, чтоб иметь возможность подумать.

Неразлучники! Посадили бы их на одну воду, а еще лучше — оставили и без воды, вот тогда бы они поняли, что такое настоящая разлука!

И до чего эти попугаи любят поговорить! Им хоть целый день говорить — лишь бы не думать!

Да разве только попугаи любят поговорить?

Известное дело — язык животных!

Ягуар рычит — вместо того чтобы думать.

Бык мычит — вместо того чтобы думать,

Птички щебечут — вместо того чтобы думать.

А кто думает?

Только тот, кто умеет молчать.

Нет, вы подумайте сами. Одну минутку не поговорите, а подумайте: язык у животных — это что? Средство общения? Или средство насыщения?

Не спешите говорить, что то и другое: одно всегда бывает в ущерб другому… Либо ты больше говоришь, либо — что?

Думайте, думайте!

Язык животному дан один, два дела — это для него многовато. Либо он помогает говорить, либо… Вот-вот, вы правы… Поэтому тот, кто молчит, обычно лучше питается.

Бражники и Жужжалы

Жужжала-Печальница, небольшая, но весьма печальная муха, настолько печальная, что казалось, она вобрала в себя всю мировую скорбь, после чего все остальные мухи должны жить беззаботно и весело, — так вот, эта самая Жужжала-Печальница, которую иногда называют и Траурницей, нисколько не заботясь о том, чтобы отличить ее от бабочки Траурницы, а может быть, специально для того, чтобы спутать ее с бабочкой Траурницей, хотя спутать муху с бабочкой можно в состоянии уж слишком большой печали, — так вот, наконец эта Жужжала-Печальница, муха, а, уж конечно, не бабочка, в один печальный, тоскливый, совершенно несчастный день повстречала Бражника-Языкана.

Этот Бражник был, конечно, не мухой, а бабочкой, хотя в настоящее время это было ему безразлично. Он не видел разницы между чешуекрылыми и двукрылыми, и это его не смущало и нисколько не портило ему настроения. Наоборот, это сближало его со всем миром — чешуекрылым, двукрылым, перепончатокрылым, с миром жестко- и полужесткокрылым, прямокрылым, и равнокрылым, и сетчатокрылым, — мать честная, до чего он разно- и вместе с тем однообразен, этот мир! Бражник-Языкан развел крылья, чтобы обнять этот мир, и спросил у него:

— Жужжишь?

— Жужжу, — ответила Жужжала-Печальиица, потому что она одна представляла здесь жужжащий мир, как другие представляли стрекочущий и звенящий.

— И правильно делаешь, — подумав, сказал Языкан.

— Как знать, — вздохнула Жужжала-Печальница. — Может быть, нужно не жужжать, а визжать? Или даже рычать? Только я не умею.

— Каждому свое, — сказал Бражник-Языкан и задумался. Когда-то он тоже вот так же печалился, пока не понял, что каждому свое. Когда это поймешь, тогда уже ни о чем не будешь печалиться. Кому надо, пусть жужжит, кому надо, пусть визжит, кому надо, пусть рычит.

И молчит, кому ничего не надо.

— Это печально, — сказала Жужжала-Печальница.

— Ничуть. Кто поет, пусть поет. А кто плачет, пусть плачет. Разнообразие звуков. Я, к примеру, разговариваю, потому что я Языкан. А ты жужжишь, потому что ты Жужжала. А другие пусть визжат и рычат, покуда ты жужжишь, а я разговариваю. Все нормально, все хорошо.

Бражник-Языкан как-то неестественно замолчал, словно усомнившись в своем последнем слове. Он замолчал, как молчат те, кому ничего не надо, хотя он подсознательно ощущал: что-то ему было надо… где-то там, в глубине, что-то ему было надо…

Что ему было надо? Он не мог сказать. Но оно было — что-то такое, чего он, Языкан, не умел сказать, Жужжала-Печальница не могла прожужжать, а другие не могли прорычать, провизжать… Было что-то такое…

Краснобородка

В старинных книгах много рассказов о рыбе Краснобородке.

Краснобородка жила, как все рыбы, но она умела красиво умереть, и ее смерть собирала немало зрителей. Ее даже специально ловили и покупали за большие деньги у рыбаков, чтобы посмотреть, как она умирает.

И она умирала у всех на глазах, как умирающий гладиатор (это было в древние римские времена), переливаясь всеми оттенками — от розового до пурпурного.

Конечно, ей не хотелось умирать, особенно теперь. Вся жизнь ее прошла незаметно и не привлекла ни одного зрителя, а теперь, когда она умирает…

Да, те, что живут незаметно, умеют красиво умереть, а те, что красиво живут, умирают совсем незаметно.

Калот

Калот не хамелеон, его цвет не зависит от общепринятого в данной местности цвета, хотя постоянно меняется. Но Калот не хамелеон. Он вообще не из хамелеонов, он из ящериц. То из красных, то из зеленых, то из желтых ящериц. То из красно-зелено-желтых ящериц. То из оливково-черных.

Если б он, вечерний, встретился с собой, утренним, он бы, наверно, себя не узнал.

— Неужели ты — это я? — спросил бы он, вечерний, себя, утреннего.

— Нет, — ответил бы он, утренний, — ты — это не я. Ты другой.

Утром он другой, а вечером он другой, хотя вокруг ничего не изменилось. Был бы он хамелеоном, он бы остался таким же, как был, потому что вокруг ничего не изменилось. Но Калот не хамелеон. Он другой. Просто он другой утром и другой вечером. И в горе другой. И в радости.

У хамелеона одного цвета горе и радость: если желто вокруг, они желтые, если серо вокруг, они серые. Как будто хамелеон не имеет своей личной жизни, как будто на него ничего, кроме общего цвета, не действует.

На Калота все действует. Поэтому он постоянно другой.

— Неужели я буду таким? — думает он, утренний, о себе, вечернем.

— Неужели я был таким? — думает он, вечерний, о себе, утреннем.

Не все мы зависим от места, но все мы зависим от времени. В том числе и Калот. Зеленый Калот. Желтый Калот. Красно-зелено-желтый Калот. Утренний Калот и вечерний.

Лист весенний разве узнает себя в осеннем листе?

Хорошо, что утро никогда не встречается с вечером.

Арктида

Когда-то здесь был материк Арктида, а теперь Арктика, Северный Ледовитый океан, местность, которую посещают только герои…

Но птицы не герои, они и в теплых морях стараются держаться поближе к берегу — и все же они перелетают Ледовитый океан, перелетают, потому что не знают, что там уже океан, а думают, что там по-прежнему материк Арктида…

Жизнь меняется, все меняется на земле, и нужно это видеть и понимать, но кое в чем хорошо сохранить старые представления. Чтобы не рухнуть в пропасть, летя через океан, лучше думать, что там по-прежнему материк Арктида.

Любовь к жизни

Тритон — большой жизнелюб. Его можно заморозить, задушить и даже засушить на несколько лет — и все равно он оживет, рано или поздно он оживет:

— Вот он я! С того света вернулся…

И опять он живет и опять жизни радуется — той самой жизни, которая сушила его и морозила, так что не поймешь, была это жизнь или смерть. Ну а если не поймешь, так будем считать это жизнью. Надо же как-то жить! Тритону обязательно надо жить, иначе он себе жизни не представляет.

У него, земноводного, две стихии, земля и вода, и он лавирует между этими двумя стихиями. Он смотрит, где какие условия жизни. Конечно, бывают такие условия… но для него любые условия — это прежде всего условия жизни. Потому что Тритон любит жизнь.

Если бы тарпаны и странствующие голуби[85] по-настоящему любили жизнь, они бы не рвались в небеса, не скакали бы по бескрайним степям, а научились бы жить в любом состоянии. В засушенном, задушенном, замороженном состоянии. Тогда бы они, может, выжили… А так…

Но все говорят о тарпанах, о странствующих голубях, о том, как они прекрасно жили и как печально кончили свою жизнь… Все им сочувствуют, восхищаются ими… Тритоном никто не восхищается, и слава богу: когда тобой начинают восхищаться, это значит, долго на свете не проживешь.

А Тритон любит жизнь. Не эту — громкую, поднебесную и степную, а тихую, незаметную земноводную жизнь… И когда в нем все высыхает, и когда в нем все вымерзает, так, что, кажется, ничего больше нет, — в нем остается, живет твердое убеждение, что любые условия — это прежде всего условия жизни.

Пересмешники

Пересмешник живет в Америке, Пересмешка в Европе, и они пересмеиваются между собой — она из Европы, он из Америки. А чего пересмеиваться? В мире птиц происходят значительные события, есть о чем серьезно поговорить. Тем, кто живет всерьез, как говорится, не до смеха.

А они пересмеиваются через океан. И кого пересмеивают? Знаменитых певцов — Соловья, Кенаря… А то возьмут вдруг и Коршуна или Ястреба пересмеют. Позор! Никакого уважения к званиям и заслугам.

Подражатели, пародисты… Своего за душой нет, вот они и поют с чужого голоса…

Моевка-Говорушка, совершающий регулярные рейсы, из Европы в Америку, не раз взывал к различным чувствам Пересмешки и Пересмешника, но из всех чувств ему удалось воздействовать лишь на их чувство юмора, и они так его пересмеяли, что он не знал, куда лететь, и залетел один раз в Австралию, а другой — на остров Мадагаскар.

— Послушайте, — убеждал их Говорушка, — ведь вы же солидные птицы, о вас пишут с большим уважением в научной литературе. Вот что пишет, например, о тебе, Пересмешник, знаменитый ученый Одюбон: «Вероятно, нет ни одной птицы, обладающей такими музыкальными способностями, какими одарила природа этого царя певцов». Эх ты, царь певцов! На что ты тратишь свои музыкальные способности?

И что же ответил Говорушке Пересмешник? Он посмеялся и над Одюбоном, и над природой, и над царем певцов, — он посмеялся над самим собой и нисколько на себя не обиделся, и это больше всего удивило Кулика-Дутыша, который тоже совершал регулярные рейсы из Европы в Америку и на всем этом длинном пути дулся абсолютно на всех. Быть может, он потому и улетал в Америку, что дулся на всех у себя в Европе.

— Музыкальные способности! — сказал Дутыш, но при этом продолжал дуться, и его замечание прозвучало так: — Музукульную спусубнустю! Скузуть лучшу — спусубнустю прючюнють нюпрюютнустю укружующум! (Сказать лучше — способности причинять неприятности окружающим!)

— Прючюнють нюпрюютнустю! — немедленно пересмеял его Пересмешник, и до того похоже пересмеял, что даже Говорушке стало смешно. Конечно, ему стало смешно потому, что Пересмешник пересмеял не его, а Дутыша.

— Ню вюжу нючюгу смюшнугу (не вижу ничего смешного), — обиженно объявил Дутыш. Он не видел ничего смешного потому, что Пересмешник пересмеял его, а не Говорушку.

И, надувшись на всех в Америке, Дутыш полетел обратно в Европу.

Ну конечно, первое, что он услышал, перелетев через океан, был насмешливый голос Пересмешки. Она имитировала птичий полет, в котором Дутыш без труда узнал хлопанье собственных крыльев.

— Ню уструумну (не остроумно), — оценил ее усилия Дутыш, потому что если бы она по-настоящему хлопала крыльями, тогда это было бы остроумно, а когда она только имитирует звук, как же это может быть остроумно?

Затем подоспел Говорушка, прибывший с опозданием, потому что залетел по ошибке на остров Мадагаскар.

— Знаменитый ученый Брэм, — сказал, приземляясь, Говорушка, — авторитетно заявил, что «пение Пересмешки не всякому нравится». И это понятно: разве может всякому нравиться, когда над ним смеются?

Дутыш согласно кивнул и еще больше надулся.

Непонятно, что нужно этим пересмешникам. Почему они за всех высказываются — и за Кенаря, и за Соловья, и за самых разных птиц и зверей — разве птицы и звери их уполномочивали? Да что там птицы и звери! Ударит гром — Пересмешник и за него выскажется, просвистит ветер — Пересмешник и за него выскажется… Да и хоть бы серьезно высказывались, а то ведь пересмеют… Что было бы с нашим миром, если бы в нем слово было предоставлено одним пересмешникам? Один смех, и только.

Говорушка это понимает. И Дутыш это понимает.

— Путуму чту хурушу смюютсю тут, кту смюютсю пуслюднюй (потому что хорошо смеется тот, кто смеется последний).

А кто согласится быть последним?

Говорушка согласится быть последним?

Дутыш согласится быть последним?

Так кто же, кто согласится быть последним?

Конечно же только тот, кто не лишен чувства юмора.

Дышите так, как дышит Серебрянка!

Паук Серебрянка изобрел оригинальный способ дыхания. Для того чтобы дышать этим способом, нужно прежде всего погрузиться в воду.

Конечно, ему возразят, что такой способ совсем не оригинален, что в воде дышат рыбы и многие другие животные. Но ведь они дышат жабрами, а не легкими. Тут предвидится еще одно возражение: зачем дышать легкими под водой? Разве не приятней дышать ими на свежем воздухе? Возражений много, и так бывает всегда, когда предлагается что-то новое и непривычное. Но прежде чем возражать, послушайте, что предлагает паук Серебрянка.

Итак, вы погружаетесь в воду, не забыв окружить свое тело воздушной оболочкой, состоящей из маленьких пузырьков. Вода может показаться холодной, но вы не пугайтесь: вы ведь окружены оболочкой воздуха, так что вам можно не бояться воды. Словом, отбросьте свои сухопутные опасения и продолжайте погружаться…

Погрузились?

Теперь отыщите какое-нибудь растение. Смелей, открывайте пошире глаза, ничего им от воды не сделается. Видите, сколько здесь растений, не меньше, чем там, наверху. Выберите себе какое нравится и начинайте плести паутину. Этому вас не учить, дело привычное. Правда, учитывая течение, крепче натягивайте ее на стебельки.

А сейчас начинается самое интересное. Ну-ка выгружайте свои пузырьки с воздухом (да поаккуратней кладите!) под паутинный навес. Что получилось? Ну конечно, естественно: паутина приподнялась, и у вас получилось что-то наподобие домика. Да не наподобие, а самый настоящий домик.

Входите в этот домик, смело входите, он ваш. Располагайтесь в нем и дышите. Глубже дышите, во все легкие и трахеи, запасы кислорода будут пополняться непосредственно из воды, так что можете себе не отказывать.

Вот какой замечательный способ придумал паук Серебрянка, и, собственно, из-за этого он и полез в воду — единственный из всех пауков. Он и в огонь бы полез, если б придумал способ дышать в огне, но он пока не придумал такого способа.

Да, паук Серебрянка настоящий изобретатель, хотя что-то не видно желающих воспользоваться его изобретением. Все считают, что легкие не приспособлены для воды.

— Они приспособлены, они уже приспособлены! — доказывает паук Серебрянка, потому что он ведь их уже приспособил.

И опять ему возражают: для чего нужно приспосабливать легкие к воде, если они уже приспособлены к воздуху?

Никто не хочет отказываться от привычного способа дыхания. Как дышали до нас, так и мы будем. Не мы первые, не мы последние.

Но ведь нельзя же всю жизнь дышать по старинке! Послушайте, да послушайте же вы наконец! Погрузитесь в воду, окружите себя оболочкой из пузырьков, найдите под водой какое-нибудь растение, натяните паутину и — дышите, смело дышите! Выдох… вдох… Дышите так, как дышит паук Серебрянка!

Моллюск Цирротаума

Может, в этом мире у кого-нибудь есть глаза? Хоть какие-нибудь глаза… Вы знаете, что такое глаза? Ну, которыми видят. Вокруг все черное, и вдруг на этом черном что-то блеснет. Покажется не таким черным. И это значит, что вы видите. Правда, может быть, сон.

А может быть, и не сон. Может быть, вы видите по-настоящему, глазами. Что именно — Цирротаума не может вам объяснить. У него никогда не было глаз, и он не знает, как это — видеть. Но ведь у кого-нибудь должны быть глаза? Ведь мир велик, даже на ощупь. Не может он быть так же слеп, как слепой Цирротаума, — такой огромный мир…

Слепой Цирротаума светится, оставаясь в своей темноте, он светится, не видя своего света. Он вспыхивает пламенем, которое для него похоже на черную ночь — на такую же черную ночь, как отсутствие пламени. На такую же ночь, как ночь. На такую же ночь, как день. На такую же ночь, как весь этот океан, в котором живет слепой Цирротаума.

Живет и светится. Может, у кого-нибудь есть глаза.

Рыба Тонкинский Апогон имеет три фонаря, но все они где-то у Апогона в желудке, и свет их направлен внутрь Апогона, как будто Апогон, как древний философ, стремится познать самого себя. Вокруг темно, а он познает себя — вернее, не хочет ни с кем делиться светом. А Цирротаума светится. Слепой, он светится в надежде, что у кого-нибудь есть глаза.

Он не только светится пламенем, он светится насквозь, он прозрачен. Чтоб никому не мешать смотреть, не загораживать мир своей особой, не лезть в глаза тем, у кого, может быть, есть глаза.

Другие готовы загородить собой целый мир, а сами не светятся. Сами они похожи на черную ночь. А когда их много, тогда вокруг такая черная ночь… Такая же черная ночь, как вокруг слепого Цирротаумы.

Ночь вокруг слепого Цирротаумы, и в этой ночи он светится. Никогда не видавший света и никогда не увидящий света, он светится, светится… Может быть, в этом мире у кого-нибудь есть глаза…

Салангана

Не верьте сказкам про летучих мышей! Не верьте ни одной сказке про летучих мышей! Разумеется, кроме той сказки, которую я собираюсь вам рассказать, потому что это очень правдивая сказка.

Мне вы можете не поверить, но у меня есть друг, Пещерный Крылан, и он-то лучше нас с вами знает летучих мышей, потому что сам принадлежит к этому прекрасному племени. Прекрасному, но вместе с тем несчастному племени, потому что его удивительная способность летать окончательно испортила ему репутацию.[86]

— Если летаешь, надо быть птицей, — вздыхает мой друг Пещерный Крылан и рассказывает мне об удивительной птице Салангане.

Салангана — родственная душа, она, подобно моему другу, обладает редкой способностью эхолокации и потому свободно ориентируется в темноте. Но даже в темноте она сохраняет свою привлекательность, потому что она птица, а не летучая мышь. И ее не пугает рев моря и свирепые морские валы, она смело проходит сквозь пену волн и выходит из пены, как богиня красоты: такая же недоступная и прекрасная.

Пещерный Крылан может часами говорить об удивительной птице Салангане. Салангана — это его мечта, с которой ему до сих пор не пришлось встретиться. Каждую ночь он вылетает из своей пещеры в надежде встретиться со своей мечтой и до самого рассвета ищет ее, собирая эхо из разных мест, как это делают те, кто обладает способностью эхолокации.

Эхолокация дает возможность особенно остро почувствовать красоту. Эхо от старого пня совсем не то, что эхо от цветущей магнолии, а эхо чужой скалы не сравнится с эхом родной скалы, хоть на глаз их не отличить и на ощупь не отличить — их можно отличить лишь при помощи эхолокации.

— Ее эхо я узнаю среди тысяч других, — говорит мой друг, имея в виду птицу Салангану. — Только она, Салангана, вряд ли ко мне прилетит, вряд ли ей понравится мое эхо…

Что значит — не понравится? Ведь и ей, Салангане, нужен друг. Пусть у нее все есть: и красота, и стремительность, и способность ориентироваться среди ночи, — но ей нужен друг, способный защитить ее кров.[87]

Вот почему мой друг ищет свою мечту: он хочет взять ее под защиту. Оказывается, есть такие мечты, которые нужно брать под защиту, иначе они совсем пропадут. У скольких мечтателей были прекрасные мечты, которые с годами исчезли, а почему? Потому что их некому было взять под защиту.

Мой добрый друг, такой же добрый, как все его летучее племя, каждую ночь вылетает из пещеры и посылает звуки во все концы, чтобы они возвратились к нему эхом, и не просто эхом, а эхом его мечты. Услышать эхо своей мечты — вот в чем главная цель эхолокации.

— Са-лан-га-на! Ты слы-шишь ме-ня, Са-лан-га-на?

Нет, она его не слышит. Потому что когда он вылетает из своей пещеры, она, Салангана, влетает в нее.

Вот ведь как в жизни бывает! Оказывается, они живут в одной пещере, но не могут встретиться, потому что она живет здесь ночью, а он — днем. И может быть, она тоже ищет его, доброго и отважного Крылана, чтоб он защитил ее гнездышко, прилепленное здесь же, в пещере, к стене, но когда она прилетает, он уже улетает…

А что вы думаете? Ведь не только мы ищем свою мечту, но и мечта наша ищет нас, только далеко не всегда находит. И даже когда мы перестаем ее искать, она все равно ищет нас и зовет…

В тишине, если хорошенько прислушаться, можно услышать, как парят над нами наши мечты, и уловить эхо той мечты, которая больше других нуждается в нашей защите.

Дороги, которые мы выбираем

Дороги, которые мы выбираем

(трактат)

Дороги, которые мы выбираем, следует отличать от дорог, которые выбирают нас. Иногда мы только еще раздумываем, какую бы выбрать дорогу, а дорога уже выбрала нас и ведет, и влечет по себе, к своей собственной, а вовсе не к нашей цели. И мы спохватываемся, увидев эту цель — цель, которую мы не ставили перед собой, которую поставила перед нами наша (нет, не наша!) дорога. Когда Ложноскорпион — этакое мелкое, совершенно ничтожное существо из паукообразных — ухватывает крупный кусок, тут же выясняется вся ложность его положения: не Ложноскорпион уносит кусок, а кусок уносит Ложноскорпиона. Надо учитывать свои возможности: Ложноскорпион настолько мал, что для него даже муха — крупный кусок. Но он упорно держится за этот кусок: с одной стороны, жалко упустить кусок, а с другой, себя упустить с такой высоты — жалко. Так и уносит Ложноскорпиона этот крупный кусок — от дома, от семьи, от приятелей и знакомых… Из всего, что ему было дорого, остается у него только крупный кусок.

Так всегда бывает, когда погонишься за крупным куском: унесет тебя этот кусок, назад не вернешься.[88]

Об этом не нужно забывать, выбирая себе в жизни дорогу. Нужно внимательно следить, чтобы выбранная нами дорога не утащила куда-нибудь нас, чтобы выбрать в жизни истинную дорогу. А это не так просто — выбрать истинную дорогу. Ложный Горный Тритон летом живет в воде, а зимой на суше, в то время как Ложный Красный Тритон летом живет на суше, а зимой в воде. Так где же истина? Ложная Жаба Биброна вообще не живет в воде и, возможно, считает, что нашла истину, потому что ей не приходится выбирать между водой и сушей. Легче всего искать истину, когда не приходится выбирать, но найти истину в этом случае особенно трудно.

Рыбе Трубе не приходится выбирать. Она родилась в воде, и родители ее, и деды, и прадеды жили и умирали в воде. А она никак не может к воде приспособиться. Дышать-то она дышит, но ведь это еще не все. Надо как-то двигаться, продвигаться. А вот это никак не получается у рыбы Трубы. Говорят, у нее не хватает гибкости.

Что и говорить, гибкости у рыбы Трубы маловато. Да и откуда возьмешь ее при такой большой голове и таком маленьком хвосте, соединенных трубкой, которую только условно можно считать туловищем? Несгибаемая трубка — вот туловище рыбы Трубы. А при такой несгибаемости — попробуй-ка продвигаться…

Грустно это, и рыба Труба все чаще подумывает, не перебраться ли ей из моря в какие-нибудь другие места. Многие из тех, что жили когда-то в морях, переселились на сушу и живут до сих пор, не жалуются… А может, жалуются? Может, и они не смогли приспособиться, как рыба Труба, может, и у них там на суше не хватает гибкости или еще чего-нибудь не хватает?

Конечно, проще всего замкнуться в своей стихии. Живущий, к примеру, в воде редко вспоминает о небе: для него вода — и земля под ногами, и небо над головой. И весь его мир ограничен водной поверхностью, хотя этого можно не замечать. Потому что вода переходит в воздух, а воздух переходит в небо, а небо переходит в безграничную даль. Свой мир незаметно переходит в чужой — в мир сухой синевы и сухих звезд, которые светятся, как глубоководные рыбы. Но зачем рыбе этот сухой мир? Рыбе нужно побольше воды, чтобы поглубже нырнуть или подняться к самой поверхности — и поплыть куда-нибудь, подальше от берегов, от всех берегов, земных и небесных… Рыбе нужно побольше воды, и ни к чему ей земля и небо…

Так почему же Кефаль так боится их потерять?

Кефаль ловят, устилая воду рогожами, отделяя воду от неба, отбирая у рыбы этот чужой и не нужный ей мир… И тогда Кефаль сама бежит в этот мир: выпрыгивает из воды на рогожи.

Странная рыба Кефаль: у нее отбирают вроде бы ей не нужное, но в том-то и дело, что в природе нет ненужных вещей. И когда мы живем в воде, нам нужны земля и небо, а когда живем на земле — нам нужны небо и вода. И даже когда мы парим в небе, нам нужны земля и вода, мы не можем окончательно от них оторваться.

Птичка Оляпка из отряда воробьиных вроде бы и оседлая птичка, а вот освоила все виды передвижения. Она может и походить, и полетать, и поплавать, и даже пройтись по дну, что для птицы, согласитесь, выглядит дико. Не каждая птица станет путешествовать по дну речки… Но, опять-таки согласитесь, есть особая прелесть в том, чтобы путешествовать по дну речки и при этом не считать себя утонувшим, а считать себя путешествующим. Оляпка считает себя путешествующей…

Вот она идет по дну стремительной горной речки, идет не спеша — это речка мчится стремительно. Речка мчится мимо Оляпки, и над Оляпкой, и под Оляпкой, речка мчится со всех сторон у Оляпки, и Оляпке кажется, что мчится Оляпка, такое создается у нее впечатление. Можно обойти весь свет, а можно стоять на месте, чтобы весь свет обошел тебя…

А жизнь? Ведь и она проносится, когда мы стоим на месте. Она мчится стремительно, даже если мы прочно сидим на дне. Чем прочнее мы сидим на дне, тем стремительней жизнь проносится мимо нас, хотя нам кажется, что мы живем, — такое создается у нас впечатление.[89]

Впрочем, не каждому удается опуститься на дно. Пеликану, например, это не удается.

Пеликан — водоплавающая птица, и он плавает по водной поверхности, но не потому, что он умеет плавать, а потому, что он не умеет утонуть. Он ухитрился так сбросить вес, что это совсем не коснулось его объема. Поэтому он держится на поверхности, как пустая бочка, но нырнуть у него не получается. За него ныряет Баклан.

Да, Баклан большой мастер нырять, а вот на поверхности держится хуже. И чтоб удержаться на поверхности, он частенько садится на спину Пеликана, и они плавают вдвоем, по-соседски. А если Пеликану понадобится нырнуть за рыбкой — будьте уверены, Баклан сделает это за него в лучшем виде…

Так какая же дорога лучше: дорога в глубину или дорога на поверхности? На этот вопрос лучше других мог бы ответить Омосудис, представитель глубоководных рыб.

Хотя Омосудис считается глубоководным, но он не сразу достигает своей глубины, а вначале долго плавает на поверхности. В начале жизни, когда Омосудис ни до чего серьезного не дорос, он возмещает недостаток своего роста стремлением держаться повыше. И, конечно, расплачивается за это поверхностностью. Легковесность всегда приводит к поверхностности, но через это надо пройти. И, пройдя через это, Омосудис уходит вглубь, в толщу океана, взваливая на себя метры, десятки метров, километры воды. Омосудис поднимает на себя океан.

Невероятно? А разве вы не поднимаете на себя океан? А ваши друзья и знакомые? Все мы поднимаем на себя океан, когда уходим в глубину, а не стремимся держаться на поверхности.

Так считают глубоководные рыбы. Они выбирают единственную дорогу — в глубину. Но, может быть, это потому, что природа не снабдила их крыльями, чтобы подняться к звездам? Дорога к звездам — прекрасная дорога, это могли бы подтвердить многие птицы, ежедневно отправляющиеся в полет.

Не так это просто — отправиться в дальний полет. Перелетные птицы специально жиреют перед дальним полетом: чтобы иметь запас на дорогу, чтобы крыльям хватало сил. А домашние птицы — те жиреют просто так, без полета. Для чего они жиреют? Этого не знают домашние птицы. Они знают одно: жиреть вредно. Кто жиреет, тот долго не живет.

А как же птицы, которые жиреют перед дальним полетом? Почему для них не вредно жиреть?

Потому что для птицы не вредно жиреть. Для птицы вредно жиреть без полета. Для нее вредно жить без полета. Кто живет без полета, тот долго не живет.[90]

Правда, полет тоже разный бывает. Иногда для полета не обязательно отрываться от земли. Почему Болотная Курочка редко отрывается от земли? Потому что у нее на земле хватает работы. Болотная Курочка принадлежит к семейству пастушков, она всю жизнь пасет чужие стада (своего стада она не имеет). Вон там, на опушке, пасется стадо коров — возле леса, большого стада деревьев. А там, дальше, — поле, стада пшеницы, а еще дальше — город, стадо домов… И все это нужно пасти, когда ж тут летать? Конечно, иной раз поднимешься, чтоб попасти стада облаков, облакам ведь тоже трудно без пастушка — того и гляди на землю прольются. Всем трудно без пастушка, поэтому Болотная Курочка редко позволяет себе летать. Но кто осмелится сказать, что она живет без полета?

Вот кто по-настоящему живет без полета — это тараканы. Если б даже они умели летать, они бы вряд ли приняли такое решение. Тут очень многое зависит от решения. Вы заметили, что тараканы редко появляются в одиночку? А почему?

Тараканы предпочитают не ходить в одиночку, потому что так им легче принять решение. А ведь решать нужно все время, на каждом шагу: куда сделать шаг — направо или налево? Мир такой огромный, и столько в нем разных дорог, которые нужно выбирать таракану! Другое дело, когда он не один, тут уже дорога сама собой выбирается. Пойти направо? Как все! Пойти налево? Как все! Главное — делать то же, что все, и тогда совсем не трудно принять решение.

К сожалению, не все решения принимаются правильно, об этом свидетельствует статистика смертности тараканов.[91] Но тут уж такое дело — смерти не избежишь. Таракан знает: смерти не избежишь, но когда нужно что-то решать, тут важно не смерти избежать, а ответственности.

Кстати, Молох, прекрасно представляющий не только семейство Агам, но и, можно смело сказать, весь подотряд ящериц, имеет очень высокое понятие об ответственности — причем не только за выбранную дорогу, а и за то, что ты в эту дорогу с собой несешь.

Сидит Молох у муравьиной тропки и слизывает с нее муравьев. Одного, второго, третьего… А почему четвертого нет? Потому что тот имеет при себе ношу. Потому что трудится муравей.

Сидит Молох у муравьиной тропки, как надсмотрщик над работами, как распорядитель работ. Пятого пропустит, шестого пропустит, а седьмого — стоп! Нечего болтаться без дела!

Сидит Молох у муравьиной тропки, и, кто не работает, того ест. Что ты несешь, муравей? Ничего? Ну так и нечего тебе отправляться в дорогу.

Шагай и трудись, трудись и шагай!.. Моллюску Лопатоногу нога, представьте себе, заменяет лопату. И он не бросит лопату, он крепко держит лопату, потому что и его держит лопата, его единственная нога.

И пока бьется сердце, он не бросит лопату, а пока он не бросит лопату, сердце его не остановится. Потому что сердце Лопатоногу заменяет та же лопата, все та же лопата, его единственная нога!

Вот кто по-настоящему снаряжен в дорогу: тот, у кого нога — и сердце, и лопата![92] И это-то и есть настоящая ответственность за избранный путь.

Хотя есть и еще одна очень важная вещь, без которой никак нельзя обойтись в дороге. Посмотрите, как снаряжен в дорогу Горный Баран.

Ходит Баран по горам, закинув на спину рога, как альпинист с рюкзаком. Чем выше в горы поднимается, тем большие на себе тащит рога. И все удивляются: зачем он носит на себе эту тяжесть?

Одни говорят:

— Это у него рога для равновесия. Когда прыгаешь по горам, очень трудно сохранить равновесие. Вот он и балансирует. Рогами.

Другие говорят:

— Это чтоб не так больно падать. Упадешь на рога, они спружинят, а тебе ничего. Чем больше рога, тем удобнее на них падать.

Третьи говорят:

— Рога — это для самозащиты. Встретишь другого барана с рогами, как тут обойтись без рогов? А так: встретились, стукнулись, разошлись — и никому не обидно.

Каждое объяснение по-своему справедливо. И для самозащиты, и для равновесия, и чтоб не так больно падать, для всего этого нужны рога, тут без рогов не обойтись. Но давайте послушаем самого Барана:

— Я хожу с рогами, потому что мне так легче дышать, — говорит Баран. — Нет, не потому, что я дышу рогами, я дышу легкими. Но по организму кислород у меня разносится кровью. Мне нужно много крови, чтобы разносить кислород,[93] а кровь у меня вырабатывается в костном мозгу, значит, мне нужно много мозгов, понимаете? Вот эти самые мозги у меня в рогах. Когда поднимаешься в гору, где трудно дышать, хорошо иметь с собой запасы мозгов. Чем выше поднимаешься, тем больше нужно иметь мозгов.

Вот они какие, бараньи рога! Куда до них альпинистским рюкзакам с их предметами первой необходимости, ведь мозги — это, в сущности, самая первая необходимость. Вот о чем нужно помнить, вот о чем нельзя забывать, когда отправляешься в дорогу.

Если, конечно, относиться к избранному пути со всей ответственностью. Там, где нет ответственности, все пути кончаются, как правило, печально. И тот, кто забирается высоко, опускается в результате низко, совершая свой полет лишь в одном направлении: сверху вниз. Именно это обстоятельство подчеркивала Летучая Собака, излагая Белке Летяге свои собственные жизненные наблюдения.

Летучая Собака не была в полном смысле собакой. Вернее, она не была ни в каком смысле собакой, она была настоящей летучей мышью, хотя летучая мышь — тоже не настоящая мышь. Потому что настоящие мыши не летают, а если мышь летает, значит, она не настоящая, а летучая мышь. Настоящая летучая мышь, которую, если она достаточно велика, можно назвать и Летучей Собакой.[94]

А Белка Летяга не была в полном смысле белкой, хотя ее нередко путали с белкой. Она была не из семейства белок, а из семейства летяг. У них, у летяг, между передними и задними ногами натянуто что-то вроде крыльев. Такие перепонки, которые так хорошо натягиваются, что дают возможность Летяге перелетать с одного дерева на другое.

— Каждый хочет летать, — излагала свои наблюдения Летучая Собака. — Даже те, которые не умеют летать, и те норовят полетать. Ты, конечно, Летяга, не обижайся. Я знала одну змею, которая прекрасно ползала, ну просто все восхищались, как она замечательно ползала, но ей, представь себе, захотелось летать. И теперь она летает, но как? Заберется на высокое дерево и — летит вниз. Не вверх, а вниз, что ты на это скажешь? Нет, Летяга, летать нужно так, чтобы подниматься вверх, а не опускаться все ниже и ниже. А если тебя поднимает только ползанье, как эту змею, когда она заползает на дерево, тогда не летай, а ползи…[95]

— Разве я ползаю? — обиделась Летяга, приняв это замечание на свой счет. — Я, можно сказать, бегаю, а также прыгаю.

— Вот и прыгай себе на здоровье. Так нет же, некоторые, вместо того чтобы прыгать себе на здоровье, пытаются летать. Ты знаешь Леопардовую Лягушку? Нет, она не родственница Леопарда, но если б она потренировалась, она бы, возможно, научилась прыгать, как Леопард. Так нет же, она не захотела прыгать, как Леопард. Она пристрастилась летать: заберется на дерево и — летит, опускаясь все ниже и ниже.

— Я стараюсь не опускаться, — сказала Летяга. — Я почти никогда не опускаюсь на землю, а только перелетаю с дерева на дерево.

— И все время на одном уровне? Это мне напоминает Летучую Рыбу. Она вылетит из воды, поднимется метра на полтора, а потом опять шлепнется в воду. А зачем, спрашивается? Если ты рыба, ты должна плавать, потому что лучше тебя этого никто не сделает. А если все рыбы начнут летать, кто же у нас будет плавать? Тем более что так, как птица, ты все равно не полетишь.

— У нас на дереве живет птица, — сказала Летяга. — Она почти не бывает дома: все летает, летает…

— Вот видишь, она летает. И при этом, заметь, вверх, а не вниз. Потому что у нее крылья такие, как у меня…

— У нее не такие, — сказала Летяга. — У нее крылья с перьями, а у тебя вовсе не крылья.

— Ну хорошо. Допустим, у меня руки. Но они все равно что крылья.

— Нет, не все равно. Птицы крылатые, а ты всего-навсего рукокрылая.

— Да, я рукокрылая, — гордо сказала Летучая Собака. — Крылья — это дело моих рук, поэтому меня называют рукокрылой. Ты думаешь, каждого назовут рукокрылым? Далеко не каждого.

— Но птицей тебя не назовут…

Летяга задела больную струну. Была у Летучей Собаки одна больная струна, и вот Летяга ее задела.

— Да, птицей меня не называют, — печально зазвенела Собака на этой струне. — Меня называют Летучей Собакой, Летучей Лисицей, Летучей Мышью, но Летучей Птицей меня не называют, хотя я сама проложила себе дорогу в небо и мои крылья — это дело моих собственных рук.

Бесспорно, Летучей Собаке удалось добиться большего, чем какой-нибудь Летающей Лягушке, хотя лягушки появились на свет даже раньше птиц и раньше птиц пытались покорить небо. И они прыгали, пытаясь допрыгнуть до неба, несмотря на то, что до неба очень трудно допрыгнуть с земли. Земноводные, они хотели освоить третью стихию так, чтобы сохранить за собой и первую, и вторую, они хотели допрыгнуть до неба, не упрыгнув далеко от земли. Поэтому у них не выросли крылья, и они как были, так и остались земноводными, пусть даже иногда Летающими Лягушками, которые умеют летать только сверху вниз — так, чтобы каждый полет возвращал их на землю.

Так часто высшие становятся низшими, а низшие становятся высшими — все зависит от дорог, которые мы выбираем.

Вспомним дриопитеков. Дриопитеки жили очень давно, но давайте все же постараемся их вспомнить.

Дриопитеки, а иначе говоря — древесные обезьяны, были высшими среди обезьян, что по тем временам было немало. Природа в своем постоянном усовершенствовании как раз дошла до обезьяны и, созерцая творение своих рук, радовалась ему и грустила, что ничего лучшего ей уже не создать. Да и какую фантазию нужно иметь, чтобы — по тем временам — создать что-то лучшее обезьяны?

Созерцая свое высшее творение, природа с удивлением отмечала, что дриопитеки, высшие среди обезьян, делятся в свою очередь на высших и низших. Это, впрочем, было естественно, и, поселяя их на деревьях, природа могла бы заранее предугадать, что одни из них будут повыше, а другие — пониже.

Самые проворные поспешили забраться наверх и там поселились, прыгая по вершинам. А те, что остались внизу, держались поближе к земле и даже временами сходили с деревьев на землю. И вот что получилось из этого. Высшие дриопитеки прыгали по вершинам, выше которых прыгать уже было некуда, и это, с прискорбием нужно отметить, тормозило эволюционный процесс. А низшие — ходили по низам и даже иногда спускались на землю. Конечно, они не умели ходить по земле и по пути хватались за каждую палку, но, естественно, не в силу своей агрессивности, а в силу привычки хвататься за ветки у себя на деревьях. Все думали, что обезьяна взяла в руки палку, но это было не так: она только хотела ухватиться за ветку, потому что не научилась еще ходить по земле.

А когда она научилась… Вот теперь природа могла по-настоящему удивиться, потому что у нее на глазах низшие стали высшими, а высшие — низшими. Низшие дриопитеки поднялись до человека, а высшие, которым некуда было подниматься, потому что они и без того достигли вершин, так навсегда и остались обезьянами.

Вот что означают для нас дороги, которые мы выбираем. Они помогают стать человеком — в том случае, конечно, если мы выполняем следующие условия:

— выбираем себе дорогу, не гонясь за крупным куском (печальный пример Ложноскорпиона);

— ищем истинную дорогу не там, где она легче ищется и трудней находится, а там, где ее искать труднее, зато легче найти (вопреки опыту Жабы Биброны и всей ее ложной компании);

— не считаем нужным только то, что нужно нам, отметая то, что лично нам как будто не нужно. Как странной рыбе Кефали нужны и небо, и земля, так и нам нужны и море, и небо, и вся вселенная;

— не допускаем, чтобы жизнь проносилась мимо нас, как река, которая течет мимо Оляпки (и над Оляпкой, и под Оляпкой);

— учтя пример Баклана и Пеликана, знаем, что в дороге очень важная вещь — взаимовыручка;

— не боимся поднять на себя океан, как глубоководная рыба Омосудис;

— помним опыт домашних птиц: кто живет без полета, тот долго не живет;

— не полагаемся на других, как таракан, и не боимся сами принять решение;

— задаем себе вопрос Молоха: что ты с собой несешь? Если ничего не несешь, нечего пускаться в дорогу;

— не стремимся во что бы то ни стало забраться повыше. Помним, что Летающие Лягушки летают только вниз, а дриопитеки, сидя на своих вершинах, так навсегда и остались обезьянами.

Гипотеза о возникновении жизни

По одной из гипотез жизнь на Землю была занесена метеоритами.

Это была маленькая, микроскопическая жизнь, которую и сейчас можно обнаружить на странствующих в пространстве метеоритах.

И вот эта незаметная жизнь выросла в огромную, необъятную жизнь двух миров — растительного и животного.

Растения крепко держатся за землю, словно боятся, что ее у них отберут и опять начнется это бесплодное, бессмысленное существование в космосе. Микроскопическое существование, несмотря на беспредельный космический простор. Простор большой, а существование — микроскопическое.

Поэтому растения лишь в редких случаях решаются путешествовать по земле: они боятся, что в дороге у них, чего доброго, украдут Землю.

А животные — не боятся.

Животные — потомственные бродяги, они помнят, как их предки странствовали в пространствах вселенной, и точно так же странствуют, бегают по земле. По ее полям, лесам, по морям и океанам, по селам и городам… Вечные странники, они не сидят на месте, они бы не усидели и на Земле, а побрели бы от нее в бесконечные дали вселенной…

Их приходится удерживать силой. Силой земного притяжения.

Но вот птиц — тех даже силой нелегко удержать. Они рассказывают своим птенцам сказку о далекой планете птиц, и птенцы, едва вылупившись, уже порываются лететь.

А куда лететь? Об этом не говорится в сказке.

И птицы летят, куда несут их крылья, надеясь, что крылья их унесут далеко. И каждый раз, улетая, они прощаются с Землей навсегда, и Земля возвращает их силой своего притяжения.

Потому что как ни притягательна сказка, а из жизни не улетишь. В жизнь можно прилететь — из сказки, из мечты или откуда-нибудь со звезд, как утверждает гипотеза.

Может быть, ошибочная гипотеза, но она многое объясняет.

Объясняет, почему растения зарываются в землю, почему животные бегают по земле и почему птицы летают. Она объясняет, почему мы, бродяги, всё стремимся в какую-то даль и вечно ищем какую-то сказку…

Как далеко уводят порой гипотезы!

Одна из них привела нас на землю.

Почему черепахи так долго живут

Черепахи живут очень долго, хотя многое сокращает им жизнь. Им сокращает жизнь и время, и стихийные бедствия, и даже соседи их, нечерепахи. Почему же черепахи живут так долго — по двести лет?

Может быть, они просто не замечают течения времени? Может быть, панцири их защищают от времени, которое скользит по ним, не оставляя следов? Но нет, время проходит для них не бесследно, и двести лет пролетают, как один миг, — как сто лет для орла, как тридцать лет для быка и как один день для бабочки-поденки…

Почему же черепаха живет так долго? Может быть, она никуда не спешит? Нет, она спешит, хотя многие этого не замечают.

Средняя улитка развивает скорость до сорока пяти километров в год. Средняя черепаха развивает скорость до сорока пяти километров в месяц. И когда черепаха на полном скаку проносится мимо улитки, улитка думает: «Ох, лихачи, лихачи! Вечно они превышают!»

Все превышают. Черепаха превышает до сорока пяти километров в месяц. Лошадь превышает до сорока пяти километров в час. Человек превышает до сорока пяти километров в минуту. Все превышают скорость, все куда-то спешат, одна улитка никуда не спешит и ничего никогда не превышает.

Улитка не спешит, но она как раз и недолго живет. Всей ее жизни на какие-то сто километров. А черепаха спешит, очень спешит…

Почему же так долго живут черепахи?

Их спасает не панцирь, который носят они не снимая, и не камни, под которыми они находят приют. Ничто, ничто на свете их не спасает. Их спасают Черепаховы острова.

Есть на свете Галапагосские острова, Черепаховы острова (так их можно называть в переводе с галапагосского). И на этих Черепаховых островах водились когда-то исполинские черепахи (галапагосы). Это было царство галапагосов, королевство галапагосов, мечта всех на свете галапагосов, а иначе говоря — черепах.

Но зачем говорить иначе, если каждая черепаха, простая, незаметная черепаха становится исполинским галапагосом, лишь только попадает на Галапагосовы, на Черепаховы острова? Об этом знают все черепахи на свете, в это верят все черепахи на свете, и поэтому они так спешат. И они плывут, и ползут, и как могут спешат на Галапагосские острова, где когда-то водились исполинские черепахи.

Когда-то водились. А теперь их нет, потому что острова со всех сторон окружены океаном, а у галапагосов не было своих кораблей, и им некуда было спастись от стихийных и нестихийных бедствий…

Кончилось царство галапагосов, кончилось королевство галапагосов, но мечта галапагосов не кончилась.

Вот почему так долго живут черепахи: они помнят, что на свете есть Черепаховы острова, и они идут к ним, плывут и ползут — в царство, которого больше нет, в королевство, которого больше нет… А чтобы дойти до того, чего нет, нужно жить очень и очень долго.[96]

Как управлять инстинктами

Муравьи не умеют плавать и не любят переходить вброд, потому что нигде для них не бывает достаточно мелко. Там, где пчеле по пояс, муравью с головой. Там, где жуку по колено, муравью с головой. А когда всюду с головой, приходится высоко держать голову.

Однако дело не только в том, чтобы высоко держать голову, нужно еще и работать головой. Думать, как говорят у людей, а у муравьев — умело использовать инстинкты. А то включишь инстинкт нападения вместо инстинкта защиты — тут тебе и конец.

Муравей большой специалист по части своих инстинктов. Вот однажды был случай: отправился он в путешествие, а на пути у него бразильская река Парагиби. Остановился Муравей, стал прикидывать: какой пустить в ход инстинкт?

Инстинкт движения по прямой — так ведь утонешь в два счета.

Инстинкт обходного движения, — пожалуй, речку не обойдешь.

А тут еще другие инстинкты голос подают:

— Никуда не ходи, Муравей, чего тебе на том берегу? Оставайся здесь, пообедай, поужинай, заведи семью…

Ну, это самые низменные инстинкты.

— Все это не подходит! — решает Муравей и включает инстинкт туннеля. И полтора километра прокапывает под рекой, чтобы попасть на тот берег, который (с точки зрения низменных инстинктов) мало чем отличается от этого.

Но он отличается, если присмотреться к нему, он отличается — ведь недаром Муравей так туда рвется, недаром под землей и под водой трудится — без обеда, без ужина, без семьи…

Розовая Чайка

Все птицы зимой улетают на юг, а Розовая Чайка улетает на север. Некоторые считают, что она сбилась с пути, как эти кулички, которых относит ветром до самого полюса. Слабосильные кулички покоряются любому движению ветра, а когда вот так покоряешься, то сколько б ни летел на юг, все равно окажешься на Северном полюсе.

Но Розовая Чайка не покоряется ветру, она знает, куда летит. Что толку улетать от зимы на юг — после лета и опять к лету? После летнего тепла хочется зимнего холода, как хочется лета после зимы, как хочется дня после ночи, как хочется птице земли после неба и неба после земли.

Вы так думаете? А как же тогда привычка?

Например, Полярная Крачка каждый год улетает на юг, но этот юг мало чем отличается от севера. Вылетает Крачка из Арктики, а прилетает зимовать в Антарктику. Ну скажите, пожалуйста: какая разница, где зимовать — в Арктике или в Антарктике?

Когда летишь на юг, важно вовремя остановиться. Например, где-нибудь в Африке. Поближе к тропикам, где солнце стоит высоко. А если все время лететь на юг, лететь и лететь на юг, то можно залететь на такой юг, который будет все равно что твой север.

Но Полярная Крачка не знает середины. Той самой середины, которая находится в тропиках, не знает Полярная Крачка. Она так считает: если уж север, так север, а если уж юг, так юг. У самого полюса.

И ведь не близкий свет — почти двадцать тысяч километров. Туда двадцать тысяч километров, да потом обратно двадцать тысяч километров. Зачем? Чтоб поменять свою родную зиму на чужую, но такую же холодную?

Что на холодную — это да, а что на зиму — это неверно. Потому что когда здесь, на севере, зима, там, на юге, естественно, лето. Пусть холодное, пусть антарктическое, но все-таки лето. Вот к этому лету и летит Полярная Крачка от своей зимы.

Она ведь родилась почти у самого полюса и не привыкла к жаркому лету. Ей подавай лето похолодней, со стужами, морозами, пронизывающими ветрами. Лето, которое почти не отличается от зимы… Вот что значит привычка.

А Розовая Чайка летит к полюсу зимовать, преодолевая привычку к теплому лету. Зачем это ей нужно? Разве на земле уже больше негде зимовать?

Живет на юге розовая птица Фламинго, которую никогда не видели среди белых снегов, а она бы так хорошо выглядела среди белых снегов, гораздо лучше, чем посреди разноцветного юга. Но птица Фламинго перелетает с юга на юг, у нее привычка перелетать только с юга на юг, и она не хочет быть украшением севера.

Никто не хочет быть украшением севера, даже те, которые никак не могут быть украшением юга.

А ведь северу нужно совсем немного. Достаточно к белому добавить чуточку розового, и потеплеет этот холодный цвет, и в нем появится что-то живое. Главное, чтоб появилось что-то живое… А вот оно, кстати, и появилось.

— Привет тебе, Розовая Чайка! С прибытием!

Самый дальний поход

Гусеницы походного шелкопряда выступают в поход в строгом порядке. Каждый видит только идущего впереди и держится за идущего впереди, чтобы не сбиться с пути — что очень важно в походе.

Но если случится какой-нибудь поворот и последний окажется впереди первого, то первый тут же ухватится за него и уже не будет чувствовать себя первым. И они будут ходить по кругу, бесконечно долго ходить по кругу, потому что будут среди них и вторые, и пятые, и десятые, но не будет первого, который смог бы их куда-нибудь повести. И это будет их самый дальний поход, потому что самый дальний поход — это, как известно, поход по кругу.

Общественный транспорт

Когда нет своего транспорта, приходится ездить в общем.

— Скажите, вы не знаете, куда нас несет ветер? — спросила Цикада у жучка Короеда, которого ветер нес рядом с ней.

— Понятия не имею. А почему, собственно, вас это интересует? Разве вам не безразлично, куда лететь?

— Оно-то безразлично, — сказал третий сосед, жук Навозник. — А все-таки выбираешь, где лучше.

— Вам, конечно, — сказала Цикада. — Вам все равно, куда ни лететь. А я оставила дома семью…

Ветер мчал их так, что свистело в ушах, и пассажиры покачивались в такт движению ветра.

— Я тоже оставил семью, — сказал жучок Короед. — Сейчас многие оставляют семью.

— А что делать? — сказал жук Навозник. — Приходится оставлять. Ведь всегда выбираешь, где лучше.

А внизу мелькали норки, ульи и муравейники, знакомая и привычная жизнь насекомых. Проползла гусеница, похожая на железнодорожный состав.

Три пассажира вздохнули, и жук Навозник сказал: — Да, такая жизнь… Никогда не знаешь, куда тебя занесет ветер…

Два метода

Водомерка совсем не умеет плавать, хотя живет постоянно в воде. Собственно, живет она не в воде, а на воде, на самой ее поверхности. И Водомерка скользит по этой поверхности, меряя воду не вглубь, а вширь, и умудряясь не замочить ног и не замутить водной глади. Потому что если замочишь ноги — беда, и если замутишь воду — беда, и если чуть-чуть углубишься — тоже беда. А чтоб не было беды — лучше всего скользить по поверхности.

Впрочем, и по поверхности можно скользить по-разному: ведь поверхность-то имеет две стороны.

Водяной Жук бегает по водной поверхности снизу, как муха по потолку. Это очень удобно: и пол под ногами, и одновременно крыша над головой. И дождь не намочит, — конечно, если из воды не высовываться…

Скользить, чтоб не высовываться, и скользить, чтоб не углубляться, — вот два метода, которые помогают держаться на поверхности водомеркам и водяным жукам.[97]

Птица Кеклик

Кеклик не любит витать, как другие птицы. Сколько ни витай в облаках, а кормиться вернешься на землю. И пока там витаешь, на земле все лучшее скормят другим.

Кеклик не любит оставлять землю, потому что кормится он на земле. Но, как всякой птице, ему нужна высота. А что такое соединение земли с высотой?

Это горы.

Кеклик живет в горах. Кеклику горы заменяют небо. С камешка на камешек, с уступа на уступ…

Это он так кормится: поднимаясь все выше и выше.

Другие кормятся, опускаясь на землю с небес, а Кеклик кормится, поднимаясь все выше и выше. Он никогда не кормится, опускаясь с горы, а всегда — только поднимаясь.

Большое искусство — кормиться так, чтоб не опускаться до этого, а, наоборот, подниматься. На это способен лишь тот, кому небо заменяют земные вершины, по которым шагаешь с уступа на уступ, от подножного завтрака возвышая себя до обеда.

Скальные морские ежи

Входя, не забывайте о выходе. Не следуйте примеру некоторых морских ежей.

Некоторые морские ежи входят в свое жилище, забывая, что им придется из него выходить. И они живут, ни в чем себе не отказывая, тем более что все это им само плывет в рот.

В такой ситуации, конечно, толстеешь. До того растолстеешь, что потом не пролезешь в дверь. И когда приходит пора выходить, морские ежи начинают сетовать и роптать на судьбу, которая не оставила им выхода… Но разве судьба не оставила им выхода? Судьба дала им выход, когда давала вход. А они, помня о входе, забыли о выходе.

И теперь они мечутся, морские ежи: «Где выход? Нет выхода!»

И жилище их превращается в то, о чем даже грустно сказать. И неудобно сказать, не сняв шляпы.[98]

На пути к океану

Маленькая рыбка Анабас живет далеко от морей, она живет — даже стыдно сказать — в болоте. Конечно, мало приятного, и рыбка Анабас все мечтает перебраться в какие-нибудь другие места. В Тихий океан. Или хотя бы в Атлантический. Ого, рыбка Анабас знает, куда ей лучше всего переселиться. Она назубок знает все океаны, какие только есть на земле. И она твердо решила: пусть только придет время, она обязательно переселится в океан.

И время приходит, болото ее начинает высыхать, и теперь не то что в океан, а вообще никуда не поплывешь — до того сухо становится в этом болоте.

Приходится ползти: прямо по суше, но это ничего, это не страшно, если ползешь в океан! Рыбка Анабас переступает своими плавниками, как самый заправский пешеход, и свободно обходится без воды, как верблюд в пустыне. Целую неделю она обходится без воды… А там попадется какое-нибудь болото, в котором можно будет устроить привал. Ненадолго, конечно, — так, чтобы окунуться, освежиться и дальше ползти в океан.

Что за чудесная вещь — привал в болоте! И прохладно, и не слишком глубоко. Освежайся, набирайся сил, чтобы ползти в океан. Вот высохнет это болото — и можно ползти в океан. Пусть оно только высохнет, и тогда можно дальше ползти. В океан.

Ведь, наверно, можно в конце концов приползти в океан, если так ползти — от болота к болоту?

Ракообразные

Такое количество ног, такие средства передвижения — и все это для того, чтоб пятиться назад!

Скорость кальмара

Кальмар пятится со скоростью пятидесяти километров в час, развивая не переднюю, а заднюю скорость.

Можно, конечно, говорить, что кальмар движется назад, но когда развиваешь такую скорость, тут уже мало кого интересует, куда ты движешься: вперед или назад.

Страусовы перья

Страус птица, но рычать он умеет, как лев, а бегать, как самая быстрая антилопа. И он может очень долго быть без воды. Как верблюд. Страус многое может, чего не может никакая из птиц. Но летать он не может, как птица.

Конечно, если бы он летал, ему не пришлось бы бегать, рычать, не пришлось бы сидеть без воды, как верблюду. Он мог бы не подражать ни верблюдам, ни антилопам, ни львам, он мог бы быть самим собой…

Но быть собой для птицы — это значит летать. А Страус только берет разбег и не может от земли оторваться.

Белоснежные перья Страуса возвышаются плюмажем, как у какого-нибудь драгунского полковника, когда полковник, сняв головное убранство, держит его у себя за спиной. Но даже и по сравнению с этим полковником Страус мог бы выглядеть генералом, потому что перьев у него больше, чем у любого полковника. Сорок маховых, шестьдесят рулевых. Даже у орла меньше.

Да, по своему оперению Страус среди птиц генерал, правда, постоянно пребывающий в отступлении, чтобы не сказать — в паническом бегстве. Много охотников отобрать у Страуса его перья, и Страус бежит, отступает, развивает скорость девяносто километров в час, и перья его развеваются, как белые флаги…

Пусть он генерал, но он ни на кого не нападает, он только бегает, всю жизнь бегает, поднимая над собой белые перья.

Перья, что же вы, перья? Много вас у Страуса, но каждое само по себе… Почему бы вам не сложиться в крылья? Вы понесли бы Страуса высоко-высоко, туда, где обитают настоящие птицы, и никто бы вас не догнал. Сорок маховых, шестьдесят рулевых, а махать и рулить — некому. Есть только кому просить о пощаде, трепеща на ветру, как белый флаг.

Перья, что же вы, перья?

Флаги белые над землей.

Для того чтоб лететь, перьям нужно сложиться в крылья.

Солнце Морской Блохи

Отнимите солнце у Морской Блохи, и она не будет знать, что ей делать. Когда прыгать? Куда прыгать? Где море, а где земля?

Поэтому если вы отнимете у нее солнце…

Каждую ночь у Морской Блохи пытаются отнять солнце. Но пока что все благополучно кончается.

Бегущая к солнцу

Сольпуга — это значит Убегающая От Солнца. Подальше, куда-нибудь в ночь. У темноты свои преимущества: спокойней для глаз и вообще спокойней. Мы ведь не на сцене живем, нам не требуется собирать зрителей. Кто-то, допустим, вообще питает антипатию к паукам, так он и при самом ярком свете не увидит ничего хорошего.

Хорошее не так просто увидеть. Можно всю жизнь прожить и не увидеть ничего хорошего. Поэтому Сольпуга убегает от солнца — подальше куда-нибудь, в ночь. Туда, где не видно хорошего, но не видно зато и плохого. Откуда же берутся эти Солнечные Сольпуги? Сольпуги, Бегущие К Солнцу? Ведь это же нелепо: Убегающие От Солнца — и в то же время Бегущие К Солнцу. Может, у них особо устроены глаза, может, их глаза умеют видеть хорошее?

А может, им хочется себя показать, собрать вокруг публику?

Глупо. Публика все равно не поймет. Будь ты хоть самым что ни на есть паукообразным, публика не оценит. Она лишь будет тыкать пальцами в твою личную жизнь. А зачем это нужно? Не такая у нас личная жизнь, чтобы в нее тыкали пальцами. Поэтому нам, сольпугам, лучше подальше от солнца, как можно дальше от солнца…

Откуда же берутся они — Солнечные Сольпуги?

Путь на север

Белый медведь Ошкуй шел на север…

Он шел на север так: несколько шагов на север, потом столько же шагов на юг и опять столько же шагов на север. Очень сложный, неровный путь…

В прежние времена он шел на север не так. Он шел прямо, никуда не сворачивая, потому что путь ему не преграждали железные прутья. А теперь, когда со всех сторон железные прутья, приходится все время сворачивать: несколько шагов на север, несколько шагов на юг… Приходится идти на юг, чтобы иметь возможность идти на север.

Сколько он помнит себя, он всегда шел на север, потому что такова была его цель, данная ему от рождения, а когда имеешь большую цель, тут тебя уже ничто не остановит, никакие железные прутья.

Со стороны может показаться, что ты топчешься на месте. Но так может показаться только со стороны, тем, кому все равно, куда идти — на север или на юг, — кто ходит по этой земле без всякой цели. И они не поймут, что путь на юг может тоже вести на север, — если ты, конечно, стремишься на север, а не на юг… Путь на север — длинный путь, и он не помещается в тесной клетке. Его можно только смотать в клубок, чтобы потом разматывать, разматывать: север — юг, север — юг… до конца жизни разматывать: юг — север, юг — север…

И все-таки это путь на север, хоть и смотанный в клубок, и конец его так далек, что до него вряд ли когда-нибудь доберешься… Но когда имеешь такую дальнюю цель, к ней необходимо двигаться, постоянно двигаться, какие бы преграды ни встали у тебя на пути. Потому что истинное твое существо не здесь, а там, у этой цели, и, двигаясь к ней, ты движешься к себе и находишь себя — не такого, каким отправился в путь, а совсем другого и небывалого.

Север — юг, север — юг… Путь к себе — это очень далекий путь, и он не станет короче оттого, что его втиснули в клетку…

Море без берегов

Есть на свете Саргассово море, море без берегов, и тому, кто окружен берегами, кто живет в четырех стенах озера или даже в двух стенах реки, как не мечтать о доме без стен, о просторе без границ, как не мечтать о Саргассовом море?

В четырех стенах можно только мечтать, но среди двух стен всегда найдется дорога. И она побежит, потечет, извиваясь среди стен, которые будут вставать у нее на пути, но не смогут ее остановить, потому что река — это всегда дорога. Река — это дорога из берегов, подальше от берегов, туда, где нет никаких берегов, в Саргассово море.

Почему речных угрей тянет из берегов? Многих рыб тянет в берега, даже морских рыб тянет порой в берега, а речного угря тянет в море.

И он, речной, плывет через Атлантический океан, в котором где-то лежит его Саргассово море. Потому что родился он в море, в Саргассовом море. И в этом море он не знал берегов.

Его детство не знало берегов, его юность не знала берегов, а потом он вошел в берега — разве так не бывает? Но он всегда помнил о Саргассовом море, сперва помнил, а потом вспомнил о Саргассовом море, а потом мечтал о Саргассовом море, о море без берегов.

Как всякая дорога, река имеет два направления. И дорога из моря — это дорога в море. И когда плывешь по ней, тебя направляют стены ее берегов, которые не могут преградить тебе путь, а могут лишь указать направление. Чем выше стены, тем видней, куда плыть.

Реки впадают в моря, а моря в океаны, и все это долгий, очень долгий, мучительный путь. Но где-то там, быть может, в самом конце, лежит Саргассово море, необыкновенное море без берегов, самое синее, самое прозрачное море, в котором цветут саргассы, необыкновенные водоросли, в котором рождаются необыкновенные речные угри.

Обыкновенные речные угри. Но которые не могут жить без Саргассова моря. И не могут умереть без Саргассова моря. В самой дальней дороге — нет, не могут они умереть!

Упрямая рыба Форель

Тот, кто плывет против течения, никогда не выйдет в открытое море. И никогда он не достигнет настоящего роста. Он навсегда останется в тесных речных берегах.

Большому кораблю большое плаванье, малому кораблю малое плаванье. Форель никогда не станет большой, как другие лососи, и не будет ей большого плаванья — в океан.

Потому что всю жизнь она плывет против течения. Только против течения. Поэтому ей не достичь настоящего роста и моря никогда не достичь.

Хотя всем открыта дорога в море. Но, конечно, не тем, кто плывет против течения.[99]

Ковер-самолет

Разве рыбы придумали пароход? Разве птицы придумали самолет? Тот, кто все имеет, уже ничего не придумывает…

Паук Арахна не имел ничего, и он решил что-то себе придумать.

— Придумай себе аркан, — посоветовал ему паук Арканщик. — Вот погляди у меня — благое дело! Или у приятеля моего — сачок. Отличный сачок, тоже из паутины. Только лично мне аркан больше нравится: с ним охота поживей.

Арканщик имел аркан, и где ему было понять того, кто ничего не имеет?

— Сачок только для бабочек, — продолжал он свой охотничий разговор, — а я — погляди: кого хочешь тебе заарканю.

И тут паук Арахна решил придумать себе самолет. Может, ему не понравилось слово «заарканю» и он решил куда-нибудь от него улететь, а может, надоело скакать, так, чтобы всякий раз опускаться на землю (как было принято в его семействе пауков-скакунов), — но паук Арахна пораскинул своей паутиной и стал быстро-быстро придумывать из нее самолет.

— Ковер-самолет? — догадался паук Арканщик. — Я тут заарканил одного на ковре-самолете… — И он пошел на охоту, где уже ждал его приятель с сачком, которым можно было ловить только бабочек.

А паук Арахна до конца придумал свой самолет и поднялся на нем, дождавшись попутного ветра. Когда скачешь по земле, как-то не замечаешь, что ветер бывает попутным, а когда сядешь на ковер-самолет да еще не выбираешь определенного направления… Тут тебе любой ветер попутный, только держись покрепче, чтоб ветром не сдуло, да не очень вниз поглядывай, а то закружится голова.

Самолет набирал высоту: пятьдесят сантиметров… сто пятьдесят сантиметров… триста пятьдесят сантиметров… На высоте пятисот сантиметров повстречалась первая бабочка.

— Какой красный восход! — сказала Бабочка. — На нем так хорошо смотрятся эти красные цветы и эти красные плоды на деревьях… Вы случайно не видели красную стрекозу?

— Почему вы все время говорите «красное»? — спросил Арахна, продолжая набирать высоту.

— Поверьте, не для красного словца. Ведь красный цвет — это любимый цвет птиц, об этом даже в научных книжках написано.

— А вы разве птица?

— Почти, — скромно сказала Бабочка. — По документам, конечно, нет, по документам я — насекомое, но это еще ни о чем не говорит. — Она вплотную приблизилась к пауку Арахне и спросила: — Вам известно, что насекомые не воспринимают красного цвета?

— Не известно, — сказал паук Арахна, стараясь поскорей набрать высоту, потому что с этой Бабочкой ему, кажется, грозила авария.

— Между нами, — сказала Бабочка, когда между ними уже ничего не могло быть, кроме неминуемой катастрофы, — представьте себе, они не воспринимают. А я воспринимаю. Об этом и в научных книжках написано: бабочки, единственные из всех насекомых, способны воспринимать красный цвет. Представляете? Любимый цвет птиц… Поэтому я почти не считаю себя насекомым.

— Не нужно так размахивать крыльями, — сказал паук Арахна, опасаясь за свой самолет. И он плавно взмыл вверх, словно показывая, как это можно летать и вместе с тем не размахивать крыльями.

— Не красна изба углами, а красна пирогами! — крикнула на прощанье Бабочка — то ли приглашая Арахну в гости, то ли набиваясь в гости к нему.

Девятьсот пятьдесят сантиметров… Тысяча девятьсот пятьдесят сантиметров… Подъем проходил благополучно. На высоте двух тысяч сантиметров Арахне повстречалась первая Птица.

— Что это вы нарушаете? — строго спросила Птица. — Разве вам не известно, что полеты без крыльев запрещены?

— У меня нет крыльев, — сказал паук Арахна, — у меня самолет. Это я сам себе придумал.

— Любитель, значит, — определила Птица. — Беда с этими любителями: напридумывают, потом за них отвечай.

— Это, наверно, потому, что я летел на красный цвет? — сказал паук Арахна, имея в виду цвет восхода. — Но почему вы не говорите про красный цвет? Разве вы не любите красного цвета?

— Так вы, значит, различаете красный цвет? — обрадовалась Птица. — Тогда летите. Это у нас насекомым-дальтоникам высокие полеты запрещены.

И паук Арахна полетел, набирая высоту. Пятьдесят тысяч сантиметров… семьдесят тысяч сантиметров… Далеко внизу остались и паук Арканщик, и приятель его с сачком, и Бабочка со своим удивительным птичьим зрением. Паук Арахна поднимался все выше и выше, и на пути ему попадались только птицы-регулировщики…

Но на высоте пятисот тысяч сантиметров уже не было птиц. Все, кто имеет крылья, остались внизу — все, кто что-то имеет, рано или поздно остаются внизу, а наверх поднимаются те, кто ничего не имеет. Кто сам себе придумывает — и паровоз, и пароход, и самолет…

Куда залетел паук Арахна? Говорят, его видели где-то на высоте семисот пятидесяти тысяч сантиметров. Но кто его мог там видеть? Кто поднимется до такой высоты?

Конечно же, только тот, кто сам себе придумает крылья.[100]

Свет среди ночи

Тяга к свету

Ночные бабочки, которые прячутся от дневного света, охотно летят на ночной свет.

Свет среди ночи… В этом есть что-то притягательное. Намного более притягательное, чем свет среди дня.

Оптимисты и пессимисты

Ночь на глубине океана, и чем глубже, тем беспросветнее. Как жить в такой темноте?

У трескообразного Долгохвоста по мере погружения увеличиваются глаза, а у трескообразной Бротулиды — уменьшаются, пока совсем не исчезнут.

И ведь подумать: оба они трескообразные и в одинаковой темноте живут… Но, конечно, дело здесь не в темноте, а в том, как себя настроишь. Если настроишь себя что-то увидеть, то увидишь и в темноте, а настроишь не увидеть — не увидишь и при ярком свете.

Трескообразный трескообразному тоже рознь: все они разные, хотя и трескообразные.

Место под солнцем

Гигантская акула занимает пятнадцать метров под солнцем. Китовая акула занимает двадцать метров под солнцем. А Карликовая акулка — меньше четверти метра, как будто она не акула, а карась, простите за выражение!

Но зато, когда солнца нет, Китовой акулы не видно. И Гигантской акулы не видно. А кто виден? Карликовая акулка.

Потому что она светится.

Вот тогда она занимает много места — не под солнцем, конечно, потому что солнца-то нет, — но она занимает больше места, чем самая большая акула. Не собой, конечно, а своим светом.

Очень важно занимать место не собой, а своим светом. Тогда и места всем хватит, и солнца всем хватит, и не будет того, что, говоря откровенно, пока еще нередко случается среди акул.

Как черепаха Эмида и бабочка Поденка встречали новый год

Черепаха Эмида и бабочка Поденка встречали Новый год. Время для встречи было выбрано наугад: часов у Эмиды с Поденкой не было, да и календаря, честно говоря, тоже. Они не держали календарей, чтобы, с одной стороны (со стороны бабочки), не видеть, как быстро время летит, а с другой (со стороны черепахи), не замечать, как оно ползет медленно.

Но Новый год встретить надо. Хоть и не по календарю. Старый любит, чтоб его провожали, Новый любит, чтоб его встречали, — такие они, наши годы, каждому, как говорится, свое.

Бабочка и черепаха сидели под елкой, которая, в сущности, была не елкой, а настоящим фруктовым деревом, являясь, таким образом, одновременно и елкой, и накрытым столом, без которого не обойтись при встрече Нового года. И тут же, под елкой (для смеха можно сказать — под столом), стоял у них медведь Губач, приглашенный ими в качестве Деда Мороза. Хотя никакого мороза в ту пору, признаться, не было, кроме разве что этого Деда, который стоял в своей шубе, словно вокруг него и вправду трещал мороз, и переминался с ноги на ногу, говоря, что ему пора в спячку, потому что Новый год он, видите ли, встречает в спячке.

— Так вы уже встречали Новый год? — взволнованно спросила бабочка Поденка. Она еще никогда не встречала Нового года и, возможно, никогда не встретит, потому что — вы не заметили? — время очень быстро летит.

Черепаха Эмида покачала головой и вздохнула, как вздыхала уже двести лет при упоминании о том, что время летит слишком быстро.

— Эх, — зевнул медведь Губач, — помню, в позапрошлый Новый год — эх, и была у меня спячка! Все вокруг лежали — ни рукой, ни ногой. Очухались, когда Новый год давно прошел. Голова болит, кости ломит. Эх!.. Вот была спячка!

Справедливости ради нужно сказать, что у медведя Губача каждый день спячка. Он отсыпается после бурной ночи и при этом так громко храпит, что если бы, кроме него, кто-нибудь захотел днем соснуть, то Губач тут же разбудил бы его своим храпом.

— Я этого не люблю, — возразила медведю черепаха Эмида. — Я повеселиться люблю, но только не до бесчувствия.

— А как вы любите? — заинтересовалась бабочка Поденка, которой любой опыт был в самый раз, потому что она никогда не встречала Нового года.

— Я люблю посидеть, поговорить. Закусить, провожая старый год, и закусить, встречая новый. Попеть, как это положено. — И черепаха запела давным-давно рассохшимся голосом давным-давно непетый романс, перевирая слова на свой черепаший лад: — «Как много прожито, как мало пережито!»

— А у меня наоборот, — сказала бабочка Поденка. — Прожито мало, а уж пережито, пережито… Не жизнь, а сплошные переживания. Вчера полетела на свет — чуть не сгорела. Позавчера полетела на свет — чуть не сгорела.

— Не надо летать на свет, — сказала черепаха Эмида.

— Как же не летать? Неужели жить в темноте?

— Я двести лет живу в темноте, — сказала черепаха Эмида. — Когда всюду светло — и я при свете. Когда всюду темно — и я в темноте. А чтоб я сама летела… — Черепаха запнулась на слове «летела». — Поэтому, милая, я живу двести лет.

— Мне пора в спячку, — сказал медведь Губач.

— Успеешь в свою спячку, — отмахнулась от него черепаха Эмида. — Новый год все-таки. Видишь, мы веселимся? И ты с нами повеселись.

— Повеселись с нами, пожалуйста, — попросила бабочка Поденка.

— Разве ж это веселье? — усомнился медведь Губач. — Я понимаю, когда все лежат…

— Ты лучше закуси, — черепаха показала, как это делается. — И поговори. Потом опять закуси. И опять поговори. А то спой. — Черепаха подперла голову и запела, по-своему перевирая слова: — «Спокойны, как волны, дни нашей жизни, мы знаем, что с нами случится впереди…»

— Как же это можно — не лететь на свет? — недоумевала бабочка Поденка.

— А зачем лететь? Раз темно, значит, так и надо. Ночь для того и ночь, чтоб было темно.

— Хочется, чтоб был день, — вздохнула бабочка Поденка.

— Быстрая какая. Сначала поживи с мое…

— Я бы пожила. Но у меня, наверно, не получится.

— Конечно, если всю жизнь трепыхать крыльями.

— А ты не трепыхай, не трепыхай. Жить живи, но не трепыхайся.

— Ой, смотрите! — встрепенулась бабочка. — Огонь!

— Костер где-то разложили, — пояснила черепаха. — Или пожар. Раскладывают, раскладывают, не поймешь, что раскладывают — костер или пожар.

— Я полечу посмотрю, — сказала бабочка.

— А тебе-то что? Горит и горит. Сиди, веселись: Новый год все-таки.

— Как же это? Там горит, а я здесь сижу… Нет, я так не могу…

И она полетела.

— Полетела, — сказала черепаха Эмида. — А куда полетела — на пожар или на костер?.. И чего эти бабочки летают? Не сидится им на месте, не ползается. Потому и не жильцы они на нашей земле: Новый год — и тот встретить не успевают, вечно у них пожар.

— Я никогда не видел пожара, — сказал медведь Губач, всхрапнув от огорчения.

— Эка невидаль…

И черепаха замолчала, представив себе эту невидаль. Горит огонь, и светло от него, как днем. И страшно, и рискованно, а светло. И прежде чем сгоришь, все вокруг увидишь, такое увидишь, чего не увидишь за двести лет. «Как мало прожито, как много пережито…» — переврала она уже однажды перевранную песню. Может быть, лучше меньше прожить и больше пережить? Но меньше прожить — тоже нехорошо. Вот если бы так: побольше пережить и побольше прожить. Но так обычно не получается. Обычно получается так: чем больше переживешь, тем меньше проживешь. А чем меньше переживешь, тем больше проживешь…

— Что-то Поденка наша не возвращается, — вздохнула черепаха Эмида.

Бабочка Поденка не возвращалась. Где-то она летела — на пожар или на костер? — где-то летела она на свет, для чего? Неужели для того, чтобы больше назад не возвращаться? Чтобы однажды все увидеть при свете и больше не возвращаться в темноту?

Звезды на небе загорались — кострами или пожарами? — и огни на земле загорались — кострами или пожарами? — и какие-то никому не известные бабочки все летели и летели на этот свет…

Нет, не встретит она, не встретит свой единственный Новый год, не повеселится она, как принято в Новый год веселиться.

Черепаха Эмида высунула лапы из-под панциря и помахала ими, как машут крыльями, когда летят на свет. И тут же спрятала их, как будто их обожгло пожаром.

— Мне пора в спячку, — сказал медведь Губач.

Может, он сказал это потому, что никогда не видел пожара и хотел на него посмотреть. По крайней мере у себя в спячке. Конечно, спячка — это была не крайняя мера, но достаточная мера для того, чтобы посмотреть на пожар и в нем не сгореть.

Черепаха Эмида пожевала что-то с новогоднего стола — пожевала за здоровье тех, кто в дороге, кто летит сейчас на костер или на пожар, кто летит туда, откуда не возвращаются…

Гиацинтовые острова

Жил на свете одинокий Крокодил. Он был до того одинок, что даже не умеющий считать до двух сосчитал бы его без особых трудностей. Давным-давно когда-то была у Крокодила семья, в которой он был любимым сыном и братом, но это было в далекой молодости, о которой теперь смешно даже вспоминать. Смешно до слез — так далеко уплыла от него эта молодость.

А может, он сам от нее уплыл?

Молодые крокодилы уплывают на гиацинтовых островах, на островах из цветов, нигде не пустивших корни. Им кажется, что они уплывают от родных берегов, а на самом деле они уплывают от своей молодости…

Острова и цветы привыкли знать свое место. И крокодилы привыкли знать свое место — на этом или на том берегу. Но среди цветов попадаются чудаки, и среди островов попадаются чудаки, и среди крокодилов попадаются чудаки, — и тогда на странствующих островах среди странствующих цветов плывут в далекие голубые моря странствующие крокодилы. Крокодилы редко выходят в море — разве что в молодости, на гиацинтовых островах.

Сейчас об этом смешно вспоминать. Смешно до слез, хотя слезам Крокодила никто не верит. Каждый знает, что крокодиловы слезы — это просто соленая вода, которую он льет, чтобы вывести соль из организма. Ну, пускай соленая вода, от этого ведь не легче. Соль, которую приходится выводить, тоже накапливается не от радости. Может, она от одиночества, от сознания, что молодость давным-давно уплыла…

Нет, скорее это он от нее уплыл. На островах из цветов, нигде не пустивших корни.

Как это было? Он плыл на гиацинтовых островах, и все вокруг цвело и благоухало, и казалось, что он плывет на облаке среди голубых небес, среди глубин, в которых невозможно утонуть, а чем больше в них погружаешься, тем возносишься выше и выше… И все, что держало тебя и привязывало к берегу, отступает, уходит назад вместе с этими берегами, и все заботы твои, и все печали твои уплывают назад с этими берегами, а остается только небо в реке и гиацинтовое облако из цветов, нигде не пустивших корни…

Когда облака пускают корни, приходит конец облакам. И приходит конец мечте, когда она пускает корни в действительности.

И тогда повзрослевшие, отяжелевшие крокодилы покидают гиацинтовые острова, чтобы надежно расположиться на берегу и греться на солнышке, навсегда забыв о морях. Ну, скажите: зачем крокодилам моря? Крокодилы — речные жители…

Теперь Крокодил плавал не на каких-то там островах, он плавал, как плавают взрослые крокодилы: целиком погрузившись в воду, а наружу выставив только ноздри и глаза. Потому что нужно как-то дышать и нужно вовремя увидеть опасность. И вот так, выставив наружу глаза, он увидел однажды, как сын его от него уплывает, уплывает на гиацинтовых островах.

С тех пор прошло много лет, и сын, наверно, уплыл далеко — не только от отца, но и от своей собственной молодости. Когда наши дети уплывают от собственной молодости, они в какой-то мере приближаются к нам. Крокодил на это очень рассчитывал. Он рассчитывал, что сын будет ему утешением в старости: ведь старость у Крокодила долгая, поэтому его особенно долго приходится утешать.

Долго плавал Крокодил, высматривая своего сына, уже и надежду всякую потерял, а это еще хуже, чем потерять родственников. И вдруг видит: торчат из воды какие-то ноздри и глаза.

Нет, не какие-то! Крокодил сразу узнал эти ноздри и глаза, эти родные ноздри и глаза и впервые заплакал не от горя, от радости.

— Сыночек! — позвал он так нежно, что сам не узнал своего голоса. — Вынырни, покажись! Ты меня не узнал? Я же твой папа!

Сын и правда отца не узнал. Да и как узнать — столько лет не виделись…

— Ты помнишь маму? — спросил Крокодил, чтоб пробудить в сыне самые светлые воспоминания. — У нас с тобой была мама… Сначала была, а потом уплыла.

Сейчас уже невозможно было установить, кто из родителей уплыл первым, но сын был далек от того, чтоб это устанавливать. Услышав про маму, он сразу признал отца.

— Папа! — крикнул он, высунув голову из воды. — Папочка!

Какая это радость, когда встречаются сын и отец, когда после стольких лет они находят друг друга!

— Как ты вырос, сынок! Не думал я, что ты таким большим вырастешь. А толстый какой! Мы, крокодилы, худощавые от природы. Только не нравится мне цвет лица: какое-то оно у тебя буроватое.

— У тебя, папа, тоже не очень здоровый вид. Чересчур уж ты худой и зеленый.

— Тоска — она всегда зеленая. Тосковал я по тебе, сыночек. Одиноко мне было, нехорошо. Ну, да теперь это все в прошлом.

Поговорили они так, поплавали вместе, выставив наружу только ноздри да глаза, чтоб больше походить друг на друга, а потом Крокодил и говорит:

— Хотелось бы мне, сынок, еще бабушку твою найти. Слыхал я, что бабушки очень добрыми бывают. Мама-то твоя далеко уплыла, так, может, хоть мою маму найдем, твою бабушку.

— А как ее найти? — спросил сын.

Бедняга, он никогда не знал бабушки и, даже если бы встретил ее, не узнал бы. Это свою-то бабушку!

— Мы найдем ее так же, как я нашел тебя: по глазам и ноздрям. Смотри, у кого только глаза и ноздри снаружи, а остальное все под водой. Как увидишь — так и знай, что это твоя бабушка.

Посмотрел сынок по сторонам и — молодые глаза! — сразу все высмотрел.

— Да вот же она, сидит в камышах!

Бабушка оказалась на редкость маленькая. Такая маленькая, что даже когда она вся высунулась из воды, казалось, что она все еще там, под водой, остается. Но она уже была над водой, а когда сын и внук бросились к ней, чтоб заключить ее в объятия, она и вовсе выпрыгнула на берег,

— Мама! Бабушка! — взывали покинутые родственники, чувствуя, что так удачно найденная родня может опять потеряться.

— Перестаньте дурить! — строго сказала мама и бабушка. — Никакая я вам не бабушка и не мама. Ты, длинный, судя по всему, Крокодил, ты, толстый, Бегемот, а я — Лягушка. Как же я могу быть вашей мамой и бабушкой? Крокодил, если я не ошибаюсь, из пресмыкающихся, Бегемот, если я не ошибаюсь, из млекопитающих, а я, тут уж я точно не ошибаюсь, из земноводных.[101]

— Но ведь мы же похожи! — в отчаянье вскричал Крокодил. — Ну-ка, спрячься под воду, чтоб снаружи были только ноздри и глаза, и тогда сама увидишь, как мы похожи.

— Да, мы похожи, если под воду спрячемся. Но это совсем не означает, что мы родственники. Это просто конвергенция.

— Кон-вер… что? — спросили пораженные сын и внук.

— Конвергенция, — сказала образованная Лягушка, словно всю жизнь только и делала, что произносила такие слова. — То есть буквально — сближение. Сближение нашей внешности из-за того, что мы живем в одинаковых условиях. Это одинаковые условия делают нас такими одинаковыми, а никакая не родственная связь. Проще говоря — конвергенция.

— Перестань повторять это глупое слово! — рассердился Крокодил. — Из-за какой-то конвергенции я должен лишиться матери и единственного сына!

— А я должен лишиться папы и бабушки, — сказал Бегемот. Он был очень расстроен.

— Наука требует жертв, — сказала принципиальная Лягушка.[102]

Крокодил заплакал. Он не знал никакой науки, он никогда не имел дела с наукой, чего же ради он должен был приносить ей в жертву своего единственного сына и единственную мать? И Бегемот заплакал, чувствуя, что придется принести в жертву не только бабушку, но и папу.

Они долго плакали, выводя из организма соль, которая вдруг стала накапливаться от этих печальных мыслей, и Лягушка смотрела, как они плачут. Она была холоднокровной, как все земноводные, поэтому она спокойно смотрела, как они плачут. Тем более что она твердо знала: наука требует жертв.

И в это время…

Как удачно складываются порой времена! Не складываются, не складываются, а потом вдруг возьмут и сложатся очень удачно. И вот в это так удачно сложившееся время по реке поплыли гиацинтовые острова…

Они плыли, как плыли встарь, когда все вокруг цвело и благоухало, когда еще казалась близкой сверкающая голубая даль и все казалось ясным и простым, что впоследствии оказалось непростым и неясным.

Конечно, острова должны знать свое место. И цветы должны знать свое место. Но вот, поглядите, они плывут, и острова, и цветы — плывут. И словно молодость никуда не уплывала от нас и мы не уплывали от нашей молодости…

— Я пошутила, дети мои, — сказала Лягушка. — Я ваша мама и бабушка. Успокойтесь, не плачьте, вы же уже такие большие. Никогда я не думала, что у меня будут такие большие сын и внук.

— Мама! Бабушка! — крикнули Крокодил и Бегемот, и Лягушка исчезла в их объятиях, так что ее снова пришлось искать. — Мы тебя сразу, сразу узнали!

— Ты такая же зеленая, как папа, — сказал Бегемот. — Это потому, что ты по нас тосковала… Тоска — она всегда зеленая.

Конечно, Лягушка солгала, никакие они не родственники, а их сходство — это обычная конвергенция, как утверждает наука.

Но если все счастливы…

Если все — и земноводные, и пресмыкающиеся, и млекопитающие, — если все они чувствуют себя родственниками на этой земле, то разве наука, самая строгая наука станет протестовать? Ведь самая главная наука — это наука приносить счастье. Приносить счастье, а не только требовать жертв.

А острова все плыли и плыли в несбыточную даль, и молодые крокодилы уходили на них в свое плаванье…

— Сынок, внучек, — сказала счастливая бабушка, — расскажите, как вы росли без меня, как вам удалось вырасти такими большими…

Бесхитростная ирония факта

(последнее слово автора)

Однажды, в самом начале апреля, когда погода настолько обманчива, что не хочется выходить из дому, я коротал время над «Новым полным словарем иностранных слов» издания 1911 года, под редакцией ныне уже покойного профессора Бодуэна де Куртене. Вначале книжка показалась мне скучноватой, но когда я дошел до последних страниц, наконец-то появился ЮМОР.

Юмор всегда печатается на последних страницах, а в словарях особенно, потому что ему не повезло на первую букву, которая в алфавите является предпоследней. В таких случаях принято говорить: последний по порядку, но не по значению. Задумавшись над значением юмора, я прочитал: «ЮМОР(англ. слат.) — первоначально веселое или печальное настроение человека, по старинной галеновской теории зависящее от смешения четырех главных соков (humor) организма…» Старинная галеновская теория, несомненно, давно устарела, но то, что юмор является соком жизни, у многих и сейчас не вызывает сомнения.

Отодвинув подальше все небодуэновские словари, в которых ЮМОР переводится с латинского прозаическим словом «влага», я задумался над этимологией (происхождением) слова ЮМОР.

По-украински юмор — ГУМОР (ближе к латинскому). Вполне вероятно (если не заглядывать в справочники), что он имеет общий корень со словом ГУМАННОСТЬ, а почему бы и нет? Ведь гуманность означает человечность, а что может быть человечнее юмора? Животные, как принято считать, лишены юмора, и вообще все бесчеловечное лишено юмора. А с другой стороны — что может быть человечнее юмора, «выделяющего и освещающего в человеческой душе прекрасное, высокое, гуманное, остающееся пригнетенным окружающими условиями жизни…» («Новый полный словарь» Бодуэна де Куртене, 1911)? Да, что бы там ни говорили справочники, слова ГУМАННОСТЬ и ЮМОР имеют один и тот же корень.

А куда девалось в ЮМОРЕ Г (латинское h)? Оно выпало. Так же, как в слове ИСТОРИЯ, которое прежде было известно как ГИСТОРИЯ…

И тут меня осенило: а не выпало ли Г (латинское h) в слове УМ (а также РАЗУМ)? Раз оно так легко выпадает, то почему бы ему не выпасть в слове УМ? А если это так, то кто станет сомневаться, что слово УМ имеет общий корень со словами ГУМАННОСТЬ и ЮМОР?

Правда, у юмора, в отличие от разума, несерьезная, можно даже сказать, легкомысленная репутация, все считают, что он валяет дурака. Но ведь тот, кто валяет дурака, обычно сам дураком не является. Он только валяет дурака, и не только валяет, а кладет его на обе лопатки и не выпускает до тех пор, пока дурак не поумнеет.

Впрочем, поумнеет ли дурак?

На этот вопрос невозможно ответить без юмора.

Я поплотнее закрыл справочники, в которых слово УМ толковалось по-другому, и стал подбирать аргументы к своей гипотезе. Главный аргумент, конечно, состоит в том, что все эти три понятия неразделимы. Человек, лишенный ума и чувства юмора, не может быть по-настоящему гуманным. С другой стороны, поистине умный человек, как правило, гуманен и не лишен чувства юмора. Ну а то, что юмор непременно предполагает ум (даже острый ум: остроумие), а также гуманность (ведь все бесчеловечное юмора лишено), это очевидно.

Вот он, общий корень этих трех слов, корень жизни, а по-галеновски — главный жизненный сок. Будьте добрыми, мудрецы! Будьте мудрыми, гуманисты! Будьте добрыми и мудрыми, юмористы! А все вместе — никогда не теряйте чувства юмора!

Провозгласив этот лозунг, я почувствовал, что вышел за пределы юмора, так как с людьми, обладающими чувством юмора, нужно говорить не языком лозунгов, а языком фактов. Конечно, не сухих, не скучных, а живых фактов. Остроумных и, может быть, даже ироничных фактов. Ведь это же не секрет, что фактам подчас не чужда ирония.

Это кажется невозможным: ирония факта. Ведь ирония в буквальном переводе означает «притворство», а факт не умеет притворяться, не умеет хитрить. Ему это ни к чему: он убеждает одним своим существованием. Какие бы долгие споры ни велись, какие бы ни высказывались остроумные соображения, но приходит факт — и все умолкает.

Факт очевиден каждому. Но не всем очевидна ирония факта.

Простой факт: горные вершины Луны намного превышают земные вершины. Земля не достигла таких вершин, каких достигла Луна. Это факт. Но ирония факта заключается в том, что достижение вершин не обеспечило Луне минимальных условий для жизни. И не Земля вокруг нее вертится, а она вертится вокруг Земли. Вот тебе и вершины…

Мне могут возразить, что я путаю физику с лирикой. Давно уже решено не путать физику с лирикой, чтобы, с одной стороны, не подрезать лирике крыльев, а с другой — не тормозить развитие физики.

Но — пути юмора неисповедимы, и среди этих неисповедимых путей есть один, особенно важный в наш научный и технический век. Как все пути к смешному, этот путь проходит на стыке противоположностей, казалось бы, несовместимых, но совмещаемых в юморе.

Физика и лирика. Научный разум и лирическая душа. Точные знания и наивная увлеченность. Что получится от совмещения этих несовместимых вещей?

Получится юмор.

Физика констатирует, что клин состоит из наклонных плоскостей. Лирика не констатирует, она не умом воспринимает, а сердцем. Что делать клину, когда он состоит из наклонных плоскостей, по которым так легко покатиться? Что делать клину, как не вышибить другой клин, пока его самого не вышибли каким-нибудь клином?

Так размышляет лирика, которой важно понять: почему клин вышибается клином? Потому что в лирике не реже, чем в физике, случаются такие дела.

Физика при помощи новейших достижений измеряет температуру животного, вымершего сто миллионов лет назад. Физике достаточно измерить температуру, но для лирики важно знать: почему?

Почему лишь спустя миллионы лет после того, как скончался последний белемнит, догадались измерить ему температуру? Может, если бы раньше измерили, он был бы жив?

Вот так, вздыхает лирика, никогда мы не поспеваем. Вместо того чтоб проявить внимание при жизни, мы ждем, пока белемнит вымрет, а уж потом…

Конечно, правоту физики трудно подвергнуть сомнению, потому что она сплошь и рядом доказывается экспериментально. А в лирике — чем больше экспериментируешь, тем меньше можешь что-нибудь доказать.

Такие они разные, физика и лирика. И соединить их может лишь юмор, который соединяет несоединимое, совмещает несовместимое и в результате рождается сам. Юмор — дитя неравного брака. Но и счастливого брака. А главное — серьезного брака, потому что иначе он бы не родился на свет.

Такова ирония факта: серьезный брак рождает юмор. Потому что никакой серьезный брак невозможен без юмора. Такова ирония факта.

Да простит меня лирика, но получается так, что юмор находится в прямой зависимости от фактов. Чем больше фактов — тем больше юмора. А когда исчерпается запас фактов? Неужели нам придется остаться без юмора?

Запас фактов во вселенной огромен, но целиком полагаться на это нельзя, к фактам нужно относиться бережно. Еще сравнительно недавно существование многих животных земли было фактом, а сейчас? Что мы сделали с этим фактом? А с фактами существования рыбы в реках, деревьев в лесах? Все меньше в природе остается фактов природы, и на смену им приходят факты цивилизации. Это тоже интересные факты, но ирония их слишком часто бывает грустной…

Стриж Печной Иглохвост — дитя цивилизации, но его предки были детьми природы.

— Они жили в лесу и гнездились прямо в стволах деревьев, — вспоминает стриж Печной Иглохвост. — Кхе, кхе, это просто чудесно — гнездиться в лесу. Свежий воздух — кхе, кхе, — который можно вдыхать полной грудью. Мы разучились вдыхать полной грудью, вот в чем наша беда.

Стриж Печной Иглохвост мечтает пожить в лесу, как его предки. Что может быть лучше жизни в лесу, где вокруг не мертвые камни, а все такое же, как ты: дышащее, трепетное, живое… А значит, и родное, потому что живому живое легче понять. И легче дышать, когда все дышит вокруг, когда вокруг все живое…

Стриж Печной Иглохвост чувствует, что пора вернуться к природе, от которой он так далеко улетел. Можно, конечно, улетать далеко, но нельзя улетать от природы.

— Брошу я этот город, — говорит в своем кругу стриж Печной Иглохвост. — Ну чего в самом деле? Все эти строения, башни, а дышать нечем. Буквально нечем дышать. Если не считать дыма.

Он, как и многие, задыхается в городе, поэтому он мечтает поселиться в лесу. Свить гнездо в пустом древесном стволе, как это когда-то делали его предки. Жить среди дикого леса, среди диких птиц и зверей, среди диких звуков и диких запахов, где каждое дерево — родной дом и каждая веточка — родной дом…

К сожалению, для Печного Иглохвоста родной дом — дымовая труба, он свил себе гнездо в дымоходе, как истинное дитя цивилизации. Конечно, не вся цивилизация в дымоходе, но он живет в дымоходе, как истинное ее дитя. И он дышит дымом, и мечтает о свежем воздухе, и все собирается, каждый год собирается вернуться к природе, в леса…

Но отнимите у него дымоход — и он без него задохнется…

Такова грустная ирония факта, и сколько бы мы ни говорили о возвращении к природе, нам никогда не вернуться к природе. Мы давно уже не дети природы, мы дети цивилизации.

Как стало известно из печати, на маленьком острове Ре в Бискайском заливе мулы живут среди людей и люди проявляют о них большую заботу. Для защиты от комаров мулам даже сшили штаны, и они щеголяли, как заправские джентльмены, вернее, месье, потому что остров принадлежит Франции.

И вот уже давно истреблены комары, а мулы всё ходят в штанах. Меняются в мире моды, становятся все обнаженнее, все смелей, а мулы по-прежнему ходят в штанах — последние могикане стыдливости и целомудрия.

Веселая ирония этого факта будет оставаться веселой до тех пор, пока у мулов не отберут штаны. Потому что мулы привыкли к штанам, а когда отбирают то, к чему привыкаешь, естественно, становится грустно.

Впрочем, до того ли нам, чтобы заботиться о штанах для животных? Наш технический век направляет наши мысли в другую сторону, открывает перед нами новые факты… Конечно, и эти факты не чужды иронии.

Где тонко у проводника, там проводник и рвется. Рвется потому, что оказывает сопротивление. Любому направлению тока он оказывает сопротивление — в этом-то и сказывается утонченность проводника.

Конечно, если бы можно оставаться тонким и не оказывать сопротивление… Тогда б не рвался, не перегорал проводник. Он проводил бы ток в любом направлении, в каком бы вздумалось источнику тока. Но так не бывает, для этого нужно раздаться в ширину. Чем толще проводник, тем меньшее он оказывает сопротивление.

Изоляторы считают, что лучше вообще не проводить. Ни туда, ни сюда, ни в ту, ни в другую сторону.

— Так проводить или не проводить?

— Или — или! Третьего не дано!

— Ну почему же не дано? — Это в разговор вступает данное третье. — Смотря что проводить. Смотря как проводить. Смотря куда проводить.

Мудрые полупроводники, они знают, что, как и куда, они учитывают все обстоятельства и потому легко добиваются в жизни успеха. И они не сгорают, как сгорали проводники — упрямые, не знавшие страха проводники, сгоравшие в твердой уверенности, что третьего не будет дано.

Сугубо технические вопросы, но ответы на них не всегда сугубо технические. Физика и лирика связаны так крепко, что их теперь уже так просто не разорвешь.

…Зачем лампочке тратить энергию на тепло? Она ведь не печка…

Таков трезвый взгляд экономики: если ты печка — давай тепло, а если лампочка — давай освещение…

Но разве можно светить без тепла? Просто светить, никого не согревая? Свет потому и свет, что он несет в себе теплоту, и лишь теплота освещает пути человечества.

Не возвращаться же нам к жукам-светлякам, которые 98 % затраченной энергии превращают в свет и только 2 % —в тепло. Лампочка 96 % энергии превращает в тепло, — это неэкономно, но как-то по-человечески.

— Машина, машина, ты грамотная, ты умеешь и думать, и запоминать. Ну-ка вспомни, с чего это все начиналось…

Человек взял в руки палку и зашагал с ней по дороге прогресса. Прошли они сколько-то тысячелетий, и палка сказала:

— Человек, человек, а я уже молоток!

— А я человек, — сказал человек и зашагал с молотком дальше. Из века в век, по дороге прогресса.

— Человек, человек, а я уже станок!

— А я человек!

— А я уже двигатель внутреннего сгорания!

Теперь уже дело пошло быстрей: сел человек в автомобиль и поехал по дороге прогресса. А дороге той не видно конца — даже из автомобиля.

— Человек, человек, а я уже самолет!

— А я человек…

— А я уже мыслящая машина! — Машина замолчала и по привычке задумалась. — А ты все еще человек? Вроде ты и не шел со мной по дороге прогресса. Шел, шел и — по-прежнему человек?

Машина, машина, ты грамотная, ты умеешь и думать, и запоминать… Так подумай и запомни, машина: путь от палки к тебе — это очень большой прогресс, но самый большой прогресс — оставаться всегда человеком.

Печальная ирония факта: некоторые люди отличаются от мыслящих машин только тем, что уже давно ни над чем не задумываются.

…Однако и задумываться — это тоже еще не все. Нужно думать не только головой, но и сердцем.

И вот тут-то возникают серьезные затруднения.

Дело в том, что у большинства животных мозг и сердце находятся на одном уровне. Правда, уровень этот невысок: что за высота в горизонтальном положении!

Человек, приняв вертикальное положение, значительно повысил этот общий уровень, но мозг у него оказался выше сердца.

Мозг человека намного выше сердца, и расстояние между ними тем больше, чем выше поднимается человек.

Как же человеку думать сердцем, когда оно от головы на таком расстоянии, когда самое высокое положение у него занимает мозг?

На этот вопрос есть один ответ: ни к какому высокому положению не нужно относиться серьезно.

И тут мы опять возвращаемся к юмору.

Да, это он связывает высокие положения с невысокими, реальное с нереальным, разумное с неразумным. Это он связывает гуманность нашего сердца с разумом нашего мозга, потому что, как было сказано, у ГУМАННОСТИ, РАЗУМА и ЮМОРА общий корень.

Гуманность и разум — вот вершины, которых достигла Земля, оставив далеко внизу пустой и холодный космос. Наша планета отличается от других планет не только своим цветущим видом, что легко отнести за счет ее сравнительной молодости, но, в первую очередь, разумом своим, своей гуманностью, а также юмором, с которым она, такая крохотная по сравнению с космосом, умеет ему противостоять, нисколько перед ним не робея. Молодости свойственно не робеть, и разуму свойственно не робеть, и гуманности, истинной гуманности свойственно не робеть перед тупой и самодовольной бесчеловечностью…

И это нисколько не удивительно: ведь по латыни земля — ГУМУС (humus), тот же корень жизни, что и у ГУМАННОСТИ, УМА, а также ЮМОРА… Это неопровержимый факт — если, конечно, не заглядывать в справочники…

Впрочем, и самые неопровержимые факты подчас не лишены иронии.

Примечания

1

Это распространенное явление Внук Архимеда так объяснил в комментируемой книжке: «Близорукие дети, дальнозоркие старики… Вообще-то явление объяснимое. Ребенок приближает к себе мир, чтобы получше его разглядеть, а старик отодвигает его от себя: чего там глядеть, и без того ясно.»

2

Впоследствии я проверил: Внук Брэма оказался прав. Первое место на этом конкурсе заняла, естественно, обезьяна (как, впрочем, и на том древнем конкурсе, когда она вышла в люди, опередив многочисленных конкурентов). Второе место заняла лисица, третье — енот, четвертое — свинья, пятое — собака. Интересно, что баран занял шестое место, сразу же вслед за собакой, а мышь, заняв девятое место, опередила кошку, которая заняла только одиннадцатое.

3

Название ничуть необидное, поскольку оно вполне научно.

4

Возможно, поэтому в мире звезд карликов значительно больше, чем гигантов: в условиях, когда удельный вес гиганта сведен почти к нулю, многие звезды предпочитают остаться карликами.

5

Звезды тоже вспыхивают сами, от внутренних взрывов и бурь, которые их переполняют. Какой-нибудь внутренний взрыв — и вспыхнула звезда. Еще один взрыв — и звезда еще ярче вспыхнула…

Только тот, кто не рассчитывает на внешний огонь, кто в самом себе рождает огонь, может стать звездой и осветить далекие пространства вселенной. Другие будут греться в его лучах. Другие будут освещаться в его лучах. Но тот, кто живет чужими лучами, никогда не станет звездой. Сколько его ни освещай, сколько его ни согревай, сколько его ни зажигай, он все равно не зажжется… Потому что: звезды никогда не зажигаются снаружи. Звезды зажигаются только изнутри.

6

Те, кто получают влагу из почвы, из тучи или из лейки, никогда не поймут, что такое туман.

7

Это греческое название переводится просто и скромно: мягконогие, но оно отнюдь не свидетельствует о том, что древний тип обитателей древних морей имел какое-то отношение к древней Греции. В далекие времена малакоподов не было ни древней Греции, ни каких-либо других, даже еще более древних государств.

8

Трилобиты — буквально: трехчастные. Три части, их составляющие, довольно обычны и в наше время: это — голова, туловище и хвост.

9

Из того, что Белемнит в переводе с греческого означает «боевой топор», не следует делать ложного вывода, будто Белемнит плавал как топор. Видимо, название он получил исключительно для устрашения окружающих.

10

Исследуя глубже это явление, мы замечаем, что не только глухота ведет к немоте, но и немота ведет к глухоте: умеющие молчать, как правило, умеют не слышать.

11

Арахнидами, возможно для сокрытия их истинной сущности, иногда называют паукообразных, что, впрочем, ничего не меняет, так как арахниды — это и есть паукообразные в переводе на греческий.

12

Когда будете спрашивать, отнеситесь к ней как можно более бережно. Помните, что Гаттерия — единственный вид в отряде клювоголовых (среди птиц клювоголовых сколько угодно, но среди пресмыкающихся — только Гаттерия).

13

Не все, конечно, летят. Некоторые никуда не летят. Жук-плавунец, например, даже не любит, когда ему напоминают о его предках — об этих мореплавателях, воздухоплавателях и землепроходцах. Он так считает: они плавали, потому что не умели ходить. Они ходили, потому что не умели летать. А мы-то умеем и плавать, и ходить, и летать, мы, так сказать, всесторонне развиты. Зачем же нам куда-то ходить? Зачем же нам куда-то лететь?.. Ведь мы живем не во времена предков…

14

Прохлаждаться, однако, тоже можно по-разному. В сильные морозы рыба Даллия буквально превращается в лед, она промерзает насквозь, и ей уже не страшны никакие морозы.

15

«Апода» означает «безногая», и это не преувеличение, а истинный факт. Апода действительно не имеет ног, как другие голотурии, хотя вместе со всеми голотуриями относится к подтипу свободноживущих иглокожих.

16

Мизида свободно перемещается в толще океана, имея достаточное количество ног.

17

Что там говорить, голотурия и впрямь настоящая морская кубышка, она относится к классу морских кубышек, и это не кажется ей унизительным. Возможно, там, наверху, это и кажется унизительным, а что может быть унизительным на десятикилометровой глубине?

18

Средневековые алхимики, пытаясь добыть золото, сожгли не одну саламандру, а французский король Франциск сделал своей эмблемой саламандру среди огня с надписью; «Питаю и гашу». Впрочем, в битве при Павии, как свидетельствует историк, Франциск оказался между двух огней (между испанскими ветеранами и гарнизоном Павии), и ни одного из этих огней его эмблемная саламандра не погасила.

19

Оказывается, человечество с точки зрения биологии — это не более чем семейство. Одно семейство.

20

Пока Жаворонок поет в небе, его подруга кормится на земле.

21

Так бывает у иных насекомых: в личиночной стадии их еще возможно различить, но во взрослой стадии они все становятся похожими друг на друга. Впрочем, то, что простительно насекомым, не простительно млекопитающим.

22

Когда блохе приходится представлять свой раздел крылатых насекомых, она всякий раз впадает в конфуз и старается упрыгнуть подальше. Потому что сама-то она — бескрылая. А почему бескрылая? Потому что она — паразит. Все летают, а она, паразит, не летает. Хотя и представляет раздел Крылатых Насекомых. Вот к чему приводит паразитизм.

23

А чего, собственно, скрывать? Брюхоногие — это целый класс в мире животных, в том классе видов в четыре раза больше, чем в классах земноводных, пресмыкающихся, птиц и млекопитающих, вместе взятых.

24

Если судить по количеству видов, брюхоногих почти в двести раз больше, чем головоногих. Где уж тут тягаться! Где уж тут голове с брюхом тягаться, когда на одного головоногого — двести брюхоногих!

25

Примат Ревун был обезьяной, но не любил этого названия. Он предпочитал называться приматом, потому что это сближало его с людьми. Люди ведь тоже относятся к отряду приматов. И ревуны относятся к отряду приматов. И не просто к отряду приматов, а еще к подотряду человекоподобных приматов. Так что от Ревуна до человека рукой подать. Особенно когда есть чем подать: Ревун мог подать не одной, а четырьмя руками.

26

При этом, конечно, умалчивалось, что никто из присутствующих ни во что своих ног не превращал, что все, что они имели, достаюсь им в готовом виде от предков, живших на земле в давние-предавние времена. Но это понятная слабость — приписывать себе чужие заслуги.

27

Конечно, эти плавники были не ее, а тех древних рыб, которые когда-то вышли на берег и постепенно превратились в сухопутных животных, к которым теперь принадлежали и примат Ревун, и дятел Бормотушка, и даже Ленивец, хотя он вряд ли мог украсить эту сухопутную компанию. Да, сейчас уже никто не помнил тех первых рыб, поэтому Рыба могла без труда приписать себе чужие заслуги.

28

Это опять-таки надо понимать так: не Тюлень и Кит ходили по суше, а их далекие предки ходили по суше. А другие, более близкие предки, превратили свои ноги в ласты и плавники.

29

На этом примере видно, как далека порой возможность от действительности.

30

См. предыдущую сноску.

31

Насекомые вообще любят тепло, но при их величине удержать тепло очень трудно. Им просто негде его удержать. Поэтому, чтоб было теплей, им приходится много двигаться. В покое у них понижается температура, в движении повышается. Иногда до 42 градусов Цельсия, но это для них не смертельно. Двигаться — не смертельно, смертельно — не двигаться! (Это у них такая поговорка.)

32

На что только не идут маленькие, чтоб как-то заявить о себе. Карликовая акула — так та ухитряется даже светиться. Огромные акулы не светятся, им лучше делать свои дела в темноте, и единственная из акул, которая светится, — это Карликовая акула.

33

Хоть Жирафа и молчит, но ей от этого не живется спокойней. Лев спит в сутки до двадцати часов, а Жирафа — до двадцати минут. Потому что лев спит в окружении жираф и может спать спокойно в таком окружении, а Жирафа в окружении львов должна не дремать. Дремать — это право сильного.

34

Черная Колючая Акула — самая черная и колючая из всех акул, потому что судьба у нее самая незавидная. По происхождению-то она акула, и это, казалось бы, дает ей права, но она никак не может воспользоваться своими правами. Голубой Акуле нетрудно быть голубой: когда имеешь такую пасть, тогда все вокруг видится в голубом свете. А когда ты ростом не больше леща… По происхождению-то акула, но ростом — не больше леща… Как тут не стать самой черной и колючей акулой?

35

Пескари уплывают от запаха крови, акулы приплывают на запах крови, но большинство рыб на запах крови не реагируют. Пахнет? Ну и пахнет. Течет? Ну и течет.

36

Большое дело — коллектив! В коллективе Золотая Рыбка даже кислорода потребляет меньше, чем в одиночестве, потому что в одиночестве ей приходится часто вздыхать — о том, что она одна, что никто к ней не приплывет и никто не посмотрит на нее, такую красивую Золотую Рыбку…

37

Серну назвали Серной не потому, что она серая, а потому, что рогатая. Слово „серна“ на одном из древних языков означало «рогатая». Конечно, рогатой Белку не назовешь, для нее это было бы оскорбительно.

38

Верблюду повезло больше: его назвали Верблюдом в честь индийского слона. В Индии слона принято называть Верблюдом. А Слона нашего назвали Слоном в честь азиатского Льва. Невероятная путаница.

39

Многие летят на голос любви. Сколько мошкары гибнет в высоковольтных трансформаторах лишь потому, что в гудении трансформаторов им слышится голос любви. Конечно, они ошибаются, эти мошки, — в любви многие ошибаются, — но понять их можно. Потому что каждому хочется услышать голос любви, а ведь чаще всего слышишь то, что хочешь услышать.

40

Так же радуется очередь, когда из дупла выходит Птица-Носорог. У этих птиц тоже с жильем плоховато.

41

Некоторая прочность семьи сохраняется у домашних кур, но здесь петуха, видимо, удерживает курятник, насиженный домашний уют. Надо сказать, что по своему устройству курятник ближе всего к конституционной монархии: петух в нем царствует, но не правит. А правят курятником три курицы, три министерши, которые жестоко клюют подданных за недостаточную любовь к королю. Министерши обожают своего короля, но, видимо, не пользуются взаимностью. Простым курицам, лишь простым курицам отдает свое предпочтение монарх, и они в его сердце царствуют. Царствуют, но не правят.

42

Среди рыб много говорят о семействе цихлидовых, связанных якобы узами брака на всю жизнь. Называют даже имя одного из цихлидов: Герой С Голубыми Пятнами. Этот факт наводит на печальные размышления: неужели постоянство в любви стало такой редкостью, что дает право называться Героем?

43

Подробней об атом см. трактат Педагогика в природе.

44

Как было сказано вначале, любовь все ставит с ног на голову.

45

См, трактат «Взгляд на мир».

46

Когда наступает весна, Жаба все же приходит к воде, рискуя увидеть в ней свое отражение. Она забывает, какая она некрасивая, и мечтает о красивом потомстве, которое вырастет у нее в воде. Да, ее дети будут красивыми, такими красивыми, что смогут не бояться воды и солнца… И дети ее растут и не боятся воды и солнца, потому что они еще маленькие и вообще ничего не боятся. Но когда они вырастают, они замечают в воде свое отражение — и тогда… Тогда они бегут из воды, подальше от воды и солнца, чтобы где-нибудь спрятаться от посторонних глаз. Потому что они уже взрослые и потому что они некрасивые, а главное — потому что прошла весна, которая равняет всех—и красивых, и некрасивых.

47

Чтобы быть красивой лягушкой, японская веслоногая лягушка научилась петь совершенно как птица. И теперь, когда она квакает, все вспоминают птиц. И никто, никто не вспомнит ее, лягушку…

48

А маленькая коричневая ящерица, живущая на островах Палау в Тихом океане, если ее накрыть ладонью, просто выскакивает из своей кожи и тут же прячется под камень, видимо, устыдившись своей наготы. В связи с этим возникает вопрос: а как бы она поступила, если бы ее накрыл ладонью друг? Вопрос остается открытым, потому что вряд ли у ящерицы найдется друг с такими большими ладонями.

49

В данном случае понятия «плохо» и «хорошо» выражают не субъективные ощущения, например, удачу или неудачу в любви. Хотя, конечно, при неудачной любви было бы естественно размножаться обычным делением. Но у Туфельки ни о какой любви речи быть не может. Она строит или не строит семью лишь в зависимости от внешних обстоятельств. Вокруг плохо — уходи в семью, вокруг хорошо — уходи из семьи, размножайся обычным делением.

50

Папаша Утконос, видимо, не полагаясь целиком на супругу, тоже берет некоторые материнские функции на себя: он выделяет молоко наравне с матерью. Но дети редко оценивают порывы отцов, и маленькие утконосики предпочитают молоко матери. Обидно, конечно, но зато Утконоса никто не сможет упрекнуть, что он не выполнил своих отцовских и даже частично материнских обязанностей.

51

Выкармливать чужой кровью потомство, как это делают комарихи, — значит приучать своих детей к чужой крови, растить из них кровососов и кровопийц. И это называется — строить семью? На чужой крови ничего путного не построишь.

52

К сожалению, и жены светлячков не всегда бывают столь идеальны. Некоторые из них коварно подражают свечению соседок (совсем из другого вида светлячков) и, пользуясь этим, завлекают чужих мужей. И хоть бы обращались с чужими мужьями как положено, а то ведь съедят. Сами завлекут и сами съедят. Так что светлячкам всегда приходится быть настороже.

53

Такова она, семейная жизнь. Недаром самец Сахарной Птицы строит сразу же и второе гнездо — для отдыха от семейной жизни.

54

Была бы щука их матерью, она бы им показала/ Щука очень строгая мать, и она не щадит ни детей своих, ни супруга. И она вдовеет у себя на глазах, и она сиротеет у себя на глазах, — кляня и супруга своего, и детей, и свою женскую, материнскую долю.

55

Собственно, они сидят там, куда Лягушка их проглотила. Весьма неприятное ощущение: чувствуешь, что внутри тебя что-то гложет, а что гложет — не поймешь. Вам не знакомо такое состояние?

56

А попробуйте Славке подсунуть чужое яйцо! На подсунутое чужое яйцо Славка реагирует так, словно ему подсунули бомбу. Ну, может, и не бомбу, хотя от бомбы тоже никто не гарантирован…

Словом, подсунули что-то чужое в родную семью… Обнаружив чужое яйцо, Славка бросает свое гнездо вместе с недовысиженным потомством и начинает заново строить и гнездо, и семью.

57

У скальных ящериц и сколопендр обычно не бывает ни отцов, ни вообще мужского рода. Они живут без мужей а рождают детей без отцов. Такой образ жизни у них называется партеногенезом.

58

В том, как нас формирует жизнь, убеждает пример обыкновенных комнатных мух, личинки которых не имеют голов и обретают головы в процессе своего развития. Многие обретают голову в процессе своего развития (хотя некоторые и теряют ее).

59

В птичьих гнездах каждый птенец должен хорошенько покричать, чтоб его покормили. Не покричишь — не поешь. Так птицы, готовят своих птенцов к трудностям взрослой жизни, когда каждому придется кричать за себя. Как вам нравится такой пример?

60

И все же правильное воспитание дает нередко отличные плоды. У термитов, например, взрослые дети кормят престарелых родителей, разве это не похвально? И даже обыкновенные личинки обыкновенных мух запасают пищу для своих родителей — не родители для них, а они для родителей запасают!

61

Сравните это с другим, правильным воспитанием. Многие белки — кочевой народ: на одном дереве пожил — давай на другое! Но если ты пожил, это не значит, что другие не будут жить… Белки это понимают, и все, что они накопили, не уносят с собой, а оставляют на дереве, которое покидают. «Пусть это будет для тех, кто придет после нас…»

62

Аксолотль в переводе означает: играющий в воде. Конечно, если всю жизнь играть, даже в воде, то никогда не станешь по-настоящему взрослым.

63

Это неверно. Рыбка Хромис находит для своих икринок прекрасное место: она держит их во рту.

64

Главная трудность состоит в том, что Треска сама поедает своих детей.

65

У дикости тоже свои проблемы, но она их не осознает. Для того чтоб дикости что-нибудь осознать, она должна цивилизоваться.

66

Дело, однако, не только в тренировке, хотя тренировка сама по себе имеет огромное значение. Но не меньшее значение имеет и биологическая особенность: чирки-свистунки, в отличие от нырков, которые в детстве не умеют нырять, умеют нырять исключительно в детстве, а вырастая утрачивают эту способность. А в остальном дядя прав: надо, надо тренироваться!

67

Сравните уши кролика и медведя: сразу видна разница в воспитании.

68

Жучок Ломехуза настолько мал, что его облизать ничего не стоит. Даже муравью. Но не в этом главное достоинство жучка Ломехузы. Дело в том, что когда его облизываешь, то приходишь в такое состояние… Тут тебе и веселье, и разговор…

69

Джунглевые куры, проживающие на одном из Соломоновых островов, подкладывают свои яйца прямо в кратер вулкана в надежде, что из них вылупится что-нибудь вулканическое. И что, вы думаете, из них вылупляется? Те же джунглевые куры, которые если что и извергают, то только проклятия на головы родителей…

70

Если бы вобла, заботясь о будущем, высушивала свою икру, то многие воблы не кончали бы жизнь так печально.

71

Мечта об Африке — это совсем не то, что мечта об Арктике: от мечты об Арктике можно простудиться, а мечта об Африке согревает в самый суровый мороз.

72

Вот почему тапиры не живут в Африке. Они живут только в Америке и в Азии, причем те, которые живут в Азии, до сих пор ходят, обмотавшись белой шубой, точнее — чепраком, почему их и называют чепрачными тапирами. И никто из них не мечтает об Африке, как мечтал тот, давний тапир, который выменял эту прекрасную мечту на прекрасную, теплую шубу.

73

У земноводного протея заросли глаза, но он ухитряется воспринимать свет всей поверхностью кожи. Воспринимать окружающее всей кожей — какой прекрасный взгляд на мир!

74

Боковая линия у рыб дает им довольно полную информацию о колебаниях окружающей среды, и колебание окружающей среды помогает рыбе, так сказать, действовать без колебаний.

75

Мы воспринимаем не меньше шестнадцати колебаний в секунды, а птицы — не меньше ста. Поэтому им и жуки, и стрекозы, которых они клюют, тоже кажутся молчаливыми. Не потому ли птицы так охотно клюют насекомых?

76

У крокодила даже слезы (крокодиловы слезы) связаны не с чувствами, а с органами пищеварения. Это не плач, это выведение соли из организма. И улыбка крокодила связана с органами пищеварения: у него растянут рот до ушей, чтобы удобней было проглотить жертву. Органы пищеварения — это весь внутренний мир крокодила, поэтому так неудачны попытки проникнуть в этот внутренний мир.

77

Подробней о нем см. трактат «Безумная, разумная…».

78

Как неточны порой бывают названия! Почему Беззубку называют Беззубкой, когда она вообще не имеет головы, как и все ее двустворчатые собратья? Если моллюск начисто лишен головы, то отсутствие зубов не должно быть столь принципиальным… А Морской Черт (см. трактат «Безумная, разумная…») не идет ни в какое сравнение с Морским Ангелом, который является самой настоящей акулой. Так кто же из них черт, а кто ангел? Вот и пойми это, если судить по названию…

79

Кальмар тоже видит тепло, но совсем по-другому. Змея видит тепло, чтобы увидеть жертву, а Кальмар — чтобы увидеть хищника (кашалота). Таким образом, Кальмар видит тепло в целях самозащиты, а Змея — в целях нападения. Вот казалось бы: одна и та же способность, а действия различны. Потому что в конце концов важны не способности, а то, на какие они направлены цели.

80

Все считают. Все научились считать. «Я считаю, — говорит Верблюд, — что у нас еще слишком мало пустынь». — «А я считаю, — говорит Пингвин, — что у нас слишком мало неледовитых океанов». — «А я считаю, что в своем поступательном движении мы еще недостаточно ушли назад», — быть может, Рак этого не говорит, но во всяком случае он так считает. Все считают. Каждый по-своему и каждый свое. Как же здесь добиться общего результата?

81

Змее очень важно видеть мир, потому что она не имеет возможности его по-настоящему слышать. У Змеи нет ушей — какая жалость! Вокруг столько новостей, столько разговоров — и все это мимо ушей, мимо ушей, потому что ушей Змея не имеет… По земле ползают слухи, и Змея тоже ползает, припадает к земле в надежде что-то услышать. Она извивается и даже рот открывает, чтоб было слышней. И действительно — так вроде слышней. Слышно, как ветер шипит в листве, как птички шипят высоко в небе и как ручеек шипит, извиваясь и припадая к земле… Змее кажется, что шипят все. Потому что Змея слышит жалом.

82

Говорят, что панцирным моллюскам все же удается устоять перед суровой стихией благодаря их внешней обтекаемости и способности присасываться к любой поверхности. Но, видимо, и эти их свойства связаны с тем, что им приходится многое повидать…

83

И только перед смертью, в самом конце, Хамелеон выражает свой протест общему фону. И тогда на этом фоне появляется что-то ярко-пурпурное, заявляющее о себе на весь мир, опровергающее любой фон, который делал незаметным Хамелеона. Теперь он заметен, теперь его хорошо видно всем. Идите, смотрите — вот как умирают Хамелеоны.

84

Насколько в худшем положении находятся моллюски, у которых пищевод проходит через мозг, — так что каждый проглоченный кусок наталкивает на размышления. А также моллюски, у которых пищевод проходит через сердце, что ведет к глубоким переживаниям по поводу каждого проглоченного куска. Вот когда поломаешь голову да потреплешь нервы из-за каждого куска, тут только и оценишь, как это хорошо, когда желудок отдельно.

85

Были когда-то такие животные.

86

Птицы тоже летают, но это ни в ком не вызывает отвращения, все давно привыкли, что птицы летают. А летучие мыши летают — и это ставится им в вину. Считают, что рожденный ползать летать не может, хотя истина эта в наше время уже опровергнута, ее отстаивают лишь те, кому спокойнее ползать.

87

Дело в том, что кров Саланганы является одновременно пищей — для некоторых любителей полакомиться за чужой счет. И она целый месяц строит свое гнездо, чтобы его, как изысканный деликатес, съели в каком-нибудь ресторане… Их съедают на сотни тысяч долларов — сколько же на эту сумму нужно построить гнезд?

88

Кулик-Сорока тоже страдает гигантоманией: если уж высиживать, то непременно что-то большое. И Кулик-Сорока выбирает самое большое яйцо (пусть чужое, но самое большое) и карабкается на него, и съезжает вниз, и снова наверх царапается, потому что, вы же понимаете, хочется высидеть что-то очень большое. Чтобы не зря сидеть.

89

Загадки времени и пространства… Бывает же так: чем больше у нас пространства, тем меньше у нас времени, а чем больше у нас времени, тем у нас, к сожалению, меньше пространства… Травянистая лягушка в неволе живет восемнадцать лет, а на воле всего лишь четыре года. Все дело во времени и пространстве: много пространства — мало времени. В неволе и четыре года тянутся восемнадцать лет, а на воле и восемнадцать лет пролетят за четыре года…

90

Здесь необходима оговорка: распростертые крылья, столь уместные в небе, представляют огромное неудобство на земле. При населенности нашей земли если б все ходили с распростертыми крыльями… Вот поэтому-то способность летать включает в себя способность, когда нужно, складывать крылья.

91

Кстати о статистике смертности и об умении ходить. Ученые подсчитали, что по степени предусмотрительности, которую проявляют пешеходы, переходя улицу, на первом месте стоит гусь: он почти никогда не гибнет под колесами транспорта. За ним следует свинья, потом кошка. Курица и собака делят четвертое место. Самое последнее место занимает человек.

92

У Осьминога тоже нога на все руки: вкус у нее — что у твоего языка, нюх — что у твоего носа. А если случайно потеряет ее Осьминог, нога будет продолжать добросовестно добывать пищу. Не себе, конечно: какой из нее едок? Из нее плохой едок, зато хороший кормилец. Хотя — и с этим никто не станет спорить — трудней быть кормильцем, чем едоком.

93

Чем выше поднимаешься в гору, тем разреженней воздух, то есть тем меньше в нем кислорода и тем больше требуется крови, чтоб разносить кислород. Потому что его приходится разносить маленькими порциями.

94

Ее можно назвать и Летучей Лисицей, так ее, во всяком случае, иногда называют. И еще ее называют Калонгом — имя не такое звучное, как Собака, но так уж случилось, что эту летучую мышь сначала называли Летучей Собакой, Летучей Лисицей, а потом взяли да и назвали Калонгом, просто Калонгом. Чтоб не путать ее с другими собаками, лисицами, а заодно и мышами.

95

Это очень верное наблюдение: рожденные ползать иногда достигают вершин как раз благодаря умению не отрываться от своего грунта.

96

Жаль, что не все черепахи помнят о Черепаховых островах. Некоторые вообще забыли, зачем они живут, и если и продолжают жить, то только по привычке. (О привычке см. трактат «Самооборона без оружия», а о черепахах, которые живут по привычке, см. рассказ «Как черепаха Эмида и бабочка Поденка встречали Новый год»)

97

Скользящие по поверхности не всегда безобидны: среди донных бокоплавов хищников мало, среди поверхностных — большинство.

98

Фаланга тоже не способна ограничить себя в еде (если ее не ограничивают обстоятельства). И она будет есть, пока не лопнет, а когда лопнет, тогда ей будет незачем есть. Вот, казалось бы, полное благополучие, но фаланга не может его перенести. Очень многое она может перенести, но не может перенести полного благополучия.

99

Либо уж совсем по течению, либо прямо-таки и вовсе против течения, — и почему эти рыбы так любят крайности? У одних камбал оба глаза на правой стороне, у других — оба глаза на левой стороне, разве можно правильно видеть мир, имея такие крайние взгляды?

100

Честно говоря, это был безымянный паук, а имя Арахна дано ему лишь потому, что для паука это самое подходящее имя. Ведь все пауки относятся к классу арахнид, то есть, по-русски говоря, паукообразных, так что любого паука можно назвать Арахной, то есть, по-русски говоря, Пауком.

Много было на свете безымянных пауков, имен которых не сохранила археология (наука о предметах далекой древности), а точнее — арахнология (наука о пауках). А их бы стоило сохранить. Ведь это пауки первыми покорили сушу, когда весь животный мир еще прохлаждался в воде, и они первыми изобрели самолет, соткав его из собственной паутины.

101

Во всех трех случаях Лягушка не ошибалась.

102

Более известно выражение: «Искусство требует жертв», но ему, конечно, не принадлежит монополия. Наука требует жертв не менее настоятельно, чем искусство. А что не требует жертв? Все требует жертв. Одни жертвы ничего не требуют.

Content

Феликс Кривин
Гиацинтовые острова

Быль и фантазия (вступительное слово)

В этом огромном мире

В этом огромном мире (трактат)

Накоротке со вселенной

Большое небо

Зерно вселенной

Измерение бесконечности

Орбиты

Связь миров

Могущество малых

Между Марсом и Венерой

Климат планет

Секрет жизни

Горизонт

Свет земли

Потерпевшие на земле

Наследство океана

Геология

Богатыри

Первое кругосветное путешествие

Климат

Пример Солнца

Рефракция

Ледовитый океан

Молнии среди молний

Вулканы

Антарктида

Вода и лед

Горячий лед

Два Гольфстрима

Экватор

Природа землетрясений

Жизнь на земле

Живет на свете Баобаб…

Пустынница

Рождественское дерево и дерево Буджум

Гордое дерево Омбу

Биография камня

Подземное небо

Потомки первых

Космос

Вторая вселенная

Старожилы земли

Начало жизни (трактат)

Между жизнью и смертью

Династия Малакоподов

Падение Трилобитов

Как старик Белемнит передал свой дом по наследству

Что было слышно на земле в древние времена

Время, время

Открытие земли

Освоение суши

К истории пресмыкающихся

Гиганты земли

Кенения Удивительная из племени Арахнид

Родословная ящерицы

Земля — воздух

Супруги Утконосы

Неполнозубые

Современница мамонта

Суть жизни

Начало млекопитающих

Родная стихия

Родная стихия (трактат)

Моллюск-Блюдечко

Воздушная пехота

Царевна-лягушка

Большой Водолюб

Змеи среди своих

Огненная саламандра

Дни и ночи Малорота

Фрегат

Путь жизни

Зарянка

Легенды севера

Какомицли

Песня Жаворонка

Пловец в пустыне

Большие и маленькие

Большие и маленькие (трактат)

Когда звери улыбаются

Историческая зоология

Спячка

Советы врача

Добряк Гризли

Слабые мира сего

Всюду — среди своих

Почему у Бореуса нет крыльев

Когда лучше летать?

Маленькая рыбка Евдошка

Один из морских ежей

Дятелок

Три ступени развития

Жирафа

Служба

Самооборона без оружия

Самооборона без оружия (трактат)

Хвост всему голова

Почему Линя называют Линем

Краб Дориппе — борец за свое собственное существование

Портрет Каракатицы

В борьбе с природой

Проблема круга

Глупый Сивка

Секрет охоты

Охота на волка

Охота на тигра

Охота на слонов

Бескрылая Гагарка

Над чем смеется птица Кукабарра

Безумная, разумная

Безумная, разумная (трактат)

Почему вы не любите Жабу?

Лама

Одинокий разбойник

Чтобы быть красивой лягушкой…

Золотое правило

Влюбленный Идиакант

Личная жизнь инфузории Туфельки

Свадьба

Семейство Толкунчиков

Квакша в семейной жизни

Жизнь комариная

Шалашник

Макропод и его Макроподиха

Отчего светлячки — светлячки?

Квакша-Кузнец

Серебристая Чайка

Мухолов-Пеструшка

Симбиоз

Размножение делением

Медведь Коала

Педагогика в природе

Педагогика в природе (трактат)

Мальки Терапона

Самая начальная школа

Почему Бурундук засыпает и просыпается в один день с Медведем

Аксолотль

Слепая любовь

Все-таки она — мать

Белая Ржанка

Дети Ринодермы

Детство и юность Олуша из рода Олушей, из семейства Олушей, из отряда Веслоногих

Проблемы

Путь Зайца

Опыт Савки

Судьба вундеркинда

Как стать медведем

Инстинкт сопровождения

Берегитесь облизывать Ломехузу!

Когда старик Мантиспа был молодым…

Гетеронетта

Золотополосый Афиосемион из семейства Карпозубых

Почему Кит такой большой

Эволюция вида

Взгляд на мир

Взгляд на мир (трактат)

Разные взгляды

Старость моллюсков

Идеалы

Не так просто быть Прилипалой

Честная рыба Гетеростихус

Как живет Морская Звезда

Скорпионы в атомном веке

Язык животных

Бражники и Жужжалы

Краснобородка

Калот

Арктида

Любовь к жизни

Пересмешники

Дышите так, как дышит Серебрянка!

Моллюск Цирротаума

Салангана

Дороги, которые мы выбираем

Дороги, которые мы выбираем (трактат)

Гипотеза о возникновении жизни

Почему черепахи так долго живут

Как управлять инстинктами

Розовая Чайка

Самый дальний поход

Общественный транспорт

Два метода

Птица Кеклик

Скальные морские ежи

На пути к океану

Ракообразные

Скорость кальмара

Страусовы перья

Солнце Морской Блохи

Бегущая к солнцу

Путь на север

Море без берегов

Упрямая рыба Форель

Ковер-самолет

Свет среди ночи

Тяга к свету

Оптимисты и пессимисты

Место под солнцем

Как черепаха Эмида и бабочка Поденка встречали новый год

Гиацинтовые острова

Бесхитростная ирония факта (последнее слово автора)

Примечания