Энн Стюарт

Черный лед

Эта книга является художественным произведением.

Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

Глава 1

Сколько бы ни восторгались ценители парижской весной, думала Хлоя Андервуд, идя по улице и кутаясь в пальто, но в действительности ничто не сравнится с зимой в городе огней. Начало декабря. Листва облетела, морозный воздух был свеж, а группы туристов поредели настолько, что жизнь сделалась приемлемой. В августе она всегда недоумевала, что же заставило ее сняться с места и уехать за три тысячи миль от своих родных. Но потом приходила зима, и память к ней возвращалась.

Если бы с наступлением августа она покидала город, оставляя его туристам, как поступают все французы, это могло бы помочь делу, но ей все еще не удалось подыскать работу на таких роскошных условиях, как наличие отпуска, медицинской страховки или зарплаты на уровне прожиточного минимума. Хлоя была счастлива, что вообще умудрилась найти хоть какую-то работу. Ее пребывание во Франции было не совсем легально, и обычно она утешала себя тем, что жизнь здесь — сама по себе благо, даже если приходится делить крохотную квартирку в доме без лифта с подругой-экспатрианткой, не страдавшей излишним чувством ответственности. Сильвия редко вспоминала о том, что надо платить свою долю аренды, ни разу в жизни не подмела пол и считала, что вся мебель и вообще любая свободная поверхность в квартире предназначены для того, чтобы она могла разбрасывать по ним свой до изумления богатый гардероб. Но при этом она носила тот же размер, что и Хлоя, и охотно делилась с ней одеждой. К тому же она бесхитростно поставила себе целью выйти замуж за состоятельного француза и, преследуя эту цель, большую часть ночей проводила вдали от их тесного жилища, оставляя Хлое возможность дышать более свободно.

Собственно, именно Сильвия и подыскала Хлое ее теперешнюю работу — перевод детских книжек. Сильвия два года работала на маленькое издательство «Братья Лоран» и, добиваясь продления контракта и пристойной оплаты перевода шпионских романов и триллеров, переспала со всеми тремя немолодыми братьями. Переводные детские книги приносили меньше дохода, и Хлое, соответственно, меньше платили, но, по крайней мере, ей не приходилось просить денег у родственников или трогать небольшой капитал, который оставили на ее имя дед с бабкой. Не то чтобы родители ей потакали. Эти деньги были отложены на получение образования, а работа за гроши в Париже едва ли могла рассматриваться в качестве университетского курса.

Если бы ее не сковывали условия получения работы в Париже, она могла бы подыскать что-нибудь многообещающее. Французский она знала великолепно, к тому же бегло говорила по-итальянски, по-испански и по-немецки, неплохо ориентировалась в шведском и русском и даже слегка понимала арабский и японский. Она любила работать со словом, почти так же, как любила готовить, хотя, похоже, свои таланты ей все же следовало проявлять подальше от кухни. По крайней мере, именно так ей было сказано, когда ее среди рабочего дня уволили из знаменитого «Кордон-блю». Слишком много воображения для начинающей, сказали ей. Недостаточно уважения к традициям.

Хлоя всегда относилась к традициям без особого уважения, в том числе и к той семейной традиции, в соответствии с которой все Андервуды посвящали себя медицине. Все пятеро ее ближайших родственников остались в горах Северной Каролины. Ее родители были терапевтами, два старших брата — хирургами, старшая сестра — анестезиологом. И все они до сих пор так и не смогли поверить, что в список самых заветных мечтаний Хлои не входило поступление в медицинскую школу, игнорируя тот факт, что никого в мире сильнее не тошнило при виде крови, чем юную представительницу семьи Андервуд.

Нет, Хлоя вовсе не собиралась трогать отложенную для нее кругленькую сумму до тех пор, пока не сдастся и не поступит в медицинскую школу. Но прежде чем она это сделает, ад остынет.

Между тем она могла творить потрясающие блюда из пасты и свежих овощей, но, сколько бы она ни старалась воздерживаться от углеводов, они, похоже, питали к ней нежную любовь, откладываясь в ее нижней части. К двадцати трем годам телосложением она уже никак не могла походить на кокетливого подростка, не могла она и превратиться в типичную француженку. Ей попросту недоставало даже того стиля, каким в избытке обладала ее соседка по квартире, англичанка Сильвия. Она могла носить наряды Сильвии, но ей никогда не усвоить ту слегка высокомерную, слегка взбалмошную манеру, которая ей так нравилась. Возможно, мешали тяжеловатые ягодицы.

Издательство «Братья Лоран» располагалось на третьем этаже старинного здания близ Монмартра. Хлоя, как всегда, пришла первой и заварила себе крепкий кофе, какой очень любила. Баюкая кружку в замерзших ладонях, она глядела вниз на оживленную улицу. Братья на ночь выключали отопление, а ей, как самому младшему работнику, не позволялось дотрагиваться до термостата, так что она приспособилась держать в выделенной для нее крохотной комнатушке запасной свитер. Настроения работать у нее не было — стоял великолепный денек, небо яркой лазурью накрыло окрестные старинные дома, и приключения неустрашимой маленькой лисички Флоры ее ничуть не увлекали. Недостаточно секса и острых ощущений, думала Хлоя тоскливо. Тяжеловесные нотации, изрекаемые тощим зверьком, наряженным в розовую балетную юбочку, и самодовольная мораль республиканской Америки. Ей хотелось, чтобы Флора хоть раз вылезла из своей балетной пачки и отымела бы несчастного хорька, который положил на нее глаз. Но Флора никогда не опустилась бы столь низко.

Хлоя отхлебнула кофе из чашечки. Крепкий, как вера, сладкий, как любовь, черный, как грех. Она не превратится в настоящую парижанку, покуда не начнет курить, но так далеко она не зайдет даже ради того, чтобы досадить родителям. Кроме того, чем дальше от нее ее родители, тем меньше у нее желания им досаждать.

Пошел уже второй час, но никто, кроме нее, еще не добрался до офиса, и она сказала себе, что не случится ничего особенного, если она потратит несколько драгоценных минут на небольшую передышку, прежде чем обратится к надоевшей до чертиков Флоре. Ничего удивительного, что ее так раздражал вымышленный персонаж. Ей самой было необходимо немножко секса и острых ощущений в собственной жизни.

Будь осторожнее со своими желаниями, прошептал ей на ухо внутренний голос, но Хлоя отмахнулась от него и допила кофе. Секс был замечателен своим полным отсутствием за последние десять месяцев, а ее последняя связь была настолько неинтересной, что даже не возбудила желания искать ей замену. Не потому, что Клод был таким уж плохим любовником. Он гордился своим мастерством и ожидал, что на эту нескладную американочку оно произведет впечатление. Она не впечатлилась.

И наверное, могла бы обойтись без тех слишком острых ощущений, которые сопутствуют насилию. Насилие обыкновенно сопровождается кровью, а кровь вызывала у нее тошноту. Не то чтобы она в своей жизни часто сталкивалась с настоящим насилием. Семья ее оберегала, и она весьма ценила свою безопасность. Хлоя не заглядывала по ночам в опасные городские районы, запирала двери и окна, старательно смотрела по сторонам и усердно молилась, прежде чем пересекать убийственные парижские шоссе.

Нет, она могла предвидеть, что ее ждет еще одна безмятежная зима в плохо отапливаемой квартире, макароны, перевод «Неустрашимой лисички Флоры» и «Мандарина Брюса», хотя как мандарин может жить самостоятельной жизнью, до сих пор оставалось для нее загадкой. Вероятно, именно потому она и тянула с Флорой, что следующим заданием, как ей было известно, станет цитрусовый плод.

Рано или поздно она подыщет себе другого любовника. Может, Сильвия наконец-то нападет на заветный клад, съедет с квартиры, и Хлоя приведет туда милого и благородного француза в очках в металлической оправе, с худым телом и любовью к экспериментальной кухне.

Между тем неустрашимая маленькая лисичка так и ждала ее, а кроме того, приводила в уныние необходимость придумывать подходящий по смыслу книги французский эквивалент слова «неустрашимая».

О приходе Сильвии она догадалась раньше, чем та вошла, — по безошибочно узнаваемой манере, с которой каблучки ее дорогих туфель громко процокали по двум лестничным маршам, и приглушенному ругательству, сорвавшемуся с ее безукоризненно накрашенных губ. Интересно, какого черта Сильвия притащилась на работу за три часа до того, как она обычно сюда является?

Дверь с грохотом распахнулась, и влетела Сильвия. Она запыхалась, но ни единый волосок не выбился из ее прически, ни единого изъяна не было заметно в макияже.

— Вот ты где! — воскликнула она.

— Я здесь, — ответила Хлоя. — Кофе хочешь?

— Черт, нет у нас времени на кофе! Хлоя, дорогуша, ты должна мне помочь. Речь идет о жизни и смерти!

Хлоя моргнула. К счастью, она привыкла к театральным преувеличениям Сильвии.

— Ну, что на этот раз стряслось?

Сильвия моментально взъерошилась от обиды.

— Хлоя, я серьезно! Если ты мне не поможешь, я… я не знаю, что сделаю!

Она приволокла огромный чемодан, который протащила по всем лестничным маршам — неудивительно, что она устроила такой тарарам.

— Куда ты собралась ехать и что мне надо сделать, чтоб тебя прикрыть? — покорившись судьбе, спросила Хлоя.

Огромного чемодана, набитого вещами, с которым большинство людей могли отправиться в двухнедельное путешествие, хватило бы Сильвии, чтобы прилично одеваться три или четыре дня. И значит, три или четыре дня квартира будет предоставлена в распоряжение Хлои, и ни за кем не надо будет прибирать. Она сможет открыть окна настежь, впустить свежий воздух, и никто не будет жаловаться на холод. Да, она охотно окажет ей помощь.

— Я никуда не еду. Едешь ты.

Хлоя опять моргнула.

— Но этот чемодан?..

— Я собрала его для тебя. Твоя одежда ужасна, ты сама знаешь, так что я сложила туда все, что может тебе подойти. Ну, кроме моего мехового пальто, но не думаешь же ты, что я тебе его отдам! — практично добавила она.

— Я вообще не думала, что ты мне что-то отдашь. И не могу я никуда уехать. Что скажут Лораны?

— Положись на меня, я тебя прикрою, — заявила Сильвия, оглядывая ее с ног до головы. — По крайней мере, для разнообразия ты прилично одета, хотя я бы на твоем месте выбросила этот шарфик. Ты сможешь там прекрасно устроиться.

Дурное предчувствие охватило Хлою.

— Устроиться где?.. Слушай, сделай глубокий вдох и скажи мне, что тебе нужно, и я подумаю, как тебе помочь.

— Ты поможешь, — решительно заявила Сильвия. — Говорю тебе, речь идет…

— О жизни и смерти, — подхватила Хлоя. — Что ты от меня хочешь?

Возбуждение Сильвии несколько улеглось.

— Ничего особо обременительного. Проведешь несколько дней в прекрасном загородном поместье, будешь переводить для импортеров, заработаешь кучу денег, да к тому же тебе будет прислуживать целая толпа народу. Шикарная еда, шикарные окрестности, и только одна проблема: надо будет иметь дело с бизнесменами, а они скучнейшие типы. Будешь переодеваться к обеду, грести деньги лопатой и флиртовать с любым, кто понравится. Ты мне должна еще спасибо сказать за такой золотой шанс!

Как типично для Сильвии соблазнять ее тем, чем соблазнилась бы сама Сильвия!

— А все-таки почему ты предоставляешь мне такой золотой шанс?

— Потому что я обещала Генри, что проведу с ним уик-энд у Рафаэля.

— Кто такой Генри?

— Генри Блейз Мерримен. Один из наследников «Мерримен экстракт». Он богат, мил, очарователен, хорош в постели и обожает меня.

— Сколько ему лет?

— Шестьдесят семь, — без малейшей запинки ответила Сильвия.

— Он женат?

— Что ты! У меня же есть принципы!

— Ты выбираешь богатых, одиноких и еще живых, — пробормотала Хлоя. — Так когда мне отправляться?

— Сейчас за тобой приедет машина. На самом деле она приедет за мной, но я позвонила, объяснила ситуацию и сказала, что ты меня заменишь. Им всего только и надо, что переводить с французского на английский и обратно, а для тебя-то это проще простого.

— Но, Сильвия…

— Хлоя, прошу тебя! Умоляю! Если я их подведу, то больше никогда не получу работу переводчика, а на Генри я пока еще не могу рассчитывать. Я вынуждена немного подрабатывать на этих уик-эндах, потому что мне всегда не хватает денег. Ты же знаешь, как мало платят братцы.

— Почти вдвое больше, чем мне.

— Ну вот, значит, тебе деньги нужны еще больше, — ничуть не смутилась Сильвия. — Давай, Хлоя, не упусти шанс! Встряхнись для разнообразия, будь рисковей! Несколько дней за городом — это как раз то, что тебе надо!

— Встряхнуться и быть рисковей в присутствии компании бизнесменов? Как-то я не так себе это представляла.

— Подумай, какая там еда.

— Вот стерва, — ухмыльнулась Хлоя.

— И там у них наверняка есть тренажерный зал. Большую часть этих старых поместий переоборудовали под конференц-центры. Можешь не переживать насчет своей толстой задницы.

— Дважды стерва, — сказала Хлоя, пожалев, что этим ругательством высказала свое согласие.

— Ну пожалуйста, Хлоя, — вкрадчиво продолжала Сильвия. — Ты ведь знаешь, что сама этого хочешь. Ты чудесно проведешь время. Это вовсе не так нудно, как тебе кажется, и к тому же, когда ты вернешься, мы, может быть, отметим мою помолвку.

В этом Хлоя усомнилась.

— А когда мне нужно отправляться?

Сильвия торжествующе взвизгнула. Она не воспринимала всерьез попытки противостоять ее напору.

— Да прямо сейчас! Лимузин наверняка уже ждет внизу. Ты доложишься мистеру Хакиму, и он скажет, что тебе делать.

— Хакиму? Я арабского почти не знаю.

— Да я же сказала, там только с французского на английский и наоборот. Эти компании импортеров поневоле многонациональны, но все они говорят либо по-английски, либо по-французски. Проще простого, Хлоя. Как тортик слопать.

— Трижды стерва, — откликнулась Хлоя. — Есть у меня время, чтобы…

— Нет. Сейчас восемь тридцать три, а машину должны были подогнать к подъезду в восемь тридцать. Эти люди стараются соблюдать точность. Немножко подмажь физиономию и спускайся.

— Я уже подмазала физиономию.

Сильвия испустила возмущенный вздох.

— Недостаточно. Пошли, я доведу тебя до ума. — Она схватила Хлою за руку и потащила и сторону умывальной комнаты.

— Не желаю, чтоб меня доводили до ума! — Хлоя протестующе вырвала руку.

— Они платят семьсот евро в день, и все, что от тебя требуется, — это участвовать в болтовне.

Хлоя вложила свою руку в руку Сильвии.

— Пошли. Доведешь меня до ума, — вздохнула они, последовав за Сильвией в крохотную уборную в дальнем конце помещения.

Бастьен Туссен, также известный как Себастьян Туссен, Жан Марк Марсо, Джеффри Пилюля, Карлос Ханжа, Владимир Мясник, Вилли Малыш и еще под добрым десятком имен и прозвищ, курил сигарету, затягиваясь со спокойным удовольствием. На последних трех заданиях он был некурящим и приспосабливался со своим обычным невозмутимым хладнокровием. Он не позволял слабостям брать над ним верх — он был сравнительно невосприимчив к пагубным привычкам, а также к боли, пытками или ласкам. Он мог проявить милосердие, если ситуация того требовала. Если же не требовала, не моргнув глазом отправлял правосудие. Делая то, что должен.

Но независимо от того, нужна была ему сигарета или нет, он наслаждался ею, как наслаждался тонкими винами за обедом и стаканчиком ароматного односолодового виски, предложенным ему, дабы усыпить его бдительность и заставить неосторожно проговориться. И он оправдал ожидания, выболтав достаточно информации, чтобы удовлетворить слушателей и продвинуться в исполнении своей миссии. Он мог бы исполнить тот же номер и с водкой, но предпочитал шотландский виски и наслаждался им вместе с сигаретами и продолжит наслаждаться без них, когда эта работа будет окончена.

Это занятие заняло больше времени, чем большинство остальных. Его прикрытие разрабатывали больше двух лет, и, когда одиннадцать месяцев назад вошел в роль, он был более чем готов. Он отличался терпением и знал, сколько времени требуется, чтобы привести в действие то, что запланировано. Но все усилия должны были окупиться уже совсем скоро, и это знание давало ему чувство холодного удовлетворения, хотя он готовился расстаться с Бастьеном Туссеном. Он привык к нему к этому времени — ему нравился легкий французский шарм, остроумная беспощадность, умение обращаться с женщинами. В качестве Бастьена он имел больше секса, чем когда-либо прежде. Секс был еще одной привилегией, которую он мог принять, а мог отказаться от нее, еще одним наслаждением, которое можно смаковать, когда оно приходит в свой черед. Предполагалось, что он оставил в Марселе жену, но это обстоятельство не значило ровным счетом ничего. Большинство мужчин, с которыми он сталкивался, имели жен и детей, маленькие семейные гнездышка в родных странах. Детей и жен, которые безмятежно проживали барыши от их совместного предприятия.

Импорт. Импорт фруктов с Ближнего Востока. Импорт говядины из Австралии. Импорт оружия туда, где заплатят самую высокую цену.

По крайней мере, на этот раз не наркотики. Он не мог чувствовать себя спокойно, связываясь с контрабандой героина. Глупая сентиментальность с его стороны — люди сами подсаживаются на наркотики, но не они выбирают, получить или нет пулю из поставляемого им оружия. Должно быть, это отголосок его прошлой жизни, так давно окончившейся, что он едва ли ее помнил.

Был холодный, свежий зимний денек. В воздухе веяло слабым яблочным ароматом, умиротворяюще шелестела палая листва, которую сгребали садовники перед обширным фасадом раскинувшегося на местности особняка. Большинство здешних служителей под свободной формой носили оружие. Полуавтоматическое, возможно «узи» Может, даже то, которое он поставлял.

Вот будет номер, если один из них его застрелит!

Он бросил сигарету на землю и придавил ее ботинком. Кто-нибудь подойдет и уберет окурок. Кто-нибудь так же спокойно уберет и его — если получит приказ. И самое странное, что его это не слишком заботит.

Дверь за спиной отворилась, и на освещенный солнцем двор вышел Жиль Хаким.

— Бастьен, мы собрались пить кофе в библиотеке. Почему бы вам не присоединиться? Пообщаетесь с остальными. Мы ждем, когда подойдет переводчик и можно будет представиться.

Бастьен повернулся спиной к чудесному декабрьскому деньку и последовал за Хакимом в комнаты.

Глава 2

У Хлои имелось вдоволь времени, чтобы сообразить, насколько она была безрассудна. Шофер в униформе поднял между ними прозрачный экран, было слишком рано для того, чтобы глотком спиртного успокоить нервы, а Сильвия настолько торопилась, что забыла сунуть ей хоть какую-нибудь книжку. Только мысли составляли ей компанию в этой поездке, которой, казалось, не будет конца.

Она машинально протянула руку, чтобы убрать свои длинные каштановые волосы за уши, но тут вспомнила, какое чудо сотворила Сильвия за три минуты, имея под рукой всего лишь немного косметики и щетку. Книжки у нее могло и не оказаться, зато в принадлежащей Сильвии сумке фирмы Hermes обнаружилась ее же косметичка, и Хлое захотелось исподтишка бросить взгляд в зеркало. Она увидела незнакомку, глядящую на нее знакомыми невозмутимыми карими глазами, хотя сейчас они были подведены и эффектно выделялись на бледном лице. Длинные прямые каштановые волосы больше не свисали по обеим сторонам лица — Сильвия смочила их муссом, начесала и закрепила так, что менее чем за минуту они превратились из гладкой пелены во взъерошенную пышную гриву. Ее бледные губы стали пухлыми, алыми, яркими, а одолженный шарфик был переброшен через плечо с точно рассчитанной и украшавшей ее аккуратной небрежностью.

Однако как долго она сумеет сохранять эту иллюзию? Сильвия способна преобразить себя за три минуты, и меньше пяти у нее ушло на то, чтобы сотворить из простушки Хлои примадонну. Хлоя несчетное число раз пыталась достичь того же результата — и всегда терпела неудачу. «Лучше меньше, да лучше», — поучала ее Сильвия, но у Хлои не получалось ни меньше, ни лучше.

Впрочем, она развела панику на пустом месте. От нее требуется быть переводчицей, а не топ-моделью, а если Хлоя что и знает, так это языки. Она может делать свою работу, а в остальное время притворяться, что ей привычно обитать в замках, а не в крохотной квартирке, пропахшей неистребимым запахом капусты. И может есть все, что захочет.

Три или четыре вечера в этом замке, а затем она вернется, и Сильвия будет должна ей кучу времени. И вряд ли там будут секс и острые ощущения, о которых она в шутку мечтала, но, по крайней мере, это должна быть перемена. И кто знает, возможно, какой-нибудь скучный бизнесмен привезет с собой красивого молодого помощника, интересующегося американскими девушками. Все возможно.

Шато-Мирабель охраняется похлеще, чем Форт-Нокс, подумала она полчаса спустя, когда их машина пробиралась через множество ворот и контрольных пунктов с вооруженной охраной и цепными псами. Чем дальше они углублялись на территорию поместья, тем неуютнее чувствовала себя Хлоя. Проникнуть внутрь было очень трудно. Выбраться наружу, похоже, будет просто невозможно, если вдруг ее не захотят выпускать.

Но почему вдруг это взбредет им в голову? Она почувствовала себя глупо. И когда лимузин наконец причалил к широким ступеням парадного входа, она сумела взять себя в руки и, не давая воли ни любопытству, ни воображению, выбралась с заднего сиденья, изобразив слабое подобие текучей грации, присущей Сильвии.

Мужчина, ожидавший ее, был высок, немолод и одет лучше среднестатистического француза — что означало, что он одет по-настоящему хорошо. Его восточное происхождение легко угадывалось, и Хлоя подарила ему самую очаровательную улыбку.

— Месье Хаким?

Он кивнул и пожал ее руку.

— А вы — мисс Андервуд, замена мисс Уикхэм. Я узнал об этом, когда вы уже выехали. Если бы знал раньше, сберег бы вам время, потраченное на поездку.

— Сберегли время? Я не нужна? — Еще одна двухчасовая поездка, теперь обратно в город, вовсе не была вершиной ее мечты, и уж совсем не хотелось отказываться от обещанных Сильвией денег.

— Наша группа собралась в меньшем числе, чем мы ожидали, и я считаю, что мы сумеем понять друг друга без посторонней помощи, — вежливым, хорошо поставленным голосом ответил мужчина.

Они говорили по-английски, и Хлоя быстро переключилась на французский.

— Как вам угодно, месье, но я уверена, что могу быть полезна. У меня нет никаких планов на следующие несколько дней, и я останусь с большим удовольствием.

— Если у вас нет никаких планов, вы можете вернуться в Париж и устроить себе прекрасный отпуск, — предложил он на том же языке.

— Боюсь, что моя квартира — не лучшее место для проведения отпуска, месье Хаким. — Она сама не понимала, почему так старается уговорить его разрешить ей остаться. Поначалу она совсем не хотела ехать сюда — только настойчивые просьбы Сильвии подвигли ее на это. Да еще мысль о семистах евро в день.

Но теперь, когда она уже была тут, ей вовсе не хотелось возвращаться. Даже если это самое толковое, что она могла сделать.

Хаким колебался, по-видимому удивленный тем, что женщина может с ним спорить. Затем он кивнул:

— Полагаю, вы все же окажетесь нам полезной. Было бы нечестно заставить вас совершить столь долгую поездку без всякого результата.

— Это была долгая поездка, — согласилась Хлоя. — Я думаю, шофер немного заблудился — мимо некоторых мест мы проезжали не единожды. В следующий раз ему стоит взять карту.

Хаким неопределенно улыбнулся:

— Я прослежу за этим, мадемуазель Андервуд. Пока же оставьте ваш багаж — у нас есть слуги, которые о нем позаботятся, — и ступайте знакомиться с гостями, для которых вы будете переводить. Особых трудностей эта задача не представляет, а когда у нас будет перерыв в совещаниях, вы получите прекрасное помещение, в котором сможете отдохнуть. И разумеется, присутствие столь очаровательной юной дамы отнюдь не станет помехой нашей работе.

В привычной французской благовоспитанности Хакима отчего-то чувствовался некий изъян. Хлоя обнаружила, что ей очень хочется помыть руки. Она одарила его материнской улыбкой, которая в ее репертуаре предназначалась для самого развратного из братьев Лоран, и пробормотала: «Вы так добры», после чего последовала за ним вверх по мраморным ступеням.

Великое множество старинных замков было переоборудовано в роскошные отели и конференц-центры, а более захудалые — в пансионы системы «ночлег-и-завтрак». Этот замок был роскошнее, чем все, что она раньше видела или даже о чем слышала, и к тому времени, как Хаким ввел ее в огромный зал, чувствовала себя все более и более скованно.

По крайней мере, она была здесь не единственной женщиной. В помещении сидели восемь человек, попивая кофе, и ее взгляд быстро скользнул по ним. Две женщины, не имеющие между собой ничего общего, кроме великосветски элегантного внешнего вида, — мадам Ламбер, высокая, пожилая, была одета в нечто, в чем Хлоя, спасибо Сильвии, опознала творение Лагерфельда. Вторая женщина была несколько моложе, слегка за тридцать, чуть красивее и вела себя немного оживленней. Представление шло своим чередом: мистер Отоми, пожилой горделивый японец, который, к счастью, отлично говорил по-английски; его помощник со стальными глазами Танака-сан; синьор Рикетти, самодовольный господин средних лет, чей смазливый помощник был, без сомнения, по совместительству его любовником; и барон фон Руттер — как она и ожидала, ничего непредвиденного, никого, кто представлял бы особенный интерес, кроме…

Кроме него. Она быстро опустила взгляд, поразившись собственной внезапной реакции. Ей не нравились мужчины в костюмах, даже если это были костюмы от Армани. Ей не нравились бизнесмены — они большей частью были начисто лишены чувства юмора и заботились только об одном: как получить побольше денег. Франция привлекала Хлою многим и многим, но только не зацикленностью на деньгах. Как скверно, что он из этой же породы, — мелькнула у нее мысль. Так нечестно: ее неудержимо влечет к человеку, который заведомо вне ее интересов.

Мадам Ламбер, синьор Рикетти, барон и баронесса фон Руттер, Отоми и Туссен.

Бастьен Туссен. Ему, кажется, в высшей степени наплевать на нее, как он и подтвердил при знакомстве, кивнув и тут же выбросив ее из головы. И особой причины у нее не было так на него реагировать — он не был красавчиком, видела она и получше. Немного выше среднего роста, худощавый, с твердым узким лицом и хорошо очерченным носом. Глаза у него были темные, почти непроницаемые, и она усомнилась в том, что ее присутствие вообще было замечено. Его длинные, темные, густые волосы были ухожены с неожиданным, даже чрезмерным тщеславием. Ну как, нужен ей самовлюбленный самец?..

Да, сказала Хлоя себе, если это Бастьен Туссен. Она с трудом оторвала взгляд, а слух ее тем временем настроился на стремительный поток итальянских слов, исходящий от синьора Рикетти.

— Что она здесь делает?! — яростно кричал он. — Должна была приехать та английская дурочка! Откуда нам знать, можно ли доверять этой? Может, она не такая слепая, как те, другие? Избавься от нее, Хаким.

— Синьор Рикетти, неучтиво разговаривать по-итальянски в присутствии того, кто не понимает этого языка, — неодобрительно заметил Хаким по-английски. Он бросил взгляд на Хлою: — Вы ведь не понимаете итальянского, верно, мадемуазель Андервуд?

Хлоя не знала, что заставило ее солгать. Хаким действовал ей на нервы, а откровенная враждебность Рикетти не обнадеживала.

— Только французский и английский, — улыбнулась она.

Рикетти не собирался сдаваться.

— Я по-прежнему считаю, что она опасна, и уверен, что остальные со мной согласятся. Мадам Ламбер, месье Туссен, как по-вашему — стоит нам отослать прочь эту юную особу? — Он продолжал говорить по-итальянски, поэтому Хлоя сохраняла отсутствующее выражение лица.

— Не будьте идиотом, Рикетти. — В итальянском языке мадам Ламбер, к удивлению Хлои, обнаружился явственный британский акцент. Подобно Сильвии, она каким-то образом умудрилась усвоить неуловимый шик, присущий француженкам, — то, чего так и не сумела Хлоя.

— О, я думаю, девушка может остаться, — послышался ленивый голос Бастьена Туссена. — Она слишком мила, чтобы ее прогонять. И какой вред она может нам принести? Вероятно, в ее головке вовсе нет мозгов — она явно не способна читать между строк. — Он владел итальянским в совершенстве, лишь слегка окрашивая его французским акцентом и чем-то еще настолько тонким, чего она не могла уловить, а голос его был глубоким, медлительным и сексуальным. Катастрофа, подумала она.

— Я повторяю: она опасна! — сказал Рикетти, отставляя чашку с кофе. Хлоя подметила, что его руки слегка дрожат. Слишком много кофе? Или чего-то другого…

— Незачем столько раз повторять, — вмешался барон. Он был толстый, седой, походил на доброго дедушку, и странные предчувствия Хлои слегка утихли. — Приветствую вас в Шато-Мирабель, мадемуазель Андервуд! — сказал он по-французски. — Мы признательны, что вы смогли в последний момент выйти на замену.

Всего доля секунды понадобилась ей, чтобы вспомнить, что последнюю фразу она должна была понять.

— Мерси, месье, — ответила она, пытаясь сосредоточить все свое внимание на приятном пожилом джентльмене и проигнорировать мужчину, стоявшего у нее за правым плечом. — Обещаю, что буду стараться изо всех сил.

— У вас все получится, — отозвался Хаким с легкой режущей ноткой в голосе. Рикетти вспыхнул и замолчал. — На сегодня мы работу закончили, и я думаю, что вы хотите осмотреться. Напитки в семь, ужин в девять, и я надеюсь, что вы составите нам компанию. Мы стараемся не обсуждать дела поздно вечером, но случаются исключения и ваша помощь может оказаться нам полезна.

— Чем именно она может оказаться полезна? — На этот раз Бастьен перешел на немецкий. — Возможно, мне захочется слегка расслабиться.

— Думайте мозгами, а не тем, что в штанах! — осадила его мадам Ламбер. — Нам ни к чему проблемы из-за вашего распутства. Мужчины вечно выбалтывают не то, что нужно, когда пристраиваются между женских ног.

Хлоя моргнула, пытаясь не реагировать, когда Бастьен появился в ее поле зрения. Его усмешка была медлительной, загадочной и до невозможности сексуальной.

— Моя жена говорит, что я трахаюсь в полном молчании, — произнес он.

— Давайте этого не проверять, — сказал Хаким. — Когда мы закончим, можете отправляться за ней в Париж и там морочить ей голову. А здесь у нас и без того много дел. — Он вновь перешел на английский. — Прошу прощения за этот небольшой разговор, мадемуазель. Как вы могли догадаться, лишь половина из нас владеет одним и тем же языком, и это создает большие затруднения. С этого момента мы не говорим ни на каких языках, кроме французского и английского. Это ясно?

Бастьен поглядывал на нее, приопустив веки.

— Как божий день, — ответил он по-английски. — Я всегда могу подождать.

— Подождать чего, месье? — невинно спросила Хлоя.

Ошибка. Он взглянул на нее в упор, и эффект был убийственным. В глазах его стояла тьма, и она поневоле задумалась, отражает ли что-нибудь вообще их непрозрачная поверхность. Она надеялась, что ей не придется это проверять. Надеялась, что еще не окончательно рассталась со здравым смыслом. Этот мужчина был несомненно великолепен. Столь же несомненно он не принадлежал к ее весовой категории.

— Подождать позднего ужина, мадемуазель, — невозмутимо ответил он. Прежде чем она догадалась, что он намеревается сделать, он взял ее руку и поднес к своим губам. Ей и раньше целовали руку — этот обычай нет-нет да и встречается еще даже в современной Европе. Но это всегда были учтивые пожилые джентльмены, флиртующие безо всяких дальнейших намерений. Губы Бастьена Туссена, прикоснувшиеся к тыльной стороне ее ладони, учтивостью не отличались, и намерения они выдавали вполне определенные. Но он отпустил ее руку прежде, чем она смогла ее отдернуть.

— Я уверен, что вы проголодались, мадемуазель, — сказал Хаким. — Мари отведет вас в вашу комнату и проследит, чтобы принесли еду. Если вам интересно осмотреть поместье, нужно только спросить, и кто-нибудь из садовников устроит вам экскурсию. Купаться сейчас все же холодновато, хотя бассейн подогревается, а американцы — народ закаленный.

— Я не помню, взяла ли с собой купальный костюм, — пробормотала Хлоя, мысленно гадая, чем эта чертова Сильвия набила ее чемоданы.

— Вы всегда сможете обойтись без него, мадемуазель Хлоя, — прозвучал бархатный голос Бастьена.

Это был первый намек, что он ею заинтересовался всерьез, хотя она совершенно не понимала, чем это вызвано, ведь он едва заметил ее, когда происходило представление. Возможно, он решил, что лучше уж она, чем вообще никого.

Но она не хотела на радость ему лишиться присутствия духа.

— Нет, вот для этого действительно слишком холодно, — весело откликнулась она. — Если мне захочется размяться, я просто пойду прогуляюсь.

— Вам надо быть осторожней, мадемуазель Хлоя. — Рикетти говорил по-французски с сильным акцентом. — Сейчас охотничий сезон, и никто не знает, откуда может прилететь шальная пуля. Не говоря уже о сторожевых псах, которых ночью спускают с цепи и которые не ведают жалости. Если вы соберетесь прогуляться, обязательно уговорите кого-нибудь составить вам компанию. Вы же не хотите случайно забрести куда-нибудь, где… небезопасно.

Что это было: предупреждение, угроза? Или и то и другое в равной степени? И что, черт возьми, здесь происходит? Во что втянула ее Сильвия?

Секс и острые ощущения, напомнила она себе. Один взгляд на Бастьена — и секса уже более чем достаточно, а без острых ощущений она как-нибудь обойдется. Однако провести здесь уик-энд — по крайней мере развлечение, и дурой она будет, если решит, что здесь ей грозит хоть какая-то опасность. Все-таки это современная Франция, и ее окружают обыкновенные занудные бизнесмены. Она явно перечитала триллеров в переводе Сильвии.

— Я постараюсь не забредать туда, где мне не следует находиться, — ответила она.

— Разумеется, вы постараетесь, — сдержанно произнес Хаким. От него веяло чем-то странным, слегка зловещим, отчего ее настырное воображение прямо-таки неистовствовало. Он вел себя одновременно и пугающе, и слегка подобострастно, и Хлоя не могла точно определить его положение среди партнеров по бизнесу. Ничего удивительного, что ей везде чудятся странности и опасности, ведь ее окружают люди, бормочущие таинственные речи на языках, которые она не должна понимать, но, в конце концов, они всего лишь группа бизнесменов, которые не любят, когда вмешиваются в их дела.

— Увидимся в семь.

Вперед выступила степенная дама в накрахмаленной черной униформе, вид которой вызывал в памяти не сказку про Мэри Поппинс, а скорее роман ужасов.

— Если вам угодно, ступайте за мной, мадемуазель, — сказала она по-французски, и сразу стало ясно, что это чужой для нее язык, хотя у Хлои не было ни малейшей догадки, какой язык был для нее родным.

Хлоя знала, что Бастьен наблюдает за ней, и потребовалась вся сила ее воли, чтобы на него не оглянуться. Она не должна была подозревать, что он записной бабник, что он тащит в постель каждую новую встречную. Кроме того, он был женат, а это тот принцип, который она разделяла со своей бестолковой соседкой по квартире. Сильвия спала только с холостяками, потому что преследовала цель подыскать себе богатого мужа, но Хлое нужно было что-то другое. Что именно — она и сама не знала толком. Знала лишь, что Бастьен Туссен этим чем-то не был.

— В семь, — подтвердила она, про себя размышляя, в каком состоянии они будут, если начнут пить за два часа до ужина. Но это ее не касалось. Ничего из этого ее не касалось, даже бессердечные комментарии Бастьена. На самом деле он ее не хочет — она не в его вкусе. Он падок на высоких длинноногих моделей, стильных и способных послать к черту. Хлоя много лет пыталась воспитать в себе этот талант, но, хотя жизнь в Париже тому и способствовала, до завершения было еще очень далеко.

Она бы попросту заблудилась в проклятом лабиринте комнат, думала Хлоя, проходя по замку вслед за несгибаемой Мари. Отведенная ей комната располагалась в дальнем конце одного из этих коридоров, и в ту же секунду, когда она вошла в нее, ее опасения растаяли бесследно. Это была комната из музея — изумительная кровать, драпированная зеленым шелком, мраморные полы, роскошный диван и самая большая ванная комната, какую она видела с тех пор, как уехала из США. Телевизор она не увидела, что не стало для нее сюрпризом, но в таком местечке определенно найдется что-нибудь почитать. Несколько популярных изданий лежало на столе в прихожей — она всегда может утащить их и поразгадывать кроссворды. Кроссворды были для нее любимой языковой задачей, и пачка их займет ее на несколько дней. Она напомнила себе не брать итальянских или немецких газет.

Но в эту минуту она не хотела ничего, кроме как оказаться в уютной мягкой постели и позволить себе хорошенько выспаться.

— Где мой багаж? — спросила она.

— Он распакован и отправлен на хранение, — невозмутимо ответила Мари. — Я думала, месье Хаким сказал вам, но они переодеваются к обеду. Мне кажется, серебряное кружево подойдет.

Если Сильвия рассталась с серебряным кружевом, значит, эта работа для нее по-настоящему важна. Она никогда бы не выпустила это платье из виду, разве что в случае чрезвычайной необходимости.

Вообще говоря, это платье слишком вызывающе обтягивало ее груди и ягодицы, но Хлоя не собиралась искушать судьбу, пытаясь догадаться, что еще могло бы подойти к такому случаю. Мари должна знать, и, если она достаточно добра, чтобы поделиться информацией добровольно, Хлое следует извлечь из этого выгоду.

— Благодарю вас, Мари. — На мгновение она ощутила внезапную панику, пытаясь сообразить, требуется ли вручить ей чаевые.

Пока она колебалась, Мари направилась к выходу, явно не ожидая ничего от нескладной американки. В последний момент она обернулась:

— Когда вы хотите, чтоб вас известили? В пять? Пять тридцать? Вам нужно время, чтобы приготовиться?

Мари явно полагала, что это трудновыполнимая задача.

— Шесть тридцать — и у меня будет довольно времени, — бодро пообещала Хлоя.

Длинный нос Мари сморщился. Выражение ее лица явило собой совершенную смесь презрения и беспокойства.

— Если вам понадобится какая-то помощь, достаточно только спросить, — помолчав мгновение, сказала она. — Мне привычно обращаться с такими волосами, как у вас. — В ее устах это прозвучало так, будто она говорила о грязной соломенной подстилке в хлеву.

— Большое вам спасибо, Мари. Я уверена, что справлюсь.

Мари только задрала брови, отчего дурные предчувствия Хлои разгорелись с новой силой.

Глава 3

Кто-то совершил очень серьезную ошибку, отправив эту молодую женщину прямо в логово льва, думал Бастьен. Она была далеко не тем опытным агентом, который требуется, чтобы работать в такой напряженной ситуации. Он за долю секунды понял, что она знает все языки, на которых говорили в комнате, а возможно и сверх того, и не слишком искусно это скрывает Если у него на то, чтобы понять это, ушло одно мгновение, в скором времени это поймут и остальные.

Главный вопрос — кто ее направил и зачем? Самое опасное, что могло быть, — это если она прибыла разведывать его личность. Насколько он знал, никто его не заподозрил, но никогда нельзя быть абсолютно уверенным. Притом что он играл роль опытного развратника, послать сексапильную молодую женщину войти в контакт с ним в качестве приманки было блестящим ходом. Все равно что послать юную лань в джунгли соблазнить голодного тигра. Если он набросится на нее, то сыграет как раз по правилам.

Но ее неуместность выглядела рискованно Эта видимая искушенность была слишком тонкой оболочкой. Один взгляд в ее карие глаза, и он мог прочитать все. Нервозность, даже робкая неуверенность — и нежеланная вспышка сексуального влечения. Она вступила на слишком опасную тропу, которая была ей не по силам.

А впрочем, она ведь может оказаться гораздо опытнее, чем старается изобразить. Нерешительная, слегка пугливая манера вести себя может от начала и до конца оказаться частью отведенной ей роли, чтобы обмануть его чутье.

Так за ним она пришла или за кем-то еще? Может, Комитет решил проверить, как он выполняет свою работу? Это было вполне возможно — он не скрывал того, что устал до предела и ему на все плевать. Жизнь или смерть казались ему на одно лицо. Но если ты начал работать на Комитет, тебе никогда не дадут уйти просто так. Его должны убрать, это рано или поздно случится, и, вероятно, рано. Мадемуазель Андервуд с ее испуганными глазами и по-детски пухлым ротиком может оказаться как раз тем человеком, который это сделает.

И тогда остается только один вопрос. Позволит он ей это сделать?

Вряд ли. Он пресытился, он выжжен дотла, пуст внутри — но он не готов уйти, не сопротивляясь. Пока еще — не готов.

На первый взгляд его задание казалось простым. Месяц назад в своей машине был взорван Огюст Ремарк. Это приписали антитеррористической организации, известной очень немногим как Комитет. Но в действительности Комитет не имел к этому никакого отношения. Огюст Ремарк был бизнесменом и руководствовался одной лишь выгодой, и силы, которые правили в Комитете, понимали это и могли этим пользоваться. Все, чего они должны были делать, — это держать под присмотром Ремарка и торговцев оружием, быть и курсе того, что и куда они поставляют, и принимать собственные практические решения относительно того, когда вмешаться. Поставки парши мощного скорострельного оружия в некоторые слаборазвитые страны Африки могли привести к жертвам среди гражданского населения, но считалось, что выгоды от этого может быть больше, а сами эти бедные страны представляли не большой интерес для сверхдержав. По крайней мере, так ему говорил босс, достопочтенный Гарри Томасон.

Разумеется, Бастьен знал, в чем дело. В этих странах не было нефти, и они имели мало влияния на Комитет и его могущественных покровителей.

Работа Бастьена заключалась в том, чтобы следить за торговцами оружием, представляясь одним из них. Но убийство Ремарка все изменило. Хаким, правая рука Ремарка, организовал эту встречу, и они должны были перераспределить территории и избрать нового главу. Это не значило, что они собирались вести друг с другом честную игру, но в обязанности руководителя оружейного картеля входила забота об утомительных деловых деталях, что давало остальным возможность сосредоточиться на приобретении и поставке самого опасного вооружения, изобретенного к настоящему времени.

Хаким нес ответственность за второстепенные детали, но он становился не в меру честолюбив. Он хотел занять место Ремарка, в том числе взять на себя его прибыльные территории. И вот здесь начинались проблемы. Вследствие десятков сделок, убийств и взяток покойный Огюст Ремарк контролировал большую часть поставок оружия на неисчерпаемые рынки Ближнего Востока.

Потребители в Чили, Косове, Северной Ирландии и японские мафиозные кланы могли то увеличивать, то снижать требования, но Ближнему Востоку всегда было мало. А с тех пор как в эту драку вступила Америка, пытаясь контролировать все дубиной, дела с течением временем шли все хуже и хуже.

Члены оружейного картеля хотели справедливо поделить свои прибыли. А Хаким был расходным материалом.

Бастьен не торопил события — он мог позволить себе провести денек-другой, наблюдая и выжидая. Члены картеля один за другим узнавали, что именно Хаким отвечает за убийство Ремарка, а это не шутки. Кто-нибудь мог ликвидировать его в течение нескольких следующих дней, и если они этого не сделают, тогда настанет черед Бастьена.

Было довольно легко исподволь пустить слух о предательстве Хакима. Реакция основных игроков была действительно интересна, потому что на самом деле не Хаким стоял за смертью Ремарка, даже если он искренне и хотел извлечь из нее пользу.

Удар нанес один из оставшихся членов тайного оружейного картеля. Кто-то из тех, кто собрался сейчас здесь или должен еще прибыть. Этот человек, вероятно, получил удовольствие, узнав, что заподозрили кого-то другого, но Комитет до сих пор не сумел выяснить, кто сделал это на самом деле. Обыкновенный здравый смысл заставлял подозревать барона фон Руттера. Под его добродушной внешностью скрывался человек бесцеремонный и нетерпимый, который прокладывал себе путь больше давлением, чем хитростью. То же самое следовало сказать о равноправной партнерше барона, его молодой жене Монике.

Один из коллег Бастьена сделал ставку на мистера Отоми, неразговорчивого пожилого босса якудзы, да и Рикетти с его связями в мафии вполне подходил на эту роль. Нельзя было сбрасывать со счетов и мадам Ламбер.

У любого из них были и желание, и возможность, и если кто-то из них отдал приказ нанести удар, у Комитета не должно было возникнуть причин для беспокойства.

Но Бастьен ожидал прибытия последнего из их маленькой группы. Кристос Кристополус был, если глубоко не копать, просто младшим компаньоном в игре. Греческая сеть никогда не была значительной, но Бастьену платили за то, чтобы он не доверял поверхностному впечатлению. И за те одиннадцать месяцев, что прожил под именем Бастьен Туссен, он выяснил, что Кристос наиболее опасный из всех. Именно он с наибольшей вероятностью организовал устранение Ремарка, подсунув бомбу в его машину и взорвав его вместе с женой, дочерью и тремя малолетними внучатами.

Томасон учел его мнение и определил задание. Хаким должен умереть. Не имеет значения, кто на самом деле ответствен за смерть Ремарка — убийство не могло быть исполнено без помощи Хакима.

И если Кристоса изберут главой картеля, он тоже должен умереть. Остальные поддавались управлению со стороны — но грек не поддавался.

Возможно, Кристоса и не изберут, и Бастьен сможет вновь кануть в безвестность иного имени, иной национальности, иного задания на каком-то другом континенте. Это не имело значения — все они были одинаковы, хорошие парни и плохие парни взаимозаменялись.

Одно было совершенно ясно: он не сможет проделать эту чертову штуку, если невинное новоприбывшее создание воткнет ему нож меж ребер.

Он работал не в одиночестве и не питал по этому поводу иллюзий. Под личиной молоденького любовника синьора Рикетти был молодой британский агент Йенсен, который объяснил своей жене, что как представителю фармацевтической компании ему приходится много путешествовать.

Бастьен научился не доверять никому, в том числе и коллегам. Всегда было возможно, что Томасон решит, что и сам Бастьен — отработанный ресурс. Его мог убрать Йенсен, если именно это ему приказали сделать, причем он имеет больше шансов преуспеть, чем эта девушка. Кто угодно мог его убрать. Но если они действительно захотели избавиться от него, им нужен для этого кто-то несколько более опытный.

Чуть поопытнее очаровательной мадемуазель Андервуд.

Она здесь либо из-за него, либо из-за кого-то из остальных. Может быть, появилась просто для сбора информации, может, чтобы отделаться от нежелательного игрока. Ему стоило только намекнуть Хакиму, и отделаются именно от нее. Даже если Хаким самолично ее нанял, ее сотрут с лица земли аккуратно и без особых затрат.

Он был не вполне готов сделать это, даже будь это самый безопасный выход. Живая мадемуазель Андервуд могла оказаться гораздо полезнее, нежели мертвая. Он должен выяснить, кто послал ее и зачем, и чем скорее он это узнает, тем лучше. Тщательно планировать, конечно, важно, но колебаться — смертельно опасно. Он должен выяснить все, что нужно, а затем шепнуть словцо на ухо Хакиму. Будет стыдно уничтожить такую многообещающую молодую жизнь, но она должна была учитывать риск, если уж взялась за такую работу. А он потерял последние остатки сентиментальности много лет тому назад.

Туссен хотел знать только одно: зачем она здесь?

Голова Хлои слегка кружилась. Пару часов она крепко проспала, свернувшись калачиком под тонким шелковым покрывалом. Потом окунулась в глубокую теплую ванну, надушенную «шанелью». Надела платье Сильвии и наложила на лицо ее косметику. До семи оставалось еще несколько минут, и ей нужно было только всунуть ноги в туфли Сильвии на уморительно высоких каблуках и сойти по ступеням лестницы, точно холеная штучка, которую она пыталась изобразить.

Нижнее белье начинало ощутимо мешать. Хлоя обычно носила простой белый хлопок. Ее вкус тяготел к кружевам, атласу, глубоким, насыщенным цветам — но ее кошелек был против, и она тратила предназначенную на одежду сумму на то, что было видно снаружи.

Сильвия же проводила в нижнем белье немалую часть досуга, причем редко в одиночестве, и ее коллекция корсетиков, трусиков, бюстгальтеров и поясков с подвязками сверкала всеми цветами радуги, предназначенная для того, чтобы доставить удовольствие как самой носительнице, так и ее аудитории. Хлоя в настоящий момент на аудиторию не рассчитывала — только не здесь, не теперь. Бастьен Туссен может привлекать ее внимание, но она не будет интересоваться женатыми, донжуанами или кем-либо вообще до тех пор, пока не вернется в Париж. Эта работа, как предполагалось, будет сплошным отдыхом. Несколько дней в неспешной загородной обстановке придется переводить скучные подробности деловых разговоров.

Так почему же она настолько встревожена?

Может быть, из-за Туссена с его раздевающим взглядом и ленивым сексуальным голосом? Или из-за всеобщей подозрительности присутствующих — должно быть, они занимаются чем-то крайне важным, раз все такие параноики. Хотя по собственному опыту Хлоя знала, что люди всегда считают свои заботы жизненно важными. Наверное, они хранят тайну ткани нового типа. Дизайн обуви следующего сезона. Рецепт масла без калорий.

Это все не важно. Она должна будет скромно сидеть в уголке, переводить, когда попросят, и надеяться, что никто больше не скажет на языке, которого она, как предполагается, не знает, что-нибудь такое, что поставит ее в неудобное положение. Хотя было бы легче, если бы она приехала со своим собственным гардеробом — платья Сильвии не имели ничего общего со скромностью.

Может быть, ей удастся, просто сославшись на головную боль, заползти обратно в постель и оставить все дела на завтра. Насколько ей известно, она не нанималась работать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, а сегодняшний вечер, скорее всего, будет больше похож на светскую вечеринку. Они не будут в ней нуждаться, и ей самой не нужно окружение людей, которые выпьют достаточно много, чтобы быть даже более несдержанными, чем сегодня днем.

Но наверное, было бы неплохо все же выяснить, отчего это они все страдают манией преследования. Если ответ ей не понравится, она может просто заявить, что возвращается домой. Месье Хаким намекал, что на самом деле в ней нет необходимости, и она предполагала, что они как-нибудь разберутся и без общего языка. В конце концов, ее душевное спокойствие важнее, чем щедрая дневная плата.

Но семь сотен евро в состоянии облегчить маленький психологический дискомфорт, а чрезмерной трусостью она никогда не страдала. Надо лишь спуститься по ступеням, обаятельно улыбнуться, выпить совсем чуть-чуть вина — столько, чтобы не утратить осторожности, — и держаться подальше от Бастьена Туссена. Он действовал ей на нервы — и темными непроницаемыми глазами, и мнимым интересом к ней. Почему-то ей не верилось в этот интерес. Она не была дурнушкой, но вряд ли могла составить ему пару — этот мужчина предназначался для супермоделей и дочерей миллионеров.

Ситуацию не улучшило то, что, когда она открыла дверь, Туссен ее ждал.

Он посмотрел на свои тонкие наручные часы.

— Прекрасная дама, которая появляется вовремя, — произнес он по-французски. — Это восхитительно.

Хлоя колебалась, не зная, что ответить. Легкий налет иронии в его голосе распознавался безошибочно, хотя Хлоя знала, что выглядит достаточно эффектно; прелести ее, подчеркнутые гардеробом Сильвии, выделялись, пожалуй, слишком щедро. Но спорить с ним, как ей казалось, означало попасть в ловушку, а кроме того, она не хотела проводить ни минуты сверх необходимого в полумраке коридора, находясь рядом с ним.

Туссен прислонился к окну напротив двери в ее комнату, а за его спиной распростерлись сады внешнего участка, на удивление хорошо освещенные для этой вечерней поры. Он закурил сигарету, ожидая ее, но выбросил окурок в окно и шагнул ей навстречу.

Хлоя подумала, что должна бы уже привыкнуть к тому, как грациозно могут двигаться французские мужчины. На мгновение ее отвлекло его тело, но тут же она мысленно сделала себе замечание.

— Вы ждали меня? — с улыбкой произнесла она, закрывая дверь за спиной, хотя на самом деле ей ничего так не хотелось, как броситься назад в комнату и запереть за собой замок.

— Разумеется. Моя комната как раз дальше по коридору, слева от вашей. Мы единственные обитатели этого крыла дома, и я знаю, каково по нему блуждать. Хотел удостовериться, что вы не забредете ненароком куда-нибудь, где вам быть вовсе не следует.

И опять этот легкий неопределенный оттенок опасности в голосе. Может быть, это у нее мания преследования, а вовсе не у гостей Хакима?

— Я хорошо ориентируюсь. — Откровенная ложь: даже имея перед глазами самую подробную карту, она неукоснительно выбирала не ту дорогу, — но ему об этом знать не нужно.

— Вы живете во Франции достаточно долго, чтобы понять, что французы считают себя неотразимо галантными. Это мое врожденное свойство — вы обнаружите меня рядом, когда меньше всего будете этого ожидать, а я предложу принести вам кофе или сигарету.

— Я не курю. — Разговор этот все более и более выбивал Хлою из колеи. Она пребывала в замешательстве еще и оттого, что не могла отвести от него глаз — от его темных матовых зрачков, от худощавого элегантного тела — все это никак не могло оставить ее равнодушной. Почему ее притягивает к человеку столь… извращенному? — И откуда вы знаете, что я долго живу во Франции?

— По вашему акценту. Никто не говорит так хорошо, если не прожил здесь по крайней мере год.

— На самом деле — два года.

Легчайшая из улыбок скользнула по его губам.

— Видите? Я такие вещи неплохо чувствую.

— Я не нуждаюсь ни в неотразимых, ни в галантных спутниках, — сказала Хлоя, по-прежнему ощущая неловкость. Этот человек не только выглядел хорошо, от него, черт возьми, хорошо пахло. Что-то тонкое, ароматное пробивалось сквозь свежий запах табачного дыма. — Я здесь, чтобы работать.

— Вы и будете работать, — промурлыкал он. — Это не означает, что вы не можете получать в это же время удовольствие.

Он все-таки здорово заставляет ее нервничать. К этому времени они уже шли по коридору, то ныряя в тень, то выходя на свет. Она привыкла к континентальному искусству флирта, которое обычно не представляло собой ничего, кроме экстравагантного спектакля. И знала, что этот человек действительно умелый соблазнитель женщин — он сказал это на том языке, которого она не должна была понимать. Ничего удивительного, что он именно так себя и ведет.

К несчастью, она не хотела играть в эту игру, тем более с ним. Он не был тем человеком, с которым можно пофлиртовать, а потом спокойненько сделать ручкой, сколько бы очарования он вокруг себя ни распространял. Она не могла избавиться от мысли, что он нечто совершенно иное.

— Месье Туссен…

— Бастьен, — перебил он. — А я буду называть вас Хлоей. Никогда прежде не знал женщины по имени Хлоя. По-моему, это просто очаровательное имя. — Его голос ласкал ее щекочущим шелком.

— Хорошо, Бастьен, — капитулировала она. — Хотя мне не кажется, что это отличная идея.

— Вы уже связали себя с кем-то? Не стоит беспокоиться, это не имеет значения. Что произойдет здесь, здесь и останется, и не существует причин, по которым мы должны ограничивать себя в удовольствиях, — вкрадчиво произнес он.

Хлоя не знала, как бы отреагировала, будь на месте кто-то другой. Она умела выходить из нежелательных ситуаций, хотя они возникали не слишком часто. К несчастью, он в равной степени и притягивал ее и пугал. Он лгал ей, и она понятия не имела почему.

Хлоя остановилась. Они почти достигли менее безлюдной части отреставрированного замка, и ей были слышны голоса — смесь французского и английского — за двойными дверями. Она открыла было рот, не зная точно, что собирается сказать, какой аргумент выдвинуть против него, когда Бастьен заговорил.

— Меня неудержимо тянет к вам, и вы это знаете. Я не помню, когда прежде был так очарован. — И прежде чем Хлоя сообразила, что Бастьен намеревается сделать, он обнял ее, притиснул к стене и стал целовать.

Да он просто мастер, оцепенело думала Хлоя, сдерживая возбуждение. Его руки нежно гладили ее тело. Она закрыла от удовольствия глаза и чувствовала, как его поцелуи щекочут ее скулы, веки, спускаются по шее.

Хлоя не знала, как справиться с собой. Ей следовало оттолкнуть его — но она не хотела! Нежные невесомые поцелуи будоражили кровь. Вряд ли когда-нибудь она позволит ему целовать себя, и, если этот случай должен остаться единственным, она стремилась испытать всю полноту чувств.

И когда он обхватил ладонями ее лицо и поцеловал, горячо, страстно, она ответила на его поцелуи, сказав себе, что лишь разочек вкусить от запретного плода не так и страшно. В конце концов, она же во Франции. Да здравствует любовь!

Хлоя почти позволила себе отдаться наслаждению, как в мозгу отчаянно зазвенели тревожные звоночки, останавливая ее. Ох, каким Туссен был специалистом обольщения! Как умело пользовался ртом, языком, руками… Еще чуть-чуть — и она утонула бы в приливе желания.

И все-таки что-то шло не так. Хлоя видела: это было театральное представление. Он производил правильные действия, говорил правильные слова, но рассудок его держался в стороне и хладнокровно наблюдал за ее ответным чувством.

Руки Хлои, готовые вцепиться в него и за плечи притянуть, вдруг оттолкнули Тиссена. Она сделала это с большей, чем требовалось, силой — он ни единым усилием не сопротивлялся ей, просто отступил с легким удивлением на лице.

— Нет? Возможно, я неправильно истолковал ситуацию. Меня тянет к вам, тянет сильно, и я подумал, что это чувство взаимно.

— Месье Туссен, вы очень привлекательны. Но играете со мной в какую-то игру, и мне это не нравится.

— Игру?..

— Я не знаю, что происходит, но не верю, что вас охватила внезапная неконтролируемая страсть ко мне.

Сильвия всегда распекала ее за подобную откровенность в разговоре, но Хлоя только отмахивалась. Все, что угодно, лишь бы прервать вкрадчивую, манящую ложь из уст человека, который все еще стоит так близко…

— Тогда я буду стараться еще больше, чтобы нас убедить. — Он вновь потянулся к ней.

И Хлоя почти позволила ему это, но тут дверь в гостиную распахнулась и появился рассерженный месье Хаким.

Бастьен без особой поспешности отошел в сторону, и лицо Хакима еще больше потемнело.

— Мы ждем вас, мадемуазель Андервуд. Уже половина восьмого.

— Я заблудилась по пути сюда. Месье Туссен был настолько добр, что взялся меня проводить.

— Не сомневаюсь, что взялся, — буркнул Хаким. — Барон ждет вас, Бастьен. И ведите себя соответственно. Мы должны работать.

— Слушаю и всегда готов служить, — ответил тот, послав Хлое ироническую усмешку, и пошел за Хакимом.

Хлоя двинулась было следом, но сильная рука Хакима легла на ее плечо, останавливая ее.

— Вас следует предупредить насчет Бастьена, — начал он.

— Меня не надо предупреждать. Этот тип мужчин мне хорошо известен.

«Не уверена», — мысленно возразила она самой себе. Бастьен пытается убедить ее, что принадлежит к определенной породе мужчин — искушенных соблазнителей, играющих чувствами и напрочь лишенных нравственных правил. И действительно принадлежит — у нее не было в том ни малейших сомнений. Вот только было в нем нечто большее, нечто темное внутри, и она не могла определить, что же это такое.

Хаким кивнул, хотя явно ей не поверил.

— Вы очень молоды, мадемуазель Андервуд. Предупреждаю вас по-отечески, мне не хотелось бы, чтобы с вами случилось какое-нибудь несчастье.

Чрезмерно правильная английская речь Хакима — вот что, скорее всего, заставило Хлою почувствовать в его словах угрозу. Вроде бы нет никакой опасности. Но все та же легкая беспокойная дрожь пробежала по ее телу, и Хлоя задумалась: а не сделала ли она по-настоящему большую ошибку, согласившись занять место Сильвии? Приключения, роскошь и деньги — все это хорошо, если только не придется платить за это слишком дорогую цену. И, вспомнив ощущение опытных губ Бастьена Туссена на своем лице, она испугалась, что уже навлекла на себя большие неприятности.

И все потому, что ей очень хотелось узнать, на что это было бы похоже, если бы он поцеловал ее по-настоящему. Не разыгрывая спектакль, стремясь ослепить ее своим великолепием, а желая этого так же сильно, как она.

Совсем спятила, подумала Хлоя, входя вслед за Хакимом в библиотеку, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бастьен мило беседует с одной из женщин, которых она уже видела. Жена барона, которая, казалось, слишком по-дружески ведет себя со всяким мужчиной, положила искусно наманикюренную руку на его плечо, облаченное и смокинг от Армани, а ее лицо, с совершенным макияжем, приблизилось к его лицу. Хлоя взяла бокал шерри с подноса и отошла к диванчику у открытых дверей, внимательно рассматривая ярко освещенный сад и стараясь не встречаться взглядом с Бастьеном и его более сговорчивой спутницей. Сумбурный гул языков поначалу был совершенно неразборчив, да она и не хотела вслушиваться. Это было все равно что подслушивать, а ей уже и так было неловко из-за того, что она услышала раньше.

Но затем Хлоя осознала, что идет вежливый разговор только на французском и английском, ничего секретного не произносится, и она расслабленно откинулась на спинку кресла. Воображение всегда было ее главным пороком, и ей повсюду чудились тайные заговоры. Да что могло быть опасного в группе богатых торговцев?

Она подняла взгляд и увидела, что Бастьен и та женщина выскользнули наружу, в тень, и ее старания подчиниться голосу разума мгновенно потерпели крах. Видеть, как он уходит, уже было бы тяжело, но ко всему прочему в последнее мгновение он приостановился, посмотрел ей прямо в глаза и едва заметно удрученно пожал плечами.

— Мисс Андервуд! — Пожилой барон опустился на диван рядом с ней. Дышал он натужно, отдуваясь. — Похоже, нас все покинули. Но почему же такое милое юное создание, как вы, желает проводить дни взаперти, в окружении скучных старых капиталистов, вроде нас? Уж конечно вам должно быть гораздо интереснее в Париже! Вас там ждет молодой человек?

Хлоя улыбнулась ему, стараясь забыть пару, которая только что исчезла из виду.

— Никто меня не ждет, месье. Я живу очень тихо.

— Не может быть! — воскликнул он. — Такая привлекательная девушка? Что творится с нынешними молодыми людьми, если такие, как вы, проводят время в одиночестве? Будь я лет на сорок помоложе, сам бы за вами приударил!

Хлоя заставила себя подхватить эту игру.

— Ну уж не обязательно на сорок! — рассмеялась она.

— Я на тридцать лет старше своей жены, и даже это несколько утомительно. Вот почему я предоставляю ей достаточно свободы, чтобы она развлекала себя сама.

Хлоя заморгала.

— Это очень великодушно с вашей стороны…

— И кроме того, что они с Бастьеном смогут позволить себе на террасе, когда вокруг шляется столько народу? Нескромную ласку, пару поцелуйчиков? В конце концов, это только разожжет аппетит.

— Простите?

— Я видел, как вы на них смотрели. Бастьен — прекрасная пара для кого-нибудь вроде моей жены, которая знает, какую игру ведет, и не рассчитывает ни на что, кроме сиюминутного удовольствия. Он не для невинных барышень вроде вас.

Этот человек был вторым за последние десять минут, кто ее предостерег. Они не понимали, что она не нуждалась в предупреждениях — ее защитная реакция сработала тут же.

— Я здесь, чтобы переводить, месье, — отчетливо произнесла она. — А не для того, чтобы потворствовать опасному флирту.

— Я надеюсь, меня вы не сочтете одним из тех, кто опасно флиртует, — сказал барон. — Да я, наверное, и не гожусь для таких игр. Никто уже больше не считает меня опасным, — уныло пожаловался он.

— Я уверена, что вы на самом деле очень опасный человек, — подбодрила его Хлоя.

В его улыбке выразилось почти что блаженство.

— А знаете, дитя мое… Вы, пожалуй, правы.

Глава 4

Сомнений нет, думал Бастьен, методически поглаживая пальцами крепкие груди Моники. Эта женщина явилась сюда не за ним. Иначе мадемуазель Хлоя не оттолкнула бы его так быстро. Даже посредственный агент знает, что переспать с противником — лучший способ выяснить то, что тебе нужно знать, а большинство мужчин уязвимее всего именно в то время, когда занимаются сексом.

Он не принадлежал к числу большинства мужчин. В венах у него тек жидкий лед, ледяная кровь приливала к члену, и даже на пике оргазма он был опасен. Хлоя не знала этого — она была достаточно неопытна, чтобы выдать свое знание языков в самый момент своего появления, и она схватила бы приманку, которую подвесили прямо перед ее носом, если бы и вправду нацелилась на него.

А это означало, что ее цель — кто-то другой. Вообще говоря, это его не касалось — у него есть своя работа, и за кем бы ни следила эта девушка, тот человек пусть сам о себе позаботится.

Но то здание, которое он с таким трудом строил несколько месяцев, не должно было рухнуть от вмешательства нежданного игрока, и он этого не позволит.

Его рука скользнула под шелковое платье Моники. Бюстгальтера она не носила, и Бастьен явно ее возбуждал, как, впрочем, и всегда. Ее муж был стар и покладист, пока она рассказывала ему свои приключения в подробностях, и Бастьен не сомневался, что старик разок-другой даже подглядывал за ними. Его это не подстегивало, но и не беспокоило. Он мог заниматься этим как в присутствии, так и в отсутствие зрителей, да и сама партнерша его мало интересовала, поскольку была лишь средством для достижения результата.

Моника в этом смысле ничем не отличалась от прочих. Все, что ему было сейчас нужно от нее, он получил на предыдущем свидании, но терять интерес так быстро все же не стоило. Она будет создавать ему меньше проблем, если он задерет ей подол и притиснет в темном уголке к холодной каменной стене замка.

Разумеется, за ними должны наблюдать. Камеры слежения, вооруженные охранники, патрулирующие с безукоризненной вышколенностью. Хаким, вполне вероятно, запишет их на кассету, а затем продаст копию старику — как продаст вообще все, что угодно, лишь бы цена была подходящей.

Он просунул руку Монике между ног, и она простонала, сцепив зубы. Нижнего белья на ней вообще не было — без сомнения, ради него старалась. Она принялась нащупывать «молнию» на его брюках, и Бастьен знал, что она ждет от него жесткого секса. Он сам хотел этого, предвкушая выражение ее лица, когда она кончит, и одной рукой потянулся к ширинке, чтобы помочь ей, — когда вдруг осознал, что представил себе не ее лицо. Это было лицо неопытной Хлои.

И внезапно ему расхотелось. Вместо того чтобы расстегнуть брюки, он просто отвел ее руку, а своей рукой довел ее до оргазма так грубо, что она взвизгнула, когда ее тело напряглось.

Вот этого не нужно. Он закрыл ей рот ладонью, и она тут же его укусила. Больно. Моника любила жесткие игры, и он знал, что она пытается высосать кровь.

Он заставил ее прекратить, и звук, который исторгся из ее глотки, был рычаньем взнузданной тигрицы. Моника была кошкой — безжалостной, безнравственной, невосприимчивой к обычной боли. Под стать ему.

Но Бастьен потерял интерес. Он оторвался от Моники, отчего ее подол упал, скользнув по совершенным ногам. Она прислонилась к каменной стене, тяжело дыша открытым ртом, и ее глаза покрылись удовлетворенной поволокой. Вот сука, у нее рот в крови. Ему следовало опомниться раньше.

— Это было… интересно, — хрипло мурлыкнула она. — Но мы только начали.

— Мы закончили, — ответил он и поразился тому, что сказал. Он собирался еще поиграть с ней. В конце концов, в прошлый раз они встречались больше четырех месяцев назад, и немного бездумного секса было полезно для его обостренных чувств.

Но он ее не хотел, а больше от нее нечего было взять. И слишком много вопросов осталось без ответа в отношении той нервной женщины, которая приехала сегодня днем и смотрела на него так, будто он был взбитыми сливками, и застыла льдом, когда он коснулся ее.

— В чем дело? — требовательно спросила Моника.

Бастьен наклонился к ней и поцеловал ее полные красные губы, слизав с них собственную кровь.

— Мы с тобой прелестно провели время, но ты не думаешь, что пора подобрать себе кого-нибудь новенького? Твоему мужу, наверное, надоело слышать обо мне. В следующий раз выбери женщину.

Как он и ожидал, ее это не оскорбило. Она ответила своей кошачьей ухмылкой.

— А мы попросим мисс Андервуд к нам присоединиться. Это может оказаться довольно забавно.

Он хорошо умел скрывать раздражение.

— Она не в моем вкусе.

— И я тоже, очевидно. Уже нет. — Моника пожала плечами. — Увы, но, как ты и сказал, моему мужу надоело. Он любит, когда мужики причиняют мне боль, а ты в этом не мастер.

— Может быть, как-нибудь в следующий раз, — беспечно откликнулся Бастьен, ощутив слабое желание свернуть ей шею. Это была прекрасная шея, украшенная бриллиантами.

— Может быть, никогда, — ответила она, скользнув мимо него в гостиную. И даже не обернулась.

Он закурил сигарету, выпустил дым в небо, выбросил ее из головы и мысленно вернулся к более важным вещам. Кто нанял Хлою Андервуд и за кем именно она охотится?

И что за нелепое имя. С таким же успехом она могла назвать себя Мэри Поппинс. Это имя прекрасно сочеталось с ее прикрытием, но ей стоило бы подобрать что-нибудь чуть менее наивное.

Ее могла послать его собственная организация, но он в этом сомневался. Любой столь очевидный объект, как она, был бы убран давным-давно. И кто ей все-таки нужен? Отоми, Рикетти или мадам Ламбер? А может быть, сам Хаким?

Одно было точно известно: ее не присылал самый опасный член этой уютной маленькой компании. Кристос Кристопулос не нанимает никого, кроме самых лучших, и редко использует женщин в любом их качестве.

Бастьен подумал о том, куда могла исчезнуть настоящая переводчица. Возможно, лежит в каком-нибудь закоулке с перерезанным горлом. То, что мисс Андервуд не была специалистом по маскировке, не означало, что она не может наилучшим образом выполнить грязную работу. Такие маленькие нежные ручки способны убивать так же эффективно, как и кулачищи Хакима.

И почему он все еще думает про нее, когда она уже так явно выдала, что пришла не за ним?

Шепнуть словечко Хакиму — и она исчезнет, а он сможет сосредоточиться на своей работе.

Но ведь он устал от этой работы. Столько лжи, что он забыл, где правда, столько имен и личин, что он забыл, каков он настоящий. Столько лет, что он уже не понимал, где хорошие парни, а где плохие. И что еще хуже — ему было все равно.

По какой-то причине Хлоя Андервуд возбудила его любопытство. Сделала жизнь чуть интересней. Нет, совестно избавляться от нее так быстро. Эта работа не была особенно сложной — его прикрытие было разработано давно, и Хаким не составляет особой проблемы. Пока не появился Кристос, он может позволить себе небольшое развлечение. И если Хлоя станет препятствием на его пути, он сможет избавиться от нее так же легко, как и Хаким. Причем быстрее и милосерднее. Хаким любит заставлять их мучиться.

Он может наблюдать и ждать. Инстинкт подскажет ему, когда действовать, а сейчас можно достичь большего, просто потянув время. Пока Хлоя Андервуд не сделает свою последнюю, роковую ошибку.

Она сделала роковую ошибку, подумала Хлоя, ставя на стол бокал с вином. Ей ни в коем случае не следовало так много пить на относительно пустой желудок, и особенно тогда, когда нужно было постоянно оставаться начеку. Держаться во время долгого неспешного ужина казалось достаточно простой задачей. Разговор велся на светские темы, и ее почти не просили переводить, разве что несколько слов. Что было очень кстати, поскольку стоило ей сделать глоток вина, как ее бокал немедленно наполняли вновь, так что к тому времени, как принесли сыр, она оказалась почти опьянена.

И даже тогда она была бы еще в порядке, если бы на все это не легли две порции скотча, которые она проглотила быстро одну за другой после того, как Моника фон Руттер вернулась в гостиную со смазанной помадой, растрепанной прической и сонной поволокой во взгляде.

Бастьен Туссен целовал ее в коридоре, затем проводил в комнату, полную народу, выбрал другую женщину и повел ее в сад, чтобы заняться сексом. Сомневаться в этом не приходилось — при одном только взгляде на пылающее лицо Моники все становилось кристально ясно.

Даже не подождала, пока утихнет этот пожар на лице, сердито подумала Хлоя, опрокидывая стакан с виски, который ей кто-то протянул. Бастьен проявил больше самообладания — впрочем, Монике-то было достаточно задрать подол, тогда как Бастьену пришлось возиться с «молнией» на брюках…

Хлоя осушила стакан залпом и потянулась за следующим. Господи, да ей-то какое к черту дело?! Очевидно, этот человек набросится на любую юбку, которая будет вертеться в поле его зрения достаточно долго, чтобы ее заметить. Хоть она-то сумела сразу его оттолкнуть.

Она тяжело опустилась в свое кресло, глядя на сыр с отвращением. Когда спустя несколько минут неторопливыми шагами вошел Бастьен, он выглядел так же невозмутимо и сдержанно, как и тогда, когда она его впервые увидела. Да она просто дура, если могла хотя бы допустить мысль о нем. Ничего нет неприятнее, чем мужчина, который не желает выказывать свою реакцию. Если кто-то способен выглядеть столь хладнокровно после быстрого секса в саду, тогда он точно не для нее. Она предпочитала мужчин, которые не боялись выдать свои чувства.

И она вообще все выдумала насчет них, напомнила она себе, и ни одно ее предположение не оправдалось. И не важно, в ее ли Бастьен вкусе или нет. Важно, что он определенно не ее уровня.

Он не глядел на нее, пока длился нескончаемый ужин, отчего стало совсем уж ясно, что его интерес к ней был лишь мимолетной забавой. Она торопливо пересела в свое кресло, переводя, когда в ее услугах нуждались, а все остальное время молчала. Моника фон Руттер, напротив, была душой компании — остроумная, очаровательная, она флиртовала с каждым, не разбирая, мужчина это или женщина.

Хлоя была готова спрятаться под стол от стыда, когда Хаким наконец поднялся и дал знак прекратить подносить нескончаемые блюда.

— У нас на завтра намечено очень много дел, дамы и господа. Предлагаю перейти в западный салон, там нас ждут кофе и ликеры, а затем отправимся на отдых. Кто желает, может прямо сейчас идти спать, это вполне простительно. — Он обратил взгляд своих пронзительных черных глазок на Хлою. — Вы нам сегодня больше не понадобитесь, мадемуазель Андервуд.

То, что ее освобождали, было на редкость кстати — ликер гарантированно отправил бы ее в нокаут. Она поднялась, довольно устойчиво держась на ногах, уверенная, что ее слегка неадекватного состояния никто не заметит, так как начался общий исход.

Бастьен наблюдал за ней. Она не представляла, почему это так, и фактически никак не могла поймать его за этим, но знала, что он наблюдал за ней весь вечер, пока очаровывал остальное женское общество.

Может быть, она разобралась бы во всем утром, когда выпитое вино перестанет дурманить рассудок и она хоть немного поспит, но в эту минуту она чувствовала смущение, беспокойство, непонятную тревогу. И странное, пугающее возбуждение.

Она забыла, какие извилистые коридоры в этом замке. Бастьен помог ей спуститься — но не просить же ей помощи у него, чтобы отыскать дорогу наверх! Лучше воспользоваться методом проб и ошибок.

Это заняло у нее больше времени, чем она ожидала. Надо было выяснить у кого-нибудь, какой коридор куда ведет, но к тому моменту, как она поднялась до середины основной лестницы, вокруг не было видно ни души. Она остановилась, стянула с ног туфли Сильвии на высоких каблуках, облегченно вздохнула и продолжила подъем, рассудительно надеясь, что рано или поздно все-таки отыщет свою комнату.

Она не учла размеров замка. Даже на совершенно трезвую голову ей пришлось бы потратить массу времени, чтобы отыскать нужный коридор. В это время суток в тусклом освещении она могла блуждать до бесконечности, проходя один за другим роскошные залы, каждый из которых казался ей одновременно и знакомым, и впервые увиденным. Наконец она завернула за какой-то угол, и тут ей показалось, что перед ней знакомая дверь, и она буквально бросилась к ней, уверенная, что уж отсюда-то выберется в коридор, в котором расположена ее комната.

Хлоя ошиблась. В нос ей ударил тяжелый запах — запах гнили и плесени, запах обветшавшего древнего строения. Реконструкция только-только добралась досюда, сообразила она, вглядываясь во тьму. Насколько она могла судить, электричество еще не провели, но отраженный свет сквозь пыльное окно высвечивал то там, то тут жалкое зрелище, какое являл собой замок до того, как в него решились вложить очень много денег. Оштукатуренные стены покрылись трещинами и осыпались, неровный вздутый пол был весь в пятнах, банки с краской стояли как немые свидетели дальнейших планов восстановления. Сквозь запах сырости и плесени пробивался иной запах, который она никак не могла опознать точно: что-то древнее, мрачное и необъяснимо… зловещее. И выпитое вино определенно ударило ей в голову — в следующее мгновение она начала воображать, что ей угрожает какая-то опасность. С вином у нее вышел перебор, с фантазией тоже перебор. Она стала медленно пятиться из комнаты — и наткнулась на мощное человеческое тело.

Хлоя завизжала, и тут же ее крик оборвался — тяжелая рука схватила ее за плечо и развернула.

Это был месье Хаким. Она испытала физически ощутимое облегчение и чуть не расплакалась. Не то чтобы Хаким был белым и пушистым, но кто угодно лучше, чем этот Бастьен Туссен, от которого бросает в дрожь.

— Слава богу! — выдохнула она. — Я уже все здесь обошла и боялась, что никогда не найду свою комнату.

— Эта секция замка закрыта для посетителей, мисс Андервуд. Как видите, ее еще не реконструировали, и бродить здесь очень опасно. Если бы с вами случилось что-нибудь плохое, никто не услышал бы вашего крика.

Хлоя вдруг совершенно протрезвела. Глядя в темное спокойное лицо Хакима, она проглотила комок в горле. А потом заставила себя рассмеяться, снимая напряжение.

— Наверное, мне нужна карта, чтобы ходить по этому замку. Если вы укажете мне направление к моей комнате, я туда и пойду. Я замучилась.

Он так и не отпустил ее плечо. У него были толстые уродливые руки и пальцы, похожие на сосиски, поросшие черными волосами. Он ничего не сказал, и на одно короткое безумное мгновение ей показалось, что он собирается втолкнуть ее обратно в пустующее крыло замка, где ни одна душа не услышит ее крика.

Затем здравомыслие вернулось, да и Хаким выпустил ее, и, хотя его улыбка не являла собой ничего приятного, все же это была улыбка.

— Вам следует быть осторожнее, мисс Андервуд, — предупредил он. — Кое-кто здесь может оказаться поопаснее, чем я.

— Опаснее?.. — Она едва сумела сдержать дрожь и голосе.

— Например, месье Туссен. Он может быть просто очарователен, но вы мудро поступите, если станете держаться от него на расстоянии. Сегодня вечером я видел вас двоих в холле и испытал немалое беспокойство. За вас, мисс Андервуд.

Было достаточно темно, и он не мог видеть, как жарко вспыхнули ее щеки.

— Он просто показывал мне дорогу в библиотеку.

— Губами?.. Будь я на вашем месте, я оставался бы за пределами его досягаемости. Этот человек пользуется дурной славой. В том, что касается женщин, аппетит у него ненасытный, а вкусы, скажем так, странные. Я буду чувствовать себя ответственным, если вы попадете в беду, пока здесь находитесь. Я ведь, в сущности, прежде всего ваш наниматель и не хотел бы, чтобы с вами стряслось несчастье.

— Я тоже этого не хочу, — кивнула Хлоя.

— Налево, затем два коридора, затем два раза направо.

— Прошу прощения?..

— Путь до вашей комнаты. Или вы хотите, чтобы я вас проводил?

Хлоя сумела не показать, как сильно ее передернуло.

— Я справлюсь, — сказала она. — Если опять потеряюсь, то закричу.

— Конечно. — Холодный голос Хакима прозвучал неутешительно и ничуть ее не ободрил.

Но она каким-то образом умудрилась добраться до своего коридора без дальнейших ошибок, и там ее никто не дожидался. Ненасытный месье Туссен, должно быть, уже выбрал себе партнершу на ночь, подумала она с легкой досадой и распахнула свою дверь.

Кто-то здесь побывал. Ключей тут не существовало, не впустить постороннего не было возможности, и ощущение нарушенного пространства непрерывно действовало на нервы. Она встряхнула головой, пытаясь отогнать призрак паранойи. Чем и кого могла заинтересовать нанятая на работу переводчица?

Постель была разобрана, поверх нее лежала одна из невесомых ночных сорочек Сильвии, а на золоченом прикроватном столике стоял поднос с хрустальным графином и коробкой шоколада.

— Расслабься, идиотка, — громко сказала она вслух, чтобы нарушить тишину, затаившуюся в комнате. — Это всего лишь горничная.

Ей захотелось свалиться в постель немедленно, и она стянула через голову творение из кружева и шелка. Если бы она еще хоть что-то соображала, то сразу бы легла, но столкновение с Хакимом отбило у нее сон. Глоточек бренди будет как раз кстати.

Она не была специалистом-дегустатором, но чувство вкуса имела отличное, а коньяк отдавал чем-то непонятным. Какое-то легкое послевкусие, которое она не смогла определить. Что-то металлическое, как ей показалось, — но в таком месте, как Шато-Мирабель, никогда не подали бы плохой коньяк. Должно быть, у нее опять разыгралось воображение. Зато она сразу ощутила, как восхитительное тепло разливается по телу, а глаза закрываются сами собой. Сегодня ночью она будет спать крепко-крепко, и никаких снов. И никакого Бастьена Туссена.

И только тогда она ощутила легчайший ароматный след, задержавшийся в воздухе. Тонкий, характерный запах одеколона, который инстинктивно вызывал возбуждение. И тут она вспомнила. Шелковые отвороты костюма от Армани. Бастьен. Как же это…

Хлоя попыталась отставить бокал на поднос, но тот оказался гораздо дальше, чем она думала, вообще за пределами ее досягаемости, и бокал упал на пол, слабо тренькнуло стекло, разбившись вдребезги, и сама она сползла вслед за ним на ковер.

Не настолько уж она много выпила, подумалось ей, когда она попыталась сесть. Один глоток коньяка никак не мог довести ее до такого состояния.

Но с очевидностью спорить не приходилось. Кровать была такой высокой, взобраться на нее оказалось так трудно… Обюссоновский ковер под ней был мягок, как пух, и если она будет осторожной и не заденет острых осколков стекла, то сумеет свернуться уютным калачиком и погрузиться в глубокий блаженный сон…

Бастьен переступил порог ее комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. Ему незачем было соблюдать крайнюю осторожность — он знал, где располагаются камеры слежения, и мог миновать их, не обнаруживая себя. Кроме того, он известен как истый донжуан, и ни у кого не вызовет удивления тот факт, что он покоряет очередную увиденную им красотку.

Впрочем, эта девушка не была красавицей. Он стоял над ней, разглядывая свернувшееся калачиком тело. Она была мила. Нет, не совсем подходящее слово. У нее хорошее телосложение, правильные черты, сладкие, чувственные губы.

Сладкие? Мила? Пожалуй, она лучше, чем он о ней думал. Ведь ухитряется же она выглядеть совершенно безобидной личностью.

Бастьен просунул под нее руки, поднял и переложил на кровать. Хлоя стерла макияж — может быть, поэтому и выглядела такой невинной. Ночная рубашка на ней была очень дорогой, на тонких атласных завязочках спереди. Одну за другой он развязал их, и рубашка разошлась в стороны, освободив ее тело.

Хорошее тело. Ягодицы несколько более пухлые, чем у большинства молодых француженок, грудь тоже пышнее, но в целом молодое, сильное, отлично сложенное. Ни единого признака суровых тренировок, через которые она должна была пройти. Нежная мягкость рук и живота подсказали ему, что она должна быть горяча и желанна в постели.

Кого он хочет обмануть? Она перережет ему горло в постели, если он ненароком отвлечется. А траханье, что ни говори, отвлекает.

На ее коже были отметины — под самой грудью. Красные линии, по которым он провел пальцем, пытаясь определить, какую пытку она вынесли в далеком прошлом.

Тут он улыбнулся. Не в таком уж далеком — она попросту надела лифчик, который был ей слишком тесен.

Ни одна известная ему женщина не стала бы носить тесное белье, если бы ее к тому не вынуждало отсутствие выбора. Взгляд Бастьена скользнул по ее длинным ногам и остановился на ступнях. Линии там оказались еще более выразительными — она к тому же надела туфли не по ноге.

Средство, которое он положил в ее коньяк, действовало отлично — она проспит от шести до восьми часов кряду и проснется без похмелья, даже если она его заслужила после всего того вина, что выпила за ужином. Маленький подарок ей от него.

Он методически обыскал всю комнату и перерыл вещи. Девушка привезла с собой три пары туфель, все одного размера, все на тонких высоких каблуках. Через пару дней она будет хромать. Если к тому времени она еще здесь останется.

Черной одежды, полагающейся детективу, не нашлось. По крайней мере, в комнате, но она не могла спрятать ее в другом месте, не рискуя, что на нее наткнутся. Ни оружия, ни документов, представляющих интерес. Ее паспорт был превосходной подделкой — на фотографии внутри была изображена более юная и простоватая версия женщины, прибывшей сегодня. Предполагалось, что она приехала из Северной Каролины. Возраст — двадцать четыре года без малого, рост — пять футов семь дюймов, вес — сто двадцать один фунт. Приехала во Францию два года назад по студенческой визе. Имела разрешение на работу, что само по себе удивительно. Он никогда не доверял тому, кого слишком просто идентифицировать.

Никаких больше бумаг не было, ни фальшивых, ни настоящих. Денег немного. Ни лекарств, ни рецептов, вообще ничего личного.

В ее бумажнике обнаружилась пачка семейных фотографий — юная дама позировала на фоне разнообразных родственников. Подделать такое ничего не стоит.

Он положил бумажник на место и подошел к постели. Стекло разбилось на достаточно крупные куски, пролившийся напиток впитался в ковер. Убрать было легко — ему приходилось убирать гораздо худшие вещи. На этот раз не нужно ни вытирать кровь, ни избавляться от тела. Пока не нужно.

Бастьен вылил бренди со снадобьем в раковину в ванной и вновь наполнил графин из принесенной с собой фляжки. На всякий случай он принес другой бокал и теперь поставил его рядом с кроватью, предварительно плеснув туда немножко спиртного.

И вновь стал разглядывать девушку. По-видимому, она все-таки была настоящей профессионалкой — если он не сумел ничего добиться в своих поисках, значит, она представляет собой загадку, которую даже он не сможет разгадать.

Разумеется, остается вариант, что Хлоя говорила правду. Что она действительно двадцатичетырехлетняя женщина из Северной Каролины, которая понятия не имеет о том, кто и для чего здесь находится.

Но тогда почему она носит неподходящие туфли и неподходящий бюстгальтер? Почему она лжет о языках, которые знает?

Нет, судя по обстоятельствам, она никак не может быть непричастным посторонним человеком. Она здесь, чтобы причинить вред, а его задача — выяснить какой. И кому.

Он начал было вновь завязывать тесьму, которая удерживала распадающиеся полы шелковой сорочки, но остановился, оставив ее обнаженной ниже талии. Она будет гадать, в чем дело, но не вспомнит. На самом деле он сможет сотворить с ней все, что только пожелает, — а она не будет этого помнить.

Ему много что понравилось бы сделать с ней — но по большей части это делалось гораздо лучше в бодрствующем состоянии и при ее активном участии. Она могла быть достаточно неопытной, чтобы не воспользоваться выгодной ситуацией, когда он сегодня так вульгарно полез к ней, но он не стал бы полагаться на это. Она уже достаточно выдала себя. Лежа под ним, голая, чувствуя, как он движется внутри нее, она расскажет ему о себе больше, чем сама знает.

Но не тогда, когда она без сознания.

Он присел на кровать рядом с ней, разглядывая ее спящую. Все упростилось бы, если бы он убил ее прямо сейчас. Он может сделать это быстро, аккуратно, а потом просто сказать Хакиму, что он ей не доверял. Хаким такое поймет.

Бастьен положил руку на ее шею. Ее кожа была теплой и нежной, его загорелая рука выделялась на ее белизне. Он чувствовал, как мерно бьется ее пульс, видел, как поднимается и опускается грудь при дыхании. На мгновение он сжал пальцы, затем убрал руку.

Впоследствии он и сам не был уверен, почему это сделал. Нехарактерный для него поступок. Впрочем, в последнее время он то и дело играет по разным правилам. Или вообще игнорирует правила, которым его учили.

Он растянулся рядом с ней на постели, положив голову на подушку, на которой лежала ее голова. От нее веяло смешанным запахом душистого мыла, «шанели» и коньяка. Соблазняющее сочетание.

— Кто же ты, беби? — прошептал он. — И зачем ты здесь?

По крайней мере еще шесть часов она не сможет ответить. Он посмеялся сам над собой и встал с постели. Пора. Оружия у нее нет, значит, ее миссия заключается в сборе информации. А он может гарантировать, что ничего из того, что ей удастся узнать, не выйдет за стены замка.

Пора.

Глава 5

Хлоя никогда долго не нежилась в постели, просыпаясь. Она поднималась как по тревоге, чувствуя себя до отвращения бодро, и поднимала возню, пока ее полусонные родственники проклинали ее, угрожая пришибить на месте, если она немедленно не прекратит шуметь.

Это утро ничем не отличалось от прочих, за исключением того, что, когда глаза ее раскрылись, она не представляла, где находится.

Хлоя решила не паниковать, поскольку паника была зряшной тратой времени. Она лежала тихо, неподвижно, позволяя памяти всплывать из глубины. Замок и ее простодушное согласие занять место Сильвии. Слишком много вина вчера вечером и опытный рот Бастьена Туссена.

Ее уже сто лет не целовали, и ничего удивительного в том, что она все еще помнит ощущение его губ. Скверно, что она никак не может от этого освободиться. Что, если все это было спектаклем, который он разыграл? Он, наверное, хорошо разыгрывает спектакли.

Но она всегда была слишком разборчива, и слишком неуступчива, и, как говорили ее друзья, слишком американиста для того, чтобы по-настоящему наслаждаться удовольствиями случайного секса. И хотя роман с кем-нибудь вроде Бастьена стал бы событием запоминающимся, в действительности у нее потом не осталось бы ничего, кроме воспоминаний.

Она села, стараясь не двигаться резко, и приложила руку к голове, ожидая вспышки боли, которую заслужила целиком и полностью, выпив столько красного вина. Но боль не пришла. Она попробовала покачать головой, приготовившись к тому, что задержавшаяся боль ударит ее в отместку еще сильнее, но ничего не почувствовала.

На прикроватном столике стоял коньяк. Она, оказывается, пила коньяк перед тем, как провалиться в сон, — и удивилась, что помнит это. Вообще говоря, ее опьянение не должно было быть таким уж глубоким, и все-таки странно, что больше она не помнит ничего. Выпила коньяку, а потом вроде бы уронила бокал. И упала.

Но она лежала на просторной уютной кровати, а бокал стоял на подносе, и на дне его оставались следы напитка. Должно быть, она выпила больше, чем ей кажется.

Она откинула покрывало и спустила ноги с кровати. И вдруг замерла. Ее рубашка… то есть рубашка Сильвии… она была шелковая, и сверху донизу по ней шел ряд тонких атласных завязок. Но теперь эти завязки были наполовину развязаны — от подола до талии. Что она делала ночью?

Да, что-то невесело. Хлоя приняла душ, оделась и старательно привела себя в соответствие роскоши, одолженной ей Сильвией. Взглянув на туфли из кожи молодого оленя, на их заостренные мысы и высокие тоненькие каблуки, она застонала. Может быть, стоит сказать, что в ней есть японская кровь, а потому она должна ходить босиком?

Нет, не прокатит. Сколько бы она ни мечтала об экзотической родословной, на самом деле она до уныния правильная американка англосаксонского происхождения, и на этот счет ей никого не удастся обмануть.

Она спустилась по лестнице, на этот раз не заблудившись, и успела как раз вовремя к легкому завтраку из кофе и фруктов перед началом работы. Участвующие восседали по обеим сторонам длинного стола для переговоров, и почти каждого из них сопровождали помощники. Кроме барона фон Руттера, которому ассистировала его жена, холеная красавица Моника.

Во главе стола сидел Хаким, который указал Хлое на одно из пустующих мест справа от себя. Туссена в комнате не было — это она осознала уже сидя, когда допила кофе и осторожно поставила чашку на столешницу узорного орехового дерева. Может, судьба наконец над ней сжалилась?

Судьбе лучше знать. Бастьен появился мгновение спустя, неся кофе с собой, и занял оставшееся свободным сиденье. Рядом с ней.

Она слушала происходящее вполуха. Минута молчания в память их покойного коллеги, Огюста Ремарка. Хлое почему-то было знакомо это имя, хотя она не могла вспомнить, откуда его знает. Это мешало ей думать, и в конце концов она решила, что просто у кого-нибудь спросит.

Или нет, лучше помолчать и попытаться самой выяснить, что там произошло.

В следующие несколько часов ей было не до размышлений. Организация пищевых импортеров спорила о перераспределении территории, и, хотя Хлоя обожала мясо молодого барашка, апельсины и хорошо приготовленную курятину, на этом и кончалось ее знакомство с предметом. Переговоры, которые ее просили переводить, сводили с ума своей нудностью, она всегда считала математику утомительным предметом, а подсчет абстрактных кур, поросят и баррелей зерна не возбуждал даже спящего внутри нее шеф-повара. Ее соседи по столу, видимо, полагали эту дискуссию просто захватывающей, а некоторые цифры, которые ей приходилось переводить, она даже плохо представляла. В евро, долларах или фунтах они обсуждали огромные деньги. Она понятия не имела, что бакалейщики способны накопить такие богатства.

Из-за того что Хлоя сидела у верхнего угла стола, ей приходилось поворачиваться, чтобы увидеть говорящих, и мужчина, который сидел рядом с ней, всегда находился в поле ее зрения. Несмотря на ее повышенную настороженность, Бастьен, казалось, совсем потерял интерес к ней, просто принимая к сведению ее существование. Поскольку он свободно разговаривал как на французском, так и на английском, ему не требовались ее услуги как переводчицы, и она могла откинуться на спинку стула и притвориться, что игнорирует его, машинально рисуя каракули на листах бумаги, которые были разложены перед ними на столе.

Только один проблемный момент возник в течение долгого утомительного утра. Это было слово, которого она не знала, — в этом не было ничего удивительного, хотя она и говорила очень бегло.

— Что такое «леголас»? — спросила она. — Ну, кроме персонажа из «Властелина колец»?

В комнате повисла мертвая тишина. Только чья-то чашка звякнула о блюдце. Вся компания уставилась на нее, как будто она спросила об особенностях их сексуальной жизни или еще хуже — о величине годового дохода. Затем впервые за этот день к ней обратился Бастьен.

— Леголас — это порода овец, — сказал он. — Персонально вас это не касается.

Кто-то в комнате тихонько хмыкнул — то ли посмеялся над тем, как ее хладнокровно осадили, то ли еще по какой причине.

— Не задавайте вопросов, мисс Андервуд, просто переводите, — вмешался Хаким. — Если вы к этому не способны, мы найдем кого-нибудь еще. Мы не желаем, чтобы чья-то некомпетентность мешала нашей работе.

Хлоя никогда не умела достойно отвечать на публичные выговоры и сейчас просто решила, что Хаким — отвратительный человек. К этому времени ей ничего так не хотелось, как вернуться в Париж, чтобы ее отвезли туда в этом их роскошном лимузине и чтобы она больше никогда не видела никого из этих людей.

Никого? Она старательно избегала глядеть на своего соседа, но прекрасно знала, что никуда раньше времени не уедет.

— Прошу прощения, месье, — сказала она по-французски. — Если мне не нужно знать значения некоторых слов, я, конечно, не буду спрашивать. Просто я думала, что было бы полезней, если бы я лучше разбиралась в предмете обсуждения.

— Будьте внимательней, Жиль. — Моника издала хриплый смешок. — Бастьену не понравится, если вы запугаете его маленькую игрушку.

Бастьен поднял взгляд от стола:

— Ревнуете, моя прелесть?

— Прекратите! — рявкнул Хаким. — У нас нет времени пререкаться из-за пустяков!

Бастьен повернулся к Хакиму, и тут уж у него не было выбора: он взглянул на Хлою. И с широкой улыбкой поднял руки в знак капитуляции.

— Простите меня, Жиль. Вы же знаете, что я всегда легко отвлекаюсь, когда рядом хорошенькая женщина.

— Я знаю, что вы отвлекаетесь только тогда, когда хотите этого. И то же самое касается остальных. Но на карту поставлено слишком много, чтобы тратить время на эти игры. Все это слишком серьезно.

Утки, куры и поросята — слишком серьезно? К счастью, Хлоя просто моргнула. Ну естественно, импортеры всегда считают, что их товар, какой бы он ни был, влияет на судьбы мира. Люди за столом, казалось, были абсолютно лишены чувства юмора, но финансовые вопросы имеют такое свойство — они делают людей до смерти серьезными. Ей бы надо поумерить свое порой неуправляемое легкомыслие.

Хаким поднялся:

— Перерыв на ленч. На этой стадии мы пока остановимся.

— Отлично, — заметил Бастьен. — Я проспал завтрак и хочу есть.

— Вы не пойдете есть. — Остальные по одному выходили из зала, и Хлоя почла бы за лучшее уйти с ними, но, по существу, оказалась в ловушке между двумя мужчинами. — Я хочу, чтобы вы оказали мне любезность, — сказал Хаким.

Они ее совсем зажали.

— Простите. — Хлоя попыталась проскользнуть между ними.

— Вы часть этой любезности, мисс Андервуд, — остановил ее Хаким, положив руку на ее запястье.

Мужчины во Франции любят касаться женщин Собственно, мужчины в Северной Каролине солидарны с ними в этом вопросе, и дружеское прикосновение воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Вот только она не считала прикосновение Хакима дружеским. Ни на йоту.

— Разумеется, — немедленно откликнулся Бастьен, глядя на ее застывшее лицо и явно забавляясь. — Что вы хотите, чтобы мы сделали?

— У меня есть поручение для мисс Андервуд, и я буду признателен, если вы ее отвезете. Мне нужны книги.

— Книги? — эхом отозвалась Хлоя.

— Для моих гостей. Они не могут все время работать, им нужно что-нибудь, чем можно заняться в свободное время. Вы должны знать, что тут требуется. Я уверен в этом, учитывая ваш опыт в издательской работе. Просто подберите дюжину книг на самых распространенных языках. Французские, английские, итальянские и немецкие. Что-нибудь легкое и развлекательное — на ваш вкус.

— Но ведь есть же лимузин? — запинаясь, произнесла она. — Просто совестно заставлять месье Туссена тратить свое время на подобные поручения и отвлекать от работы.

— Месье Туссен будет более чем счастлив, имея возможность улизнуть хоть ненадолго, правда, Бастьен? Особенно в компании такой очаровательной юной дамы. А лимузина, увы, нет — он на техосмотре.

Почему, черт возьми, он ей лжет? У него нет причин лгать — ему незачем выдумывать повод, чтобы избавиться от нее. Он может просто дать ей пинка и на том покончить.

— А сегодняшняя работа? — Бастьен как будто все еще сомневался. — Мы не хотели бы что-нибудь пропустить.

— Не беспокойтесь, Бастьен. Я всегда учитываю ваши интересы, вы это прекрасно знаете. Мы поднимаемся и падаем вместе. А принять решение о том, кто станет новым главой, мы все равно никак не сможем, пока отсутствует мистер Кристополус. Сегодня днем все будут просто торговаться за позиции. Вы спокойно можете взять отпуск и доставить себе удовольствие. Возьмите мисс Андервуд и устройте роскошный и долгий ленч в Сен-Андре. Не торопитесь.

Хлоя ломала голову в поисках повода для отказа, пусть хоть самого непритязательного, — но в эту минуту ничего не могла придумать.

— Если вы уверены, месье Хаким…

Жиль Хаким благожелательно улыбнулся ей, и только ее воображение да случайная игра теней в ярко освещенной комнате могли придать этой улыбке потаенно зловещий оттенок.

— Я уверен, мадемуазель. Завтра утром пора будет возвращаться к работе. Пока же наслаждайтесь!

— Я прослежу за этим, — сказал Бастьен, прикоснувшись к ее руке. В отличие от Хакима, который сдавил ее руку, он лишь слегка дотронулся до нее, но Хлоя пошла за ним немедля.

Однако ощущение его руки на ее коже растревожило ее ничуть не меньше, думала она, позволяя ему вывести ее из комнаты. Соприкосновение с его кожей было тоже своего рода угрозой, опасно притягательной угрозой.

Сразу, как только они покинули комнату, рука ее освободилась точно сама собой.

— Если вы одолжите мне свою машину, я уверена, что сама смогу найти книжный магазин, — сказала она ровным голосом.

— Но тогда я упущу возможность провести время с вами, — улыбнулся он. — И кроме того, никто не может вести мою машину, только я сам. Я на этот счет привередлив. Почему бы вам не подняться и не сменить туфли на более удобные? Наверняка у вас что-то такое есть.

Она отдала бы десять лет жизни за более удобные туфли, но Сильвии и в голову не пришло, что это может оказаться необходимо, точно так же, как не пришло в голову, что у них существенно разные размеры. Хлое только чудом удавалось не хромать, но она ответила с ослепительной улыбкой:

— Эти туфли вполне удобны. Если вы готовы, я тоже. Чем скорее мы поедем, тем скорее вернемся.

— Ясно, — пробормотал он. — Хотя знаете что? Я не верю, что вы были настолько же честны, когда говорили о туфлях.

В середине его фразы было сделано слабое ударение, как будто он намекал на ее нечестность и в другом смысле. Или ее свихнувшееся воображение опять пустилось вскачь?

У Бастьена был спортивный «порше». Ну разумеется, подумала Хлоя, устраиваясь на переднем сиденье. Он долго ждал ее, пока она ходила за сумочкой, а она тем временем лихорадочно перемерила каждую пару туфель из тех, которыми снабдила ее Сильвия, но каждая следующая оказывалась хуже предыдущей. Наконец она схватила пальто и выскочила, на этот раз добравшись донизу без приключений, и все затем, чтобы увидеть Бастьена, стоявшего в ожидании у дверей своей приземистой машины.

День был хмурым, и верх машины — поднят. Несмотря на то что солнце не слепило глаза, на Бастьене были темные солнцезащитные очки, и он ждал ее, спокойно прислонившись спиной к машине и скрестив руки на груди. Опять на нем был сшитый на заказ костюм из шелка, возможно от Армани, светлая шелковая рубашка. Его темные волнистые волосы спадали на шею, лицо было непроницаемо. Он открыл перед ней дверцу, и внутри оказался маленький уютный салон. Слишком уютный.

А она не могла придумать совершенно никакой причины, чтобы не ехать с ним. Повесив сумочку, одолженную Сильвией, на плечо, она влезла на низкое сиденье и гордо выпрямилась, отказавшись принять его руку в качестве помощи. И услышала его негромкий смешок прежде, чем он захлопнул за ней дверцу.

Внутри «порше» оказался именно таким крохотным, как она и боялась. А Бастьен показался крупнее. В замке он был обычным мужчиной — элегантным, хорошо сложенным, не слишком высоким, не слишком мускулистым. В машине же его присутствие подавляло, а ноги оказались намного длиннее, чем она думала. Он отодвинул водительское сиденье до самого упора и взглянул на небо, прежде чем завести двигатель.

— Вы уверены, что не хотите взять зонтик? — спросил он. — Погода переменчива.

Сильвия не положила ей зонтик.

— Надеюсь, дождь начнется позже, когда мы уже приедем назад. Нам незачем слишком задерживаться. Мне просто нужно подобрать несколько романов для гостей месье Хакима, и мы сразу поедем обратно.

— Как насчет ленча? — Бастьен вывернул на длинную извилистую подъездную дорожку, ведущую от замка.

— Я не голодна, — солгала Хлоя. — Если мне захочется есть, я смогу перехватить что-нибудь по возвращении.

— Как вам будет угодно, Хлоя, — ответил Бастьен голосом, который был похож на шелк его угольно-черного костюма, на шелк его загорелой кожи на тонких запястьях. Его руки лежали на руле, худые, красивые, на пальце обручальное кольцо. Ну конечно же.

А еще эти руки выглядели очень сильными.

— Лучше пристегнитесь. Я езжу быстро.

Хлоя открыла было рот, намереваясь запротестовать, но передумала. Она уже привыкла к сумасшедшим европейским водителям и скоростям, да и в конце концов — чем быстрее он поедет, тем быстрее это все закончится. Она пристегнула ремень и откинулась на кожаном сиденье.

— Полагаю, вы не захотите со мной разговаривать? — поинтересовался Бастьен. Они говорили по-английски, осознала она, и уже по крайней мере несколько минут кряду. Она даже не заметила.

Разумеется, она была не в настроении поддерживать легкий разговор хоть на английском, хоть на французском, поскольку легкий разговор подразумевал флирт, а его обручальное кольцо было откровенно выставлено напоказ.

— Я очень устала, — сказала она, закрывая глаза.

— Тогда я включу музыку. — Голос Шарля Азнавура наполнил машину, и Хлоя едва сдержала легкий стон. К Азнавуру она всегда питала большую слабость, и тело ее таяло под песню о печальной Венеции.

Хлоя могла утонуть в звуках его голоса, могла забыть, где она и с кем. Только вот Бастьена не так-то легко было игнорировать. Он не говорил ни слова, но наполнял ее чувства — тонкий запах его очень дорогого одеколона дразнил ее, тихий шелест его дыхания звучал для нее как серенада.

Этот одеколон обладал коварным обаянием. Обязательно надо спросить Бастьена, как он называется, и купить такой же своим братьям. Впрочем, вряд ли это здравая мысль. Она не сможет чувствовать запах этого одеколона и не вспоминать о Бастьене Туссене. Нет, чем скорее его образ — образ неотразимо привлекательного соблазнителя, связанного брачными узами, — исчезнет из ее жизни, тем будет лучше.

Она сделала страшную ошибку, думала Хлоя, пока голос Азнавура обволакивал ее шероховатой мягкостью шелка-сырца. Она жаждала приключений, немного легкого секса и острых ощущений, чтобы встряхнуться. Она получила совсем немного легкого секса, и это было уже больше чем достаточно. Она и к этому не была готова. А ведь это был всего лишь поцелуй. Оставалось только надеяться, что судьба не подбросит ей острых ощущений соответствующего уровня.

«Я просто шутила, Господи. — Она обратилась мыслями к Небесам, по-прежнему пытаясь притворяться, что крепко спит. — Милая, уютная, скучная жизнь в Париже — вот единственное приключение, которое мне нужно».

Будьте осторожнее в своих желаниях. Она приоткрыла глаза, совсем чуть-чуть, чтобы украдкой бросить взгляд на Бастьена. Его внимание было сосредоточено на узкой дороге, бегущей перед ними, его руки свободно и уверенно лежали на маленьком руле, и он держал хорошую скорость, пролетая мимо сельских пейзажей. Вдруг ей пришла в голову глупая мысль, что, пока Бастьен считает, что она спит, может хорошенько рассмотреть его и сделать какие-то выводы. Бастьен выглядел все так же — прямой нос, красиво очерченный рот, спокойное, слегка ироничное выражение лица. Как будто он давно понял, что мир — всего лишь чья-то очень невеселая шутка.

— Изменили свое мнение насчет ленча? — спросил он, не повернув головы. Вот и конец ее наблюдениям: он знал, что она подсматривает за ним, но, как обычно, не выдавал себя.

Хлоя вновь закрыла глаза, отгородившись от него.

— Нет, — отрезала она.

И ее желудок взмолился о пощаде, заглушаемый песней Шарля Азнавура.

Бастьен знал точно, в какую минуту она действительно заснула. Ее руки лежали на коленях, стискивая кожаную ручку сумочки, и вот они расслабились. Дыхание замедлилось, и милый ротик перестал сжиматься в тонкую нервную линию. Надо было сказать, чтобы она хоть здесь сняла свои туфли, пусть ноги отдохнут. Однако она могла опять ответить, что они ей не жмут.

О чем еще она солгала? Было бы интересно выяснить, и, если все пройдет гладко, у него будет на это достаточно времени. Сначала он должен найти телефон-автомат и позвонить Гарри Томасону, спросить, знает ли что-нибудь Комитет об истинном лице Хлои. И заодно выяснить, что они собираются предпринять в связи с отправкой в Турцию партии овец породы леголас. Которые вовсе не были овцами, это было мощное оружие с инфракрасным прицелом и «умными» пулями, способными причинить максимальный вред, будучи выпущенными даже самым неопытным стрелком. У него не было сомнений насчет того, что именно потребует от него Комитет. Пусть оружие будет доставлено, пусть погибнут невинные люди, но Комитет продолжит охоту за более крупной рыбой. Побочные жертвы — так это у них называлось, и Бастьену давно уже было наплевать на все.

Он взглянул на свою спящую соседку. Она долго не продержится, слишком мало умеет. Но в ее случае это не будет побочной жертвой, это всего лишь судьба солдата на войне.

Бастьен только надеялся, как это ни странно, что не ему придется стать тем, кто ее убьет.

Глава 6

Хлоя проснулась мгновенно, как только машина остановилась у маленького придорожного кафе. Она понятия не имела, сколько проспала, но все еще не могла поверить, что позволила себе такое, будучи запертой в тесном пространстве с Бастьеном Туссеном. Должно быть, так сработал инстинкт самосохранения.

— Выходите, — сказал он, даже не подумав заглушить двигатель. — Это в высшей степени скучный маленький городок Сент-Андре. За углом есть маленькая книжная лавка, а если вы измените свое мнение насчет ленча, сможете поесть в этом кафе. Я вернусь через пару часов.

— Вы вернетесь? Куда вы едете?

— У меня есть еще дела. Если вы рассчитывали на мою компанию, к сожалению, должен вас разочаровать, но некоторые вещи требуют моего внимания…

— Я не разочарована, — ответила Хлоя, чувствуя странное раздражение. За ветровым стеклом небо было темным, затянутым тучами, а город выглядел сиротливо маленьким и унылым. — Вы уверены, что в том магазине найдется все, что мне нужно? Городок слишком мал.

— Не имеет значения. Хакиму вообще не до книг — он просто хотел избавиться от вас на несколько часов. От меня тоже. Я уверен, что он даже не взглянет на то, что вы привезете.

Хлоя уставилась на него:

— Не понимаю.

— Что тут понимать? Таким образом он убьет двух зайцев одним выстрелом. — Его руки уверенно лежали на рулевом колесе. Красивые руки. Даже с обручальным кольцом на пальце.

Она открыла дверь и выскользнула из низко сидящего авто. Температура резко упала, поднялся ветер и погнал опавшие листья вдоль узкой мостовой.

— Два часа? — переспросила она, взглянув на часики.

— Примерно.

И в ту же секунду, как она вышла из машины, он рванул с места со всей возможной скоростью и исчез вдали.

Было уже больше часа — судя по скорости, с которой Бастьен водил машину, он должен сейчас быть где-то на полпути до Марселя. Хлоя пожалела об отсутствии зонтика — погода становилась все мрачнее с каждой минутой.

И все-таки к лучшему, что он уехал. Его присутствие нагоняло на нее беспричинную нервозность, и ей это вовсе не нравилось. Обычно мужчины предсказуемы: что вы видите, то и получаете. Но Бастьен принадлежал к какой-то совсем иной породе людей. Она ни в чем не была уверена, если это касалось его, — его национальность, его бизнес, даже его то возникающий, то пропадающий интерес к ней — все это оставалось загадкой. Единственное она точно знала — водит он слишком быстро. И пахнет слишком хорошо.

Сначала Хлоя направилась в книжный магазин. Как бы там ни было, но она никак не могла отказаться от поручения Хакима на том основании, что оно было фальшивым: она в любых обстоятельствах оставалась добросовестным работником. Указанное место оказалось трудно найти: ей пришлось спрашивать дорогу у пожилой женщины с кислой миной на лице, которая определенно не ответила бы ей на английском, даже если бы понимала его. К счастью, Хлоя знала, что у нее превосходное французское произношение — результат обучения с детского сада при частной школе для девочек, куда ее отправили родители. Она походила скорее на бельгийку, нежели на француженку, но это было более приемлемо, чем низкое американское происхождение.

Книжный магазин оказался в таком жалком состоянии, как она и ожидала. Он был забит остатками какой-то старой профессорской библиотеки, и некоторые названия были настолько невразумительными, что она и перевести-то их не могла. Разумеется, все это было на французском, и ни одной книги в суперобложке. Должно быть, они все были изданы до войны.

Все-таки Хлоя подобрала и купила пару романов. Если они не подойдут франкоговорящим гостям Хакима, она прочитает их сама. Затем она направилась в кафе. Возможно, поблизости найдется газетный киоск — глянцевые журналы вместо книг вполне могли бы скрасить скуку бакалейщиков в перерывах между торговыми переговорами.

Но киоска не оказалось, и даже газет не продавали в неряшливой крохотной забегаловке. Но по крайней мере, там была еда, а к этому времени Хлоя уже умирала от голода.

Она заказала багет и сыр, запив еду глотком крепкого кофе вместо вина, которое обыкновенно брала к обеду. В ее планы не входил алкоголь, пока она не выполнит эту странную работу, на которую заманила ее Сильвия. И чем скорее она отделается и вернется в свою крошечную квартирку, зажав в кулаке пачку евро, тем счастливее будет.

Обед она растягивала сколько могла, то и дело поглядывая на часы. Было уже около двух — наверняка Бастьен вот-вот появится. Хоть бы успел вернуться до дождя.

Она оплатила счет и вышла, высматривая на улице знакомый «порше». Улицы были пустынны, ветер трепал юбку вокруг ее ног, а когда она попыталась зайти обратно в кафе, наткнулась на плотно закрытую дверь и табличку «Закрыто» на французском, выставленную в окне.

И в то же мгновение на нее упала первая капля дождя, а за ней другая. Надеясь пересидеть в кафе, она забарабанила в дверь кулаками, но ее игнорировали. Похоже, в списке интересов хозяев клиенты стояли отнюдь не на первом месте, и люди внутри попросту ее не слышали. Или же притворялись, что не слышат.

Хлоя опять побежала в книжный магазин, но, как ни торопилась, там тоже успели закрыть и запереть дверь. Она нырнула под навес над входом и стояла там, вздрагивая от холода и кутаясь и пальто, а мелкие капли дождя собрались вокруг сплошной туманной завесой. Город был настолько мал, что других общественных зданий она вообще не увидела. Почта к полудню была также закрыта, а есть ли здесь еще магазины, она не знала.

Зато в поле ее зрения оказалась старая церковь. Хлоя почувствовала угрызения совести: чтобы в кои-то веки зайти наконец в церковь, ей понадобилось искать укрытие от ледяного дождя, — но выбора у нее не было. Церковь стояла на углу центральной площади — оттуда ей даже легче будет поглядывать, не возвращается ли Бастьен, и там наверняка теплее, чем снаружи.

Но там тоже было заперто. Да что, черт возьми, это за город, где запирают церковь?! А если бы она была несчастной грешницей, жаждущей исповедаться или погрузиться в молитву?

Собственно, по церковным канонам она и была несчастной грешницей, хотя уже много месяцев как ей не выпадало случая как следует согрешить. Но этот маленький город явно не страдал святостью. Она поплотнее прижалась к церковной двери, пытаясь уберечься от дождя, и смотрела, как стучат по мостовой капли, сбегая ручейками меж булыжниками, которые прекрасно выглядели со стороны, но на которых она чуть не сломала себе лодыжку. Стало еще холоднее, и Хлоя, дрожа, обхватила себя руками. И в довершение всего она вдруг осознала, что где-то по пути потеряла купленные книги.

— Сукин сын, — пробормотала она, но остановилась, вспомнив, где находится. Только этого ей не хватало для полного счастья. Бастьен уехал сто лет назад, а с ее везением он может и не вернуться. Она застрянет в этом враждебном безымянном городке, умрет от пневмонии, и Сильвия подберет себе новую соседку.

Сквозь завесу дождя вспыхнули огни, осветив ее, скорчившуюся у дверей. «Порше» затормозил перед ней, а она так и осталась стоять неподвижно, когда Бастьен опустил окно.

— Виноват, задержался, — сказал он, даже не потрудившись добавить виноватую нотку к голосу. — Я ведь говорил — надо было взять с собой зонт.

— Сволочь, — пробормотала она, наконец дойдя до предела. Схватив туфли, которые сняла раньше, она опять вышла под дождь, забралась на переднее сиденье и принялась трясти головой, разбрызгивая с волос воду не хуже промокшей собаки.

Бастьен не стал протестовать, чем лишил ее половины удовольствия.

— Виноват, — повторил он. — А где книги?

— Потеряла.

— Вы в полном беспорядке, — заявил он, критически ее оглядывая. — Эта одежда уже никуда не годится.

Тонкая шелковая блузка прилипла к ее груди, к бюстгальтеру, который был ей слегка мал, и она принялась отдирать ткань от кожи. Сильвия всегда любила эту блузку — так пусть это будет ей за то, что она втянула ее в этот кошмар.

— Вы замерзли, — отметил он.

Хлое пришло в голову сразу несколько ответов, и основном одинаково начинавшихся, но она справилась с соблазном выговориться.

— Да, я замерзла, — подтвердила она и потянулась, дрожа, за ремнем безопасности. Ее руки слишком сильно тряслись, чтобы она могла застегнуть его, и, в конце концов оставив эту мысль, она откинулась на кожаном сиденье, надеясь в душе, что влага и его испортит.

Бастьен не заводил машину — он смотрел на нее. Или, по крайней мере, ей казалось, что смотрит. Внутри машины, стоящей под проливным дождем, было очень темно, а он не включал свет.

— Хотите поехать в отель и избавиться от этих мокрых тряпок? — Точно так же он мог бы спросить, хочет ли она мороженого — до того небрежен был его голос.

— Нет уж, — язвительно отрезала она. — Проcтo включите печку, и будет нормально.

Он завел машину и помчался по дороге с той же самоубийственной скоростью, что и прежде, но на этот раз было темно, хлестал ливень, а Хлоя не пристегнула ремень безопасности. «Порше» мог быть отличной машиной, но его система отопления оставляла желать лучшего, и полчаса спустя Хлоя все еще мерзла, вцепившись в незастегнутый ремень, потому что хотела сохранить хоть малый шанс выжить, если Бастьен в своей бешеной спешке перевернет их.

Снаружи к этому времени сгустилась непроглядная тьма не только из-за дождя, но и из-за позднего времени, и Хлоя пыталась поудобнее устроиться на сиденье, надеясь, что Бастьен позабудет о ее существовании, и слегка злясь, что он действительно о ней забыл, — когда он вдруг резко затормозил, и машина пошла юзом по мокрой мостовой, пока почти не уперлась в живую изгородь.

Дорога была слишком узкой, чтобы парковаться у обочины, но за все время поездки им не встретилось ни единой другой машины. Отчего, когда Хлоя об этом подумала, ей на самом деле стало еще неуютнее. Она была одна на темной дороге с мужчиной, которого не знала и которому не доверяла.

На этот раз он включил подсветку приборного щитка, и она отбросила в тесное пространство резкую и безжалостную тень. Бастьен больше не выглядел очаровательным и элегантным. Он выглядел опасным.

— Какого черта вы там возитесь? — буркнул он.

— Пытаюсь застегнуть ремень безопасности. — К несчастью, голос ее слегка дрожал от холода. — Вы водите слишком быстро.

— Идиотка! — сквозь зубы прошипел он и зачем-то протянул руку за спинку сиденья. Его напряженные мышцы в этот момент слегка задели се тело, и она задержала дыхание, пока он не отодвинулся. В руке его оказалась белая рубашка, и, прежде чем Хлоя сообразила, что Бастьен собирается делать, он зажал в сильных пальцах ее подбородок и принялся оттирать ее щеки мягкой тканью.

— Вы похожи на енота, — невозмутимо заявил он. — Макияж потек по всему лицу.

— Прекрасно, — пробормотала Хлоя, потянувшись за рубашкой. — Я сама справлюсь.

Он отдернул рубашку, чтобы она ее не достала, и приказал:

— Сидите спокойно.

Бастьен стал на удивление осторожно промокать тканью кожу вокруг глаз. От рубашки исходил ускользающий аромат его одеколона, сигарет, которые он вроде бы не курил, ни с чем не сравнимый запах его кожи. Почему она уже знает, как пахнет его кожа?

Он бросил рубашку ей на колени, но подбородок не отпустил.

— Так. Уже намного лучше. Теперь лицо у вас просто странное и испачканное. Они там уверены, что мы провели этот день в постели. Именно это мы, наверное, и сделали бы, не будь вы такой американкой.

Хлоя попыталась резко освободиться, но он держал ее с большей силой, чем ей казалось.

— Но не сделали.

— К нашему общему стыду. Вы разочарованы? Мы можем сделать крюк на обратном пути — Хакиму не будет до нас дела, пока он нас не увидит.

— Нет, спасибо. — Она постаралась произнести это со всей вежливостью, которую позволило ее воспитание.

Бастьен не шевельнулся, но не отпустил ее подбородок, и его темные, почти черные глаза вглядывались в ее глаза, как будто он изучал что-то в их глубине. Хлоя ничего не могла видеть в его глазах, но дыхание ее внезапно прервалось, и она поняла, что сейчас должно произойти.

— Это ошибка, — тихо произнес он.

И прежде чем она успела переспросить, о чем речь, поцеловал ее, а его длинные пальцы крепко удерживали ее лицо, пока он припадал к ее рту своим.

Не зря это зовут французским поцелуем — было последней связной мыслью Хлои. Бастьен был непревзойденным мастером, он начал с легчайшего прикосновения к ее губам, затем стал нежно водить по ним языком. Хлоя знала, что должна его оттолкнуть, но только приоткрыла рот, понимая, что совершает величайшую глупость.

Но какой вред может причинить поцелуй? Особенно поцелуй, исполненный столь талантливо. В тесной кабине «порше» у них вряд ли получится что-то большее, а сразу по возвращении в замок ей стоит только сделать усилие — и она будет держаться от него на расстоянии. Так почему бы ей просто не расслабиться на кожаном сиденье, не позволить ему целовать ее, медленно, эротично, теперь уже слегка прикусив и потянув ее нижнюю губу, отчего у нее вырвался тихий стон.

Бастьен поднял голову; его глаза мерцали во тьме.

— Тебе это нравится, Хлоя? Ты можешь сама поцеловать меня.

— Я… я думала, мы решили, что это неумная идея, — запинаясь, проговорила она. Ей казалось, что она дрожит от холода, но на самом деле внутри нее разгорался жар.

— Неумная, — согласился он, касаясь губами впадинки у нее под ухом. — Но умные идеи — они такие скучные…

На этот раз он поцеловал ее страстнее, и теперь это уже не было нежным соблазнением. Теперь это было требование, неумолимое требование, которому она жаждала подчиниться.

Рука Бастьена легла на ее бедро и проникла под измятую шелковую юбку, и его прикосновение жгло, точно пламя; язык пламени лизнул ее. Она хотела остановить его, но рука отказалась ей подчиняться. Она смогла лишь прижать его руку к своим бедрам, отчего ей едва ли стало легче.

Он вновь отодвинулся, задыхаясь, как задыхалась она, и Хлоя попыталась удержать остатки здравомыслия.

— Зачем вы это делаете? — шепнула она.

— Глупый вопрос. Потому что я хочу. Потому что я хочу тебя. И тебе надо лишь сказать «нет». Но ты этого не говоришь. Потому что хочешь не меньше, чем хочу я, что бы ты себе ни внушала. Ты хочешь попробовать на вкус мой рот. Ты хочешь покориться моим рукам. Разве нет?

Хлоя и хотела бы отрицать, хотела сказать ему, что он ошибается, фантазирует, заблуждается, бредит…

— Поцелуй меня, Хлоя, — прошептал он.

И она поцеловала.

Она любила целоваться. Любила само это ощущение. Но с Бастьеном она оказалась на грани оргазма, и ему даже не требовалось передвигать выше руку под ее юбкой, чтобы довести ее почти до самого взрывного предела. Только его рот — жадный, впивающийся, — только ее рот — глубже, крепче, — и темный трепет пронзил ее тело от корня языка до самого лона, и ее руки поднялись, чтобы обнять его.

Из ниоткуда вынырнула машина, огни фар пронзили стену ливня, вскрикнул сигнал, шины скользнули по узкой дороге. Едва разминувшись с припаркованным «порше», она умчалась вдаль. Но Хлоя уже отшатнулась от Бастьена, от искушения, рванувшись, как испуганный зверек.

Ей хотелось, чтобы не вспыхивал свет, чтобы она не могла его увидеть. Но если бы они оставались во тьме, наверное, не смогли бы остановиться. Бастьен смотрел на нее со спокойным любопытством, и это выражение, похоже, не изменилось у него за последние минуты.

— Если ты отодвинешься еще дальше, то высунешься из окна, — сказал он.

— Может быть, это было бы неплохо.

Бастьен едва заметно улыбнулся.

— Не в такой дождь. Сядь на место и расслабься. Я сказал тебе, что не коснусь тебя, если ты не захочешь. Все, что тебе нужно, — это подтвердить.

— Я не хочу, чтобы ты меня касался. — Это была отъявленная ложь. Или, по крайней мере, это была ложь для ее плоти. Ее тело хотело его. Жаждало его. Ее разум пока еще осознавал, сколь опасен он был для нее, но разум проигрывал в битве с пылающим телом.

— Если ты так говоришь, малышка… — согласился он слишком легко. — Пристегни свой ремень.

Прежде Хлоя не могла справиться с пряжкой, потому что замерзла, но это было несравнимо с тем, как трясло ее теперь. Бастьен наблюдал, как она мучается, но не делал ни единой попытки помочь ей, словно хотел выяснить, как далеко он может зайти, раздражая ее. Наконец он протянул руку и застегнул ремень, и его длинные пальцы скользнули по ее животу, отчего она нервно подскочила.

— Нет, если ты не попросишь, Хлоя, — произнес он мягким голосом, выключил верхний свет и тронул машину с места. Наконец стало тепло, и, хотя Хлоя, несмотря на мокрую одежду, страдала от жары, она не жаловалась.

По крайней мере, они не зашли дальше, хотя бог знает, до какой степени она могла уступить, если бы была возможность. Она все еще чувствовала его руку на своем бедре, его длинные пальцы на тонкой коже, так невыносимо близко от самого ее сокровенного центра. Если бы она только могла изгнать это из своей памяти, стереть вкус его губ со своих, водрузить между ними глыбу льда, такую, чтоб не растаяла от огня, в котором пылало ее тело.

— Вы очень опытны, месье Туссен. — Хлоя постаралась, чтобы ее голос звучал как можно более хладнокровно. Они уже ехали несколько минут. — Не знаю, зачем вам это все. По-моему, это просто мужское самолюбие либо избыток тестостерона. Наверное, невыносимо думать, что женщина вас не хочет.

Она могла видеть его профиль в свете от приборной панели, но он ничем не выдал своей реакции.

— Ты хочешь убедить меня, что тебя ко мне не влечет? Я знаю женщин, дорогая, и знаю, когда они заинтересованы, а когда нет. Не понимаю твоих колебаний, но я из тех, кто принимает отказ без печали. Есть и другие женщины. Всегда есть другие женщины.

Все шло не так, как она рассчитывала. Но с этим странным человеком она никогда не могла рассчитать точно.

— И я уверена, что соблазнить их будет намного легче, — едко заметила она.

— О, я уверен, что могу соблазнить и тебя довольно легко, если действительно займусь этим.

Вот это Хлоя восприняла как оскорбление. Так он, оказывается, даже не старался всерьез? Почему? Она что, непривлекательна?

Девушка не показала, до какой степени ей это неприятно.

— Можете верить во что хотите. Но в следующий раз, когда соберетесь кого-то соблазнить, вам следует выбрать более удобное местечко, чем переднее сиденье «порше». Оно мало подходит для секса.

Бастьен улыбнулся ей:

— Позволь тебя уверить, Хлоя, что я отлично могу трахнуть тебя прямо здесь, на переднем сиденье. Я уже это делал.

Как может оскорбление звучать так эротично? Должно быть, она перегрелась.

— Просто отвезите меня назад в замок, — негромко сказала Хлоя, не выдержав.

Он лучше провел эту партию, и, если быть честной, она, наверное, хотела его именно так сильно, как он и предполагал. Наверное, больше, чем хотел ее он, — она даже не уверена, что ему можно верить в этом пункте. Он был из тех мужчин, что стремятся к экзотическим бабочкам вроде Моники фон Руттер или к строгой элегантности английских женщин наподобие мадам Ламбер. Нескладные маленькие американские девочки — не его тип.

Но хотел ли он ее на самом деле, или это была автоматическая реакция на женщину и, пока соблюдает дистанцию, она в безопасности? Она видела, как это произошло вчера ночью — ему понадобилось не более пяти минут, чтобы исчезнуть вместе с Моникой фон Руттер. Он найдет себе кого-нибудь для развлечения, как только они вернутся.

Бастьен гнал слишком быстро, в полном молчании, весь остаток пути. Когда он подъехал с шла к громоздкому зданию, она взглянула на свои маленькие дорогие часики, почти ожидая, что они остановились.

Было всего только половина седьмого, и их ожидал долгий вечер. А единственное, чего сейчас хотелось Хлое, — это надолго залечь в горячую ванну, а потом заползти в постель.

Почему-то она была уверена, что этого не произойдет. Бастьен остановил машину, наклонился и отстегнул ее ремень.

— Я думаю, ты предпочтешь зайти с другого входа. Вот эта дверь ближе всего к твоей комнате, и ты сможешь принять душ и переодеться, прежде чем кто-нибудь увидит тебя и начнет задавать вопросы.

— Какие вопросы? Я не была нигде, куда должна была попасть, не сделала ничего, что должна была сделать. — В ту же секунду, как эти слова слетели с ее губ, она о них пожалела. Целоваться с Бастьеном было очень неблагоразумно, но она могла бы сделать гораздо хуже, если бы их не прервали.

— Правда? — промурлыкал он. — В таком случае я могу подняться, и мы закончим то, что начали.

Она чуть не назвала его в глаза обманщиком. К счастью, у нее осталась еще капля здравого смысла.

— Нет, благодарю вас. По-моему, мы уже закончили.

— Ты в самом деле так думаешь? — Когда Бастьен улыбался этой своей медленной, дразнящей улыбкой, ей хотелось его ударить. Он наклонился, и Хлоя испугалась, что он опять ее поцелует. Но вместо этого он открыл перед ней дверь.

— Увидимся за ужином.

Хлоя сгребла в кучу разбитые туфли, промокшую кожаную сумочку и собственное достоинство и вышла из машины во внутренний двор. Дождь сменился густым туманом, но воздух стал еще холоднее, а ее одежда прилипла к телу. Она оглянулась на «порше», но не смогла разглядеть Бастьена внутри темного салона. Ну и хорошо.

— Спасибо, что подвезли, — сказала она и хлопнула дверцей чуть сильнее, чем требовалось.

И прежде чем Бастьен отъехал, Хлоя услышала, как он смеется.

Глава 7

Бастьен не любил ошибаться. Он изучал человеческую природу, распознавая суть людей, дольше, чем сам мог припомнить, и его инстинкты обычно срабатывали безошибочно. Но теперь он стал пересматривать свое мнение о Хлое Андервуд.

Логика твердила, что она опасный разведчик. Было бы абсурдно рассматривать любую иную возможность. И либо она была очень и очень хорошим разведчиком, либо очень и очень плохим. Он просто не мог решить, в какую сторону склониться.

Хлоя опоздала к ужину, в чем не было ничего удивительного, и он к ней не подошел. Она ocтpo ощущала его присутствие, и это заметил бы всякий, в ком есть хоть капля разума, а никто из собравшихся в комнате не был умственно неполноценным. Хлоя сидела тихо, ела мало и смотрела куда угодно, только не в его сторону. Сложись обстоятельства по-другому, он бы, может, счел это забавным. Но сейчас ему было не до веселья.

Она больше не походила на лощеную куколку, какой приехала сюда. Ее темные волосы закудрявились от дождя, макияж был минимальным, губы слегка припухли. Разве он целовал ее так крепко? Наверное… но и она целовала его в ответ с такой же жадностью, пока не вмешались эти чертовы фары.

Он может узнать о ней гораздо больше, если проникнет в нее. Он по-прежнему может это сделать.

Моника фон Руттер оттачивала на Хлое свои инстинкты большой белой акулы, высматривая, какой кусочек откусить. Бастьен молча наблюдал, как она болтала с Хлоей самым очаровательным голоском, который не мог обмануть никого, кроме невинного младенца. Хлоя поглядывала на нее настороженно, отвечала на провокационные вопросы Моники ровным голосом и не дотрагивалась до вина. Скверно: он рассчитывал, что алкоголь сделает его задачу проще.

Впрочем, Бастьен был из разряда тех, кто не ищет простых путей.

— На мой вкус, французские мужчины до крайности утомительны, не правда ли, мисс Андервуд? — говорила Моника. — Они больше интересуются тем, как у них получается, чем удовольствием, доставленным женщине. И до чего они самодовольны! Возьмем, к примеру, Бастьена. Только совершенно пустой человек способен так хорошо одеваться.

Взгляд Хлои метнулся в его сторону, затем она опять сосредоточилась на своей почти нетронутой тарелке, не ответив. Не доставила Монике удовольствия, лениво подумал Бастьен, вертя в руке бокал. Может быть, стоит ей помочь.

— Но вы упускаете из виду одну вещь, баронесса, — протянул он. — Мужчина, желающий показать свое непревзойденное мастерство в сексе, должен стремиться угодить своей партнерше. Если бы его больше интересовало собственное удовольствие — это одно, но если его гордость требует доказать, что он величайший из любовников, о котором женщина может только мечтать, разве я не прав в таком случае?

Бледные щеки Хлои, так и не поднявшей взгляд от тарелки, слегка окрасились румянцем. Этот румянец заметили все, кто сидел за столом.

Но Моника была в ударе.

— Если только женщина не осознает, что она не более чем средство, утоляющее тщеславие ее любовника. Что ее удовольствие — просто побочный эффект его достижений, а не его настоящая цель.

Бастьен пожал плечами:

— И в чем различие? Если она все же удовлетворена?

— А вы отлично умеете удовлетворять женщин, — проворковала Моника. И добавила чуть поспешнее, чем следовало: — По крайней мере, мне так кажется.

Бастьену было уже не до развлечения. Все за этим столом знали, что он трахал ее, включая ее мужа-вуайериста. Включая невинную мисс Хлою. Они собирались разъехаться уже менее чем через сорок восемь часов, а до сих пор было сделано очень мало. Кандидатура нового главы так и не была определена, и Кристос еще не приехал. Но вполне вероятно, что он выслал вперед себя Хлою, чтобы подготовить почву. Остальные были идиотами, не понимающими, насколько ненадежно их положение. И насколько не соответствовала своей задаче переводчица, приехавшая взамен прежней.

Картель, успешность которого зависела от строжайшей секретности, оказался в опасности из-за чужака в самом его центре, а ревнивые игры Моники отнюдь не помогали делу. Нужно, чтобы кто-нибудь отвлек ее внимание на себя, позволив Бастьену оказаться наедине с Хлоей, но никого подходящего здесь не было. Хаким предпочитал молоденьких мальчиков, мадам Ламбер была слишком разборчива, Рикетти — гей, Отоми — преданный отец семейства. Остается только ее муж, а Моника давным-давно видеть его не может.

— Мы будем работать ночью, — прервал его мысли Хаким, и было ясно, что его тоже раздражает поведение Моники. — Мы выбились из графика, и больше некогда ждать мистера Кристополуса. Нам нужно принять слишком много решений, а времени слишком мало — перераспределение территорий, выбор нового главы, и кроме того — чем мы можем отплатить за убийство Ремарка. Все это крайне важно, и терять время больше нельзя.

Ах, Хлоя, подумал Бастьен. Она удивленно повернулась к Хакиму, и он мог прочитать на ее лице все, что творится у нее в голове. Почему вдруг импорт продуктов и скота приобрел такую крайнюю важность? Почему убили их главу? Она либо невозможно глупа, либо невероятно умна.

— Итак, будем работать, — согласился барон.

— Те из нас, кому это нужно. Мисс Андервуд, сегодня вечером мы в ваших услугах не нуждаемся. Мы обойдемся без вас.

Хлоя восприняла это как позволение уйти и выпрямилась.

— Прошу прощения, я забыла книги, — сказала она.

— Какие книги?

— Которые вы сказали мне купить.

Хаким отмахнулся:

— Не важно. Мы будем работать в конференц-зале, и я уверен, что вам будет удобнее оставаться в вашей комнате.

Это был абсолютно категоричный приказ, мало того, предупреждение, но Хлоя еще продолжала играть свою простодушную роль.

— Не скажете, где здесь есть компьютер, которым я могу воспользоваться? Мне нужно проверить почту.

Наступило мертвое молчание, и Бастьен откинулся на стуле, наблюдая, как Хаким с этим справится. К его удивлению, тот кивнул.

— В библиотеке, как раз за лестницей на первом этаже. Просматривайте что хотите.

— Только почту, — ответила Хлоя, выходя из-за стола.

Никто даже не приподнялся — законы вежливости существуют не для наемных работниц, подумал Бастьен, подавляя внутреннее желание привстать. И если она хочет только проверить почту, тогда он — прима-балерина русского балета. Но достаточно ли она ловка, чтобы скрыть следы?

Дверь за ней закрылась, и тут же все заговорили одновременно.

— Не думаю, что оставлять здесь эту женщину было хорошей мыслью, — заявил по-немецки фон Руттер. — У нас достаточно неразберихи и без переводчицы. Почему сюда притащили неизвестно кого?

— Женщина, которую я первоначально нанял, была блондинкой с вакуумом в голове и минимальными знаниями, достаточными, чтобы облегчить работу. Она была настолько поглощена собой, что не замечала ничего необычного, — ответил Хаким на том же языке. — Что касается этой — тут я не уверен.

— Не уверен? — резко вмешалась Моника. — Никогда не думала, что вы из тех, Жиль, кто действует наобум и полагается на удачу. Вы должны немедленно избавиться от нее.

— Если возникнет необходимость. — Хаким не любил, когда ему указывали, что он должен делать. Он был уверен, что придет его время — и он возглавит этот стол по праву. — Вы знаете, что я без колебаний делаю все, что должен. Но я никогда не действую необдуманно. Если американка исчезнет бесследно, может возникнуть слишком много вопросов. Я должен убедиться, что либо ее никто не будет искать, либо ее присутствие может причинить серьезный вред. Пока я не уверен ни в том ни в другом. Как только я приму решение, мисс Андервуд перестанет нас беспокоить.

— Если вы не можете говорить по-итальянски, давайте по-английски или по-французски! — потребовал Рикетти. — О чем речь?

Моника повернулась к нему, сладко улыбаясь:

— Мы говорим о том, представляет ли мисс Андервуд опасность для нас, и если да, то как аккуратно от нее избавиться. — По-итальянски она говорила безукоризненно.

— Убить и подстроить автомобильную аварию, — предложил Рикетти.

— Может, и так, — ответил Хаким. — Но она приехала с моим водителем, и я не уверен, что захочу пожертвовать моим «даймлером» только лишь для того, чтобы замаскировать ликвидацию. Кроме того, мне понадобится время, чтобы заменить водителя.

— Просто убейте ее и не морочьте себе голову, — вмешался Отоми. — Если вы такие щепетильные, я подключу своего помощника. Мы тратим время на бессмысленные споры, когда у нас есть более важные дела. Я хочу знать, как мы собираемся переправить в Турцию четыре дюжины «леголасов», чтобы никто этого не заметил.

— Это ваши проблемы, Отоми-сан, — невозмутимо заявил Бастьен. — Я хочу знать, откуда придут деньги, прежде чем выложу товар на стол. И уж поверьте мне, товар производит большое впечатление. Лучшее, что может предложить американская военная наука.

— Никто вам не поверит, Бастьен, — сказала мадам Ламбер. — Никто из нас не верит друг другу. Вот почему мы отлично сработались. Между нами говоря, мы контролируем продажу и приобретение нелегального оружия почти во всем мире. Доверие могло бы стать нежелательной помехой.

— Почти во всем мире, — откликнулся Бастьен. — Но не во всем. Где, черт возьми, Кристос? Мне не нравится эта задержка, она действует мне на нервы. Почему мы переживаем не из-за него, а из-за несчастной девицы, у которой хитрости не больше чем у зайца?

Моника расхохоталась:

— О да, она такая зайка, не правда ли? Такие большие глазки, такой милый носик, так забавно дергается. Но я, между прочим, не желаю подвергать опасности наше предприятие, выжидая невесть чего. Кристос, будь он здесь, сказал бы то же самое.

— Кристоса здесь нет, а мы тратим слишком много времени на эту девушку. — Хаким уже явно разозлился. — Бастьен, сходите за ней, выясните, что сможете. Не хочу привлекать внимание властей, но и пререкаться из-за нее мне некогда. Мы начнем с предложения Рикетти насчет передела ближневосточных заказчиков — это даст вам достаточно времени, чтобы определиться. Если она опасна, убейте ее. Если нет, возвращайтесь за стол, и мы продолжим работу.

Бастьен приподнял бровь:

— А с какой стати вы даете мне это маленькое порученьице? Я уже целый день с ней провозился и ни черта не выяснил.

— Недостаточно старались. Вы с ней проводите больше всего времени — вам и карты в руки. Выясните, в чем там дело с этой девицей.

— Кроме того, — промурлыкала Моника, — она на тебя запала, любому идиоту это видно.

Он не стал возражать. Любому идиоту действительно было видно, как она реагирует на его присутствие. Он осушил бокал и выбрался из-за стола, небрежно бросив:

— Велика радость.

И вышел из комнаты, сунув руки в карманы, довольный своей задачей.

Наверху в библиотеке Хлои не было и в помине, но компьютер был выведен из спящего режима, и это доказывало, что она недавно здесь находилась. Попытку скрыть свои поиски она сделала, но очень неумело, и ему не составило труда проверить, на каких она побывала сайтах. Хлоя искала «леголас» и нашла именно то, что нужно, чтобы понять, насколько опасно было это противозаконное оружие. Кроме того, она нашла половину людей из тех, кто присутствовал в комнате, в том числе и его самого.

Он не стал сверять данные — он точно знал, что она могла, а чего не могла откопать про него и остальных, блуждая в Интернете. Бастьен Туссен был мужчиной тридцати четырех лет от роду, женат, детей нет, по слухам, связан с многочисленными террористическими организациями, ни на чем не пойман, подозревается в том, что является международным торговцем запрещенным оружием и наркотиками. Подозревается в связи с тремя убийствами агентов Интерпола. Очень опасен.

Она могла бы это прочитать, но вряд ли для нее там оказалось что-то новое, если ее должным образом проинструктировали. Если же это для нее новость — тогда ему предстоит трудная работа, потому что придется подобраться к ней близко, очень близко, и все-таки выяснить, кто и что она такое.

И сейчас он собирался уточнить, насколько эта работа будет трудной. И как у него, по выражению Моники, получается. Никаких больше нежностей и прелюдий. Пора узнать, зачем она здесь на самом деле.

А потом решить эту проблему.

Хлою обуял ужас. Сидя посреди своей роскошной комнаты, она рыдала. Ее недавно наложенный макияж, наверное, потек по всему лицу, думала она, опять сделав ее похожей на енота. Но на этот раз здесь не было Бастьена, чтобы он вытер грязь одной из своих чистых мягких рубашек. Он ведь не будет ходить за ней, как нянька.

Она должна выбраться отсюда. Господи, как же она ухитрилась попасть в такое змеиное гнездо? Да, ей казалось, что здесь происходит нечто странное, но ее родители всегда говорили, что у нее чересчур буйное воображение, и она решила, что они правы. Пристрастие к триллерам и фантастическим романам до добра не доводит.

Но эту опасность она не выдумала! Здесь не было бакалейщиков, и как она могла вообще счесть их таковыми? Бастьен Туссен торгует курятиной? Баронесса Моника фон Руттер покупает свои платья от-кутюр и великолепные бриллианты на выручку от продажи соевых бобов?

— Идиотка! — воскликнула она вслух. Ей позарез надо было выбраться отсюда как можно скорее, прежде чем они решат, что она им мешает. Она убежала из обеденного зала сразу же, как только услышала свое имя посреди немецкой речи, и даже не стала останавливаться, чтобы дослушать. Ей крайне важно было зайти в Интернет до того, как кто-нибудь ее поймает. Барон фон Руттер — человек милый, он вряд ли позволит им причинить ей вред. Если только он не такой же посторонний для них, не ведающий, что здесь на самом деле творится.

Ее чемодан стоял на дне шкафа. Она принялась швырять в него одежду Сильвии, в том числе испорченную шелковую блузку и порванные чулки. Все просто: она скажет месье Хакиму, что получила сообщение от соседки по квартире, что ее бабушка очень больна, и ей необходимо немедленно лететь домой к родным. Она даже может сказать, что билет на самолет компании «Эйр-Франс» уже заказан и что до рейса остается меньше двенадцати часов. Как раз достаточно времени, чтобы вернуться в Париж, побросать в сумку вещи и улететь домой. В первый раз за всю свою взрослую жизнь Хлоя была напугана по-настоящему.

Ей нечего было надеть для поездки. Она выбрала самое простое из платьев Сильвии — обтягивающее черное, с запахом, который оставлял слишком открытой ложбинку между грудей, но она стянула ткань и заколола булавкой. Под платьем было французское черное кружевное белье, достойное любовницы миллиардера, и, если ей придется опять надеть слишком тесные туфли на высоких каблуках, она закричит.

Но она их наденет, если хочет выбраться отсюда живой. Она сумеет не выдать своей паники — она никогда не умела правдоподобно лгать, но ставки никогда и не были столь высоки. «Просто думай, что это твоя роль в спектакле, — сказала себе она. — Ты — Бланш Дюбуа, а это — «Трамвай «Желание».» Нет, здесь нужен кто-нибудь более самостоятельный! Она не собиралась надеяться на добрых незнакомцев, которые придут ей на помощь.

Вещи в чемодане высились бесформенной грудой, но ей было все равно. Она прошла в ванную, сгребла туалетные принадлежности в расшитую сумочку Сильвии и вернулась в комнату, чтобы бросить ее к остальным вещам и закрыть чемодан.

— Куда-то собралась? — В открытом дверном проеме стоял Бастьен Туссен и медленно цедил слова.

Глава 8

Хлоя Андервуд уставилась на него как на своего палача, промелькнуло в голове у Бастьена. Ее охватила паника, мучительная, бессмысленная паника, еще одно свидетельство того, что она невинная овечка, случайно попавшая в этот водоворот. Вот только Бастьен не верил в случайности.

Это все равно что оказаться в зеркальном лабиринте, подумал он. Трудно сказать, где находится оригинал среди всех этих отражений. Оказалась ли Хлоя здесь случайно? Или она — неопытный агент? Или очень опытный агент и притворяется, что оказалась здесь случайно? Или притворяется неопытной?

Время убегало стремительно, а для выяснения истины существовал только один способ. Причинить ей боль — нет, это не дало бы ему ничего, она натренирована выдерживать боль и не выдаст больше, чем захочет выдать.

Но есть другие, гораздо более приятные способы узнать то, что ему необходимо. Он пинком захлопнул дверь у себя за спиной, наблюдая, как растет в ее глазах тревога.

Он знал, где расположены камеры слежения, — он нашел их все прошлой ночью, когда обыскивал ее комнату. Они перекрывали почти все пространство, включая кровать и ванную, и он не сомневался, что, даже если сейчас к экранам не прильнула жадная до зрелищ аудитория, все равно запись будет впоследствии просмотрена. От него ждали захватывающего шоу — Хакима и компанию не так-то легко удовлетворить.

Однако это не означало, что он сам нуждается в аудитории. В комнате был один угол, ниша, располагавшаяся почти что вне пределов досягаемости камер, и там стоял позолоченный комод времен Людовика XV. Возможно, он даже не был подделкой.

Хлоя застыла посреди комнаты, но, когда он направился к ней, нервно отшатнулась. Она думает, что знает, кто он такой, на что он способен. Да она и половины не знает.

Бастьен открыл стенной шкаф, в котором скрывался телевизор, и включил его. Довел звук до предела громкости, а затем принялся переключать каналы, пока не набрел на то, что искал. Хаким круглые сутки крутил по своей сети жесткое порно, и стоны симулированного наслаждения наполнили комнату.

— Что вы делаете? — поразилась ошеломленная Хлоя, отводя взгляд от широкого телевизионного экрана. Двое мужчин трудились над женщиной, не самая интересная из сексуальных фантазий, но шума достаточно, чтобы заглушить большую часть их разговора.

Бастьен, не отвечая, снял пиджак и швырнул его на кресло. Он был на границе поля видимости камеры, а звуки, издаваемые телевизором, должны перекрывать все, что будет здесь говориться.

— Иди ко мне, — велел он.

Точно так же он мог бы приказать ей спрыгнуть с крыши. Хлоя замотала головой:

— Я не знаю, что вы тут делаете, но хочу, чтобы вы ушли.

— Иди ко мне.

Хлоя бы не сдвинулась с места, если бы сама этого не хотела. Бастьен прекрасно подготовил почву — она была загипнотизирована им, и он это знал. Хорошо, что он не закончил то, что начал в машине, — это стало его преимуществом. Она боялась, но ее тело по-прежнему ощущало власть возбуждения. И оно было сильнее ее страха.

Хлоя сделала маленький шажок к нему, но она еще была в поле видимости камеры.

— Я не люблю смотреть порно, — сказала она, стараясь говорить спокойно. Но голос выдавал ее напряжение.

— Я и не думал, что любишь. Все вы, американки, шарахаетесь от сексуальности.

— Я совершенно нормально отношусь к сексуальности, — выпалила она, мгновенно позабыв свой страх, чего он и добивался. — Я не маленькая закомплексованная американская девственница, что бы вы ни думали обо мне.

— Тогда иди ко мне.

Хлоя не замечала, что он понемногу отодвигается назад, выводя ее за пределы обзора камеры. Впрочем, она опять-таки могла и не знать, что в комнате есть камеры, что они есть в каждой комнате этого перестроенного замка.

Она направилась прямо к нему, расправив плечи, точно готовясь к сражению.

— Я не боюсь вас, — заявила она.

— Конечно боишься, глупышка, — улыбнулся он. — Это необходимая часть развлечения. — Его рука легла на ее шею, проскользнув под тяжелой гривой волос, и притянула ее лицо к его лицу. Она смотрела на него снизу вверх, в широко раскрытых глазах ее была паника, и он почувствовал что-то вроде… Жалости? Сострадания? Милосердия? Здесь не было места подобным чувствам.

Бастьен поцеловал ее. Он помнил вкус ее рта, тихий стонущий звук, родившийся в ней, шевеление ее губ под своими губами. Помнил — и хотел этого. Внезапно он почувствовал радость оттого, что решился наконец, что был вынужден решиться. Иначе ему опять пришло бы в голову какое-нибудь оправдание.

Он проник в ее рот глубже, одновременно обхватив ее за талию и приподняв. Хлоя прильнула к нему, и он отнес ее в альков, прижал спиной к зеркальной стене и стал гладить ее грудь.

Ткань у нее на груди была плотно сколота булавкой. Он оторвался на мгновение, тяжело дыша.

— Какого черта ты сделала со своим платьем?

Хлоя не пыталась вырваться.

— Оно было слишком открытым. Я его заколола.

— Оно и должно быть открытым. Убери это!

Она моргнула, но, более не сопротивляясь, послушно расшпилила тонкую английскую булавку.

— Распахни, — приказал он.

К его удивлению, Хлоя не упиралась. Когда она распахнула платье, он увидел под ним шелк и кружева. Из самого дорогого парижского бутика, где продается женское белье. Простая переводчица не могла себе позволить вещи, предназначенные, чтобы тешить богатых любовников. Еще одна ложь.

Но разве он не знает, что она носит бюстгальтер неподходящего размера? Черные кружева так стиснули ее тонкую кожу, и ему захотелось снять с нее это белье. Но время подгоняло.

Поэтому он поцеловал Хлою, прижав поплотнее ее почти обнаженное тело к своей груди под расстегнутой рубашкой, и она вернула ему поцелуй с такой страстью, что он поверил, будто перед ним не девственница, дрожащая от страха. Хотя она и дрожала сейчас в его руках.

Из телевизора донеслись громкие и откровенные стоны, перемежаемые взвизгиванием и хриплыми вздохами. Не имеет значения, какие звуки будут издавать они двое — никто не уловит разницы между фильмом и реальностью.

Ее кожа под его ладонями была горячей и мягкой как шелк. Теперь она сама обвила его шею руками, вцепилась в него, точно ее сдувал ураганный ветер, и ему нравилось это.

— Сними белье, — велел он.

Ее глаза, полузакрытые в истоме, широко распахнулись.

— Что?

— Что мы, по-твоему, делаем, Хлоя? Снимай трусики. Можешь оставить лифчик, если хочешь.

Она застыла, и румянец сбежал с ее щек.

— Убирайся прочь, — пробормотала она, пытаясь его оттолкнуть.

Но было уже слишком поздно. Было слишком поздно с самого того момента, как он ступил на порог ее спальни. Может быть, слишком поздно наступило уже тогда, когда он увидел ее в первый раз.

От дорогого белья оказалось легко избавиться. Он просунул руку под ее трусики, сильно дернул, и тесемки оторвались.

— Нет, — сказал он. Никакого милосердия, повторил он мысленно, крепко прижимая к себе ее тело. Это было работой, и работу он должен сделать. Он вновь впился в ее рот поцелуем, и, пока ее руки беспомощно отталкивали его, губы отвечали на поцелуй.

Он подхватил ее, поднял и усадил на антикварный комод, втиснувшись между ее коленями. Не важно, осознает ли она, что сейчас должно случиться, или совсем потеряла чувство реальности. Не имеет значения.

Она была влажной от возбуждения, как и следовало ожидать. На то, чтобы расстегнуть брюки, потребовалось мгновение, а затем он вонзился в нее до самой глубины и безошибочно ощутил, как ее сотрясла дрожь короткого оргазма, которую она не смогла утаить.

Хлоя попыталась закричать, вырваться, но он не собирался давать ей волю. Не прерывая поцелуя, он положил ее ноги себе на бедра и начал двигаться, не освобождая ее губ, пока не почувствовал, что она принадлежит ему, что она сама пытается вобрать его в себя, но не может, потому что ей неудобно сидеть на комоде. Он чувствовал, как нарастают ее содрогания, и знал, что вопреки всем стараниям разума ее тело победило и она хочет только одного — завершения. Удовлетворения. Его.

И вдруг он резко вышел из нее почти полностью, выпивая, точно мед, ее страдальческий вскрик.

— Кто ты? — прошептал он ей на ухо. — Что ты здесь делаешь?

Хлоя вцепилась в него, отчаянно пытаясь притянуть его обратно, но он был гораздо сильнее и держал ее крепко, придавив руками ее бедра к золоченой крышке комода.

— Кто ты? — вновь потребовал он ответа, и его голос был столь же ледяным, сколь обжигающим было его тело.

Ее глаза закатились, губы краснели, как мягкая рана.

— Хлоя… — задыхаясь, выговорила она.

Он вновь грубо, резко вошел в нее и тут же отстранился, прежде чем она попыталась его задержать. Она опять закричала, но он был беспощаден.

— Твоя одежда тебе не принадлежит, — прошептал он, а телевизор на заднем плане вскрикивал и стонал все сильнее, подстегивая его и без того жестокое возбуждение, — ты знаешь много языков, а притворяешься, что не знаешь. Ты здесь не случайно, и работа переводчика ни при чем. Ты должна кого-то убить?

— Пожалуйста! — взмолилась она.

И он сделал несколько сильных толчков, ощущая, как трепещет ее тело на самом краю, готовое взорваться, но она была беспомощна, и это он сделал ее такой, он должен был сделать ее такой.

— Чего ты хочешь, Хлоя? — прошептал он, зная, что сейчас получит от нее последний и окончательный ответ.

Ее глаза наполняли слезы, ее колотила дрожь.

— Тебя, — сказала она. И он поверил ей.

И перестал думать. Он снял ее со стола, позволил обхватить ногами его бедра и вошел в самую глубь ее естества, и оргазм сотряс ее так мощно, что она закричала, перекрыв доносящиеся из телевизора вопли, и это был мучительный крик беспомощного наслаждения.

Бастьен не был готов — его утомила эта игра. Он стал двигаться медленно, размеренно, прислонив Хлою спиной к зеркальной стене, придерживая ее бедра, он брал ее медленно, сладко, пока не почувствовал, как его поднимает волна, и тогда он излился в нее, освобождаясь, затопляя ее горячую трепещущую плоть, ее мягкое, сладкое лоно.

Он подождал, пока не выровнялось его дыхание, подождал, пока с финальной судорогой не покинула его тело последняя капля, а затем вышел из нее и поддерживал ее обмякшее тело, пока ноги ее не окрепли. Он задержал ее еще на мгновение и увидел в зеркальной стене свое лицо, мрачное, безжалостное. Он выглядел как подлец, он и был подлецом и ничего не мог с этим поделать. Он давно принял это как должное.

Бастьен отошел от нее, застегивая одежду. Она смотрела на него как на кошмарный призрак, а ему хотелось обнять ее, утешить. Она выглядела такой опустошенной. Что бы она ни говорила о своей искушенности, ей явно впервые пришлось пройти через то, через что она сейчас прошла, и вид у нее был потерянный, сломленный.

Но он не мог себе позволить никаких утешений. Бастьен прикрыл глаза и наклонился над ней, ощупью заворачивая ее в платье и завязывая его на талии. Он не мог больше укрывать ее от камер, но мог затруднить им задачу.

Когда логически выверенные ответы исключены, вам не остается ничего, кроме как поверить в невероятное. Хлоя Андервуд была именно тем, кем себя называла. Невинная овечка, попавшая в водоворот более мощный, чем даже могла представить. И как ни странно, именно так называемый «хороший парень» причинил ей наибольший вред. До этой минуты.

Он должен сам завершить начатое, не давая Хакиму повода для подозрений. Ему нужно вернуться к тому компьютеру, стереть следы, которые оставила маленькая мисс Любопытный Носик, а потом убедить остальных, что им нечего ее бояться.

Но сначала он должен закончить здесь. Он поцеловал ее в губы, легко, бережно, и пробормотал:

— Дорогая, это было прекрасно. Жаль, что больше ни на что нет времени.

Хлоя застыла на мгновение, уставившись на него. Затем размахнулась и ударила его по щеке, собрав всю силу измученного тела, так, что голова его слегка мотнулась.

Жалость не имела смысла, угрызения совести не существовали в природе, а тело его до сих пор гудело от удовлетворения. Он ответил ей кривой усмешкой, подобрал сброшенный пиджак и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Хлоя привалилась к стене. Ослабевшие ноги ее не держали, и она потихоньку сползла вниз, на драгоценный наборный паркет. Ее начинало трясти — сначала не сильно, это была лишь слабая вибрация, но она росла, пока не превратилась в неконтролируемую судорожную дрожь. Она поплотнее обхватила себя руками, но никак не могла согреться. Глаза она зажмурила, но телевизор все еще издавал отрывистые стоны, добавляя ей смятения, и она открыла их вновь. В маленькой прихожей на полу лежали разорванные кружевные трусики, а над ними возвышался старинный комод, который, должно быть, ни разу не использовали таким образом за всю его долгую аристократическую жизнь. Впрочем, это ведь Франция…

Ее затошнило. Причина была ясна — она испугана, ей плохо от того, что произошло, и до сих пор не поняла, почему так могло случиться.

Она не сказала «нет». Никуда не деться от очевидной истины: она не сказала ему «нет». Как бы он отнесся к этому ответу — сейчас было не важно. Важно то, что она позволила ему сделать это с собой.

И самым ужасным, самым отвратительным было то, что ей понравилось.

Нет, не так. «Нравиться» — не то слово, которое можно было употребить. Когда ее запугивают, подавляют ее волю, причиняют ей мучения и пользуются ею — это не может нравиться.

Но он, несмотря на это все, сумел довести ее до оргазма. Или, что больше всего ее пугало, благодаря этому всему?

Нет. У нее не было тайного желания, чтоб ее измучили, унизили, смяли и отбросили. В ее прошлом нет темных теней, нет извращенной ненависти к самой себе, жаждущей жестокости и наказаний.

Но почему тогда она ему позволила? Почему ее разум не остановил ее, когда она поцеловала его сама? Почему она прильнула к нему, зная, кто он и что он? Почему она испытала оргазм?

Она могла сказать себе, что это всего лишь биология. Ее родственники, если бы она была настолько сумасшедшей, что рассказала им, объяснили бы ей, что это нормальная физиологическая реакция. Нечего стыдиться, нечего ужасаться, не из-за чего страдать.

Беда была в другом. Глубоко внутри себя она знала, что именно вызывало и стыд, и ужас, что причиняло ей страдания. Не то, что она испытала самый сильный оргазм в своей жизни, да еще в ситуации, в которой не было ни капли любви.

А то, что ей хотелось это повторить.

Глава 9

Бастьен вернулся к компьютеру и просматривал историю запросов, торопливо нажимая клавиши. Он всегда отличался замечательной способностью раскладывать по отдельным полкам свои мысли, свою жизнь, свои чувства. Это началось еще с тех пор, когда его, маленького ребенка, таскала за собой его мать, разъезжавшая по всему свету, и он был для нее лишним бременем.

Если вы замыкаете свою душу в отдельном отсеке, то не чувствуете боли. Вы не слышите криков ярости, стонов умирающих, не обоняете запаха крови, не считаете мертвых. Вы направляете свой разум прямо к цели, а все остальное попадает в строго отведенное для этого пространство и не и силах дотянуться до вас.

Он разбирался в компьютерах, действовал уверенно и быстро, но знал, что времени у него немного. К тому же не было известно, не ведется ли за электронной сетью контроль в реальном времени и не наблюдали ли за ними с помощью видеокамер. Могло быть и так, и эдак — кто-то мог сидеть сейчас в секретной комнате, глядя, что он творит с компьютером, имея на руках данные о неумелых поисках Хлои.

Или они просматривают историю время от времени, и в таком случае он обезопасит себя, стерев следы ее действий.

В любом случае он это сделает — если Хаким с остальными и обнаружат какую-нибудь запись, они все равно не будут знать, кто эти данные стер. Эту малость он может сделать для нее — но не больше, чтобы не подвести себя самого. Кроме того, гражданские жертвы бывают на любой войне. Она просто оказалась в ненужное время в ненужном месте.

Он был готов нажать клавишу Delete, когда услышал шорох за спиной. Ему незачем было оборачиваться — он обладал почти сверхъестественным чутьем, позволяющим распознать, кто к нему приближался, и его бесстрастное хладнокровие остановило его руку. Это был Хаким, и вряд ли его появление случайно.

Рука Бастьена лежала на компьютерной мыши. Один клик — и все исчезнет. Один клик — и она получит шанс уцелеть в бою.

— Так что вы выяснили насчет малышки Андервуд, Бастьен? — осведомился Хаким, закуривая одну из своих толстых гаванских сигар.

Пальцы Бастьена остановились на полпути.

— Она чиста. Никто ее не посылал, у нее нет задания. Она именно та, кем себя называет.

— Какое несчастье. Для нее, разумеется. Вы можете сказать, что именно она подозревает?

Бастьен уставился на свою руку. Он снял ее с мыши и слегка повернул монитор, чтобы Хаким мог увидеть. И спокойным мертвым голосом сказал:

— Все.

Хаким слегка наклонился, вглядываясь в экран, затем кивнул:

— Паршиво. Опять-таки для нее. Но по-моему, этого следовало ожидать. Я позабочусь о ней, я хорошо это умею. Должен передать вам, что барон весьма недоволен тем, что вы с девушкой находились за пределами обзора камер. Я достаточно вас знаю, чтобы утверждать, что это не случайность. Непорядочно с вашей стороны, Туссен. Эти маленькие радости барона никому не приносят вреда.

— У меня не было настроения устраивать шоу для старика.

— Раньше вы их устраивали — с его женой. Не пытайтесь отпираться или заявлять, что не знали, где расположены камеры. Вы всегда знаете, где камеры. Так в чем же отличие сегодняшнего вечера?

Вопрос был задан небрежно, чуть ли не мимоходом, но Бастьена это не обмануло.

— Трахать его жену — это другое дело. Если он хочет смотреть и она хочет, чтобы он смотрел, то кто я такой, чтобы спорить?

— Тогда почему же вы не хотели, чтобы он видел, как вы проделываете то же самое с мисс Хлоей? Вы ее защищаете? В глыбе льда, заменяющей вам сердце, вдруг протаяло мягкое местечко? — бархатным голосом спросил Хаким.

Бастьен повернулся и посмотрел на него твердым и невозмутимым взглядом, и Хаким пожал плечами:

— Да, глупый вопрос. Простите меня, Туссен. Уж я-то должен был знать, что нежными чувствами вы не укомплектованы. Хотите посмотреть, как я буду ее убивать?

Бастьен наконец нажал Delete, и все следы Хлоиных манипуляций исчезли.

— Не особенно. Вы уверены, что это лучший выход? Когда бесследно пропадает американка, возникает множество чрезвычайно неудобных вопросов.

— По-другому не получится. К сожалению, мисс Андервуд отрастила себе слишком длинный нос. Любопытство кошку сгубило, как говорят у нее на родине. И она вовсе не пропадет бесследно. Мои люди что-нибудь устроят — автомобильную аварию, какой-нибудь трагический инцидент в этом роде.

— Это вас не стеснит? Ведь вы, насколько мне известно, увлекаетесь огнем и железом, а они оставляют отметины. Не такие, какие легко списать на простую автомобильную аварию.

— Как мило, что вы беспокоитесь обо мне, месье. Но у меня все под контролем. Если я случайно перестараюсь с ней, мы всегда можем поджечь автомобиль, чтобы обгоревшее тело можно было опознать, но больше ничего нельзя было выяснить.

— Очень практично, — заметил Бастьен.

— Так вы уверены, что не хотите ко мне присоединиться? Я всегда готов уступить кусочек.

— Я уже получил от мисс Андервуд все, что хотел, — не проявляя никаких эмоций, ответил Бастьен Туссен. — Остаток принадлежит вам.

Он нашел остальную компанию в гостиной за кофе с ликерами и принялся лениво флиртовать с Моникой. Барон раз или два неодобрительно покосился на него, но больше как будто никто не заметил его длительного отсутствия. Никто также не замечал отсутствия Хакима, подумал Бастьен, прикуривая сигарету для Моники. Впрочем, как верно говорит Хаким, любопытство кошку сгубило. Все члены их маленького элитного торгового клуба были экспертами в области самосохранения и знали только то, что должны были знать. Они знали, что могут рассчитывать на Хакима в деликатных вопросах и что он всегда осмотрителен. Это все, что имело значение.

Бастьен взглянул на часы. Он оставил Хакима около часа назад — может быть, Хлоя уже мертва? Он надеялся, что так оно и есть. Хаким был изобретательным садистом и мог растянуть это на многие часы, даже дни, если ему того хотелось. Бастьен не мог себе позволить роскошь милосердия, но подозревал, что Хакиму это чувство вовсе не было неведомо.

Моника собиралась прийти ночью к нему в комнату — она дала это понять более чем ясно, игнорируя его прошлый отказ. На этом настаивал барон, которого лишили его маленького развлечения. Бастьен вполне мог оказать ей эту услугу, восполнив техникой угасший интерес. Если бы он был Хакимом, его бы возбуждала мысль о страданиях Хлои. Но он не был Хакимом, и все, на что он мог надеяться, — на ее быструю смерть.

Он засиделся в гостиной допоздна, все оттягивая и оттягивая момент, когда нужно было подниматься наверх. Он хотел только, чтобы это закончилось, — он не мог ничего предпринять ради ее спасения, не выдав тем самым себя самого. В конце концов, что значит одна невинная жизнь в сравнении с тысячами, сотнями тысяч, которых можно спасти, если прихлопнуть эту шайку торговцев смертью? В жизни то и дело приходится делать страшный выбор, и он давно уже отвык горевать на этот счет.

Плохо было то, что его комната находилась по соседству с той, где помещалась Хлоя, и они двое были единственными обитателями этого крыла замка. Когда он возвращался к себе, горничные убирали ее комнату, и он заглянул туда с выражением вялого любопытства. Никаких признаков насилия — должно быть, Хаким держал ее где-то в другом месте.

Горничные снимали белье с постели.

— Где мисс Андервуд? — спросил Бастьен. Интересно, какое оправдание придумал Хаким.

— Она уехала раньше, месье Туссен, — ответила одна из горничных. — В ее семье кто-то умер. Нам сказал месье Хаким. Она уехала так быстро, что не взяла свой багаж. Мы потом перешлем его ей.

Значит, в ее семье кто-то умер, отлично. Кто-то — это она сама. Чемодан все еще стоял у двери, и он подумал, не предупредить ли горничную, что для нее будет лучше не замечать подобных несообразностей. Если она хочет жить.

Но не его делом было спасать невинных, поэтому он промолчал, просто кивнул и направился в свою комнату.

Бастьен стоял под душем, когда ему показалось, что он слышит ее крик. Он немедленно выключил воду, но было тихо. Никакого шума, никаких криков. Если бы по какой-то злой прихоти судьбы она была еще жива, она все равно находилась бы слишком далеко, чтобы можно было что-то услышать. Хаким наверняка завел ее в старую часть здания, в то самое крыло, которое выглядело, как будто его никак не перестроят, но на самом деле было напичкано современной электроникой и звукоизоляцией. Он бы не услышал, даже если бы она и кричала. Впрочем, он ведь знал Хакима. Она уже давным-давно не могла издавать никаких звуков, даже тихого всхлипывания. Ему просто нужно выбросить ее из головы — ему же несвойственно жалеть, переживать, даже проявлять сочувствие.

Он быстро переоделся в черное — удобные брюки и рубашка, которую он натянул через голову. Длинные волосы он стянул в хвост на затылке, обул спортивные туфли и пошел к двери.

Было слегка за полночь. Скоро придет Моника и будет его искать. Он решил было привести в негодность камеры наблюдения в своей комнате — просто назло барону, — но потом передумал. Он мог попросту вывести его из себя, а человек, которым он притворялся, человек, которым он должен был стать, высоко ценил бы свою аудиторию.

Он открыл дверь в пустой коридор. Прислуга из соседней комнаты давно удалилась, и дверь туда была открыта. Все следы присутствия Хлои Андервуд в Шато-Мирабель исчезли, как будто ее никогда не было на свете. Исчезнут они и из его памяти, подумаешь — забыть еще одну жертву. Однако впервые за долгое время он принял решение, руководствуясь не разумом, а чувствами, если можно так выразиться. Если бы у него в самом деле оставались хоть какие-то чувства!

Он отправился на поиски Хлои Андервуд.

Захлопнув за собой дверь, он пошел в сторону закрытого крыла замка. Если она еще не мертва, он, по крайней мере, сможет поторопить Хакима. Сентиментальность это или нет, но он не хотел, чтобы она страдала. Может быть, в нем проснулись остатки человечности.

Он обнаружил ее лежащей в углу комнаты, где Хаким предпочитал проводить допросы. Она плакала. Еще жива, хотя это и ненадолго, бесстрастно подумал Бастьен, закрывая за спиной дверь. Хаким обернулся и изумленно посмотрел на него:

— Что вы здесь делаете, Туссен? Вы же сказали, что мисс Андервуд вас больше не интересует. Не уверен, что мне понравится, если вы измените свое мнение.

Он избавился от пиджака и галстука, закатал рукава и расстегнул рубашку. Его жирная волосатая грудь блестела от пота, было видно, что он находится в состоянии сильного сексуального возбуждения, а в руке он сжимал тонкое лезвие стилета, вставленное в паяльник.

Бастьен почувствовал запах припаленной плоти. Он вновь взглянул на Хлою. Теперь на ней не было того белья «трахни меня» — она как-то ухитрилась переодеться, прежде чем за ней пришел Хаким. На ней были темные брюки и рубашка. Верней, подразумевалось, что они на ней есть. Штанины брюк были вспороты, открывая ее длинные ноги, а рубашка стянута назад по локти, выставляя напоказ ее грудь и простой белый лифчик.

Бастьен увидел шрамы. Хаким использовал нож, чтобы и резать, и жечь, и сейчас трудолюбиво наносил узор на руки Хлои. Она еще не впала в состояние болевого шока, но ждать оставалось недолго. Она знала, что он здесь, но не смотрела на него, просто скорчилась в углу комнаты, закрыв глаза, запрокинув голову к стене, и молча плакала.

— Не собираюсь мешать вашей забаве, Жиль, — успокоил Хакима Бастьен. — Просто рассчитывал полюбоваться работой мастера.

Тут Хлоя раскрыла глаза и уставилась прямо на него с другого конца плохо освещенной комнаты. Он точно так же прямо взглянул в ее карие глаза и в первый раз в жизни ясно увидел в них себя. Кем он был — кем он стал.

— Чувствуйте себя как дома, — ухмыльнулся Хаким. — В отличие от вас я всегда люблю, когда есть зрители. Она действительно мила, как считаете?

Он подошел к Хлое и приподнял прядь густых волос раскаленным ножом. Волосы зашипели на лезвии, и один локон упал на пол.

— Очень мила, — согласился Бастьен, разглядывая ее. Лицо ее еще не было затронуто — это дело более позднего времени. Он никогда не присутствовал и не наблюдал за работой Хакима, но был достаточно наслышан о том, что и в каком порядке тот делает.

А он не мог сделать ничего, никак не мог это остановить. Нельзя было приходить сюда, нельзя было видеть ее здесь, но ведь он всегда раньше делал то, что необходимо было сделать…

— Барон вас спрашивал, — внезапно сказал он. — Проблемы с иранцами.

— С иранцами всегда проблемы, — проворчал Хаким. — Насколько это серьезно?

— Достаточно серьезно. Не знаю, можно ли отложить до утра.

— Все можно отложить до утра, — откликнулся Хаким и провел ножом по руке Хлои, прижигая плоть. Она не вскрикнула. — Видите, как она послушна? Ее очень легко учить. Я предупредил ее, что, если она будет издавать много шума, я воткну ей нож между ног. Вас она сегодня уже получила, думаю, ей хватит.

Бастьен ничего не ответил. Хлоя опять закрыла глаза, и лицо ее под непрерывно текущим потоком слез было совсем белым.

— Как считаете, может, заставить ее прекратить этот плач? — задумчиво пробормотал Хаким. — Я могу выколоть ей глаза.

Хлоя вздрогнула, но затем вновь застыла неподвижно.

— Может, вам все-таки проверить, чего хочет барон? — предложил Бастьен. — В конце концов, мы здесь ради работы, а не ради удовольствия.

Хаким обернулся, скорчив недовольную гримасу.

— Думаю, вы правы, — неохотно признал он. — Будут еще… всегда есть и будут милые девушки, которые суют свой нос не в свое дело. Сейчас я с ней закончу.

Хлоя не могла бы сдвинуться с места, даже если бы надеялась, что это чем-нибудь ей поможет. Она попыталась бежать раньше, но он так ее ударил, что она потеряла сознание, а потом очнулась в этом страшном чулане, почувствовав на своей коже раскаленное лезвие.

Она потеряла способность думать, рассуждать. Она скоро умрет в лапах этого чудовища. Садист искусно играл тончайшими оттенками боли. Она уже смирилась с тем, что обречена, что ей уже не спастись, когда в комнату вошел Бастьен.

Ни на единый миг у нее не возникла надежда, что он явился ее спасти. Таких иллюзий она не питала — он был по-своему таким же злодеем и насильником, как Хаким. В чем-то даже хуже, потому что зло и насилие таилось глубоко под его элегантной внешностью.

Она увидела, как на пол падает второй локон. Хорошо, что ее тело уничтожат, подумала она как о чем-то постороннем. А то как же его можно выставлять в открытом гробу, когда волосы так неровно обрезаны.

Должно быть, наступил шок, если такие легкомысленные вещи приходят ей в голову. Ее родителей ждет удар — они никогда не хотели отпускать ее в Париж. Они хотели, чтобы она осталась дома и выучилась на врача, как все остальные члены семьи, — а она их не послушала. Ее тошнило при виде крови — что ж, теперь она видит кровь, и почувствует, как она пахнет, и эта кровь — ее собственная. Что ж, по крайней мере, ее родители получат сомнительное утешение — они будут знать, что были правы.

А вот кто пострадал больше всех — так это Сильвия.

Ее одежда пропала, она должна астрономическую сумму за крохотную квартирку, а французская полиция будет терзать ее всевозможными вопросами об исчезнувшей соседке. Образ жизни Сильвии вынесут на публику, будут сплетничать, но Хлоя подумала, что ей только поделом. Маленькое неудобство — недостаточная плата за то, что она послала на смерть лучшую подругу.

Конечно, она не собиралась — «Господи, как больно, я сейчас не выдержу, но нет, тогда он убьет меня» — подвергать Хлою опасности. Но если бы она просто поехала сама, тогда ничего бы не случилось. Сильвия никогда не сунула бы свой прелестный носик в то, что ее не интересовало. Она не попалась бы в ловушку и не закончила свою жизнь здесь, где чудовище режет обжигающей сталью ее кожу, а другое, еще более страшное чудовище за этим наблюдает.

Она не хотела кричать. Она так крепко прикусила губу, что почувствовала вкус своей крови, но она не хотела кричать, когда он вспорол кончиком лезвия ее кожу, наблюдая, как выступают капли крови и начинают сочиться тонкие красные струйки.

— Сейчас я с ней закончу, — повторил Хаким, собрал в кулак ее волосы и приставил нож к ее горлу. — Можете подождать меня в библиотеке — я буду через минуту.

Хлоя закрыла глаза и напряглась. По крайней мере, все это прекратится, и тьма принесет желанное освобождение. Она запрокинула голову, чтобы ему было удобнее достать горло, отчаянно стремясь покончить с этим, и Хаким рассмеялся:

— Видите, как я умею, Бастьен? Я заставляю их умолять о милости. — И он вонзил нож.

Звук был странный, что-то вроде хлопка, а затем на нее навалилась тьма, потащила вниз, омыла кровью и резким запахом пота. Не думала она, что так выглядит смерть, но, по крайней мере, не больно, и она осталась лежать, позволив тьме овладеть ею.

Но тут внезапно тяжесть с нее свалилась, и дыхание вернулось к ней. Она открыла глаза и увидела тело Хакима, распростертое на полу в луже крови. Не ее крови.

Над ней стоял холодный и невозмутимый Бастьен Туссен. Он протягивал ей руку — в другой руке был пистолет.

— Жизнь или смерть, Хлоя? Выбирай сама.

Она подала ему руку и позволила поднять себя с пола.

На ногах ее удерживала только сила воли. Боль жгла ее руки, ее ноги, везде, где отметил ее Хаким. Но Хаким был мертв, а она жива, и, даже если ей придется довериться человеку, которого она ненавидела больше всего на свете, она это сделает. Она не хочет умирать.

— Здесь есть черная лестница, которая выведет нас к гаражу. Мы должны миновать чертову тучу охранников и сторожевых собак, и ты будешь вести себя тихо и делать, что я скажу. Или я пристрелю тебя и брошу.

Хлоя кивнула, не полагаясь на свой голос. Бастьен был холоден и бесстрастен, как будто не он только что убил человека, как будто не он готовился убивать других. Ей необходимо сейчас немного такого бесстрастия.

Бастьен держал ее за руку, крепко стиснув пальцы, и волок за собой. Она едва за ним поспевала — ее трясло, у нее кружилась голова и подгибались ноги, но просить его о передышке было немыслимо. Если она станет задерживать его, он, вероятно, просто ткнет ей в лицо пистолет.

Спотыкаясь, она тащилась за ним по узкой неосвещенной лестнице, а внизу их ждала морозная декабрьская ночь. Свежий холодный воздух подействовал на нее как удар, и она, потрясенная, все пыталась набрать полные легкие, избавиться от вкуса и запаха крови и огня. Она дышала и не могла надышаться, но вдруг Бастьен толкнул ее к стене, прикрыв своим телом, так что они оба исчезли в тени.

Его тело придавило ее, распласталось по ней, рассеянно отметила она. Он был очень силен — а разве она этого уже не знала? Она могла люто, бешено ненавидеть его, но, если уж речь зашла о спасении, было хорошо, что ее спаситель силен.

Хлоя услышала приглушенное рычание сторожевого пса, а затем короткую команду. Охранники совершали плановый обход, но пока не почувствовали угрозы.

— Мне придется пристрелить их. Не вынуждай меня пристрелить заодно и тебя. — Слова проникли в ее ухо вместе с дыханием, до нее донеслась лишь тень звука, но она кивнула.

Охранники миновали их, но они еще вернутся.

— Просто пообещай мне одно, — прошептала она чуть громче, чем получилось у Бастьена.

Он зажал ей рот ладонью, и она сдержала крик боли.

— Тихо, — прошипел он, и в его голосе уже не было и следа прежнего ленивого очарования.

Она кивнула, и он убрал руку. Охранники к тому времени наполовину преодолели обширное пространство симметричного сада, и, хотя пули могли настичь беглецов, сами люди уже не успевали.

Бастьен оторвался от нее, по-видимому не обратив внимания на то, что его тело так долго прижималось к ее телу.

— Обещать тебе что? — наконец спросил он.

— Не убивай собак.

На мгновение он непонимающе уставился на нее. Потом в его глазах вспыхнула странная искорка, которую в других обстоятельствах и в других глазах она назвала бы весельем. Но речь шла о жизни и смерти, и веселью не было места.

— Постараюсь, — ответил он. — Пошли. — И, схватив ее за руку, пустился бегом.

Глава 10

Ночь потеряла связь с реальностью. Стараниями Хакима окрестности замка хорошо освещались, и им пришлось двигаться перебежками от тени к тени, пересекая широкую полосу газона. Бастьен в своих движениях словно руководствовался сверхъестественным инстинктом, а Хлоя следовала за ним лишь усилием воли, отказываясь думать о том, что видела, о том, что делали с ней. Реальность осталась где-то в другом мире, и, если бы это был голливудский фильм, она бы проснулась сейчас в своей постели, покрытая испариной, в ужасе от пережитого во сне невероятно реального кошмара.

Ей удалось остаться в живых, но это был не сон, это была реальность во всем своем уродстве и ужасе. Она покинула дом, отказалась продолжать семейные традиции, потому что не могла выносить смерть, боль и вид крови. А теперь она покрыта кровью мертвеца.

Бастьен дважды оставлял ее, и она пряталась в тени, оцепенелая, покорная, ожидая, пока он вернется и потащит ее за собой. Его «порше» был припаркован у изгиба дороги, и их финальный рывок истощил последнюю унцию ее энергии. Ему пришлось заталкивать ее на пассажирское сиденье, точно она сама была мертвецом, и она утонула в кожаном кресле, закрыв глаза и ощущая, как тьма заволакивает ее, точно занавес, закрывающий театральную сцену.

Бастьен оказался рядом с ней на водительском сиденье, она услышала, как щелкнула застежка ремня, и ее разобрал смех. Такой заботливый мужчина, он убивает молча и всегда пристегивает ремень безопасности. Он наклонился и пристегнул ее, и от прикосновения его рук она дернулась сильнее, чем от ножа, но заставила себя замереть, не открывая глаз, ища забвения, в котором так отчаянно нуждалась.

Он вел машину быстро, очень быстро по темной безлунной дороге, спасая их жизни, и все же мимоходом включил радио. Звучала песня, бывшая хитом пару лет назад, — ее глаза как два револьвера, она убивает взглядом, она стреляет. Стреляющее, убивающее оружие.

Забвения как не бывало. Она повернула голову и взглянула на него:

— Ты сегодня убил человека.

Он даже не покосился на нее.

— Я сегодня убил двух человек. Ты не видела, как я перерезал горло одному из охранников. Впрочем, я ведь обещал не трогать собак.

Она уставилась на него в ужасе:

— Как ты можешь шутить?

— А когда ты просила меня не убивать собак, это была шутка? Это бы многое упростило, но я решил снизойти к твоим нежным чувствам. — Он прошел поворот, не сбавляя скорости, с мастерством опытного гонщика, уделяя ей лишь четверть своего внимания.

Хлоя не знала, что было хуже: человек вроде Хакима, получающий удовольствие от убийства, или вроде Бастьена, убивающий без всяких чувств.

— Ляг поспи, — сказал он. — Впереди у нас долгая дорога, а у тебя была насыщенная ночь. Я разбужу тебя, когда остановимся перекусить.

— Я никогда больше не захочу есть, — пробормотала Хлоя и содрогнулась. Она почувствовала запах крови и чего-то еще, низкого и грязного.

— Твое дело. Американки все равно слишком толстые.

Хлоя даже не могла на него разозлиться. Если бы она не знала его, то могла бы подумать, что он так говорит с единственной целью: вывести ее из этого мутного, омертвелого состояния, но вряд ли его это заботит. Ей надо было спросить, куда он ее везет, но она не могла собраться с силами даже для того, чтобы проявить любопытство. Он увезет ее туда, куда захочет, сделает то, что захочет. Одна надежда у нее оставалась: если он опять протянет к ней руки, то для того, чтобы ее убить. Лучше умереть, чем заниматься сексом с этим холоднокровным чудовищем.

— Ложись спать, — опять повторил он, и голос его стал добрее, хотя само понятие доброты не могло быть к нему применимо. Но радио пело тихую и мирную песню о любви и смерти. Все пропало, пел голос, и она была с ним согласна, и глаза ее сомкнулись, и она утонула во тьме.

Бастьен бросил на Хлою быстрый взгляд и убедился, что она отключилась. Она была в ужасном состоянии — на ее руках крест-накрест были выжжены и вырезаны глубокие шрамы, бледное лицо залито слезами, потекший макияж опять сделал ее похожей на енота. Она выглядела очень хрупкой, но он знал, что она крепче, чем ей самой кажется. Она была еще жива — что само по себе чудо. Она каким-то образом ухитрилась достаточно долго сопротивляться Хакиму.

У Хакима была своя метода — он вообще был человеком очень методичным. Он приказывал своим жертвам не кричать, а затем принимался обрабатывать их, пока они не вскрикнут — так старательный любовник доводит до оргазма женщину, не испытывающую желания. Как только они начинали кричать, он быстро с ними заканчивал, — но Хлоя сумела не издать ни звука. Рот у нее был в крови, искусанные губы распухли — она до последнего старалась удержаться от стонов. Или, возможно, это он так постарался своими губами. Вот он уж точно не был нежным любовником.

Он выяснил что хотел, и это главное. Но затем он же взял и испортил все, сунув нос туда, где ему нечего было делать, вмешавшись в Хакимовы забавы вместо того, чтобы вспомнить, что на каждой войне бывают жертвы.

Может быть, он просто устал от всех этих сопутствующих смертей. Может быть, ему захотелось спасти хоть одну жизнь вместо того, чтобы отобрать ее. Может быть, наконец, он настолько выжжен изнутри, что сам навлекает на себя смерть, по какому-то капризу провалив важное задание.

Каприз сидел рядом в машине и выглядел довольно скверно. Ему надо будет найти безопасное местечко, где он сможет продезинфицировать раны на ее нежной белой коже, и наконец подумать над тем, что ему теперь делать с ней и с самим собой.

С ней было довольно легко. Он ее подлечит, успокоит и отправит ближайшим самолетом в Соединенные Штаты. Ее вес примерно сто двадцать пять фунтов, и можно легко рассчитать дозу успокоительного, которая сделает ее тихой и управляемой, но способной по крайней мере самостоятельно зайти в самолет и выйти из него.

Раньше вечера не успеть. Сначала он должен добраться до одного из своих безопасных убежищ, привести девушку в порядок и проанализировать ситуацию в целом. Возможно, после такой наглой выходки Комитет решит его ликвидировать. Он пережил свою полезность и поступил, повинуясь импульсу, а это превратило его в опасную помеху. Его наниматели не из тех, кто предоставляет второй шанс.

Хаким был назначен в расход, но это должно было случиться вовсе не так скоро. Что ж, теперь он скрывается от погони, бросив незавершенную миссию, когда главная мишень еще даже не показалась. Томасон будет в ярости. Пусть так. Он давно готов. Его больше не волнует никто и ничто. Даже сохранность собственной никчемной шкуры. Как только он удостоверится, что Хлоя в безопасности, они могут за ним приходить.

Она была более сильной, более жизнестойкой, чем ему казалось. К тому времени, как над равнинной Францией взошло рассветное солнце, цвет ее лица уже восстановился, и она спала достаточно спокойно. Бастьен держал путь на север, направляясь в сторону Нормандии, затем повернул назад, чтобы въехать в Париж не с юга, а с северо-запада. Этого недостаточно, чтобы оторваться от преследователей, но он рассчитывал, что пройдет еще несколько часов, прежде чем кто-нибудь наткнется на тело Хакима и вычислит отсутствующих.

Он рассчитывал бросить эту машину и угнать другую, чтобы хоть немного замести следы, но ему почему-то не хотелось беспокоить так крепко спящую Хлою. В городе достаточно много мест, где можно спрятать машину, — и надеяться, что удастся продержаться несколько часов. Достаточно, чтобы посадить Хлою на самолет.

Он остановился в маленьком городке на подъезде к столице, не глуша мотор, и зашел в придорожный универсальный магазинчик. Ему повезло: среди прочего там отыскались туфли, по его мнению, подходящего для нее размера, а также диетическая кола и готовые сандвичи, которые по вкусу напоминали картон, но сейчас ему было не до вкусовых тонкостей. Они оба не могли продолжать путь, не поев, хотя он и догадывался, что Хлою придется при этом скрутить и заставить есть через силу. И хотя сцене, мысленно представшей перед ним, нельзя было отказать и своеобразной эротичности, у него и на это не было времени.

Кофе оказался как раз таким, какой он любил, — крепким и сладким, и он вел машину, руля одной рукой, по оживленным утренним улицам Парижа, лавируя среди самоубийственного движения с легкостью маэстро, ныряя и выныривая между грузовиками и такси, точно сидел в седле мотоцикла, и в одном месте даже выскочив на тротуар. Он несся так быстро, что обочины сливались в расплывчатое пятно. Привычные парижские пробки не были для него препятствием, и к тому времени, как благополучно припарковался в подземном гараже отеля, выстроенного в западном стиле, он знал наверняка, что за ним никто не следовал. По крайней мере несколько часов они будут в безопасности.

Это был американский отель, аккуратный, дорогой и ничем не примечательный. Бастьен снимал здесь один из лучших номеров — иногда в качестве укрытия, иногда просто чтобы скоротать время. Насколько он знал, никому не было известно о его существовании, но он знал также, что это ненадолго. Как только его начнут искать, им не составит труда вычислить зарезервированный номер, и на том его везение кончится.

Но на это потребуются часы, а пока он попытает судьбу. Хлою требуется перевязать, отмыть, накормить и прочистить ей мозги настолько, насколько он успеет, не имея под рукой соответствующих лекарственных средств. Он пока не решил, что собирается ей сказать. Не убеждать же ее, что ей все это приснилось: шрамы на руках и обрезанные как попало волосы будут свидетельствовать против него. Ее лицо было бледным, под одним глазом чернел синяк, но избавиться от этого поможет лед.

Он заехал на закрепленную за ним стоянку и заглушил двигатель. Этот уровень гаража в это время пустовал — слишком рано для богатых бездельников, слишком поздно для тружеников. Он может дотащить Хлою до своей комнаты, почти не встретив свидетелей.

Она оцепенело смотрела на него широко открытыми глазами.

Рубашку она стянула на груди, но застегнуть не смогла. Должно быть, ее руки повреждены слишком сильно, если пальцы не сгибаются. Он потянулся было к ней, чтобы застегнуть пуговицы, но она отдернулась, точно он хотел ее ударить.

— Я собираюсь застегнуть твою рубашку, — объяснил Бастьен. — Ты не можешь подняться в отель в таком виде, тем более если не хочешь, чтобы нас заметили.

— Где мы?

— Отель «Маклин». Я держу здесь номер как раз для таких случаев.

— Таких случаев? С тобой такое и раньше случалось?

— Да. — Это была лишь наполовину ложь. Он попадал в переделки, когда его прикрытие оказывалось под угрозой, а невинные люди — в смертельной опасности. И всякий раз в прошлом он спасал свою задницу, оставляя жертвы лежать где лежали, вот только эту одну он не смог оставить.

Ее рубашка спереди была изрезана в лоскуты — должно быть, Хаким снимал ее с помощью ножа. Бастьен перегнулся за сиденье и выхватил свою рубашку, с легкой досадой отметив, что девушка опять от него шарахнулась. Ей бы следовало уже сообразить, что он — наименьшее из зол.

— Надень это, — велел он, — и застегни манжеты. Потом ее не отстирать, но нам не нужно, чтобы весь мир видел Хакимова отметины.

Когда он упомянул это имя, Хлоя вздрогнула.

— Я могу в нее завернуться. Кроме того, люди скорее заметят, что я босиком.

— Я купил тебе туфли, когда останавливался. Ты далеко не убежишь, если будешь босиком или в чужих туфлях. Они там же, в пакете сзади. — Он вытащил ключ, достал из-под переднего сиденья пистолет, два своих паспорта и пачку наличных. Хлоя не сдвинулась с места.

Бастьен выбрался из машины.

— Чем дольше мы тут будем торчать, тем больше опасность, — сказал он. — Переодень рубашку, или я сам тебя переодену.

Ему, конечно, следовало отвернуться, пока она осторожно стаскивала с себя лохмотья, но было не до вежливости. Ее белый лифчик ничем не походил на сексуальные кружева, которые были на ней всего лишь несколько часов назад, и не вызывал эротических ассоциаций. Она неуклюже, болезненно кривясь, влезла в его рубашку, затем с отвращением надела туфли, будто ей подсунули обноски. Он наблюдал за ней, никак не реагируя.

Она медленно пошла за ним к лифту, и он не торопил ее, держался на расстоянии, пока было можно, пока никто не мог увидеть. Тесная кабина лифта пропахла выхлопными газами и чесноком, дверь закрылась, и все время, пока они поднимались наверх, Хлоя смотрела себе под ноги.

Он тоже посмотрел на ее ноги. Простые черные туфли на низком каблуке вроде бы ей подошли, но изрезанная ткань брюк болталась вокруг ее икр. От волос несло паленой шерстью, а из-под длинных рукавов его белой рубашки сочилась кровь.

Лифт остановился, не доехав до его этажа, дверь открылась и впустила кого-то. Бастьен быстро оттеснил девушку в угол, заслонил ее своим более крупным телом, уткнул ее лицом себе в плечо. Она попыталась выкрутиться, но он сжал ее запястье, причинив достаточно боли, чтобы заставить ее не шуметь.

— Притворись, что мы любовники, — прошептал он ей на ухо по-немецки.

Как он и ожидал, она прекрасно его поняла, и этому требовалось получить объяснение, но не сейчас. Бизнесмен средних лет, вошедший в лифт, вежливо отвел взгляд, и Бастьен придвинулся еще ближе к Хлое, придавив своими бедрами ее бедра, точно страстный и неудовлетворенный любовник.

Она потрясенно вскинула на него глаза. Должно быть, почувствовала его эрекцию и теперь знала, до чего он все-таки сукин сын. Эта мысль его слегка позабавила.

Бастьен испытывал искушение поцеловать ее просто потому, что она с таким ужасом на него смотрела, но у него хватило ума воздержаться. Не при свидетелях.

Мужчина вышел, и еще прежде, чем закрылись двери, Хлоя оттолкнула Бастьена прочь, выразительно содрогнувшись.

— Больше не прикасайся ко мне, — сказала она негромко.

— Не дури, — одернул ее он. — Я пытаюсь спасти твою жизнь, хотя понятия не имею почему. Просто веди себя тихо, делай, что говорю, и иди туда, куда я веду. Если мне понадобится трахнуть тебя стоя посреди собора Парижской Богоматери на виду у всего Парижа, ты подчинишься не раздумывая. Ясно?

— Только через мой труп.

— Об этом и речь. — Они приехали на верхний этаж, где коридоры были пусты. Бастьен решил было, что перережет горло любому, кто их увидит, но при удачном стечении обстоятельств он исчезнет из отеля к тому времени, как здесь объявятся его враги, а вот мертвое тело создаст слишком много проблем, чтобы убраться отсюда без помех. Кроме того, Хлоя, вероятно, начнет кричать. Эти американки очень непрактичны.

— Мы почти у цели, — сказал он, ожидая, когда она выйдет вперед него из лифта.

Это была не учтивость — если он выйдет первым, она может отказаться покидать кабину, а он не хотел затевать с ней драку. Хлоя подняла голову и посмотрела на него, и в ясном дневном свете он увидел ее совершенно отчетливо. Увидел боль и страх в темно-карих глазах. Увидел ненависть, предназначенную ему лично.

Неплохо. Это должно помочь ей выжить. Ненависть — штука порой очень полезная, и разжечь в ней ненависть не помешает. Ему ее нечего бояться — она не захватит его врасплох, не сможет ему повредить, не сможет от него убежать. Но ненависть поможет ей выдержать там, где подведет тело и не хватит мужества.

Он повел ее по коридору, одному из бесчисленных анонимных коридоров, одинаковых в тысячах отелей всего мира. Она заартачилась, когда он отомкнул дверь, и пришлось подтолкнуть ее локтем, чтобы напомнить, на каком она свете. Взгляд, которым она его одарила, парализовал бы более слабого мужчину.

— Иди в спальню и снимай одежду, — приказал Бастьен.

— Пошел в задницу.

Он рассмеялся:

— У тебя все руки и ноги в ожогах и шрамах, Хлоя. Ими нужно заняться, а тебе не помешает отдохнуть. Поверь, мне от тебя всего только и нужно, что привести в приличную форму, а вечером отправить.

Не похоже было, что она ему поверила.

— Отправить?

— Я посажу тебя на самолет, вылетающий из Парижа в Штаты. Ты откуда родом?

— Из Северной Каролины.

— Это где-то рядом с Нью-Йорком?

— Нет.

— Тогда тебе самой придется думать, как добираться оттуда домой. Пока ты будешь находиться за пределами Франции, ты в относительной безопасности, но прямо сейчас тебя ищут очень способные люди. Им надо тебя убить.

— По-моему, им надо убить тебя, а не меня.

— Ну, меня они тоже хотят убить. Почти каждый из тех, с кем я встречаюсь, в конце концов начинает хотеть меня убить.

— И я понимаю почему, — тусклым голосом сказала она. Он не подумал возражать.

— Ты собираешься снять эти драные тряпки и мне помочь?

— Сама справлюсь, — сухо ответила она. — Где спальня?

Он указал за спину, на двойные двери:

— Там. Я буду через минуту.

— Я не собираюсь опять с тобой спать! — вскинулась Хлоя.

Было заметно, что ее уязвимость уменьшается, когда растет ее гнев. Это тоже должно помочь ей выжить.

— Опять? Вот не знал, что наше тогдашнее занятие имело что-то общее со сном!

Хлоя покраснела. Он следил, как румянец заливает ее лицо, — должно быть, в прошлом у нее действительно не было темных пятен, если она способна на такую невинную реакцию. Он почувствовал жалость.

— Не бойся, Хлоя, — мягко произнес он. — Я ничего не сделаю, просто окажу первую медицинскую помощь. Других твоих частей я не трону.

Похоже было, что его откровенный деловой подход еще ухудшил ситуацию, но в этот момент его это касалось меньше всего. Ее надо заштопать, накормить, одеть и отправить в путь, и ему некогда терять время. Великое счастье будет, если его не найдут до ночи — значит, его хитроумный план сработает. Если не выкинет чего-нибудь эта девушка, неожиданно ставшая его партнершей. Хлоя сидела на постели, завернувшись в простыню, как будто находилась в кабинете гинеколога. Белье она так и не сняла. Он присел на кровать рядом с ней, и она сделала попытку отодвинуться.

— Не будь ребенком, Хлоя, — сказал он.

Она уставилась на то, что он держал в руках: темно-коричневую бутылочку в одной руке и ватные тампоны в другой.

— Что это? Ты не мог это взять ни в какой аптеке.

— Это отличная штука. Очень дорогая, очень высокотехнологичная, стоит дороже золота. Ускоряет исцеление. Всего через пару дней большая часть шрамов заживет. Вряд ли даже рубцы останутся.

— Откуда она взялась?

— Профессиональная тайна, — ответил Бастьен, вытряхнув на тампон щедрую порцию густого полупрозрачного зеленого вещества. — У нее только один недостаток. — Он взял ее левую руку, над которой Хаким трудился особенно старательно.

— Какой?

— Печет, как адский огонь. — И он стал втирать мазь в первую рану.

Хлоя задергалась, и он почти ожидал, что она закричит. Он выбрал этот отель по многим причинам, и одной из них была великолепная звукоизоляция, и можно было не бояться, что кто-нибудь снаружи услышит ее крики. Но кроме полузадушенного, еле слышного стона она не издала ни звука, только напряглась, борясь с болью.

Он по опыту знал, что эта мазь причиняет едва ли не больше страданий, чем рукоделие Хакима. Причем в руках Хакима Хлоя частично потеряла чувствительность от страха и шока, и полнота ощущений должна вернуться к ней позже. Если она до этого доживет.

Хлоя кусала губы, удерживаясь от стонов, и кровь опять потекла ей на подбородок. Бастьен продолжал свое дело, стараясь не замечать, как ее периодически сотрясает судорога.

— С болью можно справляться и по-другому, лучшими способами, — спокойно заметил он, продолжая рисовать зеленые полосы на ее руке. — Чем сильнее ты с ней борешься, тем сильнее она борется с тобой. Если ты впустишь ее, окунешься в нее и расслабишься, ты почувствуешь, что входишь как бы в измененное состояние, как будто мучения испытывает кто-то другой. Так гораздо лучше.

— Ты много знаешь о боли? — Хлоя едва сумела выдавить из себя эти слова.

— Достаточно, — вздохнул он. — Дыши. Знаешь, как делают дети. Глубокие, регулярные вдохи и выдохи, и попытайся расслабиться.

— Не могу, — прошипела она задушенным голосом. Он слышал, как гулко колотится ее сердце, справляясь с болью.

— Я мог бы тебя отвлечь.

Это подействовало.

— Не надо!..

— Не надо касаться тебя, знаю. — Он положил ее руку, которой занимался, и взял другую. — Тогда говори со мной. Расскажи, зачем ты приехала к Хакиму.

— Я тебе говорила! Я заменила свою соседку по квартире, потому что она уехала со своим новым бойфрендом. Я понятия не имела, что это за место и с каким отродьем рода человеческого мне придется работать.

— Теперь имеешь понятие. И это делает тебя нежелательной помехой. Как получилось, что ты знаешь столько языков? Большинство американских девиц и английского-то как следует не знают.

Она обожгла его яростным взором. Как предсказуемо, как легко найти нужные точки! Ему надо было лишь мельком, пренебрежительно отозваться о всех американках, и вот она уже забыла о своих несчастьях. Его привлекали искушенные, непредсказуемые женщины. Но вот почему-то ему нравилась она.

Какое-то время ему казалось, что Хлоя ему не ответит.

— У меня природный талант, — прозвучал наконец ее напряженный голос. Она продолжала бороться с болью. — Родители отдавали меня в дорогие частные школы, а французский я начала учить еще в детском саду.

— Это объясняет, почему у тебя такое хорошее произношение. А другие языки откуда?

— Учила в школе. Специализировалась на иностранных языках в Маунт-Холиок, пока мои родители путешествовали. Могу даже говорить по-латыни.

— Это несовременный язык. Ложись, я обработаю твои ноги.

Она истратила слишком много энергии на борьбу с болью — у нее не осталось сил, чтобы сопротивляться ему. Она легла, натягивая на себя простыню. С ногами дело обстояло не так скверно, как с руками, — Хаким возбуждал себя, доводя до нужной кондиции, но так и не успел довести.

Бастьен не так давно сам побывал меж ее бедер. У нее были длинные, прекрасной формы ноги, но он был слишком занят, чтобы оценить еще и эту составляющую всего комплекта.

— Я уже сказала, мне легко даются языки. Я люблю их все.

— Тогда почему ты берешься за дерьмовую работенку в мелком издательстве? Такой талант, как у тебя, требуется во множестве организаций.

— Мне нравится, как я живу. Лучше я буду переводить детские книжки, чем тайные переговоры торговцев оружием.

Бастьен наконец закончил свои манипуляции и положил бутылочку и тампоны на пол. Затем подвинулся на кровати ближе к Хлое и нагнулся над ней.

— А вот этого тебе точно не следовало говорить, мой ангел. Ты должна забыть все, что видела в эти последние двое суток. Мы имеем дело с опасными людьми, а ты способна их опознать. Ты же умная женщина, хоть и ведешь себя как дура, и, если немного подумать, ты наверняка смогла бы расшифровать, о чем мы говорили на этих заседаниях. Теперь-то ты понимаешь, что не о зерне и курятине.

Ей было плохо оттого, что он так близко к ней, почти навалился на нее, ей было плохо оттого, что она смотрит на него в упор, хотя он ее и не касался — он ясно это видел, но это его не заботило.

— Забудь обо всем, Хлоя, — тихо сказал он. — Или ты можешь не дожить до того, чтобы пожалеть об этом.

Глава 11

Хлоя смотрела на Бастьена. Она лежала навзничь на его кровати, в белье и в простыне, а меньше чем двадцать четыре часа назад она занималась с ним сексом. Черт… меньше чем двенадцать часов назад. Она понятия не имела, сколько сейчас времени.

И еще она не могла заставить себя двинуться, дотянуться до него и оттолкнуть. Его темные непроницаемые глаза сузились, когда он наклонился над ней, и на одно безумное мгновение она подумала, что он опять собирается ее поцеловать.

Но он не собирался. Оттолкнувшись от кровати, он выпрямился и отстранился от нее, явно закончив возиться с ее ранами.

— Пойду приму душ, потом подумаю, как достать тебе новый паспорт.

— Мне не нужен новый паспорт.

Бастьен покачал головой:

— Если ты полетишь под своим именем, ты никогда не попадешь домой. Я знаю, что делаю, Хлоя. А ты просто делай то, что я говорю, тогда у тебя будет шанс выбраться из этой переделки живой.

Она уставилась на него.

— Кто ты, черт возьми? — спросила она. — Что ты, черт возьми?

Его слабая усмешка не объяснила ничего.

— Не думаю, что тебе нужно это знать. Попытайся уснуть. Тебе понадобятся силы, чтобы все это зажило.

Подчиняться его приказам ей не очень-то нравилось, но она слишком устала, чтобы сопротивляться. Острая боль утихла, оставив по себе дергающую и ноющую пульсацию во всем теле, и в этот момент сон привлекал ее куда больше, чем истина.

— Хорошо, — неохотно сказала она.

— Что? Ты действительно с чем-то согласилась? Не верю своим ушам.

— Иди ты к черту. — Ее голос был еле слышен.

— Вот это другое дело, — вздохнул он. — Попытайся заснуть. Ругать меня будешь потом, когда проснешься.

Хлое казалось, что она должна немедленно провалиться в сон, но сон все не шел. На улице было пасмурно — если бы она попыталась восстановить в памяти последние несколько часов, она могла бы догадаться, сколько сейчас времени, но возвращаться в прошлое — это последнее, что ей хотелось бы сделать. Она не желала думать о том, что произошло вчера с того момента, когда она оказалась с Бастьеном в его машине. Не хотела вспоминать те мгновения жестокой, подавляющей силы, что пережила она в своей комнате; не хотела вновь испытывать боль и ужас, а более всего не хотела вспоминать, как тело Жиля Хакима обрушилось на нее мертвым грузом. В буквальном смысле мертвым.

Он пытал ее, он собирался убить ее, и она хотела его смерти. Раньше Хлоя считала себя пацифисткой, которая скорее умрет сама, нежели причинит вред кому-нибудь другому, но, когда дело дошло до ее собственной жизни и смерти, все ее благородные чувства испарились бесследно. Если бы у нее было оружие, она убила бы Хакима сама, да еще и получила бы от этого искреннее наслаждение.

Возможно. Сейчас она не знала, что было правдой, а что нет. Ей было слышно, как льется вода в душе. До нее доносился запах мыла, крема для бритья и слабый дразнящий аромат одеколона Бастьена. Нельзя было понять, что за оттенок у этого запаха — нежный, тревожащий, даже… эротичный. Ей не нравились мужчины, которые пользуются парфюмом.

Шум воды стих, и секунду спустя дверь ванной отворилась. Хлоя подняла взгляд и увидела, что Бастьен вышел в комнату совершенно обнаженный, даже полотенцем не обернув бедра. Она резко отвернулась, зажмурившись, и услышала его смех.

— Мужское тело тебя стесняет, Хлоя? — поинтересовался он.

Она проигнорировала его, продолжая крепко жмуриться и прислушиваясь к тому, как шелестит его одежда, как он натягивает трусы, как открывается дверь. Удивительно, но она почти заснула, когда вдруг кровать рядом с ней тяжело просела, и ее глаза раскрылись сами собой.

Бастьен оделся не полностью, но, по крайней мере, выглядел пристойно. На нем были брюки и рубашка, не застегнутая на груди. Странно: она уже занималась с ним сексом, но еще не знала, росли ли у него на груди волосы.

Нет, не росли. Его кожа была гладкой, золотистой… и она закрыла глаза опять, пытаясь отогнать видение.

Он подоткнул вокруг нее покрывало.

— Спи, Хлоя. Тебе нужно потерпеть эту мазь на себе еще четыре часа, а потом можешь ее смыть, но до тех пор должна просто лежать неподвижно, и пусть лекарство делает свое дело.

Хлоя хотела игнорировать его, но помимо воли ответила:

— Нет такого лекарства, чтобы так быстро залечить то, что сделал со мной Хаким.

— Может, так быстро и не получится. Но по крайней мере, исчезнет физическая боль. От тебя зависит, хочешь ли ты, чтобы осталась еще и боль душевная.

— Зависит от меня? — Она попыталась сесть, но Бастьен не слишком вежливо опрокинул ее обратно на постель.

— Именно от тебя, — твердо повторил он. — Ты молода, сильна и достаточно сообразительна, несмотря на все беды, в которые ухитрилась вляпаться. Если у тебя хватит ума, я думаю, ты выкарабкаешься.

— Какая чуткость! — съехидничала Хлоя.

— Простой здравый смысл. Он тебя резал. Он тебя жег. Но он тебя не насиловал.

— Нет, зато ты насиловал.

Бастьен выругался словами, которых она не должна была знать, даже прекрасно владея языками, — но она знала.

— Как бы ты ни убеждала себя, — помедлив, произнес он, — я, должно быть, на какое-то время оглох. Не помню, чтобы ты говорила «нет».

Хлоя не говорила, и они оба это знали. Она промолчала, и мгновение спустя почувствовала, что он встал с кровати. Она не заметила, что задержала дыхание, почти ожидая, что он опять ее коснется, и выдохнула только тогда, когда он отошел.

— Я вернусь через пару часов. Не открывай дверь, не бери трубку телефона, не подходи к окнам. Не думаю, что про это место кто-нибудь знает, но никогда нельзя быть уверенным, когда тебя ищет столько народу.

Хлоя отвернулась, демонстративно игнорируя его. Ей хотелось лишь, чтобы Бастьен ушел, исчез отсюда — если он скажет ей еще лишь слово, она закричит.

Хлоя услышала, как закрылась входная дверь, защелкнулся автоматический замок, и только тогда открыла глаза. В тускло освещенном номере она осталась одна. Наконец-то. В его постели.

Она осторожно, медленно приподнялась и села, опасаясь за свои раны, но боли не было. Что бы ни представляла собой эта зеленая дрянь, она, по крайней мере, сумела остановить боль, хотя бы на время. Она робко ощупала руку. Вещество образовало нечто вроде восковой корки над каждой полоской шрама, запечатывая ее, но корочка была гибкой и мягкой, и когда Хлоя откинула простыню и встала с кровати, она не почувствовала резкой боли.

Вероятно, в ней было нечто вроде радиоактивной примеси — когда он намазывал ее этой штукой, отчаянно пекло, и она ни на секунду ему не поверила. Но сейчас она чувствовала, что окрепла, а не ослабела, так что хотя бы за это стоило его простить. Достаточно окрепла, чтобы смыться отсюда куда подальше, прежде чем он вернется.

Ее одежда представляла собой груду бесформенного тряпья — ни в коем случае нельзя было выходить в этом на люди. Она бы скорее вышла совершенно голой, чем влезла в его одежду, но инстинкт самосохранения у нее все же оставался. Надеть одежду Бастьена Туссена означает в перспективе больше никогда его не увидеть — что ж, пусть будет так.

Вся его одежда была черной. Ну разумеется — он ведь был не просто чудовищем, он любил театральные эффекты. И не важно, что единственными брюками, которые она могла надеть, оказались свободные пижамные штаны из шелка. Подобно большинству мужчин, особенно французов, он имел узкие бедра, а она в этой части не была обделена.

Вот только французом Бастьен не был. Непонятно, по какой причине она в этом не сомневалась — слишком совершенное произношение, манеры, вообще все, что к нему относилось, только подтверждало сведения, добытые ею в Интернете. Сын производителя оружия из Марселя — ничего удивительного, что он занялся бизнесом по его поставке. Должно быть, от легального вооружения до нелегального его распространения — один шаг.

Женатый сын оружейника, напомнила она себе, вдевая руки в рукава его шелковой рубашки и напрягаясь от предчувствия болезненных ощущений. Шелестящая тонкая ткань едва коснулась ее кожи, и опять это необъяснимое отсутствие боли. Хлоя подошла к окну и осторожно выглянула наружу. Было пасмурно, моросил дождь — похоже, опять могут вернуться недавние ливни. Для снега было еще рановато, а впрочем, мир ведь сошел с ума… Ей казалось, что в мире уже не осталось ничего нормального.

Денег не было — она тщательно обшарила все помещение. Нашла небольшой запас порошка — предположительно героина или кокаина — черт его знает, она в этом не разбиралась, — но никакой наличности. Ни цента, чтобы добраться до противоположного края Парижа. Сориентироваться оказалось достаточно легко — слева возвышалась Эйфелева башня, мрачный город перерезала извилистая Сена. Придется невесть сколько пробираться по улочкам и закоулкам до ее дома в квартале Марэ, но лучше уж так, чем оставаться здесь. Хуже этого ничего быть не могло. Она схватила его пальто — длинный черный кашемировый тренч, масленой мягкостью мнущийся в ее руках. Слабый запах его парфюма раздражал ее настолько, что она чуть было не сбросила его, чтобы не заворачиваться в эту ткань, не чувствовать его запах, не ощущать его тепло.

Но сейчас было не время для театральных жестов. Она пригладила рукой волосы, почувствовала неровные лохмы, подпаленные кончики. С этим она сейчас ничего сделать не могла, но, когда вернется в свою квартиру, попросит Сильвию как-нибудь их подровнять.

Бастьен сказал, что возвращаться в ее квартиру слишком опасно — вот только он слишком много ей лгал, и единственной четко идентифицируемой опасностью в ее жизни был он сам. Кроме того, никто ведь не знал, где она живет. Сильвия сняла крохотную квартирку у одного из своих бывших любовников, и никто из них двоих не числился арендатором. Почта для Хлои приходила на адрес «Братьев Лоран», ее сотовый числился за американским провайдером, и отыскать ее здесь было практически невозможно, если не приложить поистине чрезвычайных усилий. Но она не думала, что они сочтут ее достойной таких усилий.

Это не означало, что она не собиралась возвращаться в Америку. Она ни на секунду не верила Бастьену, но за последние двадцать четыре часа увидела достаточно, чтобы понимать, что непреднамеренно связалась с очень опасными людьми, и если этот человек принадлежит к числу «хороших парней», тогда ей совершенно не хочется сталкиваться с плохими. Самое безопасное место для нее — в горах Северной Каролины, в окружении семьи, защищающей ее от всего и вся. Париж и его окрестности как-то быстро утратили свое очарование.

Бредя по мокрой промозглой улице, опустив голову, завернувшись в пальто Бастьена, Хлоя пребывала в скверном состоянии духа. Ее ноги онемели от холода, но, по крайней мере, туфли не натирали ступни. Забавно, что, торопясь сбежать в Париж, он сделал довольно долгую остановку, чтобы купить ей туфли. Ей не понять, что двигало его рассудком, и она нисколько не желала пытаться. Все, чего она хотела, — как можно дальше уйти от него и всех прочих и чтобы никто ее не нашел.

Она была голодна — собственно, она умирала от голода, и даже воспоминание о Хакиме не способно было ее отвлечь. Она не могла вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как она что-нибудь ела, и к этому времени уже давно держалась только на нервной энергии. А в ее квартире была еда — еда и теплая постель. Завтра она улетит домой первым же самолетом, на который успеет. А в следующий раз, наверное, прислушается к родным, когда они захотят, чтобы она оставалась дома.

Хлоя оказалась права — дождь сменился снегом. На мгновение она остановилась, прислонившись к стене дома, чтобы немного отдышаться. Никто не обращал на нее внимания — люди торопливо шли по улицам, опустив головы, погруженные в собственные заботы. Спустя мгновение она оттолкнулась от стены и продолжила путь. Становилось темнее, и даже на хорошо освещенных парижских улицах она не хотела оставаться в одиночестве дольше, чем требовала необходимость. Поплотнее закутавшись в пальто, она ускорила шаг, пытаясь не обращать внимания на исходящий от пальто слабый аромат одеколона.

У Бастьена ушло на дела больше времени, чем он рассчитывал. Фрэнк охотно пошел ему навстречу, особенно когда Бастьен продемонстрировал свою готовность быть щедрым, и пообещал оформить все документы к шести вечера. Они могут остановиться на пути в аэропорт, а чтобы доклеить нужную фотографию, уйдет всего лишь несколько минут. Он отправит ее на самолете «Эйр-Франс» аккурат до полуночи, после чего сможет вздохнуть свободно и заняться делом. Хаким умер несколько раньше, чем планировалось, но особой беды в этом не было, а Кристос пока так и не показался. Когда он уберет отсюда Хлою, появится неплохой шанс спасти задание. Он не совсем понимал, почему должен подождать до тех пор — его редко отвлекали от дела чувства. Просто еще один пример неожиданного поступка, по поводу которого ему придется давать объяснения Комитету. И он не собирался говорить им правду.

Он остановился у кафе и заказал виски с содовой. Монотонно барабанил дождь, потом дождь сменился снегом, а он все сидел у окна, глядел на унылую улицу и ждал.

Мужчина, севший напротив него, выглядел как английский чиновник — скучный, лишенный воображения представитель среднего класса и среднего возраста. Его звали Гарри Томасон, и на самом деле он был безжалостным и бездушным автоматом, который управлял Комитетом, как хорошо смазанной машиной. Он избавился от своего мокрого плаща, положил на стол газету, заказал чашку кофе и только тогда наконец взглянул на Бастьена.

— Что ты натворил, Жан Марк? — спросил он.

Бастьен закурил сигарету, первую за последние двое суток, растягивая удовольствие от спектакля. Гарри, вероятно, имел такое же представление о его настоящем имени, как и остальные, но продолжал называть его псевдонимом Жан Марк, не подозревая, что это специфическое имя — всего лишь кличка любимого кабанчика его тети Сесиль.

Этот Жан Марк, кстати говоря, был весьма представительным кабанчиком. Семья с ее родословной тоже была весьма представительной, и Сесиль с удовольствием втаскивала свою пузатую вьетнамскую свинку в лучшие отели Европы и Азии. Франтоватый кабанчик со скверным характером, Жан Марк в конце концов куда-то пропал, когда Сесиль с матерью Бастьена путешествовали по Бирме. Бастьен потом все гадал: а не закончил ли он свой жизненный путь на чьей-нибудь кухне, сполна расплатившись за тот случай, когда выгрыз кусок из его ягодицы? Это была его вина — ему в то время было двенадцать лет, он скучал, дерзил, устав от того, что его таскали за собой взад и вперед по всему земному шару в качестве приложения к вечным скиталицам Марсии и Сесиль. А поскольку кабанчик всегда получал больше внимания и любви, он решил допекать Жана Марка, когда тот дремал в своей подбитой мехом кроватке.

Жану Марку это не понравилось, и он тяпнул Бастьена за ягодицу, заслужив неприязненное уважение. По крайней мере, хоть свинья его не игнорировала.

К тому времени, как свинка исчезла, Сесиль давным-давно утратила к ней интерес, точно так же как мать Бастьена утратила интерес к собственному сыну много лет назад, вероятно, сразу после того, как его родила. Она очень отчетливо давала ему понять, что он присутствует на этой земле не по ее воле — ее любовник, относившийся к ней как к собственности, отказывался позволить ей сделать аборт, пока не обнаружил, что ребенок не от него. К тому времени, как он от нее отстал, было уже поздно. Марсия находилась в кабинете какого-то шарлатана, умоляя сделать поздний аборт, когда начались схватки, а через три часа родился он.

Его всегда удивляло, почему она попросту не задушила его и не вышвырнула в контейнер для мусора. Или даже еще проще, чтобы не пачкать руки такой грязной работой, той ноябрьской ночью тридцать два года назад не оставила его умирать от голода и холода. Может быть, на какое-то время она поддалась сентиментальности. А может быть, из-за того, что была очень больна, настолько больна, что чуть не умерла, настолько больна, что ее пришлось оперировать, удалить матку и яичники, после чего она уже совершенно точно не могла в будущем вновь пройти через унижение беременности. Он привык думать, что она, лежа в той больничной кровати и боясь смерти, заключила сделку с Богом, в которого притворялась, что верит. Если ее жизнь будет сохранена, она воспитает свое дитя и будет хорошей матерью.

Что ж, ее обещания пошли прахом. Она была скверной матерью. Его воспитали, если можно так выразиться, многочисленные горничные и слуги гостиниц, пока наконец в возрасте пятнадцати лет он не сбежал со старой подругой матери, женщиной вдвое старше его, но чье тело было телом подростка, а сердце… сердце…

Да, сердце у нее было, и она любила его. И может быть, была единственным человеком, который его любил. Он оставил ее в Марокко, когда ему исполнилось семнадцать, — просто ушел в один прекрасный день, когда она отправилась по магазинам покупать ему подарки. Когда они покидали постель, она любила наряжать его в красивую одежду, и он быстро научился ценить шелковые костюмы. Через несколько лет, как он слышал, она умерла, но к тому времени он уже давным-давно разучился испытывать сожаление.

Его завербовали, когда ему едва перевалило за двадцать, и сделал это человек, очень похожий на Гарри Томасона. Бесчувственный, бессердечный сукин сын, который точно знал, на что могут быть способны парни вроде Бастьена, если их как следует подготовить. А о его подготовке позаботились на совесть.

Политики. Мораль для них не значит ровным счетом ничего. Он вроде бы работал на светлую сторону, но, насколько мог видеть, особой разницы между двумя сторонами не было. Обе стороны громоздили трупы на трупы, и никто из них даже не замечал невинных, попавших между молотом и наковальней, и, если на то пошло, не замечал и он сам. Хлоя Андервуд стала исключением из правила, единственной, о ком ему захотелось позаботиться, прежде чем о ней узнают люди вроде Гарри.

— Ну так что же случилось с Хакимом?

Вот чего он терпеть не мог в Гарри. Если у человека полон рот дерьма, он не может им не плеваться.

— Все пошло наперекосяк. Что я могу сказать?.. — Бастьен погасил сигарету. Он разучился ценить вкус табака — вот еще повод для раздражения.

— Ты можешь сказать, что случилось с той девушкой. Кто она такая?

— Девушка?

— Не валяй дурака, Жан Марк. Ты в этот уикэнд не был единственным агентом в Шато-Мирабель. Эта малышка, американская секретарша, — на кого она работала? Что с ней случилось?

Бастьен пожал плечами.

— Ваши догадки стоят моих. Я думаю, она состояла на жалованье у барона, хотя с тем же успехом могла приехать ради его развлечения. Вы знаете, как барон любит наблюдать, и ему всегда нравилось смотреть за Моникой, когда она с другой женщиной.

Гарри сморщил нос, выражая отвращение человека, ведущего целомудренную жизнь.

— Ты что же, не потрудился выяснить?

— Я сделал все, что мог, босс, — протянул Бастьен, зная, что Гарри терпеть не может, когда его называют боссом. — Но как я ни старался, она ни в чем не призналась.

Гарри пристально посмотрел на него:

— Если ты не смог ничего от нее добиться, тогда я сомневаюсь, было ли вообще что выяснять. Если уж про тебя и можно что-то сказать точно, так это то, что ты лучший дознаватель, какого мы могли заполучить. Лучше, чем кто бы то ни было с той стороны, даже лучше, чем покойный Жиль Хаким. Он вечно старался выжать из своей работы больше удовольствия, чем требовалось для дела. Ну так расскажи мне, что же произошло с нашим старым приятелем Хакимом и что произошло с девушкой?

— Они мертвы. — Бастьен закурил другую сигарету. Ему не хотелось курить — даже «Житан» потеряли вкус, но само действие давало ему время подумать.

— Ты убил их обоих?

— Только Хакима. Он уже расправился с девицей.

— Куда делось ее тело?

Бастьен рассматривал его сквозь плавающий и воздухе дым.

— От нее мало что осталось к тому времени, как Хаким закончил.

— Понятно. — Гарри пригубил свой кофе. Этот человек не пил, не курил и, насколько Бастьен мог знать, не спал с женщинами. Он был машиной, ничем больше. К такой же судьбе готовили и Бастьена. — Несколько рановато, — продолжал он, — но все еще можно спасти, поскольку концы обрублены. Хаким был расходным материалом, но Бастьен Туссен — не расходный материал. Остальные должны приехать в Париж, чтобы закончить переговоры, и к ним присоединится застрявший Кристос. Вы будете их поджидать.

— Вам не кажется, что они могут что-то заподозрить? Поинтересоваться, почему я убил Хакима?

— Они знают тебя, и они знали Хакима. С какой стати это должно их интересовать? Им нужно всего лишь скрепить договоренности, разделить территорию и выбрать нового руководителя. Они могли выбрать Хакима, потому что он был старательным сукиным сыном, но, поскольку он выпал из колоды, я полагаю, Кристосу путь расчищен. А вам придется его остановить.

— Они, может, и посмотрят сквозь пальцы на смерть Хакима, но у Кристоса в организации слишком много людей. Они обязаны будут отплатить.

— Тогда ты умрешь, — сказал Томасон.

Бастьен даже глазом не моргнул:

— То есть?

— Все очень просто — ты и раньше выполнял дела подобного рода, а даже если и нет, я все равно сфокусировал бы внимание на тебе. Как только они выберут Кристоса, ты поднимешь суматоху, пустишь ему пулю в голову, а кто-то, кого мы уже внедрили, пристрелит тебя. Ты будешь носить на себе пакет с бутафорской кровью и, когда услышишь выстрел, рухнешь как камень. Что означает, что у тебя только одна попытка, и ты должен сделать так, чтобы она себя оправдала.

— У меня никогда не было проблем с попаданием в цель.

— Не было. Итак, Бастьен Туссен будет мертв, и, если я почувствую особый прилив щедрости, могу позволить тебе перед следующим заданием провести небольшой отпуск на юге Франции. Отдохнуть разок за все время.

Бастьен опять закурил сигарету без всякого желания.

— А что насчет оружейного картеля?

— Следующий очевидный выбор — это барон, которым чертовски легко управлять. Мы не заинтересованы в том, чтобы выдавить их из бизнеса. Кто-нибудь все равно будет снабжать международных террористов оружием, и если мы будем наблюдать за картелем, то сможем отслеживать разнообразные мелкие группировки, перехватывать их планы.

— В прошлом апреле я доставил в Сирию детонаторы. Были убиты семьдесят три человека, в том числе семнадцать детей. — Голос Бастьена не выражал ничего, но Томасона было трудно обмануть.

— Только не говори мне, что все еще дуешься но этому поводу! Превратности войны, мой мальчик. Жертвы борьбы против террора. Тебе нельзя становиться сентиментальным, Жан Марк. Ты знаешь математику не хуже меня. Семьдесят три убитых, а спасены тысячи потенциальных жертв. Иногда приходится делать выбор между плохим и худшим.

— Да, — подтвердил Бастьен, глядя сквозь клубящийся сигаретный дым.

— Я доверяю тебе, Жан Марк. Знаю, что ты никогда не солжешь мне, не сделаешь такой ошибки. Если ты говоришь, что эта девушка мертва, я уверен, что так оно и есть. Кроме того, какой смысл тебе врать? Сколько лет я тебя знаю и за все годы ни разу не видел, чтобы ты проявлял хоть какие-то человеческие чувства, хоть какие-то слабости. Ты — машина. Отлаженная, совершенная, не допускающая сбоев.

— Даже машине нужен отдых, — вздохнул Бастьен. — Пусть работу доделает кто-нибудь другой, а я просто исчезну. Йенсен уже наработал прочное прикрытие — он может и сам позаботиться о Кристосе.

— Почему вдруг?

— Потому что я устал.

— Людям нашей профессии не разрешается уставать. Они редко отдыхают и никогда не уходят на покой. Есть только один путь уйти в отставку, ты знаешь, Жан Марк. Путь Хакима.

— Это угроза? — лениво протянул Бастьен, гася сигарету.

— Нет. Всего лишь констатация факта. Картель собирается завтра в отеле «Дени», а послезавтра прибывает Кристос. Предоставляю тебе решить этот вопрос. Всецело доверяю тебе и знаю, что ты сделаешь все, что необходимо сделать.

— Вы уверены?

— Не дразни меня, Жан Марк. Ты знаешь, что поставлено на карту. — Он поднялся, аккуратно складывая свою газету.

— Судьба свободного мира? А разве это не обычное его состояние? — Бастьен не дал себе труда встать. — По-моему, я все это слышу каждый раз. Большинство важнее, чем меньшинство, и всякий прочий вздор в том же духе. Вы слишком много смотрели «Звездный путь».

— По-моему, это называлось «Звездные войны».

— Я знаю, что поставлено на карту, — сказал Бастьен.

— Надеюсь, и не забудешь. Ничего не забудешь.

Бастьен поднял на него взгляд. Его время стремительно подходило к концу, и его не волновало, как это произойдет. Везение и так продолжалось гораздо дольше, чем он рассчитывал, и вряд ли оно еще хоть сколько-нибудь протянет. После первого снегопада его не будет в живых. Вот только снег уже шел.

Но прежде чем до него доберутся, он просто обязан перерезать глотку Томасону. За все хорошее.

Глава 12

Хлоя, разумеется, исчезла. Он понял это даже раньше, чем поднялся наверх в крохотном лифте, но все равно пошел в номер, просто чтобы убедиться. Там было темно, и она оставила окно открытым. Ледяной ветер задувал внутрь снежные хлопья. Он закрыл окно и задернул шторы, прежде чем включить свет. Бастьен не знал, наблюдают ли за ним, но у него не было настроения это проверять.

Признаков взлома не было, крови тоже. Ее одежда лежала на месте, но пропало его пальто, и кто-то перерыл весь гардероб. Если за ней пришли, они вряд ли дали бы себе труд ее одеть. Да и вряд ли они потрудились бы забрать ее с собой — она лежала бы мертвой в его кровати.

Выходит, она ушла по собственной воле, и больше он за нее не отвечает. Он ее предостерегал, как безумный донкихотствующий рыцарь, зачем-то пытался спасти ее жизнь. Даже ради нее подверг опасности свою легенду, хочет он это признавать или нет.

А она проигнорировала его инструкции и сбежала. Скатертью дорога.

Удивило его то, что она очень тщательно обыскала номер. Что она рассчитывала здесь найти? А если она все же ухитрилась его обмануть, если она все-таки не была невинной жертвой, в чем так успешно его убедила? Но тут он вспомнил, какими глазами она на него смотрела, когда он довел ее до оргазма. Нет, она ничего не могла скрыть. В чем, в чем, а в этом Гарри Томасон был абсолютно прав: никто не может скрыть от него истину, если он решил ее добиться.

Она нашла наркотики, хоть и не прикоснулась к ним. Бастьен держал их здесь для подстраховки — как ходкий товар для некоторых информаторов, которым не нужны деньги. Он положил их в карман, просто на всякий случай, затем методично и спокойно обошел комнату, тщательно вытирая поверхности. Это не помешает провести экспертизу ДНК, но заходить так далеко вроде бы не было причин. Мертвые тела здесь не валялись, признаков преступления не было. Просто таинственный жилец, который исчез, бросив свою одежду и туалетные принадлежности, не оставив ни единого отпечатка пальцев.

Если бы это было необходимо, он мог бы поджечь отель. Его номер был на верхнем этаже — большинство людей остались бы невредимыми. Но пожар привлечет слишком много внимания. Лучше просто уйти из безымянной комнаты, забыв в ней досадные воспоминания о Хлое Андервуд и ее заслуженной судьбе.

Он вышел на улицу, в промозглую сырую ночь, одергивая на себе куртку и кляня незваную гостью, которая не только не покорилась ему, но и украла его пальто. Он брел пешком, опустив голову, потому что машину тоже пришлось бросить. Слишком многие ее видели, и не следовало оставлять свидетельств, которые могли выдать его истинную роль или связь с Комитетом.

Уже почти наступила полночь, когда он вошел в прокуренный кабачок на рю де Розьер. Это была его третья остановка — он пообедал у Оперы, немного поиграл в одном из маленьких клубов, куда часто заглядывал в своем теперешнем обличье, и наконец добрался до грязной забегаловки в квартале Марэ, успешно скрывавшейся от облагораживания района, которое продолжалось последние лет двадцать.

— Этьен! — поприветствовал его бармен, когда он протиснулся сквозь забитое людьми помещение. — Как это тебя сюда занесло? Мы не виделись с тобой лет этак… сколько, два года? Я думал, тебя и в живых нет.

— Меня убить трудно, — ответил Бастьен, машинально переключаясь на гортанное произношение Этьена, марсельского жителя. — Как у тебя, Фернан?

Фернан пожал плечами:

— Да так… Что тебе подать? По-прежнему любишь русскую водку?

На самом деле Бастьен не особенно страдал любовью к водке, но благожелательно кивнул, заняв табурет у стойки бара и вытаскивая сигареты «Житан».

— Я смотрю, ты сменил марку, — заметил Фернан, кивая на его сигареты. — Я думал, ты куришь только американские.

Вот такого сорта ошибки безошибочно помогают получить пулю, подумал Бастьен, мимолетно содрогнувшись от чего-то, что походило на предчувствие.

— Я и сам меняюсь, — небрежно произнес он. — Не держусь за старые привычки.

— Это я помню. — Фернан плеснул ему водки в стакан, и Бастьен тут же его опрокинул, протянув за новой порцией. — Ты выглядишь как всегда. Как жизнь, сильно тебя побила?

— Как отбивную. Все как всегда, — небрежно ответил Бастьен. На самом деле он сейчас совсем не был похож на Этьена, роль которого когда-то играл. Этьен принадлежал к рабочему классу, носил джинсы и кожаную куртку, волосы его были высветлены прядями и подстрижены гораздо короче, а на его лице вечно держалась двухдневная щетина. Дело всего лишь в том, как он себя держит, давно понял Бастьен. Он мог перевоплотиться в Этьена, Жан Марка, Фрэнки, Свена и бесчисленное множество других масок, просто изменив манеру речи и жестикуляции, и мало кто способен разглядеть за этим прикрытием, каков он на самом деле.

— Ты так и не сказал, чего тебя сюда занесло, — не унимался Фернан. — Чем я могу тебе помочь?

В прошлом Фернан был спецом по поставке наркотиков, информации и отмыванию денег, но сейчас у него не было ничего из того, в чем нуждался Бастьен.

— Может человек просто зайти и пропустить рюмку со старым другом? — сказал Бастьен, стараясь говорить беспечным тоном.

— Только не такой человек, как ты.

Бастьен глянул на улицу. Снег еще падал редкими хлопьями, и улицы были почти пусты. Те, кто еще бодрствовал, в такую стылую суровую ночь сидели по теплым домам. И вдруг он с искренним удивлением понял, что он делает в этой убогой части квартала Марэ в полночь, когда у него полно более важных занятий.

— Есть одна женщина, Фернан. — Бастьен выдавил из себя самоуничижительную улыбку. — Я тут в этих краях искал одну бабенку, вот и подумал, что надо бы согреться, прежде чем она устроит мне скандал.

— Ясно. — Фернан удовлетворенно кивнул, получив исчерпывающий ответ. — Так она что, где-то здесь живет? Может, я ее знаю?

— Может быть. Она итальянка, — сообщил Бастьен, на ходу подчищая легенду. — Она маленькая, пухленькая и очень вспыльчивая, моя Марсела. Может, скажешь, видел ли ее здесь? Хочу узнать, не завела ли она себе кого. Она клянется, что нет, но кто верит женщинам?

— И то правда. Нет, вроде такой не видел. Где она живет?

Хлоя делила с английской девушкой крохотную квартирку в двух кварталах отсюда — он выяснил это через несколько часов после того, как она появилась в замке. Остальные тоже наверняка это знали, но ведь даже у нее хватит мозгов, чтобы держаться подальше от того места, где ее будут искать в первую очередь. А точно ли хватит?

Впрочем, она больше не была его проблемой. Вот только он почему-то сидит в баре за два квартала от нее, хотя у него на то нет ни малейшей причины. С тем же успехом он может прекратить сопротивление, пойти и посмотреть, там ли она сейчас.

Если ее там нет, он может забыть о ней. Он уже должен был бы забыть о ней, но теоретически об этом рассуждать легко, а вот сделать оказалось сложно. Он любил четкие ответы, а исчезновение Хлои оставило слишком много тревожных вопросов.

Фернан разглядывал его с растущим любопытством Что ж, информация была в числе наиболее ходких товаров, которыми он торговал, и ему хотелось вытянуть из Бастьена все, что можно, дабы в дальнейшем использовать.

Бастьен назвал улицу в противоположной стороне.

— И лучше я перетащу свою задницу туда, пока ей не вздумалось меня искать.

— Так мы еще увидим тебя здесь? С твоей подружкой? — не отставал Фернан.

— Да я вообще тут у тебя поселюсь, — торжественно заявил Бастьен, следуя образу слегка подвыпившего крутого парня, известного под именем Этьен.

Когда Фернан вышел вслед за ним из бара, чтобы проследить, куда он идет, он скрылся в тени. Маленький человечек, стоя под редкими падающими снежинками, вглядывался во тьму, не зная, что невидимый Бастьен прячется в двух шагах от него. Фернан выругался, затем завернул за угол дома, подальше от света, и достал мобильный.

Он был слишком далеко, и до Бастьена донеслось всего несколько слов, но он услышал достаточно, чтобы понять, что его смерть подобралась ближе. Еще одна подобная ошибка — и придет конец. Скверно, что он допускает такие промахи. Не имеет значения, на кого работает Фернан и почему. Он связан с полудюжиной людей, которые желают его смерти.

Фернан закрыл телефон, в последний раз осмотрелся и сплюнул. Потом направился обратно в бар. Интересно, когда прибудет подкрепление, подумал Бастьен.

Значения это не имело — к тому времени, как таинственные соратники Фернана доберутся сюда, он будет далеко. Чтобы проверить квартиру, потребуется не более минуты. А потом, если он не окончательно решил покончить с собой, ему следует отправиться в свой дом в Сен-Жермен-де-Пре и вновь превратиться в Бастьена Туссена. А малышка Хлоя позаботится о себе сама.

Сильвия и Хлоя снимали на двоих крохотную студенческую квартирку на верхнем этаже старого дома в беднейшей части квартала Марэ. Первый этаж занимала табачная лавка, второй снимали пожилые супруги, которые проводили большую часть жизни в путешествиях, а верхний этаж делили между собой склады и эта тесная крохотная квартирка. Когда Хлоя наконец завернула за нужный угол, во всем доме уже не горело ни огонька. Ее волосы намокли от снега, припаленные концы воняли. В первую очередь она хотела принять ванну и тщательно выскрести все тело, даже волдыри, покрытые зеленым воском. Прошло гораздо больше четырех часов с тех пор, как Бастьен намазал ее этой субмазью. Гораздо больше четырех часов с тех пор, как она сумела выбраться из отеля, и на нее даже никто не оглянулся. Она так закуталась в его черное пальто, что там могли подумать, что она и есть Бастьен. Вот только скопировать его походку было невозможно, этого не смогла бы не только она, но и вообще никто бы не смог.

Может быть, лет через двадцать она вспомнит его и поразится тому, какой припадок безумия овладел ею. Ей больше понравилось бы считать, что ее накачали наркотиками, потому что это сняло бы с ее плеч груз ответственности, но это было бы неправдой. Она пребывала в измененном состоянии сознания, это так — но оно не имело никакого отношения к наркотикам, зато имело… Боже, да как же она могла так влипнуть?! Ну да, ей было скучно, она жаждала романтики и приключений. Нет, на самом деле ей хотелось секса и острых ощущений. Вот именно это она и получила. Будьте осторожны со своими желаниями — так говорили китайцы, да? Или еще: «Чтоб тебе жить в интересные времена!» Что бы там ни было, сейчас ее желания заключались только в одном: принять горячую ванну и лечь в теплую постель, а завтра она улетит домой, под крылышко к любящим и заботливым родителям, и пусть наступит такая скука, о которой можно только мечтать.

Именно в этот момент она сообразила, что у нее нет с собой ключей. Ни от дома, ни от квартиры. Она чуть не завыла от отчаяния. Ее ноги изранены, ее волосы воняют мокрой псиной, все тело ноет от боли, и несмотря на то, что желудок ее был пуст, ее тошнило. И она окоченела от холода, хотя и была закутана в мягкий кашемир.

Она могла бы пойти в полицию, но там ей будут задавать вопросы, на которые она не хотела отвечать. Могла пойти в посольство, но до него не меньше мили в обратную сторону, а она не представляла, как сделать еще хотя бы шаг, еще меньше она представляла, как возвращаться по своим следам через заснеженные улицы.

И все-таки под конец ей улыбнулась удача. Дверь, ведущая на лестницу к верхнему этажу, была не заперта, как случалось частенько. Сильвия обычно не трудилась ее запирать, а больше никто за последние несколько дней сюда не заглядывал. Войдя в темный холодный вестибюль, Хлоя затворила дверь и потянулась к выключателю, чтобы осветить себе два марша лестницы.

И отдернула руку. Стояла густая тьма, но она знала дорогу на ощупь, и незачем было привлекать внимание к своему присутствию. Крайне маловероятно, чтобы кто-нибудь выяснил, где она живет, но Бастьен слишком сильно подействовал ей на нервы. Если она поднимется в темноте, тихо, словно привидение, она сможет более или менее быть уверена, что никто не заглянет сюда вслед за ней.

Дверь в квартиру была заперта, но Сильвия всегда оставляла ключ на подоконнике в коридоре, просто на случай, если потеряет свой, что она умудрялась делать регулярно. Хлоя открыла дверь, и ее окутал холод квартиры. Сильвии не было, должно быть, она весело проводила время в объятиях своего пожилого любовника.

Хлоя заперла дверь, привалилась к ней и потихоньку перевела дух. На самом ли деле она должна была отсутствовать так долго? Две ночи, вот уже пошла третья, а Сильвия наметила себе долгий уикэнд. Ничего удивительного, что она еще не вернулась, да это, наверное, и к лучшему.

Луна заглядывала в окна мансарды, освещая загроможденное помещение достаточно, чтобы Хлоя могла передвигаться по нему без помех. Она зажгла газ, вздрагивая в пальто Бастьена, затем стала набирать ванну. Квартирка не являла собой шедевр планировки. В ней была одна спальня, которую занимала Сильвия, крохотная кухонька, еще меньшая по размеру ванная комната и заставленная вещами гостиная. Хлоя спала на полу на матрасе, доблестно отказываясь считаться с тем фактом, что в старом здании могут водиться насекомые или грызуны.

Она прикрыла дверь в комнату Сильвии и заглянула внутрь: даже в слабеньком лунном свете можно было видеть, что в комнате как будто бомба взорвалась. Сильвия, должно быть, швыряла вещи куда попало, когда собирала Хлое чемодан для волшебного уик-энда на природе. Она не обрадуется, когда узнает, что несколько ее лучших вещей пропали бесследно.

Это было ничто в сравнении с душевным состоянием Хлои. Сильвия, сколько она ее знала, могла не возвращаться неделю или даже больше, а к тому времени Хлои давно здесь не будет. Сразу по возвращении в Соединенные Штаты она вышлет деньги, чтобы покрыть свою долю квартирной платы, пока Сильвия не найдет кого-нибудь ей на замену, и вдобавок надо помочь ей возместить коллекцию дизайнерской одежды. У Хлои было очень мало денег, зато у ее родных было более чем достаточно, больше, чем они могли потратить. Они с ума сойдут от радости, что она решила вернуться домой, и наверняка вышлют Сильвии столько, что она сможет долгое время жить безбедно.

Срывая с себя рубашку и штаны Бастьена и пинком отшвыривая их в сторону, Хлоя даже не бросила взгляд в зеркало. Залезая в старомодную ванну, она напряглась в ожидании обжигающей боли, но горячая вода приняла ее в себя, точно в любящие объятия. Она погрузилась в нее, испустив стон чистого наслаждения, и закрыла глаза, ощутив, как по ее телу разливается спокойствие, впервые за все то время, что казалось ей нескончаемым кошмаром.

Но вода стала остывать, и надо было возвращаться к реальности. Хлоя выбралась из ванны, поймала уголком глаза отражение своего тела в зеркале. И застыла, потрясенно уставившись на него.

Ядовитая, жгучая зеленая дрянь сделала свою работу. Отметины, оставленные огнем и сталью, еще виднелись, но у них был такой вид, словно они нанесены много месяцев назад. На ее бедрах темнели синяки, и, когда она пригляделась, смогла различить расплывчатые отпечатки пальцев Бастьена там, где он держал ее. Бастьен. Только недоставало, чтобы эти следы остались, когда все остальное заживет.

Она завернулась в полотенце. Ее мокрые волосы были кошмаром и не позволяли ждать, пока вернется Сильвия. У нее не было выбора, кроме как взяться за это самой. Она нашла ножницы и принялась отхватывать концы прядей, роняя обрезки в раковину.

Хлоя надеялась сотворить нечто вроде тех киношных чудес, когда занудная очкастая секретарша берет маникюрные ножницы и превращает себя в очаровательного сорванца, похожего на Одри Хепберн. У нее не вышло, и она отложила ножницы, чтобы не зайти слишком далеко, — может, будет смотреться лучше, когда высохнет. Парикмахерша ее матери вскрикнет от ужаса и тут же возьмется за дело — и через несколько дней Хлоя будет выглядеть шикарно и восхитительно. Сейчас она чувствовала себя драной кошкой.

Тепло заполнило большую комнату, но воздух здесь был еще спертым, так что она приоткрыла щелочку в одном окне и принялась рыться в своих вещах, отыскивая самую теплую ночную рубашку, фланелевую бабушкину сорочку, которая всегда смешила Сильвию до колик. Сегодня ночью над ней некому было смеяться, а ей были необходимы тепло и уют мягкой окутывающей ткани.

Есть в доме было нечего, кроме хлопьев и сыра. Она съела в темноте два прессованных батончика «Витабикс», запила их стаканом вина, легла на свой тонкий матрас и укрылась пуховым одеялом. Сегодня ночью по ней могут бегать стада крыс — она даже не шевельнется. Она хотела спать, только спать, и больше ничего.

Хлоя заснула. Ей снились кошмары. Это было хуже всего — лицо Хакима нависало над ней, его тихий вкрадчивый голос вызывал больший ужас, чем мог бы вызвать приступ гнева, и он нежно водил ножом по ее телу и насмешливо уговаривал не кричать.

В ее снах он не останавливался. В ее снах она умирала, истекая кровью, Хаким одобрительно улыбался ей сверху, а Бастьен сидел в кресле, похожем на трон, женщины падали к его ногам, а он попивал виски из стакана и наблюдал.

Это еще можно было вытерпеть. Хлоя знала, что это сон, пусть и чертовски похожий на реальность, но крохотный неспящий участок мозга убеждал ее, что это всего лишь сон.

Однако сон не отступал так легко. Она больше не умирала, истекая кровью. Она лежала в белой постели, в кружевах, а Бастьен был на ней, был в ней, занимался с ней любовью с медлительной, порочной силой, и наслаждение было таким острым, что она ощутила, как содрогается ее тело даже во сне.

Ее бросало то в жар, то в холод, покрывала были слишком легки, слишком тяжелы, и она все время ощущала присутствие Бастьена, точно он заключил ее в объятия, его запах дразнил ее, когда она глубже уходила в свой сон. Она не хотела видеть эти сны, она не хотела вспоминать — хотела только тепла и темноты.

Где-то вдали церковный колокол пробил четыре часа. Ей нужно было встать и закрыть окно, но она наконец-то согрелась и могла теперь провалиться в сон. Утром, при свете дня, она сможет взглянуть в лицо реальности. В темноте она могла только прятаться.

Что-то было не так. Странно: ведь сейчас в ее жизни вообще мало что было «так», но нельзя цепляться за эти мысли, от них никакой помощи. Могут помочь только время и дневной свет.

Хлоя поерзала на своем тонком матрасе, натянула пуховое одеяло до самого подбородка и высунула из-под него руку, намереваясь достать пальто, которое забрала у Бастьена, и укрыться еще и им — еще одна защита против холода.

Но пальто не было там, куда она протянула руку — а она ведь бросила его поперек кресла.

Хлоя открыла глаза в темноте — и увидела, что сам Бастьен неподвижно сидит на полу рядом с ней, прислонясь к стене, и наблюдает за ней с полнейшим спокойствием.

Глава 13

Какое-то мгновение Хлое казалось, что она все еще спит, ее кошмар ожил, и она сказала себе, что это просто сон. Когда Бастьен заговорил, его голос был тих и спокоен во тьме.

— Ты везучая, поэтому еще живая, — негромко сказал он.

Хлоя не собиралась спорить с ним относительно своей везучести, хотя ее так и подмывало. Она лежала очень тихо, не двигаясь, надеясь, что он просто развеется в воздухе. Но он был мучительно реальным, тело его — слишком плотным и находилось слишком близко от нее.

— Как ты меня нашел? — наконец спросила она. — И как сюда вошел?

Бастьен не сдвинулся со своего места у стены. Свои длинные ноги он вытянул перед собой, скрестил, и руки его лежали на коленях.

— Я тебе говорил, что им отыскать тебя — дело пяти минут. Я справился быстрее, но пройдет совсем немного времени, и они нас схватят.

— Нас?

Он поднял голову и взглянул на нее:

— Обычно я имею привычку заканчивать то, что начал. Ты пропустила один самолет, но я посажу тебя на другой, даже если мне придется вырубить тебя, связать и переправить в багажнике. Она протянула было руку, чтобы включить свет рядом со своей постелью, но он остановил ее, поймав за запястье, и она резко отстранилась, сбив при этом лампу.

— Нам не нужен свет, — пояснил он. — Единственное, что ты сделала умного, — не зажгла свет, когда вернулась домой. Когда они придут за тобой, темнота не слишком их задержит, но ты догадалась не привлекать к себе чрезмерного внимания.

— Может, я просто выключила свет, когда легла спать?

— Я был здесь раньше, чем ты явилась. Выглядела ты, как маленькая перепуганная девочка. Я решил, что несколько часов сна тебе не повредят. Но ты украла мое пальто, и я замерз.

— Круто, — признала Хлоя. Она не спросила, где он скрывался, что видел. Сейчас она все равно не могла ничего изменить, но, если он наблюдал, как она купается в ванне, как кромсает волосы и исследует отметины на теле, это не добавит ей счастья. Лучше не знать.

Бастьен сам нашел ее вино — бутылка и бокал стояли рядом с ним на полу. Она понятия не имела, сколько времени он здесь просидел, сколько она проспала.

— Почему ты передумал? — внезапно спросила Хлоя. Закутавшись в одеяло по грудь, она отползла от него и села в углу. Потом сообразила, что ее пальцы сжимают его пальто, и уронила его.

— Передумал? — переспросил он.

— Насчет меня. Я достаточно долго общалась с месье Хакимом, а он любит поговорить, когда мучает людей. Если бы не ты, он бы и не узнал, что я искала в Интернете. У него и мысли не было, что я не такая, какой представляюсь.

— Не такая, какой представляешься? А какая? — Он не ждал от нее ответа. — Как только Хаким решил не доверять тебе, я уже ничего не мог сделать, ничего не мог предотвратить. То, что я показал ему твои неуклюжие попытки рыться в Сети, только ускорило дело.

— Так что же заставило тебя передумать и спасти меня?

— Я не передумал.

Хлое стало холодно. Очень холодно. Но она не потянулась за его пальто.

— Тогда зачем ты туда пришел? Просто посмотреть?

Он пожал плечами:

— Меня удивило, что ты была еще жива. Хаким, должно быть, больше обычного получал удовольствие, потому что едва притронулся к тебе.

— Едва притронулся? — Хлоя почти кричала, и он метнулся к ней стремительным расплывчатым пятном во тьме, его рука зажала ее рот и придавила к стене, заставив умолкнуть. Бастьен уже прижимал ее к стене не так давно, и она не знала, что он сейчас собирается сделать.

— Не повышай голоса, — предостерег он, глядя ей прямо в глаза. — Попытайся не быть такой дурой, какую стараешься изобразить.

Он убрал руку, и Хлоя глядела на него, не произнося ни слова. Ждала, что он коснется ее. Вот сейчас поцелует ее, а она не уверена, что знает, как на это ответить.

Но он ее не поцеловал. Он отодвинулся и опять уселся на пол в нескольких футах от нее.

— Я пришел к Хакиму по другому поводу, увидел, что ты еще жива, и убил его, потому что мне так захотелось.

— Потому что так захотелось?!

Он пожал плечами. Это было так по-французски, и все же она не верила, что он француз.

— И тем самым, видимо, приблизил собственную смерть. По сути, меня уже давно ожидает расплата, и то, что я тебя оттуда вытащил, только ускорило ход событий. Видит бог, когда ты сегодня ушла, я должен был просто оставить тебя в покое, но ты разозлила меня. Если уж я влез в такое дерьмо, ты могла бы, по крайней мере, делать то, что я говорю.

— Я никогда не была особенно послушной. Я не оказалась бы здесь, в Париже, если бы не привыкла делать то, что хочу.

— Мне плевать, чего ты хочешь. Ты улетишь в Штаты и там останешься. Ты меня поняла?

К этому времени Хлоя хотела этого больше всего на свете, но какой-то сидевший в ней дьявол побуждал ее протестовать.

— А если я откажусь?

— Тогда я перережу тебе глотку и оставлю здесь — к стыду своему, поскольку уже влез в слишком большие неприятности. Та дрянь, которой я намазал твои раны, очень дорого стоит, и я не стал бы попусту тратить ее на тебя, если бы знал, что мне предстоит прикончить тебя всего лишь несколько часов спустя. Но это меня не остановит. Ты — обуза, расходы и опасность, и я, наверное, не должен был останавливать Хакима, но, поскольку сделал это, могу с тем же успехом сам довести дело до конца. Тебе решать. Хочешь умереть прямо сейчас и покончить с этим? Или предпочтешь вернуться к своей семье и нормальной жизни?

Бастьен так по-деловому говорил о жизни и смерти, что у Хлои не возникло ни малейшего сомнения в том, что он в точности выполнит свои обещания. Она смогла лишь заглянуть в его темные пустые глаза.

— Как я могу поверить, что ты сможешь меня защитить?

— Никак. В этой жизни никто никому ничего не гарантирует. Ты определенно получишь больше шансов, если будешь со мной, а не сама по себе. Но если я потерплю неудачу, могу обещать тебе, что сам убью тебя, прежде чем ты попадешь и руки кого-нибудь хуже Хакима. Я же сделаю это быстро и безболезненно.

Хлоя проглотила комок в горле.

— Бывает кто-то хуже Хакима?

— На самом деле лучшими специалистами по пыткам и допросам обычно бывают женщины. Ничего удивительного в этом нет.

Она уставилась на него во тьме:

— Черт возьми, да кто ты такой?

Его холодная усмешка мало обнадеживала.

— Ты больше не считаешь меня торговцем оружием из Марселя? Помнится, ты довольно долго в это верила.

— Так кто же ты? Бастьен Туссен — это настоящее твое имя?

— Я что, кажусь тебе праведником? А, Хлоя? Незачем тебе знать, кто я на самом деле. Достаточно сказать, что я участвую в международной операции, о которой знает всего лишь несколько человек, но лучше бы и они не знали. Просто молчи и делай, что я говорю.

Она смотрела на него, а в желудке ее стоял холодный болезненный ком.

— Ты можешь сказать мне одну вещь? Ты на стороне хороших парней или плохих?

— Поверь мне, — утомленно ответил он, — особой разницы между ними нет. Нам нужно выбраться отсюда до рассвета. Выпутывайся из этого своего сексуального наряда и надень что-нибудь нормальное. Только американцы умудряются засыпать в таком снаряжении.

Она посмотрела на свою ночную сорочку из мягкой фланели.

— Мне что, надо было надеть кружевное неглиже, когда я замерзла до полусмерти? Ты насмотрелся дрянных фильмов.

— Я не смотрю никаких фильмов.

Хлоя сползла с матраса, стараясь держаться как можно дальше от Бастьена. Это не имело смысла — он, похоже, вообще не собирался ее касаться. Она держала свою одежду в ящике у окна. Поднявшись с пола, она вытащила оттуда чистое белье, джинсы и теплую рубашку. Она направилась было к ванной, но ее остановил его голос:

— Куда это ты?

— В ванную. Я собираюсь пописать, а потом я собираюсь там переодеться, если ты не возражаешь.

— Хлоя, мне неинтересно разглядывать твое голое тело.

Бастьен уже и так это ясно показал, но его спокойное заявление стало последней каплей. Хлоя в гневе швырнула одежду на ближайший стул и рывком стащила через голову ночную рубашку, услышав треск рвущейся ткани. Рубашку она бросила на Бастьена, затем схватила одежду и отправилась в ванную, отсвечивая наготой в лунном сиянии.

В последнюю минуту она сумела остановить себя и не хлопнуть дверью, как ей того ни хотелось. Хотелось все же не настолько, чтобы умирать из-за этого, и уж точно не настолько, чтобы заставить его сорваться с насиженного места на полу и опять ее скрутить. Бастьен не мог бы высказаться яснее: он использовал секс для одной-единственной цели — для сбора информации. Теперь, когда он знает все, что ему требовалось знать, Хлоя ему больше не нужна.

Ей хотелось встать под душ, но это было бы уж слишком. Она воспользовалась туалетом, потом быстро оделась. Ее подстриженные волосы высохли в беспорядке и выглядели лучше, чем она опасалась, но были весьма далеки от голливудских образцов. Впрочем, он ведь не ходит в кино. Да и пусть думает что угодно, это вообще не имеет значения, поскольку она ему неинтересна. И слава богу.

Ей следует исполнять все, что он скажет. Она должна быть тихой, покорной — все, что угодно, лишь бы убраться к чертям поскорее из этой Франции. Она не будет в безопасности, пока не уберется отсюда, но, даже несмотря на те жуткие часы, что провела с Хакимом, она не могла по-настоящему поверить, что над ней нависла такая страшная опасность. Нет, самое важное — убежать как можно дальше от ее таинственного спутника и не опасаться, что он объявится вновь как раз тогда, когда она поверит, что наконец спаслась.

Бастьен поймал рубашку одной рукой, наблюдая, как Хлоя шествует по комнате. Ее тело белело в лунном свете, и он разглядел, что мазь сделала свою работу.

Удивительно, но его почти что разобрал смех. Она выглядела такой оскорбленной и понятия не имела, насколько на самом деле очаровательна. Ему ничего так не хотелось, как сорвать с себя одежду и оказаться вместе с ней под одеялом, забыться в ее теле, во тьме. Он устал. Как же он устал!

Но он сохранял дистанцию, даже когда прочитал в глазах Хлои, что может ее получить. Он зарылся лицом в мягкую фланель, вдыхая запах ее тела, ее душистого мыла, ее кожи. Она понятия не имела, каким эротичным было прикосновение мягкой бесформенной фланели, обнимавшей гибкое сексуальное тело. И он не собирался ей об этом говорить.

Если бы у него в душе сохранились еще какие-то нежные чувства, он оставил бы себе эту рубашку в качестве сувенира, чтобы вспоминать о Хлое впоследствии. Она не походила ни на кого, с кем он имел дело прежде, — уязвимая, рассерженная и удивительно храбрая. Впрочем, ему не нужна была рубашка, чтобы помнить о ней все то время, которое ему осталось прожить. Вряд ли долгое.

Хлоя порвала рубашку, когда стаскивала ее с себя, — он этого не заметил, потому что слишком занят был тем, что исподтишка восхищался ее прекрасным телом. Ткань была ношеной и разошлась от рывка, из нее был выдран клок. Хлоя не заметила. У нее не будет возможности собрать перед уходом хоть какие-нибудь вещи, но этот кусочек ткани он спрятал к себе в карман. И как раз в этот момент Хлоя вышла из ванной, все такая же рассерженная, как вошла, но — увы — одетая.

Ничто так не выводит из себя женщину, как если сказать ей, что ты ее не хочешь, подумал Бастьен. Он не мог допустить, чтобы Хлоя питала неоправданные надежды. Секс, который случился между ними, был именно сексом и ничем больше — коротким, яростным, даже грубым. Она принадлежала к числу чудесных девушек, созданных для нежных любовников. А не для того, чтобы скитаться по миру на пару с убийцей, спасая свою жизнь.

Он только сейчас мысленно назвал себя так, но это слово как нельзя более подходило ему. Он убивал, спасая свою жизнь, убивал хладнокровно, убивал как террорист и убивал в настоящих сражениях Он убивал и женщин, и мужчин и молил Бога, чтобы ему не пришлось убить Хлою. Но если придется, он это сделает.

Может быть, если дойдет до этого, он скажет ей все, прежде чем она умрет. Он может убить ее очень быстро, так что она едва ли осознает, что с ней происходит, но, прежде чем вонзить нож ей в сердце, он может сказать ей правду. По крайней мере, она умрет, удовлетворив самолюбие.

Нет, нельзя опережать события. Если он будет вынужден убить ее — это провал. А он не из тех, кто смиряется перед возможностью провала. Пока они способны держаться на ногах, они будут уходить от погони. А чтобы они держались на ногах, он не должен протягивать к ней руки.

— У тебя есть свое пальто, или придется оставить тебе мое?

— Мое осталось в замке. Я могу позаимствовать одно у Сильвии — все равно уже загубила несколько лучших ее платьев. — Хлоя села в кресло и принялась натягивать носки и обуваться. Не было необходимости говорить ей, чтобы надевала удобную обувь, — ее ботинки, хорошо разношенные и на низких каблуках, выглядели прочными. При необходимости она могла в них даже бегать.

Прежде он не видел ее в джинсах и свитере. Она выглядела даже еще более по-американски — и стала еще более желанной. Она поднялась, открыла дверь в спальню, и он почувствовал знакомый запах раньше ее.

Он попытался опередить ее, но за ту секунду, что понадобилась ему, чтобы вскочить с пола, она уже вошла внутрь. Комната была темнее прочих помещений, несмотря на то что небо за окном уже посерело перед рассветом, и она не могла бы ничего разглядеть. Если бы машинально не включила свет.

Рука Бастьена уже дотянулась до Хлои, и он рванул ее за дверь, но недостаточно быстро, чтобы она не увидела тело женщины, лежащей на полу. Должно быть, та была мертва не более нескольких часов, вероятно, умерла незадолго до того, как Хлоя вернулась домой. Если бы она пролежала дольше, запах был бы ощутимее.

Бастьен обхватил Хлою, зажал ей рот ладонью, чтобы заглушить крик, и выволок из комнаты, пинком захлопнув позади себя дверь и тем самым отделив их от трупа. Но запах уже наполнил комнату, и им пришлось выбежать как можно быстрее.

Хлою рвало, и он не мог в этом ее упрекать, но не мог себе позволить и джентльменских манер. Он вошел сюда обходным путем, через крыши и окно склада, и тем же путем отсюда выйдет, прихватив с собой Хлою, если перекинет ее через плечо и унесет.

Она больше не пыталась кричать, и он перестал зажимать ей рот на то время, что понадобилось ему, чтобы схватить с постели пальто, вытолкать Хлою из комнаты и закрыть за ними дверь.

И они устремились в ледяной рассвет парижских улиц, неся на себе запах смерти.

Глава 14

Хлоя пребывала в шоке — это стало первой за долгое время удачей Бастьена. Она перешла предел, за которым не могла уже ни говорить, ни протестовать, вообще ничего не могла, кроме как следовать за ним в слепом повиновении. Он сделал довольно долгую задержку, чтобы укутать ее в свое пальто, а затем двинулся в путь, крепко вцепившись в ее безвольную руку. Если он ее отпустит, она, вполне вероятно, просто останется стоять посреди улицы, пока они ее не найдут.

Бастьен шел быстро, заворачивая в переулки, путая следы. Какого черта они убили ту девушку, но не пришли потом за ними? Может быть, произошла ошибка — если они послали несведущего человека, он мог подумать, что это и есть Хлоя. Или могли убить ее из предосторожности, потом отправились искать их и каким-то образом потеряли друг друга в ночи.

Последнее было совсем уж маловероятно — он не верил в такие счастливые случайности. Шестое чувство говорило ему, что никто не следовал за ними, когда он вел Хлою по озаренным рассветом улицам. Может, они подумали, что он сам за нее взялся.

Бедная маленькая американская дурочка, втянутая в игру, которая была ей не по силам. Ее хотели заполучить обе стороны, и он достаточно хорошо знал собственную организацию, чтобы понимать, зачем именно она нужна обеим сторонам. Она была лишней — она видела слишком много, и чем скорее от нее избавятся, тем лучше.

Движение на дорогах становилось оживленнее, над крышами показалось солнце, когда Хлоя вдруг застыла на месте. Бастьен знал, что с ней происходит, и придерживал ее, когда ее вытошнило на мостовую. Тело ее соседки не было первым увиденным ею трупом — он ведь убил при ней Хакима.

Но то, что она испытала у Хакима, выбило ее из реальности. А потом у нее было достаточно времени, чтобы восстановить душевное равновесие, начать воспринимать окружающий мир, и вид тела жестоко убитой подруги должен был ударить ее по нервам с полной силой.

Хлоя выбилась из сил, и он протянул ей носовой платок, чтобы вытереть лицо, а сам стал ловить такси. Одна машина подоспела довольно быстро — несмотря на раннее время суток, опасный район и очевидный непорядок с Хлоей. Парижские таксисты были вышколены. Они могли оценить стоимость одежды клиента за квартал, чтобы знать, стоит ли ради него останавливаться.

Он усадил ее в салон и влез вслед за ней, обняв и прижав головой к своему плечу. Чем меньше людей ее увидят, тем меньше для нее опасности.

— Куда едем, месье?

Бастьен назвал адрес в пятнадцатом округе и откинулся на спинку сиденья. Водитель тронулся с места, с легкостью профессионала встраиваясь в поток машин, которых становилось все больше, но Бастьен видел, что он поглядывает в зеркало заднего вида.

— Ваша подружка малость перебрала? — поинтересовался он. — Не хочется, чтоб она заблевала мне сиденья.

Вполне законное беспокойство, подумал Бастьен.

— Ее только вытошнило. И мне она не подружка, а жена. Третий месяц беременности тяжело переносит.

Он почувствовал, как Хлоя вздрогнула в его объятиях, но только крепче прижал ладонью ее затылок и удержал на месте.

Водитель понимающе кивнул:

— Да, это самое паршивое время. Не волнуйтесь, мадам, оно скоро кончится. У моей жены первые три месяца ничего в желудке не держится, а потом как начинает есть, так остановиться не может. У нас четверо детей, и всякий раз история повторяется. У вас первый?

Слишком много вопросов, подумал Бастьен.

— Да, — ответил он. — Что посоветуете?

Это сработало как спусковой крючок, и в течение следующих десяти минут Бастьен слушал лекцию обо всем подряд, начиная с пищевых пристрастий беременной женщины и кончая наилучшими позициями для секса, когда жена достигнет размеров водяного буйвола. Он слушал вполуха, вставлял уместные замечания и ощущал, как Хлоя опять вяло обвисает в его руках.

По адресу, который он назвал, находился современный многоэтажный дом с подземным гаражом — несколько лет назад он провел здесь пару недель с очаровательной моделью из Эфиопии. То был последний раз на его памяти, когда у него не было никакого задания. Она была горячей, страстной и изобретательной в сексе, и он ее просто обожал. Но сейчас не мог вспомнить даже ее имени.

— Могу я попросить завезти нас в гараж? — обратился к водителю Бастьен. — Там есть лифт, и я смогу гораздо быстрее довести жену до постели.

— Конечно, месье. — Бедняга ничего не заподозрил. Он заехал под здание, в тускло освещенный подземный гараж, и подогнал машину к самому лифту. Он даже вышел из такси, чтобы помочь Бастьену управиться с непослушным телом Хлои. Он так и не понял, что его ударило.

Разумнее всего было его убить. Перерезать горло и оставить в закутке за лифтом, где его не найдут по крайней мере несколько дней. К тому времени Хлои давно здесь не будет, а самому Бастьену плевать.

Но в последнюю секунду Бастьен вспомнил четверых детей и жену размером с водяного буйвола, и ни с того ни с сего на него напал приступ сентиментальности. Должно быть, просто из чувства противоречия — его долго превращали в человека, который убивает, не испытывая угрызений совести, а тут он хотел сделать прямо противоположное тому, чему его учили.

У таксиста в багажнике нашелся рулон клейкой ленты, и это спасло ему жизнь. Бастьен туго, но аккуратно спеленал его, запихнув ему в рот его же собственный носовой платок перед тем, как его заклеить. Рано или поздно его найдут — Бастьен прикинул, что у них есть самое большее шесть часов, скорее даже меньше. Хлоя все еще неподвижно сидела на заднем сиденье машины, и он оставил ее там, захлопнув дверь и перебравшись на водительское место. Он включил сигнал «еду в парк» и вырулил навстречу рассвету — таксист, возвращающийся домой после долгой рабочей ночи.

Жаль, что он не убил водителя, — это дало бы им верных двенадцать часов, прежде чем жена заявит о его исчезновении. Может, даже больше. Исчезновение какого-то таксиста парижский полицейский департамент вряд ли будет расследовать с чрезмерной старательностью. Там, скорее всего, решат, что он сбежал с подружкой и рано или поздно вернется к разгневанной жене.

Еще один признак того, что он пережил свою полезность, подумал Бастьен. Милосердие было слабостью, которую агент не мог себе позволить. Он бросил взгляд на заднее сиденье. Хлоя сидела, плотно закутавшись в его пальто, и бессмысленно смотрела перед собой широко открытыми глазами. Рано или поздно шок ее отпустит, и она забьется в истерике. Ему нужно спрятать ее где-нибудь до того, как это произойдет.

До вечера он не мог посадить ее на самолет. Какое-то время всерьез рассматривал возможность отправить ее из какого-нибудь меньшего аэропорта, вроде турского, но затем ее отверг. Они будут прочесывать все аэропорты, так что он остановился на аэропорте имени Шарля де Голля, где у него было несколько контактов, о которых не знали даже Томасон со товарищи.

Нужный дом он нашел достаточно легко, хотя и потратил минут двадцать, описывая круги вокруг него, чтобы оторваться от возможной слежки. Это место перестали использовать два года назад, когда оно было безнадежно скомпрометировано, и к тому времени, как Комитет о нем вспомнит и наконец проверит, они, скорее всего, прочешут множество действующих конспиративных квартир. А это означает, что Бастьен и Хлоя получат еще несколько драгоценных часов.

Насколько он мог определить, никто за ними не следил. Это был большой старый дом на дальней окраине Парижа, заброшенный с пятидесятых годов. Он стоял в границах чьего-то частного землевладения, и было странно, что никто не стремился выяснить, чья на самом деле это земля. На бумаге она принадлежала родным старой дамы, чьи права на имущество находились в столь запутанном состоянии, что распутать их не было никакой возможности. В действительности же это был дом одного коллаборанта, и чердаки его были набиты трофейными сокровищами. Эти сокровища стали частью военного бюджета Комитета — тех, кому на самом деле принадлежали бесценные произведения искусства и драгоценности, уже не было в живых, и пользоваться ими они не могли.

А еще в нем была оборудована тайная комната, в которой три недели скрывался предыдущий владелец, пока союзники освобождали Париж. Сам Бастьен пробыл здесь несколько дней и знал, что именно такое защищенное убежище ему сейчас и требуется. За последние несколько дней он спал очень мало, и ему нужно было поспать часок-другой, прежде чем его мозг опять сможет функционировать. Прежде чем он сможет принимать правильные решения вместо того, чтобы глупо поддаваться чувствам.

Он свернул в узкий переулок, который подходил к зданию с тыла, закрыл за машиной покосившиеся деревянные ворота и поставил ее поближе к каким-то кустам, надеясь, что это поможет обмануть наблюдение с воздуха. Ему нужно было всего лишь несколько часов.

Хлоя, которую он стащил с заднего сиденья, двигалась как автомат. Это было бы прекрасно, если бы он мог быть уверен в том, что она в течение нескольких следующих часов не выйдет из этого состояния, но ему и так уже повезло больше, чем он мог надеяться. Он провел ее в пустующее здание, помог подняться по замусоренной лестнице мимо разбитых окон и брошенной мебели на три этажа и завел на пустой чердак. Ее оцепенение сохранялось до тех пор, пока он не нажал кнопку, спрятанную в стенке старого дымохода, и скрытая дверь скользнула в сторону, открыв маленькую комнатку.

Бастьен не был готов к такой реакции. Она разом перешла от вялой покорности к полнейшей панике, забилась в его руках, попыталась вырваться, завизжала…

Есть множество способов заставить человека замолчать, точнее, потерять сознание. Если бы он сообразил, что она вот-вот сорвется, сделал бы это более мягко, но сейчас у него не было выбора — он ударил ее, точно рассчитав силу, и сознание покинуло обмякшее тело.

Бастьен подхватил Хлою, не дав упасть, втащил в крохотную комнатку и закрыл за собой дверь. Они оказались заперты во тьме, но он хорошо ориентировался в этом пространстве. В остальных помещениях дома электричества не было, но техническое оборудование этой комнаты было превосходным. Он не собирался это проверять — он вообще не собирался делать ничего, что могло бы сигнализировать об их присутствии. Он дотащил Хлою до кровати, стоящей у стены, и уложил ее там, закутав своим пальто. Здесь было только одно окно над головой, но оно было задернуто черной тканью, через которую не проникал ни единый луч света.

Сознание вернется к ней не раньше чем через час, может, еще позже. Он взглянул на свои часы, на которых светились цифры — единственный свет в чернильной тьме. Было всего около восьми утра, и он не спал сорок восемь часов. Не было смысла добираться до аэропорта в течение следующих двенадцати часов, а между тем даже один час сна существенно исправил бы положение.

Кровать была слишком узкой, а он не собирался делать ничего такого, что могло бы потревожить Хлою. Ему приходилось спать и в худших условиях, он был тренированным человеком. Он взял с постели одно из тонких шерстяных одеял, укрыл Хлою вторым, а сам растянулся на твердом деревянном полу. Его тело ныло — он чувствовал себя старше своих тридцати двух лет. Работа на Комитет — это игра для молодых, на ней выматываешься как собака и раньше времени становишься стариком.

Он закрыл глаза и пожелал себе заснуть немедленно. Но как его дух боролся против Комитета, так и его тело сопротивлялось его командам. Он лежал минут пять, уставившись во тьму, слушая шелест дыхания Хлои, и не мог понять, что же такое, черт его дери, он творит.

А потом заснул.

Она была в ловушке. Задыхалась в непроницаемой тьме, тяжесть придавливала ее, отнимала у нее зрение, отбирала дыхание, тьма и запах крови заполонили все вокруг, и она увидела Сильвию, лежащую в багровой луже, с перерезанным горлом, с открытыми невидящими глазами, в любимом платье, заскорузлом от пропитавшей его крови. Сильвия пришла бы в ярость. Она бы хотела, чтобы ее похоронили в этом платье, она его так любила. Он перерезал ей горло — этот человек перерезал ей горло, — тот самый человек, который сказал, что убьет ее? А она позволила ему забрать ее с собой, как дура, в эту слепую тьму, в которой невозможно видеть, невозможно думать, невозможно дышать, можно только открыть рот и крикнуть…

Он поймал ее, когда она стремительно соскочила с кровати, и его руки железным обручем обхватили ее тело. Она боролась с ним как сумасшедшая, одна-одинешенька во тьме, а на нее навалились смерть и кровь, но он был сильнее, намного сильнее. Он зажал ей рот ладонью, не давая кричать, а она укусила его изо всех сил, глубоко вонзив зубы, так что почувствовала вкус крови во рту, но он не отдернул руку.

— Если ты не угомонишься, придется сломать тебе шею, — прошипел Бастьен ей в самое ухо, плотно прижимая к себе. — Я чертовски устал с тобой возиться.

Хлоя продолжала сопротивляться, хотя уже не так яростно, и он убрал ладонь от ее рта, чтобы она смогла говорить. Ей едва удалось выдавить из себя несколько слов.

— Не могу… дышать… — прошептала она. — Слишком… темно. Не могу… выдержать. Пожалуйста… — Она не знала, о чем просит, понятия не имела, чем он на это ответит, добром или злом, — но он внезапно рывком подтащил ее к себе, и вот они уже стоят вдвоем на узкой кровати, он поднимает руку над головой, и тьма разом отступает, потому что он открыл окно в низкой крыше.

Воздух был морозным, свежим и чистым, и Хлоя набирала его полные легкие, жадно пила, точно воду в пустыне. Постепенно ее панически бьющееся сердце утихомиривалось, ее дыхание обретало подобие нормального, и ее взгляду предстало холодное зимнее рассветное небо над крышами Парижа, как первый знак возвращающегося спокойствия.

Она прислонилась к Бастьену, который ее поддерживал, и позволила страху и напряжению отпустить ее тело.

— Если ты так устал со мной возиться, почему просто не оставишь меня в покое?

Бастьен не ответил Он повернул ее к себе и взглянул ей в глаза.

— Как давно ты страдаешь клаустрофобией? — спросил он. — Всю жизнь? Ты не производишь на меня впечатления невротички.

— С восьми лет. Мы приобрели большой участок земли в Северной Каролине, и в него входила заброшенная шахта, где любили играть мои старшие братья. Они не знали, что я тайком пробралась за ними туда и там потерялась. Меня нашли только на следующее утро. С тех пор я не могу выносить темных замкнутых помещений. — Слова вытекали из нее потоком, и она никак не могла их остановить.

Он ничего не сказал. Воздух был ледяным — она видела перед собой парок от собственного дыхания, видела, как обращается в туман его дыхание, как они смешиваются между собой, прежде чем рассеяться под утренним солнцем. Ее все еще укутывало его пальто, но даже сквозь слои ткани она ощущала силу и властность, исходившие от его худощавого ладного тела.

И тут силы оставили ее, и она обмякла. Бастьен осторожно уложил ее на постель и потянулся к защелке, намереваясь закрыть затянутое черным окно.

— Пожалуйста, не закрывай, — прошептала она — Мне кажется, я опять не выдержу темноты.

— Замерзнешь, — предостерег он ее.

— Я переживу.

Он оставил в окне приоткрытую щелочку, через которую в комнату едва проникал тонкии луч света и влетали редкие хлопья снега, а потом опустился на колени на кровать рядом с ней.

— Дело в том, — пробормотал он, — что на тебе мое пальто. В этой комнате всегда холодно, но, если открыть окно, тут будет мороз.

Она попыталась сесть и стащить с себя его теплое пальто, но он с пугающей ловкостью опрокинул ее обратно на постель. А потом сам пристроился рядом с ней на узкой кровати, укрыл себя и ее тонким шерстяным одеялом, повернулся на бок, обнял ее и прижал спиной к своей груди. Тепло его тела чувствовалось даже сквозь пальто.

— Я отдам тебе пальто, — еле слышно предложила она. Ей не нравилось, что он придвинулся так близко.

— К черту пальто. Просто заткнись и дай мне поспать несколько часов. Мы можем поспорить об этом, когда я проснусь.

— А что, если меня здесь не будет, когда ты проснешься?

— Ты здесь будешь. Если попытаешься отсюда сбежать, я тебя пристрелю. Я сплю очень чутко, а настроение у меня скверное. Советую тебе тоже поспать.

Хлоя отвернулась и уткнулась лицом в старый матрас. Скула ее ныла, но Хаким ведь не трогал ее лицо. Не успел до него добраться. Потом она вдруг вспомнила:

— Ты меня ударил!

— И ударю опять, если не прекратишь скулить, — сонным голосом отозвался Бастьен. — Я этим спас твою жизнь. Ты устроила бы тарарам, и кто-нибудь мог нечаянно нас услышать.

— Тогда зачем делать это опять?

— Чтобы вместо этого не убить тебя, — ответил он тем не терпящим возражений тоном, который доводил ее до бешенства. — А теперь замолчи и дай мне поспать.

Разумеется, у нее не было никакой возможности сдвинуть его с места, и любые попытки, вероятно, закончились бы тем, что он опять вырубил бы ее, а то и сделал что похуже. Хлоя стиснула зубы и сосредоточила взгляд на тоненьком лучике света, который каким-то образом помогал ей дышать. Пока она способна дышать — она может выжить. То, что она видела и слышала за последнее время, было настолько ужасно, что просто ускользало от понимания. Если она позволит себе почувствовать хоть что-то, кроме этого странного пугающего оцепенения, она начнет кричать, и ничто ее не остановит, разве что Бастьен, как он и обещал, свернет ей шею. Она замерзла снаружи и изнутри, замерзла и окоченела, и все, что ей оставалось, — попытаться выжить. Она еще раз глубоко вздохнула — и без всякого предупреждения перед глазами ее явилось тело Сильвии, и застывшая корка, скрывавшая сознание, пошла трещинами.

Картина промелькнула лишь на мгновение, но эта краткая вспышка все разгоралась и разгоралась в ее мозгу. Кто-то перерезал ей горло так основательно, что Хлоя увидела в разрезе кость. Кровь на полу была густой и вязкой, широко открытые глаза убитой пристально уставились в никуда. И это было хуже всего. Сильвия невидящим взором смотрела на мир, который от нее отвернулся, и это была вина Хлои. Именно она должна была умереть, не Сильвия. Сильвия, чьей единственной ошибкой было то, что она слишком любила жизнь: любила хорошо проводить рабочий уик-энд за городом.

Сильвия не сунула бы свой нос куда не следовало. Она охотно отправилась бы в постель с Бастьеном, поработала переводчицей и вернулась домой, не задавая ненужных вопросов. У нее всегда был талант не обращать внимания на вопиющие несообразности, но она все равно умерла, потому что ее подруга не умела держаться подальше от того, что ее не касалось.

— Перестань об этом думать, — сонным шепотом выдохнул Бастьен в самое ее ухо. — Ты уже ничего не можешь изменить, а растравлять себя — только хуже делать.

— Это была моя вина.

— Чушь несешь. — Тихий усталый голос придавал словам странный оттенок. — Ты ее не убивала. Ты даже никого не приводила к квартире — она была мертва до того, как ты туда вошла. Одно радует — она умерла быстро.

— Если бы я не взялась за эту работу…

— «Если» — это пустая трата времени. Оставь ее. Ты сможешь погоревать о ней потом, когда будешь в безопасности у себя дома.

— Но…

Он закрыл ей рот ладонью, заглушая ее последний протест.

— Давай поспи, Хлоя. Самое лучшее, что ты можешь сделать для своей подруги, — это выжить. Не дай им погубить и тебя. А чтобы с этим справиться, ты должна поспать. И я должен поспать. Хватит.

Он прижимал ее к своему телу, и она не могла обернуться, чтобы увидеть его лицо. Тогда она стала смотреть вверх, в узкую светлую щель, в серое холодное небо Парижа. Несколько случайных снежинок влетели в комнату и упали на черное кашемировое пальто, ставшее почти что ее второй кожей. Упали, растаяли, исчезли. И Хлоя заснула.

Глава 15

Хлоя не знала точно, что ее разбудило. Она лежала на постели одна, в холоде, но той плотной удушливой тьмы уже не было. Рядом с ней на матрасе лежал маленький фонарик, крохотный маячок светил во тьме.

Она медленно приподнялась и села. Все тело ее ныло, в желудке стоял ком, голова раскалывалась от боли. Ее лучшую подругу из-за нее убили, она бежала, спасая свою жизнь, и ей не к кому было обратиться за помощью, кроме таинственного киллера.

Но она была жива. Она чувствовала это с мучительно острой несомненностью, несмотря на всю вину и страх, что терзали ее. Теперь спрашивается: что ей делать дальше? И куда исчез Бастьен?

Конечно, всегда оставалась возможность, что он наконец ее бросил. Завел в этот пустующий дом, затащил в крохотный чулан и запер там, чтобы она медленно умирала от голода.

Но здесь было окно, ведущее на крышу, и она могла выкарабкаться. И зачем бы ему столько таскать ее за собой, если он хотел ее смерти?

Если дело было только в том, чтобы спрятать ее тело, тогда он не оставил бы ее здесь ждать смерти от голода, чтобы она кричала или чтобы разбилась о мостовую, упав при попытке побега. Он убил бы ее быстро и безболезненно. По крайней мере, это он обещал ей, и ее это успокаивало. Это была болезненная, извращенная реакция, но ей уже было плевать на мысли и чувства обыкновенного человека. Все свелось к предельному минимуму — выжить. После того как она увидела труп Сильвии, у нее уже не осталось сомнений. Единственное, что могло помочь ей выжить, — это Бастьен, и больше она не будет ему сопротивляться. По сути, она ведь действительно обрадуется, когда он вновь появится в крохотной комнатушке, из которой ей не было выхода. Полное безумие. Она не собиралась говорить ему об этом.

Она заползла в угол кровати, потуже закуталась в его пальто, а сверху еще натянула вытертое одеяло. Ей хотелось есть, и, поняв это, она испугалась. Когда ее племянник погиб в автомобильной катастрофе, она не могла есть несколько дней — самый вид пищи вызывал у нее приступ тошноты. Но теперь, даже памятуя об изувеченном теле Сильвии, она страдала от голода.

Должно быть, так работает инстинкт самосохранения, догадалась она. Это не мешает ей чувствовать себя совершенной идиоткой, но так уж оно есть, что ж поделать. Она хотела выжить, и для этого ей нужны были силы. А чтобы быть сильной, нужно питаться. Все просто.

Да где же Бастьен, черт его подери?! По крайней мере, он хоть свет ей оставил. Она бы тут визжала и лезла на стены, если бы проснулась одна в полной темноте.

Он был прав, она не невротичка. Она и вправду думала, что избавилась от этой фобии давным-давно. По крайней мере, у нее не вызывали страха знакомые помещения, лифтовые кабины или темные подвалы.

И опять виновата была именно она. Ей было восемь лет, она таскалась за старшими братьями, постоянно пытаясь повторять за ними все, что они делают, отказываясь признавать, что она слабее. Входить в шахты было запрещено даже старшим братьям, но ни один уважающий себя подросток не станет обращать внимания, когда его предупреждают об опасности. Однако они догадались не вовлекать свою младшую сестру в рискованную авантюру, так что, когда она прокралась вслед за ними, это был ее собственный выбор. Достаточно было один раз свернуть не туда — и она потеряла их в путанице проходов глубоко под землей.

Они не знали, что она следует за ними, и еще несколько часов никто не подозревал, что она пропала. Ее фонарик погас, и она оказалась в полнейшей тьме в самой сердцевине горы Миллера, где время утратило смысл, а из каждого угла к ней подползали чудовища. К тому времени, как на нее наткнулась поисковая партия, она провела во тьме около девятнадцати часов, и еще две недели после этого ужаса она не могла говорить.

Ее отец обыкновенно шутил, что именно после этого она начала болтать без передышки. Ее родственники были здравомыслящими людьми, которые, не мешкая, отвезли ее к лучшим врачам, и к тому времени, когда исполнилось двенадцать, ей больше не нужен был свет, чтобы заснуть. К пятнадцати годам она опять могла спускаться в подвал, а ко времени окончания колледжа думала, что все осталось позади. До прошлой ночи.

Наверное, просто навалились все ужасы сразу, нот и вернулось вдруг забытое ощущение слабости и беспомощности. Хлоя неохотно признала это, так же как признала, что нуждается в помощи Бастьена. И даже могла бы сказать ему об этом, если эта тощая задница наконец здесь появится.

Справедливости ради, задница у него вовсе не тощая. Вчера в квартире она хорошо рассмотрела его тело, хотелось ей того или нет. Он был высоким, худощавым, хорошо сложенным и мускулистым.

Но она не собиралась представлять себе его, хотя ей и вправду не мешало бы отвлечься. Но честное слово, куда приятнее думать о том, что она заперта, как в ловушке, в крохотной комнатке, а стая чудовищ гоняется за ней, чтобы убить, чем думать о том, как выглядит Бастьен Туссен, или кто он там на самом деле, в обнаженном виде. Она даже не услышала его приближения. То ли в комнате была хорошая звукоизоляция, то ли он просто умел быть бесшумным, но она сидела на кровати, скрестив ноги и неподвижно уставившись на тонкий луч фонаря и пытаясь не думать о нем, когда дверь вдруг скользнула в сторону, и вот он уже стоит посреди комнаты.

— Все в порядке? — спросил он, когда дверь плотно закрылась за его спиной.

Она сделала глубокий вдох и попыталась говорить равнодушно.

— Со мной все в порядке. Понятия не имею, сколько сейчас времени, но разве нам не пора ехать в аэропорт?

Бастьен ничего не сказал и шагнул в сторону. Она увидела огонек, и мгновение спустя он зажег свечи. Она даже не знала, что они здесь есть.

— Не надейся, что улетишь сегодня вечером.

У нее свело живот.

— Почему?

— Аэропорт закрыт. Почти весь Париж закрыт, если на то пошло. Сильный снегопад. Вот почему стало можно зажечь свечи. Снег… — Он не договорил.

— Я поняла. Снег засыпал окно на крыше, так? Я уже гораздо спокойнее себя чувствую. Особенно потому, что свет горит.

Бастьен кивнул. Он сумел где-то раздобыть куртку, и ей показалось, что он сменил свою одежду, хотя и новая была все того же неизменного черного цвета. Что напомнило ей…

— Я не спросила — тут есть ванная? — поинтересовалась она. — Или мне придется воспользоваться снегом?

— Есть. Там только элементарные удобства, но она действующая.

Хлоя сползла с кровати еще прежде, чем он досказал последние слова.

— Где? — Теперь, когда она знала, что спасение близко, нужда стала гораздо более неотложной.

— Этажом ниже, прямо под нами. Придется идти без света — мы не можем рисковать, чтобы кто-нибудь заметил огонь.

Хлоя проглотила комок в горле. Ей уже лучше, напомнила она себе. Она успокоилась.

— Ладно.

Он задул свечи, и во внезапно наступившей тьме она услышала, как открылась дверь. Она опять сглотнула, потом чуть не подпрыгнула, когда он взял ее за руку.

Инстинктивно она попыталась выдернуть руку, но Бастьен держал ее крепко.

— Ты не найдешь это место без меня, — сухо добавил он.

Хлоя глубоко вздохнула, уже не отнимала руку.

— Конечно, — сказала она.

Его прикосновения ей помогали, хотя она не желала в том признаваться. В чернильной тьме они спустились по узкой лестнице к стене у старого камина. Дверь открылась, и он, вложив ей в руку крохотный фонарик, слегка подтолкнул в спину.

— Не включай его, пока дверь не закроется. Я подожду здесь.

Тут был и вправду самый минимум, но смывной бачок унитаза работал, в раковину лилась холодная вода, и на стене даже приткнулся квадратик зеркала. Она обошлась бы и без него — но любопытство родилось раньше ее, и потому, прополоскав рот и умывшись как сумела, она взглянула-таки в зеркало.

Она ожидала увидеть пустые глаза, бледное лицо, какие-то следы ужасов, через которые она прошла за последние дни. Вместо этого в зеркале была просто Хлоя — обычная, довольно привлекательная, и жутко прозаические веснушки, кошмар всей ее жизни, по-прежнему усеивали ее нос и скулы. Волосы выглядели нелепо, они торчали в стороны, окружая голову черным нимбом. Нет, вот уж святой она не была.

Хлоя набрала в грудь побольше воздуха, выключила фонарик, и вдруг сообразила, что понятия не имеет, как открыть дверь. Она тихонько постучала по ней, и дверь отворилась сама. Бастьена она не увидела, но на этот раз не подскочила, когда он взял ее за руку, и испытала почти что счастье, вновь оказавшись в крохотной безопасной комнатушке на чердаке.

Она забралась на кровать — комнатка была настолько мала, что, останься она стоять, ей пришлось бы соприкасаться с Бастьеном. Он вновь зажег свечи, сунул руку в пальто, извлек пистолет и положил его на стол. Она глядела на оружие, как на ядовитую змею. Но эта опасная штука была здесь для того, чтобы защитить ее, а не убить. По крайней мере она так надеялась.

— И что теперь? — поинтересовалась Хлоя.

— Теперь поедим, — ответил он, и ей чуть не захотелось его поцеловать. — Магазины почти все закрыты, но кое-что я все же нашел. И не говори мне, что в тебя еда не полезет, — еще как полезет. Ты еще не выпуталась из этой истории, и тебе понадобятся силы.

— Ничего подобного я не скажу. Я умираю от голода. Что ты принес?

Она даже не заметила, что он принес с собой бумажный сверток. Там была пара булочек, немного сыра, две груши и два кроваво-красных апельсина. А еще, разумеется, бутылка вина. Ей захотелось рассмеяться, но это было бы ничуть не лучше, чем заплакать. Она не сможет остановиться. Просто дыши глубже, напомнила она себе.

Он сел на другой край кровати, разложив между ними их скудный провиант. Единственной столовой принадлежностью был его карманный нож, но он ухитрился с его помощью открыть вино, а потом они передавали его друг другу, отрезая кусочки хлеба и сыра.

Груши были великолепны — спелые, сочные. Сок потек по подбородку Хлои, и она вытирала его салфетками, которые он тоже принес. Потом она осознала, что Бастьен наблюдает за ней со странным выражением лица.

Он передал ей бутылку вина. Больше пить было нечего, стаканов не было тоже, и ей не осталось ничего другого, как прижаться губами к горлышку, где только что были его губы. Хлоя сделала большой глоток, подождала, пока внутри разольется тепло, и, когда возвращала бутылку, их пальцы соприкоснулись. Она быстро отдернула руку и опять увидела, что он улыбается.

Когда они достаточно насытились, он убрал остатки еды с постели, сложив их на маленький стол рядом со свечами. Никто из них не притронулся к апельсинам, отметила Хлоя.

— Что дальше? — спросила она, откинувшись и опершись спиной о стену.

— Дальше будем спать. — Он расстелил на полу тонкое одеяло. В крохотной комнатке места было как раз столько, чтобы он мог улечься на полу рядом с кроватью.

— Я проспала целую вечность, — сказала она. — То есть весь день. Не знаю, смогу ли опять заснуть.

Он пристально смотрел на нее сквозь свечное пламя.

— Тогда что ты предлагаешь нам делать?

На это она ответить не могла, разумеется. За два прожитых в Париже года она научилась довольно выразительно пожимать плечами, что сейчас и сделала. Затем растянулась на узкой кровати, не отрывая взгляда от горящих свечей, а он все смотрел на нее.

Хлоя понятия не имела, о чем он думает. Вероятно, о том, как она его раздражает. О том, что он должен был дать Хакиму убить ее, а может, о том, что надо было прикончить ее собственноручно, как только она начала свои выкрутасы. Но нет, он мучается с ней, таскает этот груз на своей шее.

Он задул все свечи, кроме одной, затем растянулся на полу. На холодном твердом полу — она чувствовала его своими босыми пятками.

— Тебе не надо там спать, — внезапно вырвалось у нее, и она не успела пожалеть об этом. — Здесь достаточно места для нас двоих.

— Ложись спать, Хлоя.

— Слушай, я же прекрасно знаю, что как женщина тебя не интересую, слава тебе, господи. То, что случилось вчера, было каким-то помрачением…

— Позавчера, — перебил он сухим тоном. — И это была часть моей работы.

По крайней мере на минуту она потеряла дар речи — хотя знала это и сама. Глубоко вздохнув, она продолжила:

— В общем, совершенно ясно, что мы вполне можем спать в одной постели. Ты меня не тронешь. В комнате холодно, и нам обоим будет гораздо теплее, если ты переберешься сюда.

Она плохо различала в сумраке его лицо. Кажется, он рассердился.

— Ради всего святого, — проворчал он, — ты перестанешь, наконец, нести чушь? Может, ты и проспала целую вечность, но я-то за последние три дня спал не больше часа. А я все-таки человек.

— Сомневаюсь, — буркнула она. — Устраивайся как хочешь. — Она рывком отвернулась от него, рискуя свалиться с узенькой кровати, и обиженно уставилась на стену, покрытую пятнами и трещинами.

— Черт побери, — пробормотал Бастьен. Поднявшись с пола, он задул последнюю свечу и лег па кровать рядом с ней. — Здесь слишком мало места, чтобы не дотрагиваться до тебя, — раздраженно буркнул он.

К несчастью, это было правдой. Она ощущала спиной, как его тело плотно прижимается к ней по всей длине. Если кто-то к ним ворвется, он закроет ее своим телом от любой опасности. Это единственная причина, по которой она его сюда пригласила, сказала она себе. Единственная причина, по которой внезапно ощутила себя в тепле и безопасности, и смогла наконец расслабиться. Просто это было необходимо, чтобы выжить.

— Ничего, переживу, — откликнулась она. — Но если ты думаешь, что я… — Его ладонь накрыла ее рот, остановив ее посреди фразы. Ей почудился вкус грушевого сока на его пальцах, и ощущение оказалось невероятно эротическим. Должно быть, ей все еще хочется есть, подумала она. Но ничто на свете не заставит ее прикоснуться к кроваво-красному апельсину.

— Заткнись, — ласково прошептал он ей на ухо, — или я тебя свяжу, запихну в рот кляп и сброшу на пол. Ясно?

Наверняка он так и поступит. Хлоя кивнула, сколько позволяла зажимающая рот рука, и он не спеша ее убрал. Ей хотелось сказать ему, что она раздумала делить с ним постель, но, если она вымолвит еще хоть слово, он точно швырнет ее на холодный и твердый пол.

Его тело, прижатое к ней, было восхитительно горячим. Еще разозленная, она чувствовала, как сонный жар разливается по ее телу. А почему бы и не поспать еще немного, подумалось ей. Вино, тепло и неоспоримое чувство полнейшей безопасности под его защитой расслабили ее. Она не хотела этого — наоборот, собралась бодрствовать ему назло.

Как, интересно, он намерен вывезти ее из Парижа в целости и сохранности? Чем дольше она здесь остается, тем больше рискует, что ее кто-нибудь найдет. Может, лучше незаметно перебраться в другую страну и улететь уже из Франкфурта или Цюриха?

И как, черт подери, она собирается это сделать, когда ее паспорт остался в замке? А бедную Сильвию к этому времени должны были уже найти. Вызвали полицейских, те обыскали помещение и нашли ее вещи. А это значит, что ее должна разыскивать и полиция.

Что вовсе не так плохо. Даже если они посчитают, что это Хлоя каким-то образом умудрилась убить Сильвию, она лучше попытает счастья во французской тюрьме, чем будет всю жизнь спасаться бегством, отдавшись на волю этого таинственного человека.

Все приобрело странную двойственность, подернулось флером нереальности. Она видела, как он убил человека, но едва помнит это. Она испытывала такую страшную боль — и вдруг боль прекратилась, а Хаким лежал на полу.

Он занимался с ней сексом. Она бы не признала это, назвала бы случившееся каким-нибудь другим словом, но ведь на самом деле это был именно секс, и он кончил в нее. И к ее неизбывному стыду, она тоже кончила, испытав бурный оргазм.

Но и это уже не казалось реальным. И даже острый ужас от вида убитой Сильвии начинал угасать. Может быть, это неизбежно, подумала она, постепенно расслабляясь от тепла его тела. Может быть, все, что произошло за последние несколько дней ее пребывания во Франции, растает, точно облачко, и никогда не вернется к ней вновь. Она и не вспомнит ничего, не вздрогнет больше ни разу. Все растает.

Возможно, именно так люди, испытавшие душевную травму, обычно справлялись с нею — она не знала точно. Все это превращало девятнадцать часов, проведенных в темной пещерке, в нечто вроде детской шалости. Никто не умер, никто не ранен, никто не испытывал болезненной привязанности к…

Ей не понравилось, куда свернули ее мысли. Она попыталась отодвинуться от Бастьена хоть на дюйм, но его рука крепко обхватила ее талию и притянула обратно.

— Лежи тихо, — сонно пробормотал он ей в самое ухо.

Она чувствовала его всей спиной, ощущала тепло, силу, крепость его костей и мышц, а ее ягодицы безошибочно ощущали, к чему прижимаются. Похоже, у него была эрекция, чего на самом деле быть не могло, потому что он ведь ею не интересовался всерьез — зато все ее внимание теперь сосредоточилось на нем.

Стокгольмский синдром — кажется, так это называется. Когда у заложницы развивается нездоровая привязанность к своему захватчику. Это было нормально — они находились в смертельной опасности, и до сих пор он умудрялся сохранить ей жизнь. И в довершение прочего они занимались сексом до того, как осознала, насколько он в действительности опасен. И почему она не может перестать думать про этот секс?

Потому что она лежит в безопасном убежище, ограждаемом его сильным телом, потому что чувствует ягодицами его член и потому что боится. Единственное, что стоит между нею и мучительной, страшной смертью, — его тело. И она его хочет.

Но он-то не хочет ее, он просто делал свою работу и сам же объяснил ей, что в этом он мастер. В конце концов, отсутствие интереса с его стороны — к лучшему. По крайней мере, он хочет отправить ее домой в целости и сохранности. А это тем более к лучшему.

Вполне ожидаемо, что сейчас у нее развилась нездоровая тяга к нему. А когда она окажется дома, к безопасности, все вернется на свои места.

Бастьен сказал правду, кровать слишком узка. Ей некуда отодвинуться от его тела. Она смогла повернуть голову ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Он спал, что ее поразило, и даже ее возня не разбудила его. Она все равно плохо различала его во тьме, а потому отказалась от попыток, положила голову обратно на тощий матрас и стала слушать, как бьется у нее за спиной его сердце.

По крайней мере, у него было сердце — а то она и в этом усомнилась. Он был человеком, он был горячим, сильным и готов был убивать, чтобы защитить ее.

Чего же еще может хотеть девушка от мужчины?

Глава 16

Эта женщина — сущий кошмар, подумал Бастьен, когда Хлоя наконец перестала ерзать, ее пульс замедлился, и она, как ни сопротивлялась, все-таки заснула. Сначала спорит по любому поводу, потом смотрит на него огромными карими глазищами… Впервые за долгие годы он почувствовал себя виноватым.

Не надо было ему уступать и втискиваться на кровать рядом с ней. Да, сдвоенное тепло их тел греет сильнее. Да, тощий матрас на кровати все же мягче, чем тонкое одеяло на голом деревянном полу. Да, они сумели подогнать тело к телу очень удобно — даже слишком, на его взгляд. И что скрывать, он хотел опрокинуть ее на спину, содрать с нее джинсы и завершить то, что он так успешно начал несколько быстро пролетевших дней тому назад.

Интересно, почувствовала ли она его эрекцию, прежде чем заснула. Наверное, нет — она, похоже, вообще не обращает внимания на то, как он на нее реагирует. Тем лучше. Он не собирался еще усложнять и без того запутанную ситуацию. А заниматься с ней любовью — это определенно добавлять сложности.

Он уже трахнул ее — но к любви это не имело никакого отношения. Ну и хватит. Вполне нормально, что теперь она вызывает у него такую реакцию, — но он достаточно разбирается в себе, чтобы постараться выбросить ее из головы. В ситуации, когда стоит выбор между жизнью и смертью, всегда пробуждаются первобытные инстинкты. Звучит грубо, но это правда. Опасность его возбуждала.

Близость смерти — ему ли она грозит или кому-нибудь другому — вызывала в нем желание насладиться жизнью на самом низменном ее уровне. Жажда совокупления относилась к таким желаниям, и будь то инстинкт пещерного человека, способствующий выживанию вида, или извращенное влечение к сексу и смерти, не важно, желание это все равно существовало. Он либо действовал в соответствии с ним, либо нет, в зависимости от обстоятельств. Рядом с ним часто находились женщины-агенты, которых обуревало то же самое чувство, и быстрое яростное совокупление обычно только укрепляло их защитные силы в момент опасности.

Но Хлоя не была агентом, она была на десять лет его моложе, и ее жизненный опыт на те же десять лет уступал его опыту. Смертельная опасность должна была напрочь стереть из ее сознания все мысли о сексе. Должно пройти время, прежде чем она оправится от увиденного и пережитого, — труп жестоко убитой подруги и мучения в руках Хакима нелегко выбросить из памяти. Но она оправится. Она всего лишь молодая девушка, но в ней достаточно силы и любви к жизни. Вот она спит рядом с ним в темной дыре, и удушающая клаустрофобия не может ей повредить.

Он чувствовал, что Хлоя пахнет его запахом. Наверное, это оттого, что она носила его пальто, которое сейчас укрывало их обоих. Почему-то эта мелочь показалась ему очень эротичной. Впрочем, эротичными были все мелочи, связанные с ней.

Проклятый снегопад не мог выбрать худшего момента. Если бы не это, она была бы уже над Атлантикой, на пути домой и вне его жизни, к счастью для обоих. А он сосредоточился бы на задании. Его последнем задании.

Он должен закончить то, что начал делать в замке. Выяснить, каким образом будут перераспределены территории и кто займет место Ремарка. Хакиму такая власть была не по зубам. Фактически он являлся не чем иным, как всего лишь чересчур много возомнившим о себе клерком, аккуратно исполнявшим свои обязанности, пока начальство обсуждало расходы на капустные кочаны и свежую телятину. На ракеты дальнего действия и снаряды с тепловым наведением. На апельсины, взрывчатку и кровь, кровь, кровь…

Кристос — это большой вопросительный знак. Почему он не желает показываться, а когда все же покажется, что планирует делать? Насколько ему было известно, Кристос никогда не вступал в игру, не имея детально проработанного плана. И в замке должен был находиться хотя бы один человек, посвященный в его планы, — это привычный для Кристоса образ действий. Это мог быть барон, который выглядел безвредным, но ни в коем случае таковым не был. Это могла быть — чем черт не шутит — даже Моника. Ее намерения всегда трудно было определить. Она любила боль, как и секс, и он пока еще не нашел у нее ни одной уязвимой точки. Это могли быть Рикетти или Отоми, мадам Ламбер или даже помощник Рикетти. И не важно, что этот элегантный молодой человек, обслуживавший сицилийского торговца оружием, был агентом Комитета, таким же, как Бастьен. Он не являлся исключением: кто угодно мог сменить сторону, если ему предлагали правильную цену.

Одно было несомненно: Кристосу нельзя позволить возглавить картель, и как раз Бастьен должен об этом позаботиться. Что до остальных торговцев — тут Томасон не был так уверен. Если уничтожить лидера, прекратится ли на этом реорганизация? Возможно, так и будет — на этом посту Комитет предпочитал известного дьявола неизвестному; впрочем, это уже не его забота. Он должен убить еще одного человека — и все. Дело будет сделано. С ним будет покончено. Его не будет.

Он легонько потерся лицом о смешной ежик ее волос. Она стала совсем другой, похожей на остриженного ягненка. Совсем молодой, очень уязвимой. И еще более желанной.

Но именно это помогло ему вспомнить, что Хлоя теперь неприкосновенна. Он не имел ни права, ни повода дотронуться до нее еще раз, кроме того, это бы все только усложнило.

А теперь ему нужно перестать думать о ней и поспать столько, сколько сможет. И не важно, что ее запах и ощущение ее тела заполонили его целиком. Он достаточно крепок, чтобы не отвлекаться на подобные банальности. Бастьен закрыл глаза, вдохнул запах Хлои, прислушался к ее дыханию и позволил себе заснуть.

Был полдень. Хлоя не знала, откуда у нее такая уверенность, — в комнате стояла все та же чернильная тьма, ни единой искорки света не пробивал ось сквозь чердачное окно. Ее организм служил ей природными часами — каждое утро она просыпалась в половине девятого, надо или не надо, и, если что-нибудь будило ее среди ночи, она всегда знала, который час, даже если часов не было под рукой.

За последние несколько дней привычный порядок вещей разладился. Никогда за всю свою жизнь она столько не спала: должно быть, это реакция на все пережитые ужасы. Откуда ей знать, сколько она могла проспать в следующий раз — пятнадцать минут или трое суток.

Бастьен по-прежнему был рядом с ней. Во сне она повернулась и теперь лежала в его объятиях, положив голову ему на плечо, а руку на грудь, в то время как его рука обнимала ее за талию. Ей следовало отодвинуться, но она не стала этого делать. Она не дрогнула ни единым мускулом, только прищурилась, стараясь различить хоть что-нибудь в непроглядной тьме.

Бастьен спал беспробудно и очень тихо. Наверное, это входило в его подготовку. Он не мог позволить себе храпеть, как большинство мужчин. Он спал настолько крепко, что вряд ли смог бы заметить, если она тихонько высвободится из его мягких объятий и повернется к нему спиной. А то лежать так было слишком рискованно. Слишком… соблазнительно.

Стокгольмский синдром, с сожалением напомнила она себе. С фактами ничего не поделаешь. Ей ведь даже не нравился этот мужчина. Просто пока она вынуждена с ним оставаться, но, как только вернется домой, все станет на свои места, и ее кратковременное влечение растает, унося с собой изрядную долю неприязни к самой себе.

Впрочем, откуда неприязнь? Ведь нельзя же отрицать, что человек, называющий себя Бастьеном Туссеном, физически привлекателен. И нельзя отрицать, что он спас ей жизнь, к тому же наверняка не единожды, и она обязана быть ему благодарной.

Об этом ей совсем не хотелось думать. Ей вообще ни о чем не хотелось думать — ни о мужчине, лежащем рядом с ней, ни о Сильвии, ни о людях, которые сидели вокруг огромного стола и притворялись, будто говорят о торговле продуктами. Надо думать про снег. Пушистый белый снег, в полной тишине окутавший город покровом, белыми хлопьями летящий на землю, засыпая железные дороги, аэропорты, отрезая пути и оставляя ее в руках убийцы…

— Прекрати об этом думать.

Бастьен не сделал ни малейшего движения, ритм его дыхания не изменился, но его спокойный голос взрезал тишину, точно осколок стекла.

Хлоя откатилась от него, прижалась к стене как можно теснее. И все равно у нее на этой узкой кровати никак не получалось не касаться его длинного худощавого тела.

— Я думала, ты спал.

— Я и спал. Пока ты не проснулась.

— Не говори ерунды, я даже не сдвинулась. Я открыла глаза, только и всего. Не пытайся мне внушить, что я разбудила тебя шелестом ресниц.

Ее тихий язвительный голос отталкивал его, как не могло оттолкнуть тело.

— Нет. — Он ответил таким же тихим сонным голосом, но ее это не обмануло. — Как только ты начинаешь думать, твоя кровь начинает бежать быстрее. Я слышу, как ускоряется твое сердцебиение, как бьется пульс. Даже если ты не напрягаешь ни единый мускул.

— Ты что, экстрасенс? «Особенный»? — саркастически поинтересовалась она.

— Не понял?

И действительно — он ведь не смотрит кино, откуда он может знать название американского фильма? Он умеет считать пульс и определять скорость сердцебиения, но не смотрит ни сериалов, ни ток-шоу. Может быть, он вообще никогда не смотрит телевизор. Это бы ее не удивило. Он ведь сказал, что никогда не ходил в кинотеатры.

Но вот что ее действительно удивило — так это то, что, даже повернувшись к нему спиной, она по-прежнему остро ощущала его присутствие. Она по-прежнему совершенно иррационально тянулась к нему. Только это не могло привести ни к чему, кроме расстройства и разочарования.

— Который час?

— День на дворе, — ответил он. Затем отодвинулся от нее и встал с кровати. Она вздохнула, ощутив нечто, что про себя назвала облегчением.

— И что мы станем теперь делать? Выйдем на двор и будем лепить снеговиков? Мне кажется, моя одежда для этого не подходит. — Да, она сумела подпустить достаточно холода в голос. Он не должен ни на мгновение заподозрить, какая буря бушует в ней.

Бастьен зажег свечи. Его лицо обметала легкая тень — на подбородке и щеках показалась щетина, и это ее странно взволновало. Все время, сколько продолжалось их бегство, он выглядел безукоризненно ухоженным, даже когда убивал кого-нибудь или просиживал целую ночь на полу, попивая вино.

Его длинные волосы растрепались и в беспорядке упали на лоб; вид у него был помятый и удивительно человеческий. И это встревожило Хлою еще больше.

— Должно быть, я мешаю твоей личной жизни, — вдруг сказала она совершенно неожиданно для себя, не успев прикусить язык.

Бастьен как раз рассматривал остатки еды, прикидывая, что делать с хлебом и апельсинами. Он повернулся и уставился на нее со странным выражением во взгляде темных непроницаемых глаз.

— О чем ты говоришь?

— Ну ты вроде как исчез вместе со мной. Разве у тебя нет кого-то, кто сейчас гадает, куда ты пропал? — С каждым словом она запутывалась все больше, но остановиться уже не могла. Вечная ее беда — она слишком много болтает, выругала себя Хлоя.

— Кого-то?

— И незачем повторять, как попугай, все, что я скажу. — Она разозлилась и растерялась одновременно. — Я говорю о человеке, значимом для тебя. О человеке, с которым ты живешь…

— Так ты говоришь о мужчине? — Он рубанул наотмашь то, что она хотела высказать обиняком, и выглядел при этом чересчур, на ее взгляд, изумленным. — Ты решила, что я голубой?

— Я пыталась сказать об этом как-нибудь осторожно, — призналась она, уже не скрывая своего раздражения. — Просто очень на то похоже.

— Почему «на то похоже»?

Вот бы выхватить у него нож и отрезать себе язык, жалобно подумала Хлоя. Как вообще можно было умудриться заговорить об этом? Почему она просто не заткнулась с самого начала?

— Все в порядке, Хлоя, — сказал Бастьен, когда она так и не смогла ответить. — Ты сочла меня голубым, потому что я не захотел тебя трахнуть. Так ведь?

Она падала все глубже и глубже; его намеренная грубость заставила ее лицо вспыхнуть ярким румянцем.

— Я на это и не рассчитывала.

— Ой ли? Так ты считаешь, что если мужчина к тебе не пристает, то лишь потому, что ему вообще не нравятся женщины, и никак иначе? А что это ты так заинтересовалась? Не думал, что мои сексуальные предпочтения способны на что-то повлиять.

— Они ни на что и не влияют.

— Тогда зачем ты спрашиваешь?

Хлоя наконец сумела овладеть своим голосом.

— Не надо, — сказала она. — Попасть в капкан и сидеть в этой черной дыре с тобой — уже достаточно скверно само по себе. Не надо еще и прижимать меня к стене словами. Я просто полюбопытствовала.

— Ты уже и так была физически прижата к стене. Во многих смыслах, — ответил он, и она невыносимо отчетливо вспомнила тот момент в замке, когда он вошел в нее, и темную судорогу наслаждения, охватившую ее тело.

— Хватит! — Хлоя почти задыхалась.

К ее изумлению, Бастьен оставил ее в покое, сел обратно на кровать, держась на приличном расстоянии от нее, и протянул ей зачерствевший багет. — Сыр мы прикончили, но еще есть пара апельсинов. Попозже надо будет найти тебе нормальную еду.

— Где? В аэропорту? Снегопад прекратился? — Она взяла кусок черствого хлеба из его рук и принялась его грызть.

— Хлоя, я все это время находился рядом с тобой. Я знаю ровно столько, сколько и ты. Но мы скоро отсюда исчезнем. Чтобы тебя не засекли, главное — все время перемещаться с места на место. Пройдет немного времени, и нас здесь найдут, а я хочу убраться до этого. К счастью, снег засыпал такси, так что даже с вертолета его вряд ли увидят. Но чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

Хлеб хрустел на зубах, как песок, но она продолжала жевать.

— Куда мы направляемся?

Бастьен принялся обдирать кожуру с апельсина. Кроваво-красный плод лежал на его ладони, сладкий цитрусовый запах заполнил комнату, и Хлоя содрогнулась.

— Пока не знаю. Открывай рот. — Он протягивал дольку апельсина, но Хлоя замотала головой.

Он сделал неуловимое движение — эти его движения всегда ее пугали, — и ее подбородок оказался зажат в его длинных пальцах.

— Открой рот и съешь апельсин, Хлоя.

У нее не было выбора — ее лицо лежало в чаше его руки, его темные бесстрастные глаза не давали ей уклониться.

— Открой рот, — опять произнес он, голос его стал мягким, почти чувственным, и она покорилась, позволив ему положить ей на язык кусочек фруктовой терпкой сладости.

На одно безумное мгновение ей показалось, что вслед за этим она ощутит его рот, его язык. И в самом деле безумие — он сидел далеко от нее, а она медленно жевала апельсин. Он не хотел ее, благодарение Богу. Он спасет ее от всех прочих, а она спасена от него. Надо быть благодарной за эту малую милость. Надо.

— Извини. — Слово вырвалось неожиданно для нее самой, но стало еще большей неожиданностью для него. Его взгляд нашел ее в крохотной комнате, освещенной свечами.

— Что ты сказала?

Она закашлялась. Вкус апельсинового сока наполнял ее рот. Ее губы хранили прикосновение его пальцев.

— Я сказала — извини. За то, что задавала тебе невежливые вопросы, что спорила с тобой, пыталась бежать и не слушала, что ты говоришь. Ты изо всех сил старался защитить меня, а я только и делала, что ныла и жаловалась. Извини. И… благодарю тебя.

Он поднялся с кровати и отошел от нее как мог дальше, сколько позволяло крохотное пространство комнаты. Его непроницаемые глаза наблюдали за ней из-под полуприкрытых век.

— Благодаришь? Я думал, ты считаешь меня исчадием ада.

— Ты и есть исчадие ада. — В ней вновь вскипело раздражение. — Но ты спас мою жизнь по крайней мере дважды, а я ни разу не сказала тебе спасибо.

— И пока не говори. Когда ты окажешься в Штатах, в безопасности, тогда можешь уделить в своих мыслях место и для меня.

— Почему ты так беспокоишься? Я не понимаю, зачем тебе столько возиться со мной. Я помню твои слова о том, что ты спас меня от Хакима из прихоти, но не верю в это. Мне кажется, ты вовсе не такой бездушный, как сам считаешь, и в решающий момент не смог позволить Хакиму убить женщину. Глубоко внутри я чувствую, что ты человек порядочный, даже если не знаю, кто ты на самом деле, что собой представляешь, даже не знаю, каково твое настоящее имя.

— Тебе не нужно знать мое настоящее имя. Кроме того, ты заблуждаешься. — Голос его сел. — Я бездушный ублюдок. У меня нет привычки спасать женщин, которые лезут туда, откуда должны были бежать со всех ног. Что касается тебя, то легче отправить тебя назад в Штаты, чем избавиться здесь.

— Ты бы не убил меня. Я знаю, что ты убил Хакима, но не думаю, что способен убить женщину.

— Правда?

Тень насмешки, прозвучавшая в его голосе, заставила Хлою почувствовать себя неуютно. Прав был ее отец — она никогда не умела заткнуться вовремя. Но она должна была извиниться и поблагодарить его. Он спас ее и до сих пор защищал, вероятно, благодаря той самой человеческой порядочности, наличие которой в себе он так решительно отрицал. Вряд ли в этом было что-то личное.

Бастьен придвинулся ближе к ней, загородив своим телом горящие свечи, и опять поймал ее подбородок и притянул ее лицо к своему.

— Посмотри на меня, Хлоя, — тихо сказал он. — Взгляни в мои глаза и скажи, что ты видишь в них душу порядочного человека. Человека, который никого не убьет, если только не будет вынужден.

Она не хотела смотреть. Его зрачки были темной матовой пустотой, и на мгновение ей показалось, что она видит через них черноту глубоко внутри. Она попыталась отстраниться, но его пальцы сжались, крепко вцепившись в нее, его лицо нависло над ней. Его рот приблизился к ее губам, и она почувствовала, что его дыхание пахнет апельсиновой кровью.

— Скажи мне, что я хороший парень, Хлоя, — велел он мертвенно-тихим голосом. — Покажи мне, насколько ты в самом деле глупа.

Речь его была безжалостно жестокой, и на мрачном лице не запечатлелось ни следа теплоты. Только боль, спрятанная так глубоко внутри, что никто не мог ее увидеть, мучительная, изводящая, пульсирующая боль, от которой разрывалось его сердце. Но она видела ее, чувствовала ее почти осязаемую реальность в крохотной комнате — и подняла руки, и обхватила его запястье, не для того, чтобы освободиться от его грубой хватки, но просто чтобы до него дотронуться.

— Я не глупа, — сказала Хлоя, внезапно ощутив спокойствие и уверенность. Он не сдвинулся с места. Сейчас она его поцелует. Припадет своими губами к его губам, потому что жаждет этого. А он ответит на поцелуй, потому что под этой тьмой бушует желание, такое же острое, как у нее.

А потом уже ничего от нее не зависело, потому что он склонился к ней, и его рот нашел ее губы, и все ее тело потянулось ему навстречу.

Но поцелуй коснулся ее легче дыхания.

— Я воплощенный дьявол, Хлоя, — прошептал он. — А ты дура, если этого не видишь.

— Тогда я дура, — признала она, ожидая, что он поцелует ее вновь.

Но он не поцеловал.

В течение долгой нескончаемой минуты они оба стояли, застыв без движения, а затем он произнес:

— Входи, Морин. — Скрытая панель отодвинулась, залив комнатушку слепящим светом.

Дверь скользнула на место, но к этому времени Хлоя уже забилась в свой угол на кровати, старательно вглядываясь во тьму, в которой ее глаза не различали пришельца.

— Я помешала, Жан Марк? — В голосе женщины сквозила усмешка. — Всегда могу вернуться позже.

— Всего лишь небольшой урок реальности. Морин, вот эта маленькая несчастная американочка поручается твоему попечению. — Он обратил взор своих темных матовых глаз на Хлою. — А это — Морин. Время от времени моя жена. Она очень хороший агент — я доверил бы тебя только самым лучшим. С этого момента ты в ее руках. Она отвезет тебя в аэропорт и будет охранять по дороге домой. Она еще ни разу не провалила задание.

— Нет, пару раз за все время я все же не справилась, — произнесла Морин глубоким теплым голосом. — Но в конце концов всегда исправляла ошибки. У нас с Хлоей все получится. — В свои тридцать с хвостиком она была очень привлекательной, элегантной женщиной, а за ее платье Сильвия дала бы себя убить.

На этой мысли Хлою охватил озноб. Она выдавила из себя натянутую улыбку и вновь обратилась к Бастьену. Или к Жану Марку, как назвала его эта женщина. Или к человеку без имени.

— Ты меня оставляешь?

Он даже не потрудился скрыть усмешку.

— Я покидаю тебя, моя прелесть, и вверяю тебя нежным заботам Морин. Я слишком запустил свою работу и боюсь, что больше оттягивать ее выполнение нельзя. Удачной тебе дороги домой и счастья в жизни.

И он исчез.

Глава 17

— Очередное завоевание Жана Марка, — вздохнула Морин, входя в комнату. — Бедняжка. Вы все так походите друг на друга с вашими трогательными глазами и милыми личиками. Жан Марк никогда не мог устоять перед милым личиком. — Она говорила приветливо. Чемоданчик, принесенный с собой, Морин положила на постель и, склонив голову набок, принялась внимательно рассматривать Хлою. — Хотя ты вообще-то не его обычный тип. Замученные девицы его никогда не привлекали. Удивительно, что он сам от тебя не избавился.

Ее бесцеремонная речь вызвала возмущение Хлои.

— Он не мог бы…

— Уверяю тебя, не только мог бы, но и вполне может. Но по какой-то причине он решил тебя спасти и потому обратился ко мне за помощью. Как ты его называешь? — Она отщелкнула замок чемоданчика и принялась вытаскивать чистую одежду.

— То есть?

— Ну ведь не назвался же он Жаном Марком. Сомневаюсь, что даже это его настоящее имя. Наверняка он и сам его забыл. В последний раз, как я слышала, его звали Этьен.

— Это имеет значение?

— Никакого, — ответила Морин. — Тебе надо переодеться в чистое, прежде чем мы отсюда уйдем. Господи, что у тебя с волосами? Такое впечатление, что на тебя напал Эдвард Руки Ножницы.

— Я их срезала.

В чемодане были черные брюки, черная рубашка, даже черный бюстгальтер и трусики. Должно быть, это форменная одежда всех… шпионов. Агентов. Черт их знает, кто они такие.

— Вижу, что срезала, — откликнулась Морин. — Ладно, я уверена, что, когда ты вернешься домой, кто-нибудь сумеет это исправить. Давай переодевайся. — Она сидела, опершись спиной о стену, положив ногу на ногу, и ждала.

Меньше всего на свете Хлое хотелось устраивать перед ней стриптиз.

— Могу я ненадолго уединиться?

— Вы, американцы, до смешного щепетильны. Я думала, что время, проведенное с Жаном Марком, должно было избавить тебя от излишней стыдливости.

Хлоя ничего не ответила. Поскольку Морин явно не собиралась уходить, Хлое не оставалось ничего иного, кроме как стащить с себя одежду.

В комнате было холодно. Хлоя осмотрела свои руки, но синевато-багровые отметины уже почти сошли. Двое суток назад ее пытали, она истекала кровью, теперь же выглядела всего лишь слегка уставшей и слегка замерзшей.

Она потянулась за новой рубашкой, но Морин ее остановила.

— Снимай все, — приказала она. — Ты удивишься, если узнаешь, сколько всего можно выяснить, если присмотреться к одежде. Нам не надо, чтобы все пошло прахом.

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

— Естественно. Снимай лифчик. Хотя в какой дыре ты раздобыла этот свой предмет, я просто поражаюсь. Точно не в Париже. Такие, наверное, носят монашки. У тебя что, совсем отсутствует вкус?

— Примерно так. А кто сказал, что мне подойдут вот эти вещи?

— Жан Марк сказал мне, какой размер ты носишь. Поверь мне, они точно подойдут. Слушай, ну и как он?

Хлоя неохотно переодела бюстгальтер под любопытным взглядом Морин, сменив простой белый хлопок на черную кружевную вещицу, которая и вправду сидела на ней как влитая.

— Как он что? — переспросила она.

— В постели, глупышка, — нетерпеливо пояснила Морин. — У нас с ним пару лет назад был роман, и я до сих пор вспоминаю его… мастерство довольно нежно. Не похоже, чтобы тебя хватило на то, чтоб ему соответствовать.

Хлоя быстро закончила переодеваться, не дав Морин возможности прокомментировать ее физические недостатки.

— Это не твое дело.

— Разумеется, мое. Я должна знать, насколько он увлечен. Последние несколько месяцев он вел себя странно, но влюбиться в невинную овечку — это чуть ли не самый странный его поступок.

— Он не влюбился в меня. Он просто чувствовал, что несет за меня ответственность после того, как… — Хлоя замялась, не зная, сколько в точности известно Морин.

— После того как убил Хакима, — докончила за нее Морин. — Что ж, по крайней мере, эту часть задания он выполнил как следует, — пробормотала она себе под нос. — Хотя почему он не подождал до твоей смерти — это выше моего понимания. Как и то, почему он не прикончил тебя, когда убедился, что ты еще жива. — Морин покачала тщательно причесанной головой.

— Он не собирался убивать Хакима…

— Разумеется, собирался. Именно это он и должен был сделать помимо прочего. Ты просто попалась ему на пути. Только не говори мне, что он сумел убедить тебя, будто расправился с Хакимом исключительно ради твоих прекрасных глаз.

— Нет, — уныло сказала Хлоя.

Хлоя встала, и, к ее ужасу, Морин принялась тщательно осматривать одеяло, затем сорвала его с постели.

— Не похоже, что вы здесь занимались чем-нибудь за время вашего пребывания, но никогда нельзя сказать наверняка. Лучше перестраховаться, чем жалеть задним числом, когда сделают анализ ДНК.

— Ты глубоко заблуждаешься. Бас… Жан Марк мной не интересуется. Я всего лишь обуза, которую он взвалил на тебя.

— Похоже на то. Но я не могу себе представить, чтобы он хотя бы не попробовал товар. У него отличный аппетит, а тебя он находит привлекательной, то есть для американки, конечно.

Хлоя ничего не ответила. Даже при свете, проникавшем в комнату из открытой двери, она чувствовала клаустрофобию сильнее, чем прежде, — должно быть, из-за ядовитых шпилек Морин.

— Мы выйдем когда-нибудь? Если можно, поедем прямо в аэропорт.

Морин захлопнула чемоданчик, в который впихнула сброшенную Хлоей одежду и снятое с постели покрывало.

— Да, — весело отозвалась она. — Пора отправляться. Но боюсь, что ты не доедешь до аэропорта.

С каждой минутой становилось все холоднее. Старый дом не отапливался, а несмотря на солнечные лучи, под которыми искрился снег, мороз как будто крепчал.

— Тогда куда мы направляемся? — спросила Хлоя.

— Я направляюсь к своему начальству, которому и доложу, что наконец исполнила поручение. А тебе, милая моя, никуда ехать не придется. Тебе придется умереть.

Инстинкты Бастьена всегда срабатывали безошибочно. Он знал, когда задание обречено на провал, когда другая сторона перевербовывает агента, знал, когда удар оправдан, а когда от него следует отказаться. Он знал, кому может доверять и до какой степени, и знал, кто в конце концов может его предать.

Это свое умение он то ли подрастерял за последний год, то ли все это попросту перестало его заботить. Его работа была несложной — он должен был избавиться от Хакима, проследить за перераспределением территорий и устроить так, чтобы Кристос не возглавил картель.

Но он перестал прислушиваться к голосам, которые предупреждали его об опасности. Нет, они не замолчали — они нашептывали ему что-то в самое ухо, эти тайные голоса, они предупреждали его. Предупреждали о чем?

Он вел машину по заснеженным улицам Парижа со своей обычной самоубийственной скоростью. Машин на дорогах было лишь немногим меньше, чем в обычные дни, но у них заметно уменьшилось пространство для маневра, и снегопад не улучшил поведения водителей. Автомобиль, который подогнала ему Морин, был БМВ последней модели, слишком мощный для езды по засыпанным снегом улицам, но он ловко лавировал и на всем пути до отеля лишь раз зацепил такси.

Такси. Того водителя, которого он связал, заткнув ему рот кляпом, и оставил в подземном гараже, нашли. Его нашли мертвым, его глотка была перерезана от уха до уха, как у Хлоиной подруги. Он должен был быть готов к этому — даже при всех его предосторожностях они все-таки сумели за ним проследить. Он захватил газету, когда отправился искать Морин, и в голове его промелькнула мысль о жене водителя, раздавшейся до размеров водяного буйвола, и их четверых детях. Если он провернет операцию за несколько дней, можно будет даже позаботиться о том, чтобы передать им сколько-то денег. Они не заменят им мужа и отца, но хоть немного уменьшат груз проблем, который обрушился на них стараниями Комитета.

Должно быть, это Томасон приказал его убить. Томасон его преследовал, Томасон убирал всех свидетелей, всех уцелевших. Должно быть, он видел Бастьена насквозь, хоть тот и умел искусно лгать. Это была стандартная оперативная процедура — организация, подобная этой, не могла бы просуществовать долго, если бы оставляла живых свидетелей, способных болтать и строить догадки. Секретность всегда оставалась важнейшим принципом — важнее даже, чем цель, которую они должны были достичь. Цель всегда была одна и та же — спасение мира. Но сколько бы людей он ни убивал, мир все никак не удавалось спасти.

Он приближался к отелю. Для него там был забронирован небольшой номер; большая часть картеля уже собралась, ожидали лишь приезда Кристоса. Бастьен был соответствующим образом одет и готов вернуться к прежней жизни, зная, что заботу о Хлое Андервуд взяла на себя лучшая агентесса из всех, кого он знал. Морин на пару с ним выполнила множество заданий, в последнем из которых выступала в роли его жены. Она в целости и сохранности доставит Хлою на самолет, после чего девушка перестанет быть их проблемой. Его проблемой. Собственно говоря, поручив Хлою попечению Морин, он уже выполнил свою часть задачи. Он был готов двигаться дальше, сосредоточившись на том, что имело значение, а не на том, что временно отвлекло.

И все-таки что-то было не так. Его что-то грызло, что-то теребило его нервные окончания, и он никак не мог определить, что же это такое. Он бы доверил Морин свою жизнь. Их связь переросла в крепкую дружбу, не регламентированную рамками всемогущего Комитета, и знал, что может на нее положиться.

Так почему же его так тянет вернуться? Что он хочет проверить?

Может быть, он просто слишком много труда потратил, чтобы избавиться от Хлои. Он уже много лет не позволял себе брать на себя ответственность за чужую судьбу, да еще так надолго. Не то чтобы он действительно беспокоился о Хлое, нет, в этом он не был уверен. Но он решил ее защитить, а это установило между ними некую связь, которую не установил даже секс.

Если все было так просто — он всего лишь не хотел от нее отказываться, — тогда он мог с легкостью игнорировать этот зудящий внутренний голос. Сентиментальности в его жизни не было места. Всякие следы ее стерлись давным-давно, да и существовали ли они на самом деле хоть когда-нибудь? Получив известие о том, что его мать и тетя Сесиль погибли при пожаре в афинской гостинице, он только пожал плечами. Эта часть его жизни осталась в далеком прошлом, и он давно выбросил ее из головы.

Точно так же ему надлежит выбросить из головы Хлою и сосредоточиться на завершении последнего задания. Она больше не была его головной болью, он за нее не отвечал. Собственно, он никогда за нее не отвечал. Просто решил позаботиться о ней, а теперь может про нее забыть.

Он развернулся на месте так резко, что машину занесло, она перегородила улицу, которая стала узкой из-за сугробов по обочинам, и очередное такси едва избежало удара. Он действовал как идиот и не собирался с этим спорить, но сейчас направлялся обратно, к старому дому на окраине Парижа. Может быть, просто чтобы попрощаться. Может быть, убедиться, что с ней все в порядке. А может быть, ему захотелось еще раз ее поцеловать. И заняться с ней любовью — по-настоящему, так, как она того заслуживала.

Этого не должно произойти. Если у него еще осталась хоть капля здравого смысла, он должен, игнорируя и предчувствия, и всякую прочую чушь, забыть этот эпизод и заняться делом. Ликвидировать Кристоса, а затем проверить, действительно ли Томасон собирается убрать также и его самого.

Но сейчас ему не до здравомыслия. И он не сделает ни шага к цели, пока не убедится, что его невольная подопечная находится в безопасности.

Хлое незачем было задавать дурацкие вопросы вроде «что ты имеешь в виду?». Она точно знала, что имеет в виду Морин. Знала с тех пор, как эта женщина вошла в их крохотное безопасное убежище, а Бастьен ее покинул, знала, несмотря на ее разговоры о новой прическе и фасонах нижнего белья. Эта женщина не собиралась переправлять ее ни на какой самолет. Вот для чего была нужна новая одежда: чтобы ее не могли опознать ни по каким меткам на собственных вещах. Чтобы не могли опознать ее тело.

Она уже перешла предел, за которым ужас был над ней не властен.

— Затем Бастьен и привел тебя сюда? — спросила она. — Потому что сам не мог этого сделать?

— Ах, Бастьен… Эта его ипостась не слишком удачлива. Если бы он сохранил свое прежнее «я», ты бы никогда не покинула замок. Потому-то я и здесь, что нужно устранить беспорядок, который он развел вокруг себя. Внимание к деталям — единственный путь к успеху.

Она стояла между Хлоей и открытой дверью. Она была выше, чем Хлоя, и, несмотря на изящную одежду, создавалось впечатление, что намного сильнее. К тому же Хлоя была не в лучшей форме.

Хлоя присела на краешек кровати в своей новой, идеально сидящей одежде и взглянула в глаза своей убийце. Оцепенение охватило ее, и она презирала себя за это, не в силах двинуться. Она будет сидеть здесь, как агнец, отданный на заклание мяснику, не оказывая ни малейшего сопротивления…

Черта с два не оказывая. Она выпрямилась, но Морин уже возвышалась над ней.

— Ты не желаешь послушно отойти в мир иной? — с легкой усмешкой поинтересовалась она. — Отлично. Ты слишком больно меня ударила, а я не собираюсь терпеть боль и выглядеть дурой в глазах моих старших товарищей.

— О чем ты говоришь?

— Жан Марк. Или Бастьен, или как ты там его зовешь. Ты просто очередной пример его непоследовательности. Ты свела его с ума. А он был человеком, которого нелегко свести с ума. Я убью тебя и тем самым сделаю ему подарок.

— Он для этого привел тебя сюда?

— Ты меня уже спрашивала, дорогуша. И как ты могла заметить, я не ответила. Будешь до самой смерти гадать, так ли это. А теперь вставай и пошли.

— Куда?

— Эта комната укреплена стальными щитами, а прямо под нами ванная. Они с большой вероятностью уцелеют, когда загорится эта старая поленница, а я не желаю полагаться на удачу. Достаточно одной ошибки.

— Ты собираешься поджечь дом? Тогда зачем было трудиться и менять мою одежду?

— Бог прячется в деталях. То есть в Бога я, разумеется, не верю. Впрочем, я всегда рассчитываю только на себя. Твои останки могут достаточно сохраниться, их найдут, а я не желаю, чтобы тебя идентифицировали. Если бы ты была немкой или англичанкой, я бы так не старалась, но американцы, когда их соотечественников убивают за границей, поднимают неимоверный шум. На выход, дорогуша. Мы уже и так слишком долго копаемся.

— А что, если я откажусь сдвинуться с места? Заставлю тебя убить меня здесь?

— Ты этого не сделаешь. Ты будешь оттягивать смерть, сколько сумеешь. Это в природе человеческой. Ты будешь выполнять все, что я тебе прикажу, в надежде, что отыщешь слабое место, получишь шанс на побег. Ничего ты не получишь, хотя и не в силах в это поверить. Поэтому сейчас ты встанешь, как я сказала, выйдешь через дверь, спустишься по лестнице и дойдешь до самого дальнего закутка на втором этаже. Там я перережу тебе горло, а затем подожгу дом. Я уже разложила в нужных местах горючие материалы.

Но Хлое было не до горючих материалов.

— Ты перережешь мне горло?

— Это наилучший вариант. Достаточно тихо — никакой пальбы, никакого грохота. Разве что ты немного побулькаешь, пока жива. Тебе может показаться недостатком то, что при этом ты умираешь не сразу, но для меня в этом как раз заключается достоинство. У меня к тебе личный интерес. Не только из-за Жана Марка. Обычно я не совершаю ошибок, но из-за тебя я ошиблась по-крупному. И собираюсь отомстить по всем правилам.

— Да о чем ты говоришь?

— Ты что, совсем тупая? О твоей подружке. У меня был номер квартиры, общее описание, и она оказалась на месте. Откуда мне было знать, что у тебя есть соседка? Я очень расстроилась, когда мне сказали, что я убила не ту.

— Расстроилась?!

На столе все еще стояла пустая бутылка из-под вина. Не то чтобы она могла послужить хорошей защитой против ножа или пистолета, но это было хоть что-то, если только у нее хватит храбрости.

— Хотя в конечном счете ничего страшного не произошло. Мне в любом случае пришлось бы ее убить — для этого просто нужно было дождаться другого приказа. Но на этот раз я выполню задание до конца, и больше никаких ошибок.

— Ты убила Сильвию?

Морин испустила раздраженное рычание.

— Ты что, оглохла? Разумеется, я ее убила. А она сопротивлялась куда ожесточенней, чем, похоже, будешь сопротивляться ты. В темноте она, наверное, приняла меня за грабителя, потому что дралась как дьявол. У меня еще синяки не сошли. Но ты-то, понятное дело, не доставишь мне проблем…

Хлоя врезала ей по лицу пустой винной бутылкой. Тяжелое стекло раскололось, но она уже неслась прочь, спасая свою жизнь, а позади нее в ярости визжала Морин.

Хлоя плохо помнила планировку старого дома, но даже панический ужас не помешал ей найти лестницу. За спиной послышался топот Морин, но у нее еще оставалось немалое преимущество, и она слетела по ступеням как молния.

Проскочив последний марш, она споткнулась, упала и потеряла драгоценные секунды. Прежде чем успела вскочить на ноги, маршем выше показалась Морин.

Лестница кончилась, Хлоя продолжала бежать, не оглядываясь, слыша за спиной, как приближается тяжелое дыхание Морин.

В последнее мгновение ей улыбнулась удача — она наткнулась на дверь, которая вела наружу, в сумрачную тьму, освещенную лишь белизной снега. Она находилась на верхней площадке лестницы, спускающейся во двор. Отсюда был виден даже белый холм, наметенный вокруг такси, на котором они приехали сюда, но все следы ног скрылись под глубоким снежным покровом, и снег лежал на каждой ступеньке сугробом по крайней мере в фут высотой.

Хлоя стала спускаться по ступенькам, увязая в тяжелом мокром снегу, но было уже слишком поздно. Она была на полпути, когда Морин догнала ее, вцепилась в короткие стриженые волосы и рванула назад.

— Сука, — прорычала она. По ее лицу стекала кровь. От былого шика и очарования не осталось ничего, она превратилась в разъяренную тигрицу. Схватив Хлою, она ударила ее и швырнула на заснеженные ступени. Небольшой нож удобно лежал в ее руке, и Хлоя ощутила мгновенно вспыхнувшее безнадежное отчаяние. Ну почему всегда возникает нож? Почему никто не пытается попросту пристрелить ее чисто и быстро, вместо того чтобы ковыряться в ее теле, точно хирург, наглотавшийся амфетаминов?

Она закрыла глаза, разом утратив всю храбрость, готовая встретить смерть, и услышала гортанный смешок Морин.

— Вот хорошая девочка, — сказала та. — Больше не перечит.

— Морин! Остановись!

Не может быть, чтобы это крикнул охрипший голос Бастьена — он ведь все и подстроил. Он что, изменил свое решение и вернулся? Изменил свое решение, как тогда в замке, и хочет ее спасти?

— Убирайся, Жан Марк! — со зловещим спокойствием произнесла Морин, не отводя взгляда от Хлои, лежащей на заснеженных ступенях. — Ты сам знаешь, что это лучший выход. У нас нет выбора.

— Отойди от нее! — Голос приблизился и звучал отчетливей, но Морин не слушала.

— Выбирай, Жан Марк, — продолжала она. — Ее или… — Ее голос прервал негромкий хлопок выстрела из пистолета с глушителем. Она изумленно перевела взгляд вниз, пробормотала: — Черт… — и, опрокинувшись на спину, соскользнула по снежному откосу лестницы до самой земли, упав к ногам Бастьена.

Там, где сползало ее тело, по снегу протянулся широкий алый след, ярко выделявшийся на снежной белизне. Хлоя дернулась, но голос Бастьена ее остановил:

— Не двигайся. — Слова его звучали странно безжизненно. Бастьен наклонился и без усилий поднял обмякшее тело Морин. Какое-то время казалось, что он забыл о Хлое. Он понес Морин к забытому такси, расшвыривая снег на своем пути. Дверца открылась с трудом: для этого понадобилось расчистить снежные наносы.

Хлоя поднялась, нетвердо держась на ногах, и сошла вниз по ступеням вдоль кровавого следа. Ноги ее увязали в глубоком снегу. Надо выбежать со двора и затеряться в путанице улиц, он не станет ее искать…

Она никуда не побежала.

Бастьен уложил Морин на заднее сиденье. Глаза ее были открыты, он протянул руку и нежно опустил ее веки.

— Прости меня, любовь моя, — прошептал он, попятился и закрыл дверцу.

Должно быть, его удивило то, что Хлоя стоит с ним рядом, так близко. Все в порядке, оцепенело подумала она. Она уже не в состоянии ни на что реагировать. Только могла стоять рядом с ним в сумрачном безмолвии зимнего вечера и смотреть на него — а снег падал и падал, засыпая все вокруг…

Глава 18

Всего несколько шагов разделяло их — несколько шагов по снегу и крови. Не раздумывая, она бросилась к нему, в его объятия, уткнулась лицом в его плечо, вцепилась в него и тряслась так сильно, что казалось, стучат ее кости, и она из последних сил удерживалась, чтобы не закричать.

Его руки обняли ее, крепко прижали к его телу. Он был сильным и теплым, а то, что его тело слегка вздрагивало, наверняка ей только чудилось.

Бастьен положил руку ей на голову и нежно пригладил волосы.

— Дыши, — услышала она его шепот, — просто медленно дыши. Спокойно, медленно, глубоко.

Хлоя даже не осознавала, что задерживала дыхание. Он осторожно приподнял ее голову за подбородок, подушечкой большого пальца погладил по горлу, точно массируя, стимулируя вдох, и она наконец сделала этот глубокий судорожный вдох, затем еще один, еще…

— Нам нужно убираться отсюда, — прошептал он, и ее разобрал смех, очень похожий на истерику. Некому здесь было ее услышать — Морин мертва, мир закрутился вихрем крови и снега, и если она закричит — никто не услышит…

Но она не закричит. Она будет всем своим телом впитывать его жар, его силу, его дыхание. Так она и стояла, вцепившись в него, и он не сделал ни единого усилия, чтобы поторопить, дал ей время, в котором она нуждалась.

Наконец Хлоя подняла голову. Он не изменился с виду, впрочем, он всегда выглядел одинаково. Она дважды видела, как он убивал, но ни разу его не выдавала реакция. Он был чудовищем, в котором не осталось ничего человеческого.

Но он был ее чудовищем, он охранял ее, а прочее Хлою давно уже не заботило.

— Я готова, — сказала она.

Он кивнул, выпустил ее из объятий и крепко взял за руку. Она, промокшая от снега, была как ледышка и вцепилась в его руку так, что заболели пальцы, но не хотела ослабить хватку. Он повел ее прочь от старого дома, задержавшись лишь для того, чтобы забросать снегом кровавый след, испятнавший последние ступени лестницы. Небо потемнело. Хлоя не знала, надвигалась ли буря, или просто наступил вечер. Или, возможно, ее же собственное упрямство отгораживало ее от жизни, которая становилась невыносимой. Возможно, она сама призвала эту тьму окутать ее, и тьма наконец сомкнётся над ней непроницаемым покрывалом, закрыв от нее все — и свет, и ужас, и боль…

Бастьен ведет себя с ней до крайности нежно, отрешенно подумала Хлоя, когда он открыл перед ней блестящую дверцу автомобиля, который она не узнала, усадил ее на переднее сиденье и пристегнул ремень. Она забыла пальто, и внезапно это показалось ей ужасно важным, как будто она забыла в том доме единственное, что ее берегло.

— Твое пальто… — прошептала она, сделав судорожную попытку вдохнуть.

— Черт с ним. Оно мне не нужно.

— Мне нужно.

Бастьен, не двигаясь, стоял у открытой двери и смотрел на нее сверху вниз, теряясь на фоне темного неба. Думает, не сошла ли она с ума, решила Хлоя. Сошла, разумеется.

Спустя мгновение он кивнул.

— Никуда не уходи, — приказал, закрывая дверцу маленького автомобиля.

Хлое хотелось смеяться. Она и не могла бы уйти. Он ведь застегнул на ней ремень безопасности, а ее пальцам было не справиться с защелкой, ее ногам — не удержать тело. Все остатки ее сил уходили на то, чтобы дышать, как он наказал, медленно, глубоко дышать, и она сосредоточилась на этом занятии.

Казалось, едва прошла секунда. Он открыл дверь, накинул пальто ей на плечи и только потом взглянул ей в лицо.

— Ты в порядке?

— Конечно, — кивнула она.

Ответ неверный, поскольку именно в этот момент ее лицо исказила судорога. Но он просто сказал.

— Тогда держись.

А что еще, по его мнению, она могла сделать? Голова Хлои сама собой откинулась на спинку сиденья, под ней оказалось сбитое в кучу пальто. Сорваться с места и бежать? Хватит, набегалась.

Она закрыла глаза и отдалась движению. Он мчался на своей машине к сердцу Парижа, и частью сознания она слушала его спокойный голос. Остальная часть летела вслед за снегом, уютно свернувшись под его пальто.

— Аэропорт опять открыли, но тебе придется подождать. Я должен ехать в отель. Зря пустил дело на самотек. Единственный способ сохранить твою жизнь — держать тебя при себе.

Этого было достаточно, чтобы глаза ее широко раскрылись.

— Почему ты вернулся? — Она не узнала собственного голоса: это был тонкий голос ребенка. Да что такое с ней происходит, черт подери? Ее как будто заключили в глыбу льда.

Он даже не глянул в ее сторону, сосредоточившись на вождении. Вот чему ей никогда не научиться — так это водить машину по парижским улицам. Она могла справиться с разными задачами, но рулить по Парижу — это было слишком даже для нее Сильвия всегда смеялась и называла ее слабачкой. Сильвия…

— Дыши, — отрывисто прикрикнул Бастьен. И она стала дышать.

Он подъехал прямо к парадному входу отеля «Дени». Этот отель, небольшой, роскошный, доступный лишь немногим, был одним из лучших в Париже. Бастьен остановился у скромной входной двери, выскочил и обежал машину, когда портье едва успел открыть дверцу с той стороны, где сидела Хлоя. Бастьен что-то ему сказал, но она не услышала. Он освободил ее от ремня и помог выбраться наружу, придерживая пальто на ее плечах, обвив рукой ее талию, склонившись к ней, точно заботливый любовник.

— Притворись сонной, — шепнул он ей на ухо. Она с удивлением осознала, что говорит он по-немецки. — Я сказал им, что ты только что прилетела из Австралии и у тебя нарушен суточный ритм. Они спишут на это все твои странности. — Он прикоснулся губами к ее виску, продолжая играть роль. Если бы у нее оставались силы, она бы повернулась к нему и поцеловала его в губы.

Они миновали маленький элегантный вестибюль старого отеля. Ей казалось, что за ней следят тысячи глаз, провожают взглядом каждый ее шаг, пока они идут к лифтам, и его рука обнимает ее за плечи, придерживая пальто. Она все равно мерзла, рубашка на груди промокла от снега, и даже пальто не спасало.

Каким-то образом Бастьен все же умудрился дотащить ее до своего номера — она уже ничего вокруг себя не видела. Он закрыл за ними дверь, включил свет, но Хлоя вряд ли осознавала, что ее окружает.

— Я замерзла, — сказала она неестественно громким голосом, и пальто сползло с ее плеч на пол, и она не сделала попытки его поймать. — Я замерзла и промокла. — Хлоя схватилась за рубашку на груди и отлепила от кожи мокрую ткань. Она никак не могла сообразить, как туда попал снег.

— Тебе нужно отдохнуть. Надо раздобыть тебе новую одежду. Никак не ожидал, что опять приведу тебя сюда. Спальня у тебя за спиной. Давай-ка ты залезешь под одеяло и постараешься согреться.

Хлоя подергала мягкую шелковую ткань, потом взглянула на свои ладони и вдруг почувствовала ужас. Ладони были покрыты красными пятнами.

Она подняла взгляд на его бесстрастное лицо. Он вытер руки, но на них так и остались бурые следы засохшей крови. Рубашка его тоже была мокра — даже при сумрачном свете Хлоя заметила влажный блеск.

— Ты ранен? — спросила она. — Твоя рубашка… — Не думая, она положила руку ему на грудь. И почувствовала, как бьется сердце.

Он покачал головой:

— Это кровь Морин. Она на нас обоих.

Это стало последней каплей.

— Сними это с меня! — закричала она и принялась, рыдая, срывать с себя рубашку. — Пожалуйста… не могу! — Мягкая прочная ткань просто скользила под ее дрожащими пальцами, и она утратила остатки самообладания. Она ощущала на себе кровь мертвой женщины, кровь покрывала ее, как и Бастьена, и если она не счистит ее с себя, ее просто разорвет.

— Успокойся, — велел Бастьен, ухватившись за подол ее рубашки и резким рывком сдирая ее через голову. Показалось обнаженное тело, черный кружевной бюстгальтер, потеки крови на бледной коже.

Бастьен выругался. Хлоя уже не могла говорить, только, задыхаясь, рвала с себя одежду, и он просто подхватил ее и пронес через темную спальню в ванную комнату. Мгновенно зажглись яркие лампы, высветив ее кожу. Бастьен запихнул ее, еще не до конца раздетую, под душ, включил воду на полную мощность и встал вместе с ней под горячие струи, барабанившие по ним обоим.

Он быстро и умело стащил с нее оставшуюся одежду, схватил мыло и намылил ее всю, замерзшую, дрожащую под щедрым, исходящим паром ливнем. Его руки быстро и жестко растерли ее тело, пробуждая к жизни, и она схватилась за его рубашку, вцепилась в пропитанную кровью ткань и заплакала.

Бастьен стянул через голову свою рубашку, и оказалось, что на его груди еще больше крови. Потом он освободился от прочей одежды, одной рукой продолжая поддерживать Хлою, крепко обхватив ее за талию. Она забрала у него мыло и стала тереть его грудь, окутывая густой пеной, отчаянно изничтожая малейшие следы крови, отчаянно смывая все, что было…

— Хватит, — сказал он и взял Хлою за руку, отчего она уронила мыло на кафельное дно душа, и притянул ее к себе под жгучими хлещущими струями, прижал ее тело к своему, обнаженному и мокрому, как и ее собственное.

Ей нужно было стряхнуть все с себя, смыть, счистить. Вода не помогала, мыло не могло этого отмыть. Ей нужно было больше, и его эрекция, которую она чувствовала своим животом, служила доказательством, что и ему было нужно то же самое. При обычных обстоятельствах, возможно, он бы ее не захотел, но в эту минуту он нуждался в ней так же отчаянно, как она нуждалась в нем. Они нуждались в забвении.

Хлоя опустила руку и взяла его, и его член напрягся в ее руке, большой и тяжелый, наливаясь той же жаждой, что затопляла ее.

Она подняла взгляд и посмотрела на Бастьена сквозь плотную завесу душа.

— Пожалуйста… — прошептала она, и ее пальцы сомкнулись на твердой вершине его члена. — Мне нужно…

— Я знаю, — ответил он.

Он не выключил душ. Просто поднял ее и понес в затемненную спальню, уложил на кровать, опустился на нее и мощно вошел в нее прежде, чем она успела перевести дыхание.

А потом она уже и не хотела дышать. Хотела только одного: глубже, быстрее, сильнее. Все ее тело наполнилось жаром, и светом, и звездной тьмой, пронзавшей ее искрами, когда он двигался внутри нее, добиваясь оргазма так, будто сражался за жизнь.

И оргазм не замедлил прийти. Она еще вздрагивала, стискивая его естество, когда напряжение внутри нее достигло предела и обернулось сладостной истомой, от которой она, казалось, взмыла на седьмое небо. Он изливался в нее, а она все крепче сжимала ногами его бедра. Жаркая, влажная жизнь заполонила ее, прогоняя прочь тьму и смерть.

Должно быть, она закричала, потому что он прикрыл ее рот ладонью, заглушая звуки. Она обрадовалась новому прикосновению и полностью отдалась чувственному экстазу, всхлипывая под сильными пальцами, пока не впала в забытье.

Бастьен оторвался от Хлои, и ее руки бессильно упали. Она уже была без сознания. Может быть, его бы устроила мысль, что все это благодаря его сексуальной мощи, но он знал, что причина в другом. Она стремилась к облегчению, к забытью, как наркоман стремится к своему зелью, и он дал ей это, именно это, а не себя самого. Она забылась целительным сном еще прежде, чем он вышел из ее тела.

Тело Хлои не отключилось вслед за разумом — ее сотрясло последнее, уже слабое содрогание оргазма. Он хотел ее так отчаянно, что никак не мог поверить, что ее желание было столь же сильным.

Он не поцеловал ее. Но поцелуи не имели смысла. Имела смысл жизнь, возвращение жизни. Секс имел смысл, возрождение, боль и желание… Он опять почувствовал возбуждение и всего лишь оттого, что смотрел на нее.

Он верил и не верил, что все это происходит с ними. Что он хочет Хлою, что Хлоя хочет его, что это все-таки не оружие, не средство, не инструмент. Он не собирался выяснять, так ли оно на самом деле. Сегодня вечером он закончит свою работу и посадит Хлою на самолет. Он доживет до этого, должен дожить, чтобы убедиться, что она спаслась и находится в безопасности. А потом он будет ждать того, что произойдет: придут за ним или позволят ему исчезнуть.

В душе все еще лилась вода. В отеле «Дени» никогда не следили за расходом горячей воды, как и подобало истинному заведению для избранных. Бастьен глядел на спящую Хлою и завидовал ее сну, завидовал ее забытью. Ему слишком много предстояло сделать, чтобы уберечь ее, чтобы покончить с этим. Он не мог заползти к ней под простыню, обнять ее, прижать к себе и погрузиться в ее теплую и сладкую ласку. Все, что он мог, — осторожно вытащить из-под нее смятое покрывало и укрыть ее сверху.

Все, что он мог, — склониться к ней и припасть губами к ее губам.

Все, что он мог, — оставить ее в покое.

Хлоя открыла глаза. Она не хотела их открывать. Какое-то мгновение вообще не могла вспомнить, где находится. Во сне она оказалась дома, в собственной спальне, вот только свет из открытой двери сочился какой-то неправильный, и она никак не могла узнать, кому принадлежит приглушенный голос, доносящийся из соседней комнаты. Свое тело она ощущала странным образом: оно было апатично расслабленным и одновременно непонятно напряженным.

И вдруг реальность вернулась, сразу и вся, подобно удару молнии. Во всех подробностях, в ярких, насыщенных цветах, и она зажала рот рукой, заглушая стон. Да что же она натворила?!

Она опять занималась сексом с Бастьеном. Опять. Но это, в конце концов, была наименьшая из ее бед. Ничто по сравнению с длинным перечнем смертей, крови и ужаса.

Это его голос она могла слышать в отдалении, только его и ничей больше. Он говорил по телефону, тихо, спокойно; возможно, ей бы следовало подкрасться к двери и подслушать, но она не собиралась этого делать. Она хотела умыться, смыть его со своего тела, а потом собиралась раздобыть какую-нибудь одежду и убраться отсюда к чертовой матери.

Их пропитанное кровью черное тряпье бесследно исчезло с пола просторной спальни. Должно быть, он их убрал, благодарение Господу. Хлоя быстро умылась, завернулась в одно из больших полотенец и направилась в спальню.

Полотенца было мало. Она стащила с постели покрывало и завернулась в него, соорудив нечто наподобие тоги, а после подошла к двери.

Сопротивляться искушению было невозможно. Она остановилась, прислушиваясь к его спокойному бесстрастному голосу.

— Я все окончательно подготовил. Просто выполняйте свою часть договора. Если что-нибудь пойдет не так, хоть что-нибудь, тогда возможно все, вообще все, вы меня поняли? — Это была угроза, произнесенная спокойным, ровным голосом, от которого мороз пошел у Хлои по позвоночнику. Наступила пауза, и она задержала дыхание, напряженно прислушиваясь. — Пока вы понимаете, — произнес он. — Я не блефую и торговаться насчет нее не собираюсь.

Разговор закончился: Хлоя досчитала до ста по-итальянски и только потом открыла дверь. Бастьен сидел в огромном мягком кресле, скрестив перед собой ноги, и не двигался. В комнате было сумрачно, отчего Хлое стало немного легче. Ей казалось, что яркого электрического света она сейчас не вынесет.

Он вроде бы даже не заметил ее появления, не пошевелился, но вдруг прозвучал его голос:

— Услышала что-нибудь интересное?

Хлоя поняла: он знал, что она подслушивает. Его чутье по отношению к ней было чем-то почти сверхъестественным. Впрочем, это его чутье, вероятно, дотягивалось до всех, кто появлялся в пределах досягаемости — и таким образом он выживал.

— Только то, что торговаться насчет меня ты не собираешься. — Она вошла в комнату, придерживая покрывало. — Ты меня на что-то обмениваешь?

Бастьен повернул голову и посмотрел на нее, и в его взгляде вспыхнул слабый, но заметный огонек веселого удивления, когда он разглядел ее наряд.

— Я меняю тебя на двух быков и связку кур.

— Ты забыл, что я была на тех ваших собраниях. Ты меняешь меня на два ракетных комплекса «Стингер» и связку автоматов «узи».

Его улыбка стала чуть шире.

— Что ты знаешь о «стингерах» и «узи»?

— Почти ничего, — признала она, подходя ближе.

— Поверь мне, их цена гораздо выше, чем жизнь одной женщины.

Хлоя криво усмехнулась:

— Кажется, в вашем мире жизнь вообще мало ценится. — В ту же секунду, как эти слова слетели с ее губ, она пожалела, но он даже глазом не моргнул.

— Ты права. А потому сохранить тебе жизнь становится еще труднее.

— Не понимаю почему. Должно быть, я причиняю большое неудобство.

— Неудобство — это мягко сказано. Я тоже не понимаю почему, — сказал он ровным бесстрастным голосом. — В прихожей есть какая-то одежда — сегодня вечером тебе надо быть одетой.

Она проигнорировала невысказанную возможность не одеваться в остальное время.

— Почему? Ты собираешься взять меня в город?

— Тебе представляется шанс встретиться со старыми друзьями. С бароном и его женой, с мистером Отоми и прочими. Боюсь, мой неожиданный отъезд и прискорбная гибель Хакима прервали наши переговоры прежде, чем явился главный игрок. Он появится сегодня вечером — вот тогда-то мы и завершим наши дела.

— И ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? — недоверчиво спросила она.

— Не отходи от меня ни на шаг. Делай все, что я скажу, а когда подам сигнал, мы с тобой начнем ссориться. Ты исчезнешь, сбежишь по направлению к туалету, а я буду там примерно через десять минут. Оставайся там, что бы ты ни услышала. Тебе все ясно?

— А если ты не придешь?

— Приду. Что бы ни случилось.

— «Вернусь я при лунном свете, хотя бы разверзся ад», — прошептала она.

— Что?

— Просто одна старая баллада. Про разбойника. Ты что-то вроде его современной копии, — бездумно бросила Хлоя.

— Я не разбойник. И как-то плохо себе представляю, чтобы ты выстрелила в себя ради того, чтобы предупредить меня об опасности.

Надо было ей догадаться, что ему знакома эта поэма, — он всегда ее удивлял.

— Итак, что я надену? Глухое черное? Я наконец поняла, почему ты всегда носишь черное.

— Потому что я стильный? — усмехнулся он. — Или потому что я злой?

— Нет. Потому что на черном не видна кровь.

На комнату навалилось молчание. Было так тихо, что Хлое казалось, что она слышит, как за высокими окнами падает снег.

— Одевайся, — сказал Бастьен наконец.

Новая одежда нашлась в крохотной прихожей номера. На коробках и пакетах, в которые она была упакована, стояло имя дизайнера. Если бы Сильвия заполучила такое, она бы подумала, что умерла и попала в рай…

Бастьен откликнулся так быстро, что она едва успела проглотить внезапно вставший поперек горла ком боли.

— Что не так?

Она повернулась и посмотрела на него, стараясь взять себя в руки.

— Если бы ты подумал хорошенько, ты догадался бы сам. Знаешь, это ведь твоя бывшая подруга убила Сильвию. Она приняла ее за меня.

— Знаю.

— Тогда зачем ты спрашиваешь, что не так?

— Потому что у нас нет на это времени. Когда вернешься к своей семье, можешь раскисать сколько хочешь. Но сейчас тебе нужны стальные нервы.

— А если у меня не выйдет? Ты меня убьешь, да?

Он не сделал ни единого движения.

— Нет. Ты умрешь, но убью тебя не я. Потому что я тоже умру. Это не столько предупреждение, сколько стимул: ты ведь без меня не выживешь. И сама это знаешь.

— Да, — ответила Хлоя. — Я знаю.

— Поэтому ты должна быть сильной. Никаких слез, никакой паники. Если уж ты сумела продержаться до сих пор, то потерпи еще всего несколько часов — и ты в безопасности. Ты сумеешь. Я знаю, что сумеешь.

— Откуда ты можешь это знать? — Она чувствовала, что голос ее вот-вот сорвется. — Я слабая.

— Ты изумительная, — тихо сказал Бастьен. — Ты ухитрилась выжить во всех передрягах. И я не позволю, чтобы с тобой опять что-нибудь стряслось.

— Изумительная? — потрясенным эхом откликнулась она.

— Одевайся, — оборвал ее Бастьен. И отвернулся, опять лишив ее слова.

Глава 19

Он все продумал. Сначала она решила, что он забыл принести ей бюстгальтер, но потом сообразила, что все равно не смогла бы надеть его под черное облегающее платье с открытой спиной. Черные кружевные трусики-танго прикрывали ее лишь символически, вполне соответствовали им и пояс с чулками, которые привели ее в ужас. Она надела все это и подумала о его руках, сжимавших ее ноги.

Бастьен даже сумел подобрать нужную цветовую гамму косметики — этот мужчина был неподражаем. Вот только с волосами Хлоя ничего не могла придумать. Оставалось сделать вид, что на голове у нее стильный беспорядок по последней моде. Она колебалась, разглядывая туфли — каблуки у них были выше, чем она привыкла носить. Но туфли подошли идеально. Бастьен будто знал ее тело лучше ее самой, и от этого ей становилось неуютно. Он знал ее и понимал ее тело, а сам по-прежнему оставался для нее загадкой. А она, безумная, все стремилась ее разгадать. Он назвал ее изумительной. Почему-то она никак не могла перестать мысленно примерять на себя этот комплимент. Изумительно храбрая, изумительно глупая, изумительно любопытная, изумительно везучая. Изумительная.

Стокгольмский синдром, напомнила она себе; это означало — держи себя в руках. Вернувшись домой, она будет вспоминать все это с удивлением. Если вообще захочет вспомнить.

Огни Парижа ярко горели за огромными окнами гостиной, которые занимали всю стену от пола до потолка. Бастьен стоял в центре, полуодетый, пристраивая что-то под расстегнутой рубашкой. Белой рубашкой — должно быть, он не рассчитывал пачкать ее в крови.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, даже не обернувшись.

— Ты не производишь на меня впечатление человека, который нуждается в помощи.

— Все когда-то случается в первый раз… — Он увидел ее и замолчал.

Она чувствовала себя неловко, уж слишком откровенным было облегающее черное платье. Но чувство неловкости растаяло, когда она взглянула Бастьену в глаза, которые он тут же прикрыл. Наверное, у него тоже был стокгольмский синдром.

Если даже так, он способен был скрывать это куда эффективнее, чем она. Мгновение спустя она подумала, что это удивительное выражение его глаз ей почудилось.

— Никак не получается правильно это прикрепить, — сказал он.

Белая рубашка была расстегнута, и под ней виднелась гладкая золотисто-смуглая кожа. Он пытался прикрепить что-то к своему боку, нечто вроде набитой чем-то подушечки или тампона, какие накладывают на рану, хотя, как ей было отлично известно, никаких ран у него на теле не было.

Хлоя подошла к нему, потому что не могла найти повод, чтобы отказаться. И еще потому, что сама хотела подойти.

— Что я должна сделать?

— Мне нужно наклеить эту штуку на кожу точно под четвертое ребро. Я не достаю.

— Что это?

Он колебался не более секунды.

— Такие штуки используют, чтобы имитировать огнестрельное ранение. Там внутри крохотное взрывное устройство, подсоединенное к ампуле с фальшивой кровью. Это будет похоже на выстрел, как будто меня убили. Так что эту штуку надо прикрепить именно там, где рана должна быть смертельной.

— Хорошо. — Хлоя прижала подушечку ладонями к его боку, стоя слишком близко к нему и вдыхая запах его одеколона. Ее руки касались его кожи, горячей и гладкой как шелк, и пальцы ее дрожали. — Так правильно?

— Ты чувствуешь мои ребра? Правильное место — как раз под нижним.

Она пыталась справиться с дыханием. Нащупывать кости скелета под его плотью было до невозможности эротично, и с этим она спорить не могла.

— Конечно, я чувствую твои ребра, — сердито отозвалась она. — Ты тощая французская задница. Если только вообще француз, во что я не верю.

— Не веришь? — сказал он очень тихо. Они стояли так близко друг к другу, что он просто вынужден был говорить шепотом, и шелест его голоса возбуждал ее еще больше. — Тогда кто я, по-твоему, такой?

— Заноза в заднице. — Прозвучало это весьма круто, вот только ей все-таки было трудновато дышать, находясь от него так близко. Она залезла к нему под рубашку и прижала клейкую ленту к его коже на боку. — Так правильно? — повторила она.

— Более или менее. Взрыв разорвет ткань одежды, а фальшивой крови там достаточно, чтобы замаскировать возможную ошибку в расчете. — Он взглянул на нее сверху вниз. Его рот оказался прямо над ее губами — она могла прикрыть глаза, положить голову ему на плечо, погрузиться в его тепло и силу…

Хлоя сделала шаг назад, нервно вздрогнув и попытавшись это скрыть. Он застегнул рубашку, потом вдел руки в рукава черного парадного смокинга, подходившего к ее облегающему платью. Свои длинные волосы он стянул в хвост на затылке и, закончив одеваться, выглядел элегантно и беззаботно. Ее глаза следили за его руками, пока он завязывал черный шелковый галстук; потом она обнаружила, что смотрит на его рот.

— Нам надо поговорить, — вдруг вырвалось у нее.

— О чем?

Черт бы его подрал!

— О том, что недавно произошло. В спальне, — пояснила она на случай, если он опять собирается изображать непонятливость.

— Зачем? Там не о чем говорить.

— Но…

— Это была нормальная человеческая реакция. Выживание вида, моя прелесть. Сталкиваясь с насильственной смертью, представитель вида совершает жизнеутверждающие действия. Ничего личного.

Она была идиоткой, что открыла рот. Если бы вообще не открывала его в этот уик-энд, не спровоцировала бы этой лавины, и все продолжали бы жить нормальной жизнью…

— Ты прав, — с мрачной откровенностью пробормотала она. — Стокгольмский синдром.

— Что?

Хлоя сказала эти слова вслух. Было слишком поздно от них отказываться, так что она попыталась выкрутиться.

— Стокгольмский синдром, — повторила она погромче. — Зафиксированное в психологии состояние, когда заложник начинает…

— Я знаю, что это такое.

Вид у него был одновременно и встревоженный, и изумленный. Он остановил ее прежде, чем Хлоя произнесла роковые слова, и она почувствовала нечто вроде благодарности. За то, что не опозорила себя окончательно. — А ты, значит, страдаешь именно этой хворью?

— Ничего удивительного. — Она уже лучше владела голосом и собой. — Ты бессчетное число раз спасал мою жизнь, мы вместе бежали от смерти, а еще до того, как начался этот кошмар, между нами возникло определенное физическое притяжение. — Она вспомнила, как он отстранение держался после, и почувствовала, что жар бросился ей в лицо. — По крайней мере, ты смог убедить меня в этом, когда тебе было нужно, — поправилась она. — Так что вполне естественно, что я сейчас чувствую нечто вроде… зависимости. Это пройдет, как только я окажусь в безопасности и далеко отсюда.

— Зависимости?

Хлоя никак не могла выйти из положения, сохранив достоинство, так что попросту закрыла рот. Бастьен явно пытался ее смутить, но тут она решила, что может ответить тем же. Ее взгляд бесстрашно встретился с его взглядом, и ей очень захотелось, чтобы ее щеки перестали так пылать. К несчастью, вместо этого она опустила глаза.

— Ты мой рыцарь в сияющих доспехах! — Она постаралась, чтобы ее голос звучал как можно легкомысленней. — Мой герой, мой спаситель, по крайней мере временно. Я с этим справлюсь.

Веселое удивление пропало из его взгляда.

— Нет. Я не герой, не спаситель, не рыцарь. Я убийца, который занимается своим делом, ничего больше. Тебе нужно об этом помнить. Ты для меня — всего лишь лишнее беспокойство.

— Тогда почему я здесь?

— Потому что я не могу от тебя избавиться.

Происходило что-то странное, что-то, чего она не могла толком понять, но что делало ее сильнее, и его холодные, пустые слова не так больно ее ранили.

— Конечно же можешь, — деловито проговорила она. — Ты можешь свернуть мне шею, перерезать горло, пристрелить меня. Ты не кажешься мне человеком, для которого жизнь или смерть имели бы особую ценность. Но если бы ты просто хотел избавиться от меня, почему тогда продолжаешь меня спасать?

— Потому что я отчаянно влюблен в тебя и ничего не могу с этим поделать. Я пленен твоим очарованием, твоей красотой и не смог бы вынести разлуки…

— Заткнись, — прервала она его издевательскую исповедь. — Я не говорила, будто что-то для тебя значу. Я прекрасно понимаю, что какое-либо… чувство между нами возможно лишь с моей стороны, и только в результате нервно-травматической истерии, и ничего больше. Я просто говорю, что ты не такое чудовище, каким себя считаешь.

— Я?! — Она стояла слишком близко к нему. Он просто протянул руку и сомкнул свои длинные изящные пальцы вокруг ее беззащитной шеи. И легким усилием притянул ее ближе к себе. Кончики его пальцев лежали у нее под челюстью, большой палец нежно поглаживал мягкую кожу ее горла. — А может, я получаю удовольствие от боли и ужаса. Может, я завел тебя так далеко только для того, чтобы прикончить в тот самый момент, когда ты начнешь мне верить!

Хлоя проглотила комок, застрявший в горле, прикосновение его рук лишало ее мужества, и вся сила уходила на то, чтобы удержаться и не припасть к нему.

— А может быть, ты все врешь, — сказала она. — Может, меня не хочешь, но и не хочешь убивать.

Он криво усмехнулся:

— Вот тут ты ошибаешься.

Его пальцы всего лишь на мгновение сильнее сдавили ее горло, и у нее закружилась голова, она потеряла ориентацию в пространстве и вдруг поняла, что он прижал ее спиной к обитой узорчатой тканью стене гостиной, а его худощавое сильное тело навалилось на нее, его пальцы нежно обхватили ее лицо, и глаза его смотрят прямо в ее глаза в надвигающихся сумерках. «Ошибаюсь в чем? — подумала Хлоя отрешенно. — В том, что он не хочет меня убивать, или в том, что не хочет меня?..»

Сейчас он был почти готов ей признаться.

— Если бы это было в другое время, в другом месте, я бы затащил тебя в постель, и мы бы занимались любовью дни и ночи напролет, — произнес его медленный, глубокий, напряженный голос. — Мои губы не оставили бы на твоем теле ни одного нетронутого местечка, и ты бы у меня кончала раз за разом, пока не лишилась бы последних сил, а потом я дал бы тебе заснуть в моих объятиях, дождался, когда ты отдохнешь, а потом начал все сначала. Я бы целовал твои раны, я бы пил твои слезы, я бы любил тебя такими способами, которые еще никто даже не изобрел. Я бы занимался с тобой любовью в цветущих полях и под звездными небесами, где нет ни печали, ни воздыхания, ни смерти. Я бы показал тебе то, о чем ты даже и не мечтала, и никого в мире не было бы, только ты и я меж твоих ног, в твоих губах, везде.

Хлоя смотрела на него не мигая, широко раскрытыми глазами.

— Дыши, — тихо сказал он с извиняющейся улыбкой, и она осознала, что забыла дышать.

— Ты бы так сделал?.. — прошептала она.

— Сделал бы. Но не сделаю. Это не самая лучшая мысль.

— Почему?

— Ничего хорошего для тебя в этом нет.

— Разреши мне самой судить о том, что для меня хорошо!

И вот тогда он засмеялся, а она вдруг поняла, что никогда до этого момента не слышала, как он смеется. На мгновение он стал прекрасен, осиянный золотым светом луны, совершенный мужчина, вписанный в совершенную картину мира.

А потом тени вновь сомкнулись над ними обоими.

— У тебя стокгольмский синдром, ты не забыла? — с насмешливой заботливостью произнес он. — Совсем скоро это все кончится. В полночь ты окажешься далеко отсюда, а через неделю забудешь все, как ночной кошмар. А через год вообще забудешь, что встретила меня.

— Я так не думаю.

Но тема была закрыта. Бастьен убрал руки от ее горла, и она поняла, что это была ласка.

— Будешь делать все, что я скажу, ясно? Когда я подам сигнал, начнешь со мной ссориться, потом быстро исчезнешь и спрячешься в туалете. Я приду за тобой, как только смогу.

— А если ты не придешь?

— Хотя бы разверзся ад, — весело процитировал он. — Повидаешься со своими старыми друзьями из замка. Хорошее было времечко.

— Это точно, — вздохнула Хлоя. — Обещаю держать рот на замке.

— Тебе это не понадобится. Все закончится сегодня вечером. Не имеет значения, что ты будешь говорить, если только не скажешь им о том, что закреплено у меня на боку. Только держись подальше от Кристоса.

— Кто такой этот Кристос?

— Ты с ним еще не встречалась. Он появится вечером, и Хаким покажется тебе матерью Терезой. Избегай его по возможности. Твой простодушный лепет может действовать ему на нервы, а он не из тех людей, которых стоит раздражать.

— Простодушный лепет?!

Бастьен не обратил внимания на ее возмущенный протест.

— Если будешь думать головой и делать, что я скажу, то, вполне возможно, переживешь сегодняшнюю ночь и останешься невредимой.

— Как и ты? — Это был вопрос, не утверждение.

Ей не понравилась тень иронии в его улыбке.

— Как и я, — ответил он. — И еще одно. Ты одета не полностью.

— Там не было бюстгальтера, — нервно сказала она.

— Я знаю. Вот тебе кое-что взамен. — Таким тоном он мог обсуждать цены на цитрусовые. Засунув руку в карман смокинга, он извлек сияющую бриллиантовую нить. — Тебе нужны украшения. Повернись.

Ожерелье в его руках выглядело тяжелым, старомодным и очень дорогим. Хлоя не двинулась, она не могла двинуться. Тогда он просто обвил ожерельем ее шею, застегнув его сзади. Свет вспыхнул в камнях и рассыпался искрами; оправа белого золота на ее коже казалась странно теплой. Бастьен посмотрел на нее сверху вниз, склонив голову и оценивая произведенный эффект:

— Они на тебе неплохо смотрятся.

— Откуда они? Часть награбленной добычи? Или куплено на фальшивые деньги?

— Это имеет значение?

— Пожалуй, нет.

Бастьен открыл дверь, и она уже знала, что никогда сюда не вернется. Она никогда больше не останется с ним наедине; когда он взял ее за руку, она слегка помедлила. Только слегка.

— Можешь оказать мне любезность?

— Какую?

— Может, наконец скажешь мне, как тебя зовут?

Он покачал головой.

— Тебе незачем знать. Чем меньше ты знаешь, тем меньше для тебя опасность.

Ничего другого Хлоя и не ожидала.

— Тогда, может, хотя бы поцелуешь меня? Только один раз, по-настоящему. — Если он не поцелует ее, она может не пережить следующие несколько часов. Если он не поцелует ее, она может не захотеть их пережить.

Но Бастьен покачал головой:

— Нет. Когда ты вернешься домой, десятки прекрасных юношей захотят тебя поцеловать. Подожди до той поры.

— Вряд ли. — Хлоя обвила руками шею Бастьена, притянула к себе его голову и крепко его поцеловала. Она ожидала, что он будет сопротивляться, оттолкнет ее, но он просто позволил себя поцеловать, не реагируя, не отвечая. Так она могла бы поцеловать собственное отражение в зеркале.

Ей хотелось плакать, но слезы могли подождать, равно как и прекрасные юноши. Она отодвинулась, отчаянно улыбаясь.

— На счастье, — заявила она бодрым тоном. И, не произнося больше ни слова, направилась в коридор, предоставив ему следовать за ней и закрывать за ними двери, навсегда отрезая память о происшедшем. Затем он вновь взял ее под руку и медленно пошел вместе с ней навстречу судьбе — или року. Она очень скоро узнает, что их ждет.

Они все были там. Отоми со своим помощником, у которых из-под манжет элегантных обеденных костюмов виднелись татуировки. Бастьен лениво подумал, что Отоми, должно быть, весь покрыт традиционными цветными татуировками, которыми щеголяет почти вся якудза — а может, он всегда принадлежал к высшему управляющему разряду. У него на руках до сих пор сохранились все пальцы, и это могло означать, что он никогда не совершал ошибок. Его молчаливый бесстрастный ассистент лишился всего лишь одной фаланги на пальце. И это тоже, очевидно, говорило о том, что он ошибается редко.

С другого конца комнаты на Бастьена злобно уставился барон. Моника застыла на месте, увидев их с Хлоей. Хлоя вцепилась в руку Бастьена, волнуясь перед началом представления, а он подбадривающе похлопал ее по руке, потому что ему было это позволено. Примерно еще час, очень опасный час, он мог касаться ее, как ему угодно. Это было частью спектакля, это не означало ничего, и он мог доставить себе такое удовольствие, а она никогда не узнает, чего это ему стоило.

Бастьен прикинул, что шансы его пережить нынешнюю ночь составляют пятьдесят на пятьдесят. Но Хлое он даст уйти, даже если придется перестрелять всех и каждого в этом помещении. Предполагалось, что некоторые из присутствующих находятся на той же стороне, что и он, — это если принять, что у него вообще есть своя сторона. Это не имело значения — он пожертвовал бы любым человеком, только бы Хлоя осталась жива. Даже ее родителями.

Они как раз сейчас должны были подъезжать к Парижу. Его телефонный звонок застал их в аэропорту — они уже отправлялись во Францию на поиски своей пропавшей дочери. Тело Сильвии было найдено, так же как и паспорт Хлои, и полиция разыскала ее родителей. Если повезет, они доберутся до отеля как раз вовремя, чтобы не дать Хлое попасть в кровавую баню, которая, как он знал, непременно здесь начнется.

Хлоя понятия не имела, что, когда Бастьен выставит ее из комнаты, он отправит ее навстречу родителям. А они уж позаботятся, чтобы она не вернулась обратно. Он надеялся только, что они удалятся от отеля на достаточное расстояние, прежде чем начнется стрельба.

— Ну разве это не сюрприз? — проворковала Моника и, покачивая бедрами, двинулась к ним. — А мы все удивлялись, куда же ты пропал. Мы выяснили, что ты убил Хакима, вот только не знали, сбежала ли маленькая американочка сама или вместе с тобой. Я рада, что ты не выпускал ее из виду.

— Я ничего не выпускаю из виду, Моника, — ответил Бастьен, поглаживая белую холодную руку Хлои.

— Но скажи мне, почему ты убил Хакима? Всех нас это интересует. Это было неожиданно, чтобы не сказать больше.

— А на самом деле? Разве кто-то переживает по этому поводу?

Моника усмехнулась:

— Нет, разумеется. Он был расходным материалом. Нам просто любопытно. — Она протянула свою тонкую, увешанную драгоценностями руку и коснулась обнаженной кожи Хлои. — Вижу следы его работы. — От самых жестоких ран, нанесенных Хакимом, оставались лишь еле заметные шрамы, и Бастьен увидел, как от прикосновения Моники кожа Хлои покрылась пупырышками.

Он перехватил сильное запястье женщины и отвел ее руку в сторону.

— Не прикасайся, Моника, — предупредил он. — Она моя.

— Друзья должны делиться. — Моника преувеличенно надула губки. — Она очень мила в таком наряде. А где это она раздобыла такие впечатляющие бриллианты? Давненько я не видела такого великолепия. Где ты их взяла? — Моника обратила свое внимание на Хлою, отчего та нервно дернулась.

— Бастьен мне их дал, — спустя мгновение ответила она.

Моника нахмурилась:

— Не представляла, что он может быть настолько щедрым. Если бы я знала, что у тебя имеется такая прелесть, я бы не разрывала наших отношений.

Ее глаза бросали ему вызов, но ему уже становилось скучно. Монике нравилось играть в кошки-мышки, но сегодня ночью не она была его целью. По сравнению с тем человеком, которым ему надлежало заняться, Моника была наивным младенцем.

— Где Кристос? — спросил он. — Опять не явился? — Если грек в очередной раз не дал себе труда присоединиться к ним, Бастьен в некотором смысле почувствовал бы облегчение. Как только появится Кристос, практически все внимание должно сосредоточиться на нем. Если у него это не получится, Хлоя останется мишенью как для картеля, так и для Комитета. И если присутствие родителей американки может заставить картель поколебаться, то Комитет не посчитается ни с чем.

Нет, лучше всего будет, если Кристос все-таки появится и события будут разворачиваться по плану. Шанс, что пакетик с бутафорской кровью, прикрепленный к его боку, останется единственной его раной, имелся в любом случае, но лучше на это не рассчитывать. До тех пор пока Хлоя в безопасности, ему абсолютно плевать на все остальное, и будь что будет.

— Я знаю не больше твоего, — отозвалась Моника. — Если он не покажется, я уверена, мы найдем, на что потратить время. — Она вновь потянулась к Хлое, но на этот раз та резко отшатнулась от нее.

— Руки прочь, вонючая шлюха, — сказала Хлоя сладчайшим голоском. На родном языке Моники — немецком.

Моника моргнула, затем ее улыбка просияла еще шире.

— А она, однако, истинное сокровище, Бастьен! Я с ней непременно позабавлюсь. Да, естественно, я знаю: только через твой труп. — И она послала им обоим воздушный поцелуй и медленно поплыла к своему разъяренному мужу.

— Наверное, это была не лучшая мысль, Хлоя, — пробормотал Бастьен. — Не то чтобы я тебя укорял… — Она подняла на него взгляд, и при ярком свете он разглядел ее более отчетливо, чем сам того хотел. Встревоженные карие глаза, которые наполнятся слезами, когда она услышит, что он погиб. Полные мягкие губы, которые будут целовать кого-то другого, кого-то, кто будет целовать ее в ответ.

— Произошло самое худшее? — спросила она.

У дверей возникло некоторое замешательство, и он оторвал от нее взгляд и посмотрел на группу мужчин, которая как раз входила.

— Боюсь, что нет, — тихо ответил он. — Приехал Кристос.

Глава 20

Кристос вовсе не выглядел таким чудовищем, каким обрисовал его Бастьен, подумала Хлоя. В сравнении с Хакимом это был не более чем хорошо одетый бизнесмен, пусть и окруженный небольшой армией сопровождающих, которые могли быть только телохранителями. Подсознательно она ожидала увидеть классической внешности грека, но этот мужчина не соответствовал ее ожиданиям. Он стоял в дверях между своими телохранителями, а его глаза зорко оглядывали помещение, занося всех присутствующих в какой-то свой каталог. Взгляд его обладал силой — когда на Хлое остановились его прозрачные, почти бесцветные глаза, она почувствовала, как по коже пробежал мороз.

— Рад видеть, что вы все по-прежнему здесь, — сказал он. Английским он владел бойко, хотя и говорил с ужасающим акцентом. Это было хорошо, потому что греческим Хлоя владела очень слабо. — Жаль, что вскоре я уже не смогу к вам присоединяться, у меня есть другие важные дела, требующие моего внимания. Но это не означает, что я не скорблю об утрате нашего дорогого друга Огюста Ремарка, вместе с чем мы лишились и его блестящих лидерских способностей. Мне также известно, что мы потеряли и Хакима. Что тоже печально. — Он обратил пристальный взгляд на Бастьена, который наблюдал за ним с совершенной невозмутимостью. — Но встреча со старыми друзьями способна помочь компенсировать потерю.

— Кого это вы притащили с собой, Кристос? — резко спросил мистер Отоми, который, очевидно, был недоволен. Шестеро мужчин, окруживших невысокого элегантного Кристоса, по всем статьям превосходили единственного помощника мистера Отоми, выполнявшего по совместительству и обязанности телохранителя.

— Осторожность никогда не бывает излишней. Все эти внезапные смерти навели меня на мысль, что умнее будет самому позаботиться о своей безопасности. Вам не следует так сильно беспокоиться, дорогие мои друзья и коллеги. Мои люди хорошо обучены. Они не сделают ничего без моего приказа.

Никого из присутствующих эта информация особо не обрадовала, подумала Хлоя, придвигаясь к Бастьену как можно ближе. Он был прав. Судя по атмосфере, предыдущие встречи были легкой перестрелкой в сравнении с полномасштабным боем.

— Нам нужно обсудить сложившееся положение, — скрипучим голосом начал Рикетти, но Кристос прервал его легким движением руки. Хлоя заметила, что руки у него небольшие, аккуратные, белые.

— У нас будет еще время для дела, — сказал Кристос. — А пока что я хочу выпить. Для разнообразия — немного приличного французского вина. От греческого меня уже тошнит.

— Разумеется. — Похоже, мадам Ламбер сегодня исполняла роль хозяйки. Она жестом подозвала официанта. — А ваши люди чего желают?

— Они не пьют на службе, — промурлыкал Кристос.

Хлоя почувствовала, как растет в комнате напряжение.

Бастьен положил руку на ее талию и увлек в ту часть комнаты, где было меньше народа. Вся ее выдержка ушла сначала на то, чтобы не подпрыгнуть, когда он ее коснулся, а затем ей пришлось приложить еще больше усилий, чтобы не прижиматься к нему. Его прикосновение было иллюзией. Безопасности оно прибавляло не больше, чем скользнувшая по спине кобра. Однако она все равно почувствовала себя лучше.

Он усадил ее на легкую банкетку, обитую светлой кожей, потом примостился рядом с ней сам, совсем рядом, но не касаясь ее. У него есть с собой оружие? Она не могла вспомнить. Ее гораздо более интересовала его кожа, его тело, чем оружие, которое он мог носить. Вот уж ей это поможет, если она умрет, подумала Хлоя с отвращением. Безумная влюбленная идиотка.

Кто-то подал ей бокал шампанского. Она даже не заметила, как этот бокал попал к ней в руку, но отхлебнула глоток, чтобы заняться хоть чем-то в то время, как молча наблюдала за остальными членами оружейного картеля, которые расхаживали по комнате, как гости на великосветской вечеринке.

Моника флиртовала с Кристосом — это была всего лишь временная передышка, потому что в какой-то момент она обернулась и посмотрела Хлое прямо в глаза. А затем направилась к ним со зловещей усмешкой на ярко накрашенных губах.

Хлоя чувствовала, как от мужчины, сидящего рядом с ней, волнами расходится напряжение.

— Пора начинать ссору, — пробормотал он.

Осуществить это было достаточно легко. Бастьен в равной степени и притягивал ее, и бесил, и она вполне могла сосредоточиться на той его части, которая бесила. Вот только она чувствовала, как повышается напряжение в комнате, видела фалангу телохранителей Кристоса — и не собиралась никуда уходить.

— Мне и здесь хорошо, — сказала она сладким голосом.

Бастьен крутанулся на банкетке и уставился на нее во все глаза.

— Пора уходить, — негромко повторил он. — Чем дальше, тем будет опаснее.

Хлоя подарила ему ослепительную улыбку простушки.

— Я никуда не собираюсь уходить без тебя. — Ее тихий страстный голос не был слышен никому, кроме него.

Его темный до черноты взгляд мог заморозить ее на месте, но она решительно отказывалась бояться.

— Не играй в эту игру, Хлоя. — В его голосе слышалась угроза.

— Это не игра. Я не уйду отсюда без тебя. Если я уйду, ты погибнешь, а я не хочу этого.

— Если ты останешься, погибнешь ты.

— Возможно. А это значит, что, если ты по-прежнему хочешь сохранить мне жизнь, у тебя нет иного выбора, кроме как пойти со мной. — Ей недолго пришлось гордиться собой за то, что придумала такой хороший план: лицо Бастьена выражало спокойствие и легкую скуку, но глаза его горели чистым бешенством.

В руке у него был стакан виски со льдом. Он опрокинул его на колени Хлои и засуетился в деланном ужасе.

— Прости меня, дорогая! — громко произнес он. — Не могу понять, отчего я такой неуклюжий!

Ледяная жидкость просочилась сквозь ткань на ее бедра, и ей пришлось собрать все силы, чтобы улыбнуться ему, но не сдвинуться с места. Черный цвет мог скрывать не только кровь.

— Всего только капелька, любимый, — проворковала она, дотрагиваясь до его руки. — Не волнуйся так.

— Я серьезно считаю, что ты должна пойти и привести себя в порядок, — заявил он.

— Я и так в порядке.

— Он пытается избавиться от тебя, дитя. — К несчастью, Моника оказалась рядом с ними. — Пойди прочь, оставь нас на пять минут наедине. Нам требуется возобновить наше знакомство.

— Я так не думаю, — любезно, но твердо сказала Хлоя.

— Ну так оставайся. — Моника опустилась на кожаное сиденье, по другую сторону зажав Бастьена. — Я никогда не возражаю против аудитории. — И, охватив затылок Бастьена, она притянула его к себе и прижалась ртом к его губам.

Он поцеловал ее в ответ. Обвил рукой тонкую талию Моники, притянул ее к себе и поцеловал ее долгим ленивым поцелуем. Поцеловал так, как совсем недавно отказался поцеловать Хлою.

Ей не почудилось: напряжение в комнате подскочило на несколько делений. Муж Моники наблюдал за ними с жадным вниманием, явно не испытывая ни малейшего дискомфорта, остальные зрители следили за их маленькой мыльной оперой с разной степенью интереса. Все, за исключением телохранителей Кристоса, которые рассредоточились по залу вместо того, чтобы окружать своего босса. Почему бы Бастьену не обратить внимание на эту тревожащую перестановку сил, подумала Хлоя, вместо того, чтобы засовывать свой язык в горло этой женщины?

Если он предполагал, что она будет сидеть и смотреть как дура, он просчитался. Наверное, он надеялся, что она разразится слезами, и искушение было велико, но за это время люди Кристоса перекрыли все выходы. Нравилось ему это или нет, но она была поймана в ловушку вместе со всеми.

Она схватила его за плечо и оторвала от Моники. Он бросил на нее ледяной взгляд.

— Убирайся, — произнес он громко и отчетливо, так, чтобы услышали все, находившиеся в зале. — Я устал от тебя. — И он повернулся обратно к Монике.

Эта стерва явно испытывает огромное наслаждение, думала Хлоя, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. Бесстрастные телохранители, рассредоточившиеся по залу, не обращали ни малейшего внимания на групповой эротический сеанс на банкетке — их внимание было приковано к человеку, который ими управлял. Кристос наблюдал за ними, на лице его было написано, что он в каком-то смысле забавляется, но не собирается отвлекаться надолго, и, когда он подаст сигнал, все они умрут. Хлоя знала это так же хорошо, как знала собственное имя.

Насколько ей было известно, стокгольмский синдром мог привести к фатальному исходу. Она обернулась: одна рука Моники поглаживала длинные шелковистые волосы Бастьена, другая лежала на ширинке его брюк.

Это стало последней каплей. Если ей предстоит умереть, перед этим она оторвется на всю катушку. Хлоя вскочила, схватила Монику за худую руку и оттащила от Бастьена, прежде чем кто-то из них сообразил, что она делает.

— Убери свои поганые лапы от моего бойфренда!

Ничего более нелепого она сказать не могла. Все в комнате замерли в молчании, рассматривая их, а затем Моника усмехнулась:

— Я не против третьего участника, дорогуша, раз уж ты так ревнива. Тебя одной ему может не хватить, но мне кажется, что я вполне могу восполнить недостающее.

Хлоя рванулась к ней, но Бастьен перехватил ее на полдороге, притянув к себе. И вдруг она тяжело рухнула на пол, а его тело упало сверху, прикрывая ее, а вокруг разверзся ад.

Придавленная им, она не имела возможности видеть, что происходит, но шум стоял ужасающий. Выстрелы — частью из пистолетов с глушителями, частью оглушительно громкие, — крики, проклятия и панический топот ног.

А потом донеслись запахи — запах пороха и густой, тяжелый запах с примесью меди. Кровь. Тело Бастьена тяжело навалилось на нее, но он был жив, это она чувствовала. Он тяжело дышал, и она ощущала, как колотится за ее спиной его сердце. Она не шевелилась, не хотела шевелиться. Просто лежать и лежать здесь с ним, и пусть летит время, и никто не заметит, что они не мертвы…

Он скатился с нее, перевалился на бок и потащил ее за собой. Комната утонула во тьме, единственным подобием освещения служили вспышки выстрелов. Но Хлоя и не хотела видеть кучи тел, извивающихся в агонии, неподвижных, сплошь залитых кровью.

Он наполовину перетащил, наполовину перенес ее через банкетку и подтолкнул к одному из зашторенных окон. Отгородившись тканью, он прижал ее к стене и заткнул рот ладонью, так что она не могла ни говорить, ни кричать, ни дышать. В другой руке у него был пистолет — она чувствовала его прикосновение на своей коже.

— Ты не ранена? — прошептал он.

Она сумела лишь едва качнуть головой — он слишком крепко ее прижимал.

Окна выходили на маленький заснеженный балкон. Отсюда ей не было видно, как высоко они находятся, но ей не было до этого дела. Они были затиснуты в крохотную нишу, из которой имелось только два выхода: сквозь пули — или сквозь окно.

— Замри, — приказал Бастьен, отодвигаясь от нее и протягивая руку к занавеси.

— Нет! — крикнула Хлоя, вцепившись в него, но он просто отшвырнул ее, так что она ударилась о стену спиной. Он отдернул штору, и она зажмурила глаза и заткнула уши ладонями, чтобы заглушить невыносимый шум.

И тут Бастьен вернулся.

— Пусть дьявол провалится в тартарары, — сказал он напряженным голосом. — Нам тоже не мешает убраться отсюда. — Он распахнул окно, занимавшее стену от пола до потолка, и снаружи ворвался холодный воздух, вздув шторы парусом. Бастьен чертыхнулся, засовывая пистолет за пояс, и Хлоя увидела у него на рубашке пятно бутафорской крови. — Пошли.

Ей некогда было спрашивать куда. Он просто схватил ее, перекинул через перила балкона и сам прыгнул вслед за ней.

Они находились на втором этаже, и падение было тяжелым, но глубокий снег его смягчил, и Хлоя ничего себе не повредила. Бастьен, должно быть, ударился сильнее, потому что пошатнулся, поднимаясь, потом вцепился в ее руку и рывком втащил в тень как раз тогда, когда на балконе над головой появились люди, переговариваясь на языке, которого она не понимала и не желала понимать.

— Моя машина тут рядом, — задыхаясь, выговорил он. — Я всегда готов к непредвиденным обстоятельствам. Ты ведь умеешь водить машину?

— Я не сажусь за руль в Париже! — поспешно сказала она.

— Ну так сядешь. — Бастьен рывком распахнул дверь со стороны водителя, подтащил Хлою к себе, втолкнул ее в машину, и у нее не осталось выбора. По крайней мере, движение в этот час не должно быть таким оживленным.

Он свалился на пассажирское сиденье рядом с ней.

— Двигай, — приказал он. — На север.

Она окинула его оценивающим взглядом и решила не протестовать. БМВ завелся безотказно, хотя она почти ожидала, что он взорвется. Шины взвизгнули, машина дернулась назад, вперед, забуксовала и заглохла.

Бастьен откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и очень спокойно произнес:

— Если ты сейчас не поедешь, нас убьют.

— Я стараюсь. — Хлоя вновь завела двигатель, выжала сцепление и выехала на дорогу, едва избежав столкновения с тремя машинами и мотоциклистом.

— Черт, — сказала она, переведя дыхание, — черт, черт, черт!

— В чем дело? — устало спросил он. — Почему ты не ездишь по Парижу?

— Здесь водители сумасшедшие. Я их боюсь.

Бастьен молчал так долго, что ей показалось, что он заснул.

— Хлоя, — в его голосе слышалось бесконечное терпение, — ты уже стала мишенью для тех, кто в современном мире принадлежит к числу самых безжалостных людей. Ты пережила кровавую баню. Ты видела, как умирают люди. Парочка экспансивных водителей — это не то, о чем стоит беспокоиться.

Хлоя повернула за угол, не снизив скорости, и с ходу наехала на бордюр. Будь это середина дня, они были бы уже мертвы, лежали бы в куче металлолома, в который превратились бы десятка два машин. В этот час они еще имели какую-то возможность доехать до места, в которое направлялись, где бы оно ни находилось.

Она не собиралась спрашивать его, куда к черту они едут. Вместо этого она, помолчав, повторила:

— Кровавая баня?

— А как по-твоему, что это было? Салонные игры? Я не так много успел увидеть, прежде чем мы дали деру, но барон убит, как и мистер Отоми, как и Моника.

— Моника?

— Ей выстрелили в лицо. Тебя это радует? — Его голос звучал устало.

— Нет, конечно. А Кристос и его люди?

— Кристос убит. По крайней мере, эту часть мы выполнили.

— Как ты можешь быть уверен? Было так темно…

— Потому что убил его именно я. Если ты еще не поняла, поясняю: я не промахиваюсь. — Он вновь прикрыл глаза. — Езжай прямо. Мне нужно подумать, что делать дальше.

— Это ты и должен был сделать? Убить Кристоса?

— Если дойдет до этого.

— Так что же, я теперь в безопасности, разве не так? Ты ведь выполнил то, чего от тебя хотели!

— Они не жалуют свидетелей, Хлоя. Ты не будешь в безопасности, пока не вернешься домой.

Хлоя не собиралась с ним спорить — движение отнимало почти все ее внимание. Снег подтаял, потом замерз и превратился в лед, а двигатель у БМВ был слишком мощным. Она была уверена, что они выжили под градом пуль только для того, чтобы по-идиотски погибнуть в дорожной аварии, но к этому времени ей уже было все равно. Она была с ним. И знала, что это не могло продолжаться долго.

Бастьен сунул руку в бардачок, достал сотовый телефон и набрал номер. Разговор был кратким и неинформативным. Отключившись, он сказал только:

— Следующий поворот налево.

Нет, она не будет спорить. Только не теперь. Он побледнел, измучился, он впервые за все время выглядел почти по-человечески… уязвимым. Мысль эта ужаснула ее. Она испугалась не за себя — за него.

— Ты в порядке? — спросила она. — Тебя ведь не ранили?

Его холодная улыбка не внушала оптимизма.

— Ты разве не помнишь приспособление, которое сама же ко мне прикрепила? Оно обожгло меня, когда взорвалось. Выживу, не беспокойся.

— Но если…

— Тихо, — негромко оборвал он ее. — Пять минут просто помолчи.

Хлоя сделала, как он сказал — жертва, которую он даже не оценил. Включив радио, она тут же наткнулась на полицейские сообщения о террористической атаке в отеле «Дени». По крайней мере одиннадцать трупов, пятеро раненых, остальных ищут. Она переключила станцию, услышала французский «гангстерский» рэп и выключила приемник вообще. У нее не было настроения слушать про насилие. Его слишком много было в реальной жизни.

— Опять налево, — внезапно скомандовал Бастьен.

Хлоя понятия не имела, где они сейчас находятся. Было темно, и они уже выехали из города в каком-то неизвестном направлении. Над головой возник и пронесся ревущий шум, и она вдруг поняла, что они, должно быть, где-то рядом с аэропортом. Бастьен направлял ее по кружному маршруту, но ошибки быть не могло.

Он заставил ее миновать людные места, парковки и терминалы. Вместо этого они подъехали к ряду аэропортовских гостиниц.

— Заезжай с тыла, — сказал он, когда они поравнялись с «Хилтоном», и она покорно послушалась. По крайней мере, он возьмет ее с собой в отель, прежде чем прогонит. Если еще одна ночь с ним — это все, на что она может надеяться, она примет дар и будет благодарна.

— Остановись здесь, — сказал он, указывая на служебный вход.

— Тут негде припарковаться.

— Делай, как я сказал.

У нее не было ни сил, ни желания возражать ему. Она прижалась к бордюру и поставила машину на нейтральную передачу, зафиксировав стояночный тормоз.

— Теперь что?

— Теперь можешь выходить. — Бастьен протянул руку и выключил зажигание. Рука его тоже была в крови. Оставалось надеяться, подумала Хлоя, что это все та же фальшивая кровь, пропитавшая его рубашку.

Хлоя открыла дверь и вышла наружу. Дорогу от снега расчистили, но тонкий слой смерзшейся слякоти под ее легкими вечерними туфельками холодил ноги. Платье было испорчено безнадежно — оно промокло от виски и снега; вокруг свистел ледяной ночной ветер, закручивая легкую поземку.

Из тьмы возникли два силуэта, и на какое-то безумное мгновение ей почудилось, что он попросту привез ее сюда для того, чтобы ее убил кто-нибудь другой, но тут она осознала, что фигуры людей, приближающихся к ней, до боли знакомы. Это были ее родители.

Она испустила вопль и рванулась по заснеженному бетону навстречу их распахнутым объятиям. Какое-то время ее хватало только на то, чтобы, вцепившись в них изо всех сил, пытаясь отдышаться, погрузиться во внезапно окутавшее ее ощущение родного, реального, безопасного уголка в сошедшем с ума мире оружия и крови.

— Что вы здесь делаете? — выговорила она непослушным языком, едва переведя дух. — Как вы узнали, где меня найти?

— Твой друг сумел нас разыскать, — ответил ее отец. — Мы услышали про Сильвию и уже отправлялись во Францию, когда он нам позвонил. Предполагалось, что мы встретимся с тобой в отеле, но наш самолет задержался.

Она обернулась. Бастьен приблизился к ним и встал в двух шагах, наблюдая с бесстрастным лицом.

— Ты сказал им приехать в отель, зная, что там должно произойти? Их могли убить!

Он сухо пожал плечами:

— Главное было — сохранить жизнь тебе. О цене этого я особо не задумывался.

— Ты сукин…

— Ну успокойся, Хлоя, — сказала ее мать. — Он же спас тебе жизнь.

Джеймс Андервуд выпустил Хлою из объятий и протянул руку Бастьену:

— Хочу поблагодарить вас за заботу о моей дочери. Иногда с ней бывает очень трудно.

— Она была наименьшей из моих проблем, — спокойным ровным голосом произнес Бастьен.

— Хотите, я осмотрю ваши раны? Не знаю, говорила ли вам Хлоя, но мы оба — врачи…

— Я в порядке, — отмахнулся Бастьен. — Но вы должны спешить. Увезите ее из Франции и не позволяйте вернуться по крайней мере еще лет десять. И пожалуй, неплохо будет, если лет пять вы вообще не будете выпускать ее из виду.

— Легче сказать, чем сделать, — вздохнул ее отец.

В свете уличного фонаря Хлоя увидела, что Бастьен слабо улыбается. Не сказав больше ни слова, он развернулся и пошел обратно к машине, а она стояла, охваченная дрожью, вызванной не одним лишь холодом, зная, что он сейчас так же молча уедет навсегда.

Он открыл дверцу машины, поколебался, потом сунул руку за сиденье и что-то вытащил, а затем вернулся к ней, неся эту штуку в руках.

Она дрожала по-прежнему, но отец с матерью почему-то отступили в стороны, оставив ее одну.

— Почему ты хромаешь? — спросила она, когда Бастьен подошел поближе. Она старалась говорить светским тоном.

— Подвернул лодыжку, когда мы выпрыгнули. — В руках у него было его черное кашемировое пальто, и он накинул его ей на плечи и плотно закутал в теплую ароматную мягкость. — Выполняй все, что скажут тебе родители, — попросил он. — Позволь им о тебе позаботиться.

— Я никогда не была послушной.

Тут Бастьен улыбнулся простой и открытой улыбкой, разорвавшей ей сердце.

— Я знаю. Сделай это для меня.

Хлоя была слишком измучена, чтобы бороться. Она просто кивнула, ожидая, пока он разожмет руки, придерживающие обернутое вокруг нее пальто.

— Я хочу поцеловать тебя, Хлоя, — тихо сказал он. — Просто поцеловать на прощание. А потом ты сможешь забыть все, что связано со мной. Стокгольмский синдром — всего только миф. Возвращайся домой и найди кого-нибудь, кого ты полюбишь.

Она не пыталась объясняться с ним. Она просто стояла там, когда он заключил ее лицо в свои ладони, твердые, теплые ладони, которые обороняли ее, убивали ради нее. Его губы нежным дуновением коснулись ее губ. Он поцеловал ее веки, ее нос, ее брови, ее щеки, по которым ползли слезы, он опять поцеловал ее рот глубоким, медленным, нежным поцелуем, сдержав все обещания, которые они никогда друг другу не давали. Это был поцелуй любви, и на мгновение Хлоя растаяла, исчезла, потерялась в совершенной красоте соединения их губ.

Он отпустил ее.

— Дыши, Хлоя, — прозвучал в последний раз его шепот. А потом он исчез. Его БМВ растворился в парижской ночи еще прежде, чем она, всплеснув руками, успела подхватить его черное кашемировое пальто, падавшее с ее плеч.

— Скажи на милость, где тебе удалось найти такого интересного молодого человека? — Ее мать подошла к ней и обвила рукой за талию. — Ты раньше всегда выбирала довольно обыкновенных бойфрендов.

Бойфренд, оцепенело подумала Хлоя. То самое слово, которое она громко выкрикнула последним и с которого начались хаос и смерть.

— Это он нашел меня, — ответила она. Ее голос звучал странно напряженно.

— Ну и отлично. — Это включился в разговор отец. — Похоже, что он сумел выручить тебя в очень опасной ситуации. Я все-таки хотел бы, чтобы он позволил мне осмотреть эту его огнестрельную рану.

— На самом деле он не ранен, — пояснила Хлоя. — Это просто бутафория, которую мы… которую он прикрепил еще раньше вечером. Фальшивая кровь и крохотное взрывное устройство, которое симулирует попадание пули.

— Хлоя, дитя мое, терпеть не могу тебя поправлять, но я больше десяти лет проработал врачом неотложки в Балтиморе и хорошо знаю, как выглядят огнестрельные раны.

— Но это не… — И тут ее мгновенно охватила тошнотворная слабость. Рана была на его левом боку. Приспособление для симуляции было укреплено на правом.

— Господи! — вскрикнула она, пытаясь вырваться из рук родителей. — Ты прав! Мы должны найти его…

— Ничего из этого не выйдет, сердечко мое. Он давно уехал. Я уверен, что он направился прямиком в госпиталь…

— Нет. Он умрет. Он хочет умереть. — В ту же секунду, как эти слова сорвались с ее губ, она осознала, что сказала правду. Бастьен хотел умереть, он, по существу, сам накликал на себя смерть еще прежде, чем она, Хлоя, встала на его пути. А теперь, когда он так удачно от нее отделался, ему уже ничто не могло помешать. — Папа, мы должны найти его!

— Мы должны успеть на самолет, Хлоя. Мы обещали.

Она ничего не могла сделать. Он уехал прочь, умчался по заледеневшей дороге, и никак нельзя было последовать за ним, и никак нельзя было его отыскать. Получит он помощь или нет, в любом случае ее это уже не могло коснуться. Он ушел из ее жизни. Ушел навсегда.

Дыши — говорил он ей всякий раз. Она сделала глубокий судорожный вдох и как можно туже стянула на себе его пальто. И молчала всю дорогу, когда родители на удивление беспрепятственно препроводили ее от заднего входа в отель в зал ожидания международных рейсов, а затем посадили на самолет.

Они летели первым классом, но Хлое было не до роскоши, и она не замечала ничего вокруг. Откинувшись на сиденье, она закрыла глаза, отказавшись снять пальто и отдать его заботливой стюардессе. Она уже не плакала, она уже вообще ничего не чувствовала. На руке у нее осталась кровь — его кровь, вдруг поняла она, настоящая, а не фальшивая. Нет, она не будет ее смывать. Это все, что у нее осталось от него.

Стокгольмский синдром, напомнила она себе. Заблуждение, или легенда, или просто она на какое-то время совершенно сошла с ума. Не важно, все это уже закончилось. Незабываемым поцелуем.

Не надо было ему этого делать. Ей, наверное, легче было бы справиться, если бы он просто ушел. Тогда бы она ничего не узнала о том, как это может быть сладко. О том, что может быть нечто за гранью безумной жажды секса, от которой вскипает кровь.

Они были на полпути над Атлантикой, когда она открыла глаза и увидела, что ее родители наблюдают за ней с одинаково тревожным выражением на лицах.

— Со мной все в порядке, — сказала она, и это было чудовищной ложью. Но ее родители согласно кивнули, ведь с их младшей дочкой почти всегда и почти все было в порядке. — Только одно…

— Да, милая? — откликнулась ее мать, и в ее голосе звучала тревога, что доказывало, что она ничуть не обманулась.

— Никогда в жизни не поеду в Стокгольм. — И она вновь закрыла глаза, отгородившись от мира.

Глава 21

Стоял апрель — теплый, влажный, исполненный новых весенних надежд. Париж был наводнен туристами. После августа апрель был здесь самым многолюдным месяцем. Но Бастьена в Париже не было, он к нему даже не приближался и не планировал приближаться еще долго.

Он лучше любого другого знал, как исчезать из виду. Он прошел лучшее в мире обучение. И как только смог вытащить из руки капельницу и выбраться из палаты в частной клинике, куда его упрятали, он, несмотря на физическую слабость, ухитрился раствориться так, что никто, даже Комитет, не сумел бы его найти.

Именно от Комитета он больше всего и скрывался. Все прочие просто хотели его убить, и такую смерть он встретил бы с невозмутимым спокойствием. Но Комитет не хотел отпускать его, и ответ «нет» во внимание не принимался. Если он не вернется, Томасон опять отдаст приказ его убить, а он не хотел чувствовать себя последним подонком, которого убивают свои. Он был слишком горд, чтобы безропотно принять такую позорную судьбу.

Он проводил время на крохотной вилле в Итальянских Альпах, ожидая, когда затянется рана. Попавшая в него пуля задела печень, и какое-то время исход был неизвестен, особенно потому, что нашли его далеко не сразу — он потерял сознание, доехав на своем БМВ до заднего двора заброшенного дома. Его нашли, нашли и Морин, но для нее было уже слишком поздно.

Но Комитет не был готов потерять то, во что были вложены такие крупные капиталы, и его дважды с большим трудом возвращали к жизни. Ему не собирались позволить умереть, и он прекратил сопротивление, предоставив им колдовать над ним до тех пор, пока не ощутил, что уже может справляться с болью без их таблеток. Таблеток, которые снимали боль, таблеток, которые держали его в повиновении, таблеток, которые убеждали его делать все, чего от него требовали. Он не нуждался в их таблетках.

За дверями его палаты круглые сутки дежурила охрана. Время от времени он приходил в себя достаточно, чтобы заметить охранников, хотя понятия не имел, что они там делали — защищали его или, наоборот, следили, чтобы он не сбежал. Никто из Комитета не показывался, да он и не ожидал, что Гарри Томасон явится собственной персоной и предъявит ему ультиматум. Он ждал, когда сможет пройти самостоятельно хотя бы несколько шагов, практиковался, когда поблизости не было медсестер, а потом выдернул из руки капельницу, нокаутировал охранника, снял с него одежду и растворился в ночи.

Сначала Итальянские Альпы, затем Венеция, город, который он изучил так же подробно, как большинство людей изучили свое собственное жилье. Никому не под силу отыскать его в путанице кривых улочек и перекрестков Венеции, и он мог бы затеряться здесь навсегда, если бы хотел.

Но он этого не хотел. Ему было тревожно, он выздоравливал медленнее, чем выздоравливал бы на его месте обычный человек, и нервы его были опасно напряжены, слишком напряжены. Он оставил позади очередной кусок жизни, как делал до того много раз. Годы скитаний с матерью и тетей Сесиль, годы самодовольного себялюбия, когда он переходил от женщины к женщине, используя их и бросая навсегда. А затем страшные годы, нескончаемая вечность, когда его нанял и им управлял Комитет, который считал, что цель оправдывает средства, какими бы чудовищными они ни были.

И вот он опять вернулся к скитальческой жизни, но на этот раз он одинок. Переезжает с места на место, не останавливаясь нигде надолго и не оставляя следов. После безумия венецианского карнавала он покинул Венецию и отправился на запад. Азорские острова подарили ему тепло и покой, и только однажды он вспомнил о Хлое — когда ушей его мимолетно коснулась мелодичная португальская речь, он подумал, что этот язык тоже мог бы принадлежать к числу тех, которыми она овладела.

Она жива, с ней все хорошо, она заключена в горах Северной Каролины, и это все, что ему нужно было знать. Ей больше ничего от него не требовалось — ни пищи, ни тепла, ни секса, ни самой жизни. К этому времени одна только мысль о нем должна была приводить ее в ужас. Если она вообще о нем думала.

Он мог только надеяться, что таких мыслей у нее не возникало. Она была плохо подготовлена для тех нескольких дней, которые они провели вместе: смерть и насилие — не самый обычный жребий, выпадающий молоденьким девушкам, особенно американкам. Если бы она сама не сумела стереть все это из памяти, ее умные и опытные родители — он был в этом уверен — возили бы ее от врача к врачу до тех пор, пока она не исцелится. Исцелится от воспоминаний. Исцелится от него.

Он лежал на солнце, позволяя своему разуму бездействовать, а своему телу — набираться сил. Он не знал, куда направится отсюда дальше — Греция отпадала, Дальний Восток был не лучшей идеей. Якудза не слишком радостно восприняла потерю Отоми, а их разведывательная сеть соперничала с агентурой Комитета. Едва его нога ступит на японскую землю или хотя бы приблизится к ней, его найдут и уничтожат, даже если вокруг будет миллион человек. А он обнаружил, что больше не стремится к смерти, хотя не мог еще понять почему.

Он не собирался ехать в Штаты — это было совершенно исключено. Америка — страна огромная, но если он появится в ее обширных пределах, ему придется остерегаться одной, но очень опасной встречи. Одной женщины. С этим ничего не поделаешь: он не смог бы сосредоточиться ни на чем другом, пока не уехал бы вновь. Даже Канада могла оказаться слишком близко.

Швейцария — вот неплохой вариант. Страна, соблюдающая строгий нейтралитет. Или Скандинавия — возможно, Швеция.

Боже, нет! Он уже никогда больше не сможет вспомнить о Стокгольме, не подумав… дьявол, он даже не знал, о чем думает. Она заполонила его мир, отравила его мир. Ему некуда было бежать, никуда не скрыться от мысли о ней. Может быть, в конце концов он опять захочет умереть.

А может быть, это просто часть ниспосланного ему возмездия.

Он выпил слишком много, но что еще он мог делать, лежа на солнышке и пытаясь не думать?

Пить, курить, спать с миленькой официанткой, когда напьется до того, что обо всем забудет. Хорошая жизнь, сказал он себе, поправляя на носу солнцезащитные очки и щурясь сквозь них на яркое португальское солнце. Остаться, что ли, здесь навсегда…

Солнце зашло за тучи, и он терпеливо ждал, закрыв глаза, когда оно вновь появится. А когда открыл их, то обнаружил, что рядом с его шезлонгом стоит Йенсен.

Он очень изменился с тех пор, как Бастьен последний раз видел его на противоположном конце зала в отеле «Дени», где тот поддерживал Рикетти. Его волосы стали длиннее, и цвет их теперь был иссиня-черным, он был одет в дизайнерский джинсовый костюм, и, хотя глаза его были прикрыты солнцезащитными очками, Бастьен не сомневался, что их естественный голубой цвет тоже сменился каким-то другим.

— Ты пришел, чтобы убить меня? — лениво поинтересовался он, не шевельнувшись в своем шезлонге. — Здесь довольно людное местечко, а мне очень не хочется, чтобы тебя схватили. Мы с тобой всегда хорошо понимали друг друга. Почему бы тебе не подождать, пока я вернусь в свою комнату или останусь в одиночестве на пустынной улице?

— Ты слишком мелодраматичен, — ответил Йенсен, занимая соседний с ним шезлонг. Оружия при нем, по видимости, не наблюдалось, но Бастьена было не обмануть. Ни один агент не ходит без оружия. Вокруг слишком много неизвестных и невидимых врагов. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это еще тогда, в Париже, когда Томасон отдал мне приказ. А я вместо этого тебя отпустил.

Бастьен слабо улыбнулся:

— Так и думал, что это должен был сделать ты. Почему же ты изменил решение?

— Томасон — дерьмо. Но он не вечно будет главным, а ты слишком ценный инструмент, чтобы попросту от тебя избавиться.

Бастьен улыбнулся той же слабой улыбкой:

— Прости, Йенсен. Я уже никуда не годный инструмент. Давай, избавься от меня.

Йенсен мотнул головой.

— Я убиваю только тогда, когда мне за это платят, — сказал он. — А ты не хочешь ли спросить, зачем я здесь?

— Если не затем, чтобы меня убить, тогда, полагаю, ты должен уговорить меня вернуться к родным пенатам. Но ты зря тратишь время. Скажи Томасону, пусть он трахнет себя в задницу.

— Томасон не знает, что я здесь, а если бы узнал, это не доставило бы ему удовольствия.

Бастьен поднял темные очки на лоб и пристально уставился на своего товарища:

— Тогда кто тебя послал?

— Мы с тобой не были единственными членами Комитета на тех собраниях.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Вроде того, кто еще числился в нашей платежной ведомости.

Йенсен покачал головой:

— Это закрытая информация, а поскольку ты выпал из обоймы, то подобные сведения слишком опасны, чтобы их распространять.

— Прекрасно, — сказал Бастьен, вновь опуская на глаза солнцезащитные очки. — Я не вернусь, можешь так им и передать. Теперь либо убивай меня, либо убирайся.

— Я здесь не для того, чтобы вернуть тебя. Я хочу тебя предупредить.

— Я не нуждаюсь в предупреждениях, Йенсен. Если уж я сумел остаться в живых до сих пор, то и дальше сумею, пока мне это будет угодно.

— Речь не о тебе, Бастьен. Мы оба знаем, что ты всегда находишься в опасности. Речь о твоей маленькой американке. Похоже, они ее нашли.

Весна в горы Северной Каролины пришла рано, но Хлое было не до весны. Родители потакали ей во всем, братья и сестра нянчились с ней, племянники и племянницы восхищались ею, но незаживающая рваная рана в душе по-прежнему кровоточила. Всякий раз, когда она думала, что рана уже зарубцевалась, что-нибудь всплывало в памяти, и ее опять начинало трясти.

Морин, оседающая на снег, нож, выпавший из ее руки, кровь, окропившая пышные белые сугробы. Широко раскрытые неподвижные глаза Сильвии, уставившиеся на смерть, которая пришла за ней Беспорядочная груда тел, крики и стоны, запах крови в отеле «Дени». Она вспоминала, ее начинало трясти, а рядом не было никого, кто приказал бы ей: «Дыши!»

Все они были мертвы — в этом она могла удостовериться. Полиция ворвалась в зал как раз через секунду после того, как они с Бастьеном выпрыгнули с балкона. Те, кто выжил в перестрелке, вскоре умерли в больнице. Как удобно, что никого из тех, кто мог сказать правду, не осталось в живых. Моника умерла на месте от выстрела в лицо, как сказал ей Бастьен. Барон скончался день или два спустя, остальные были уже покойниками.

Только об одном она не могла думать — о Бастьене. Судя по всему, что она знала, он был мертв — он был небрежен и уже давно накликал на себя смерть, а потом его ранили. Вот только он был не из тех людей, что умирают легко. Возможно, он жив и выполняет новое задание, а возможно, что…

В любом случае она не собиралась думать о нем. Он остался в темном запутанном прошлом, и распутать его она не могла бы никоим образом, сколько бы ни пыталась. А потому она выбросила все из головы и проводила день за днем в праздном спокойствии, на которое ее родители смотрели тревожными глазами.

К середине апреля тревога начала их отпускать. Хлоя записалась на курсы при университете. Китайский язык призван был достаточно загрузить ее голову своей сложностью, а где-то через неделю ей предстояло приступить к работе волонтера в госпитале. К осени она готова была подыскать настоящую работу, даже уехать и зажить самостоятельной жизнью, несмотря на протесты родителей. Она исцелилась и отказывалась даже вспоминать, от чего именно она исцелилась. Знала только, что на это ушло достаточно времени.

Сейчас она была в безопасности. Андервуды владели двумя сотнями акров на склоне небольшой горы, их дом, выстроенный без всякого плана, стоял в укромном месте, был удобен и хорошо изолирован. Старое фермерское жилье подновлялось, достраивалось, сносилось кусками и восстанавливалось примерно в течение сотни лет, и сегодня здесь царили беспорядочные нагромождения накопленного за жизнь барахла, среди которого было невероятно уютно. Ее мать не притязала на звание идеальной хозяйки, и, хотя приходящая раз в неделю домработница поддерживала в доме чистоту, за порядком никто не следил. Все Андервуды были слишком заняты — книги, учебные задания, удочки и швейные машинки, микроскопы и телескопы и семь постоянно включенных компьютеров занимали практически все свободное место.

Даже домик для гостей не избежал этой напасти, главным образом потому, что Хлоя изо всех сил старалась чем-нибудь занять свои мозги. Она постоянно читала — телепередач хватало лишь на то, чтобы ненадолго ее отвлечь. Она вязала, играла в тетрис с детской сосредоточенностью, таская эту игрушку с собой повсюду, даже в ванную. Маленькие фигурки, раз за разом занимавшие свое место в ряду, давали ей почти дзенское ощущение упорядоченности мира, и она играла до онемения пальцев.

Она была весела, спокойна и приветлива, и ее родители, обманывая самих себя, начали думать, что она далеко продвинулась на пути к исцелению. Хлоя знала, что это займет гораздо больше времени, но спешить было некуда. Пока она живет в родительском доме, пока ей есть где прятаться, времени у нее будет столько, сколько потребуется.

— Думаю, тебе стоит поехать с нами, — сказала ее мать, отодвигая в сторону стопку бумаги, лежавшую на кухонной стойке, и ставя на освободившееся место высокий стакан с апельсиновым соком. — Ты слишком долго сидишь отшельницей.

— Я не сижу отшельницей, — спокойно ответила Хлоя, забирая апельсиновый сок, который она не хотела, но спорить было бесполезно. — У меня просто… ну, каникулы. Если я мешаю, всегда можно…

— Не валяй дурака! — У ее матери был легкий характер, разозлить ее было сложно, но Хлое почему-то это удавалось. — Здесь для тебя всегда найдется место, как и для всей семьи. Зачем, ты полагаешь, мы выстроили гостевой домик? А если серьезно, мне бы хотелось, чтобы ты жила в главном доме. Я бы себя спокойнее чувствовала, зная, что ты со мной под одной крышей.

Хлоя, ничего не отвечая, пила апельсиновый сок. Она знала, что больше всего семью волнует именно ее ненатуральная молчаливость, но ничего не могла с этим поделать. Вести пустые разговоры она сейчас попросту была не способна, даже ради того, чтобы успокоить свою мать.

— Я знаю, что на этой конференции тому, кто не имеет медицинской профессии, будет невыносимо скучно, но твои братья едут туда с женами, а сестра с мужем. Конференция проводится в одном очаровательном местечке на побережье, и я знаю, что ты прекрасно провела бы время…

— Пока нет, — ответила Хлоя так тихо, что ее матери пришлось наклониться к ней, чтобы услышать. — Езжайте и развлекайтесь сами. Мне будет хорошо и тут. Вы никуда не выезжали с тех пор, как я вернулась, а я ведь знаю, что вам нравится путешествовать. Поверьте мне, это совершенно безопасно. Никто сюда не придет и меня не потревожит, и я несколько дней просто понаслаждаюсь одиночеством.

— Ты и так слишком много наслаждаешься одиночеством. — Мать повернулась к мужу, который только что вошел в кухню. — Джеймс, скажи ей, чтобы поехала с нами!

Джеймс покачал головой:

— Оставь девочку в покое, Клэр. С ней все будет в порядке. Она просто устала от того, что мы постоянно торчим рядом с ней. Несколько дней тишины станут для нее лучшим подарком. Верно, Хлоя?

На этот раз Хлоя сумела справиться с голосом:

— Абсолютно верно. Беспокоиться не о чем.

Клэр Андервуд переводила взгляд то на мужа, то на младшую дочь. Она, очевидно, пребывала в растерянности.

— Не могу я бороться с вами обоими, — наконец сказала она. — Тогда просто следи, чтобы система сигнализации всегда была включена, понимаешь?

— Мы никогда не включаем систему сигнализации, — запротестовала Хлоя.

— Мы выложили за нее кучу денег, значит, должны ее использовать. — Отец предательски перешел на сторону матери. — Похоже, это хороший компромисс. Обещай не выключать систему сигнализации, и я уговорю твою мать поехать со мной.

Хлоя даже не подозревала, что мать собиралась отказаться от поездки и остаться с ней. При одной мысли о том, что придется провести уик-энд наедине с матерью, ей стало не по себе. Нет, это не означало, что она не любит свою мать, но Клэр в своих попытках потеснее сблизиться с дочерью была чересчур навязчива.

— Я буду пользоваться системой сигнализации, — сказала Хлоя. — Я даже куплю ружье и пару сторожевых собак, если вы считаете, что это необходимо.

— Не валяй дурака, Хлоя, — сдалась наконец ее мать. — Кроме того, по-моему, у твоего отца где-то на чердаке хранится старая добрая винтовка 22-го калибра.

— Ну вот и отлично. Надо только убедиться, что я буду знать, где достать оружие, когда на меня нападут орды диких монголов.

— Очень смешно, — проворчала ее мать. — Я знаю, что вы оба считаете, что я слишком переживаю…

— И мы оба тебя за это любим, — ответил Джеймс. — Но так или иначе, мы должны ехать. У тебя есть доклад, который надо прочитать, а у меня внуки, которых надо увидеть. — Он глянул на Хлою, сидевшую на табурете, баюкая в ладонях стакан апельсинового сока. — Что до внуков, я бы не возражал, чтобы их стало больше. Разумеется, никто никуда не спешит, но ты про это не забывай. Я слышал, Кевин Макинерни возвращается из Нью-Йорка и организует в Черных Горах адвокатскую контору. Ты ведь с ним встречалась раньше? Прекрасный молодой человек.

— Да, он был прекрасен, — ответила Хлоя, хотя не помнила, как он выглядит.

— Может, стоит пригласить его на обед, когда мы вернемся, — заметила ее мать. — Ты ведь не будешь возражать, Хлоя?

Лучше бы ее пчелы искусали.

— Да, конечно, это будет прекрасно.

Мать приняла ее слова за чистую монету, а к тому времени вернулся и отец с чемоданами.

— Счастливого пути, — легко произнесла Хлоя. — Со мной все будет в порядке.

Мать крепко обняла дочку и отодвинулась, чтобы еще раз внимательно посмотреть в ее лицо. Ей не понравится то, что она там увидит, подумала Хлоя, но изменить она ничего не могла.

— Будь осторожна, — попросила ее мать.

Десять минут спустя они уехали, и огромный старый дом затопила благословенная тишина. Хлоя, исполненная сознания долга, включила систему сигнализации, как только родители покинули границы участка, а затем напрочь о ней забыла. Воздух был необычайно холодным. Нежная свежесть расцветающей весны временно отступила куда-то. Надо было следить за телеканалом, по которому постоянно рассказывали о причудах погоды, но зрелище снежных буранов в более северных регионах наводило на нее жуть, так что обычно она этот канал не включала. Разбухшее от облаков небо угрожающе нависало над ней, пронизывающий ветер стегал ее крохотными острыми льдинками. Холодный фронт когда-нибудь пройдет, думала она, пытаясь заглушить инстинктивную нервозность. Ее родителям он повредить не мог — они уехали гораздо дальше, чем мог бы долететь штормовой ветер. Ей он тоже не мог повредить — она вообще никуда не собиралась выезжать. Вместо этого запланировала себе наслаждения одиночества — долго и со вкусом нежиться в джакузи, смотреть по телевизору старые мюзиклы. Раньше она любила смотреть фильмы, в которых демонстрируются боевые искусства, но, вернувшись из Парижа, обнаружила, что плохо переносит деланное изображение насилия. Однако Джуди Гарланд и Джин Келли утешали ее верой в счастливый рай, где люди поют и танцуют от рассвета и до заката. Предстоящие ей несколько дней одиночества она проведет в доме, и плевать, какая погода на улице.

К тому времени, как она выбралась из горячей ванны, уже стемнело. Она завернулась в пушистый махровый халат и побрела в кухню. Панель сигнализации поблескивала зелеными огоньками, сообщая ей, что кругом царит спокойствие и безопасность, и в первый раз за много месяцев Хлоя почувствовала, что по-настоящему голодна. Наверное, потому, что рядом не было матери, которая уговаривала бы ее поесть. Она открыла массивный холодильник, всегда набитый едой до отказа, и отыскала остатки яблочного пирога. Вытащив его, закрыла дверцу и взглянула прямо в темные безжалостные глаза Бастьена Туссена.

Глава 22

Она уронила пирог. Стеклянное блюдо разбилось вдребезги у ее босых ног, но она не сдвинулась с места, застыв в ступоре и глядя на него.

— Ты как будто привидение увидела, Хлоя, — прокомментировал он знакомым, гипнотизирующим ее голосом. — Ты ведь не думала, что я погиб?

Ей пришлось потратить некоторое время, чтобы справиться с голосом.

— Я не была уверена, — ответила она.

Он выглядел как-то иначе, видимо, похудел. На лице появились морщины, то ли от горя, то ли от чего другого, волосы еще больше отросли и как будто выгорели прядями под солнцем, что очень шло к его загорелой коже. Странно, но она никогда не представляла себе его на солнце — только в тени и во тьме.

— Убить меня нелегко, — усмехнулся Бастьен. Он стоял слишком близко, и Хлоя шагнула было назад, чтобы отодвинуться от него, но он схватил ее за руку стальной хваткой. Она инстинктивно попыталась сопротивляться, но он попросту поднял ее и переставил подальше от битого стекла. Она забыла, что ноги ее босы.

— Ты, наверное, хочешь одеться, — предложил он. — Я подожду, а пока уберу мусор.

— Мне не нужно одеваться, — возразила она. — Я никуда не собираюсь идти. А ты можешь уйти прямо сейчас. Я не знаю, почему ты вдруг появился из ниоткуда, но я не хочу, чтобы ты здесь был. Уходи.

— Ожерелье.

— Что?

— Я пришел за бриллиантовым ожерельем, — спокойно пояснил он. — Помнишь, ты надевала его в Париже? Оно стоит некоторую сумму денег, и я пришел его вернуть.

Она уставилась на него, потрясенная.

— Почему тогда ты раньше не пришел?

— Я… не мог.

— Почему ты просто не позвонил и не попросил отослать его тебе?

— Это не такая вещь, которую можно доверить почте или даже курьеру. Прошу прощения, если мое присутствие тебя стесняет, но у меня не было выбора, кроме как приехать самому.

«Я ничего не чувствую», — сказала себе Хлоя. Это как будто зондировать рану только для того, чтобы убедиться, что она зажила. Она смотрела в его темные непроницаемые глаза и была уверена, что вообще ничего не чувствует.

— Ладно, — ответила она. — Я схожу принесу его, а потом ты можешь уйти. Мне в самом деле нечего тебе сказать.

— Я и не ожидал иного. — Он облокотился о кухонную стойку. — Просто отдай мне ожерелье, и я пойду своей дорогой.

Хлоя еще мгновение пристально смотрела на него. Он не должен был находиться на кухне ее матери. Он не должен был стоять в двух шагах от нее, когда на ней не надето ничего, кроме перехваченного пояском махрового халата. Она ничего не испытывала к нему, ни ненависти, ни страсти — ее охватило полное оцепенение, благословенная бесчувственность, которая защищала ее в течение тех последних нескольких дней, проведенных в Париже. Она должна изгнать его отсюда, прежде чем оцепенение спадет.

— Стой здесь и не шевелись, — приказала она, проходя мимо Бастьена к лестнице, ведущей из кухни, и стараясь держаться вне его досягаемости. Он не сделал попытки коснуться ее, и она почувствовала себя глупо, но не могла справиться с собой. Чем ближе она к нему находилась, тем ненадежнее ей казалось ее положение.

Большая часть ее вещей осталась в гостевом домике, но наверху в сушилке лежало какое-то чистое белье. Выбор был небогат, но она отыскала среди прочего старые серые тренировочные брюки, мешковатую серую футболку и толстые шерстяные носки. Ее волосы начали отрастать вновь, и она стягивала их в хвост на затылке, отказываясь глядеть на себя в зеркало. Она и без того знала, как выглядит ее отражение, но ее это не заботило.

Про ожерелье она действительно забыла. Сняла его на полпути над Атлантикой, а сразу по прибытии домой отец запер его в сейфе. Если бы она только вспомнила о нем, то смогла бы найти какой-нибудь способ переправить его Бастьену.

Смогла бы? Она не знала его имени, не знала, на кого он работает, где живет. Она не знала о нем абсолютно ничего. Кроме того, что он убийца.

Вечерний свет приобрел зловеще-сизую окраску. Она выглянула в окно, высматривая его автомобиль и удивляясь, как он смог проникнуть в дом, не потревожив систему сигнализации. Глупый вопрос: он, наверное, смог бы пройти сквозь стену, если бы захотел. Стандартная система безопасности, должно быть, представлялась ему детской забавой.

За окном падали редкие хлопья снега. Хлоя ошеломленно смотрела, не веря глазам. Не бывает снега в апреле, когда расцветают нарциссы и преображается красота земли. Он, должно быть, привез снежный буран с собой. Носил же он панцирь из черного льда, сковавший его сердце.

К тому времени, как Хлоя спустилась обратно в кухню, Бастьен убрал осколки блюда из-под пирога и сварил кофе. Это вызвало у нее раздражение, которого, впрочем, оказалось недостаточно, чтобы отказаться от кружки, которую он ей протянул. Кофе оказался обильно сдобрен сливками и без сахара, как раз такой, какой она любила. Хлоя удивилась, откуда он это знает. За все время, которое они провели вместе, им ни разу не пришлось не спеша попить кофе на досуге.

— Вот. — Она уронила ожерелье в его подставленную ладонь, постаравшись ее не коснуться.

Он положил ожерелье себе в карман. В черный карман, он ведь всегда носил черное, и сегодняшний день исключением не был. Чью кровь он надеется скрыть?

Чувствуя себя не в своей тарелке, Хлоя отхлебнула глоток кофе, и у нее вырвался тихий стон наслаждения. Такого хорошего кофе она не пила с тех пор, как оставила Париж.

Он сидел за стойкой для завтрака, странным взглядом рассматривая непринужденный беспорядок. Ему здесь не место, напомнила она себе и сделала еще глоток.

— Как ты прошел сквозь систему безопасности?

— Ты действительно хочешь услышать ответ?

Хлоя покачала головой.

— Полагаю, это означает, что, если кто-то захочет за мной прийти, она меня никак не защитит?

— Почему за тобой должны прийти?

— Не знаю. Но я и тогда не понимала, зачем им было нужно непременно меня убить.

— Все они мертвы, Хлоя. Никто больше не захочет навредить тебе. А система безопасности хорошая. Просто недостаточно хорошая. — Его взгляд прошелся по ее телу сверху вниз, и он сказал без тени улыбки: — Ты хорошо выглядишь.

— Надо ли нам сейчас играть в эти игры? Ты получил что хотел. Почему бы тебе не сесть на самолет и не вернуться обратно во Францию? И мы сможем забыть, что когда-то знали друг друга.

— Я бы с радостью, — ответил он, как обычно, не трудясь соблюдать приличия. — Но есть, похоже, маленькая проблемка.

— Что такое?

Ей пришлось сесть. Долгое время, проведенное в горячей ванне, потом весенний холодный ветер из открытого окна и потрясение при виде Бастьена — все это пошатнуло ее ощущение реальности. А вдруг он исчезнет, если она моргнет?

— Не хочу моргать, — сказала она громким голосом, который ей самой показался странным. Бастьен тоже выглядел странно — он был красивее, чем остался в ее памяти, и это явно было несправедливостью судьбы, и об этом обязательно надо было сказать вслух, но она вдруг утратила дар речи.

— Тогда не моргай, дорогая, — тихо сказал он. — Просто закрой глаза. — И вокруг нее опустилась тьма.

Он подхватил ее, когда она падала. Он опять ей солгал — что ж, ничего нового. Она не выглядела хорошо. Она похудела, под глазами появились круги, как будто ей не удавалось высыпаться. Удивляться тут было нечему, но он надеялся… надеялся увидеть здоровую, жизнерадостную американочку, способную прибить его не раздумывая. У нее было время избавиться от прошлого, прийти в себя.

Она не пришла.

Он поднял ее на руки и отнес в гостиную. Большой старый диван был сплошь завален книгами и газетами, и ему пришлось смахнуть все это на пол, чтобы уложить ее. Должно быть, он дал ей слишком много успокоительного — он рассчитывал дозу, подсыпанную в ее кофе, исходя из ее веса, каким он был тогда в Париже, а она потеряла с тех пор не меньше десяти фунтов.

Впрочем, это означает, что она будет спать дольше. Может быть, достаточно долго для того, чтобы решить проблему, а затем исчезнуть, оставив ее в неведении о том, как близка была к ней смерть. Ей не нужно знать, что в катастрофе, которая произошла в отеле «Дени», некто совершенно неожиданно выжил. И этот выживший отдал бы все на свете, чтобы добраться до Хлои.

Ошибки быть не могло: когда она его увидела, ее лицо выразило шок и ужас, и не ему ее за это упрекать. Она, должно быть, считала, что он навсегда исчез из ее жизни, а его появление несомненно было воспринято ею как воплощение ночного кошмара. К счастью, у него была наготове причина в виде старого ожерелья, и она поверила ему. Оставалось надеяться, что счастье ему не изменит, как и сотню раз до того.

Он хотел оставить это ожерелье ей. Он хранил его много лет, как свидетельство первого своего самостоятельного шага по дороге в ад. Ему было двенадцать лет, и он был достаточно взрослым и достаточно высоким для того, чтобы стеснять свою мать и тетю Сесиль, которые сами себе представлялись по крайней мере на десяток лет моложе. Дело было в Монте-Карло, они обе играли рискованно и глупо, и в результате мать была вынуждена продать свое бриллиантовое ожерелье. Она рвала и метала, плакала и жаловалась, и маленькому Бастьену, который никогда не видел мать в таком расстройстве, совершенно по-детски пришла в голову мысль о том, как решить эту проблему. Он не мог вернуть ее ожерелье, но он мог заменить его другим.

Это оказалось довольно легко — никто не подозревает детей, даже высоких и долговязых. А он был проворным, как мартышка, и совершенно не знал страха. Женщина, которой принадлежало это ожерелье, была настолько старой и толстой, что оно терялось в складках на ее шее. Красавица мать была бы гораздо более достойной его владелицей.

Когда он вошел в ее гостиничный номер, она лежала в кровати. Он подождал, пока выйдет ее партнер на ночь, торговец вином средних лет, который, как Бастьен искренне надеялся, не собирался становиться ее очередным мужем, а затем на цыпочках прокрался внутрь.

Шторы были задернуты, защищая ее от убийственного солнечного света; комната пропахла сигаретами, духами и виски. И сексом. Она дремала, ее волосы с искусственно выбеленными прядями стекали по узкой спине. Он прошептал:

— Мама?

Она не шевельнулась Он позвал ее вновь, но она только немелодично захрапела. Он дотянулся до ее плеча и тихонько потряс, и тогда она повернулась к нему, слепо щурясь, пытаясь сфокусировать зрение.

— Какого черта ты здесь делаешь, маленький паршивец? Я тебе говорила, чтоб не высовывался, когда я приглашаю друзей!

— Я тебе кое-что принес. — Она уже ничем не могла напугать его примерно с тех пор, как ему исполнилось девять лет, но гнев в ее рассерженном голосе чуть не заставил его развернуться и уйти.

— Что? — Она села на постели, не потрудившись прикрыть себя простыней. Он привык видеть тело матери. Стыдливостью она не страдала, и он хладнокровно ее рассматривал. Она постарела. — С какой стати ты меня разбудил?

Он протянул грязную ладошку, на которой лежало ожерелье, блестевшее даже в сумраке.

— Это подарок. Я принес это для тебя.

Она села прямее, взяла сигарету и закурила.

— Дай сюда.

Он вложил ожерелье ей в руки. Она недолго рассматривала его, потом издала легкий смешок.

— Где ты это взял?

— Нашел…

— Где ты это взял?!

Он сглотнул.

— Я украл его.

Он не знал, чего ожидать: гнева или слез. Вместо этого она расхохоталась:

— Приобщаешься к преступному миру, да, Бастьен? Наверное, твоим отцом был все-таки вор-карманник, а не американский бизнесмен. — Она отдала ему ожерелье обратно, погасила сигарету и легла опять.

— Ты его не хочешь? Ты так горевала, когда у тебя не стало бриллиантов. — Наверное, это было самое откровенное выражение чувств в ее адрес, какое он когда-либо себе позволил.

Она повернулась и посмотрела на него опухшими глазами, вокруг которых размазался макияж.

— Оно принадлежит Гертруде Шондхайм, а у нее скверные связи. Я бы никогда не осмелилась его надеть. Эти бриллианты слишком легко узнать. Кроме того, Джордж уже выкупил мое ожерелье, и я надеюсь, что он расщедрится и на прочие безделушки. А теперь уходи отсюда и дай мне поспать.

Он сжал ожерелье в кулаке и пошел было к двери, но голос матери его остановил.

— Его тоже можешь оставить, — сказала она. — Не знаю, можно ли тут найти перекупщика, но рано или поздно я найду кого-нибудь, кто сможет разобрать его на части и продать камни по отдельности.

Он взглянул на ожерелье, которое держал в руке. Это была роскошная вещь, старинная, очень изящная, и он специально выбирал ее, чтобы увидеть на прекрасной шее матери.

Он повернулся, готовый излить всю свою злость, любовь и боль, но она опять провалилась в тяжелое забытье, вызванное снотворным, и забыла о своем сыне.

А потому он положил бриллиантовое ожерелье в карман и вышел из комнаты, и больше у них не было о нем разговора.

Он так и не узнал после, вспоминала ли она хотя бы его бесполезный дар. Это не имело значения. Он не собирался отдавать его ни ей, ни даже тете Сесиль, которая относилась к нему самую чуточку нежнее.

Не собирался он и возвращать это ожерелье. Оно стало символом, талисманом власти и независимости. Пока он владел этим ожерельем, у него было нечто настолько ценное, что он мог больше не зависеть от капризов своей матери.

И все-таки странно, что он хранил его все эти годы. Были времена, когда можно было его продать; он должен был его продать, но так и не смог с ним расстаться.

Оно могло стать легкой добычей вора, как когда-то и произошло. Но темный мир преступности слишком тесно соприкасался с Комитетом, и никто не пустился бы на такой рискованный шаг, какова бы ни была цена приза. За двадцать лет, прошедших с тех пор, как он похитил проклятую драгоценность, он не видел ее ни на чьей шее, пока не застегнул на шее Хлои.

Он быстро обошел дом, внимательно оглядывая уязвимые точки — двери и окна. Система безопасности была стандартной, а это означало, что любого агента, нацелившегося на этот дом, она задержит не более чем на пять минут. У него было достаточно времени, чтобы укрепить внешнюю линии обороны, а сейчас он торопливо делал все, что мог, чтобы обезопасить дом изнутри. Забаррикадироваться.

Он взглянул на часы. Не было никакой гарантии, что информация Йенсена точна, хотя его безошибочный инстинкт подсказывал, что тому следует доверять. Однако планы могут меняться, транспорт может задерживаться, как и случилось на его памяти во время бойни в отеле «Дени». Если бы Андервуды приземлились вовремя, Хлоя была бы избавлена от малейшей опасности еще до того, как началась стрельба.

Его могли убить, но заплатить эту небольшую цену он был согласен. Жизнь и смерть давным-давно потеряли для него значение.

Он вернулся в захламленную комнату, где лежала на диване крепко спящая Хлоя. На кресло было наброшено пестрое стеганое одеяло; он взял его и укрыл девушку. Ее волосы стали длиннее, но никто не позаботился отвести ее к профессиональному стилисту. Его тренированный взгляд отметил все те же неровно срезанные пряди, которые она пыталась выровнять собственноручно, когда он потихоньку наблюдал за ней. И черт его возьми, это ему по-прежнему нравилось.

Ему пришлось признать тот факт, что ему многое нравится в ней. Именно поэтому последнее, что ему хотелось сделать, — это вернуться в ее жизнь. Но у него не осталось выбора.

Он подошел к окну и всмотрелся в сумрачный вечерний пейзаж. Предварительно обследовав местность, он установил, что она проживала в одном из гостевых домиков в стороне от основной усадьбы. Он включил там свет, телевизор, опустил жалюзи, устроив для пришельцев небольшой сюрприз. Это не задержит их надолго, но оповестит его заранее, а каждая лишняя минута могла лечь на чашу весов жизни или смерти.

Они высадились в Канаде — пятеро, включая главное действующее лицо. Йенсен умудрился передать ему эти сведения до того, как операция началась, но сейчас он был отрезан от всех. Ему придется разбираться с ними самому.

По всему дому были понатыканы компьютеры, но у него хватило ума их не трогать. Без должных защитных средств его сможет найти кто угодно. Его мобильный был защищен, хотя и не полностью. Поразмыслив немного, он решил, что на то, чтобы добраться сюда, у них уйдет еще часов восемь, не меньше. Неожиданные выходки погоды не могли остановить людей, с которыми он вступил в сражение.

Достаточно времени, чтобы увезти ее отсюда? Вопрос в другом: вероятно, им безопаснее будет находиться в этой мини-крепости, особенно после того, как он внес некоторые изменения в систему безопасности. А вот снаружи, на дороге, совсем другое дело: им пришлось бы просто спасаться бегством, пока хватит сил. Рано или поздно родные Хлои должны вернуться, и если он не собирается втягивать их в это дело, то она непременно втянет. Поэтому ради нее ему придется заботиться и об их спасении. А это означает, что проблему придется решать здесь и сейчас.

Убежище было слишком ненадежным, а она еще много часов будет без сознания. Может быть, если очень сильно повезет, не придет в себя до самого конца и никогда ничего об этом не узнает. К тому времени, как она очнется, он уже будет далеко, и опасность минует.

Единственное, что мешало, — ему все-таки придется забрать ожерелье, а он чувствовал, что ему необходимо, чтобы оно оставалось у нее. Но если оставить ожерелье ей, она всю жизнь будет гадать, когда же он вновь объявится. Нельзя так рисковать из-за простого сентиментального жеста.

Лучшей точкой оказалась спальня на втором этаже в задней части дома. Окна, выходящие на склон, находились достаточно близко к земле на случай, если им придется прыгать, но в то же время открывали ему достаточно хороший обзор обширного окружающего пространства. Преимущество незначительное, но единственное, какое у них было. Он поднял Хлою с дивана, вновь поразившись тому, как мало — чертовски мало! — она весит, и отнес ее наверх. Свет из прихожей освещал его путь. Устроив ее на кровати королевских размеров, он подошел к окну и приоткрыл щелочку. Хлоя была бледна и явно мерзла, несмотря на надетые на нее бесформенные тряпки не по размеру, каких не наденет ни одна француженка, а потому он откинул одеяла, уложил ее, накрыл и старательно подоткнул.

Довольно долго он просто стоял и глядел на нее сверху вниз. Потом, повинуясь импульсу, отодвинул с ее лба спутанные волосы. Она выглядела все такой же упрямой и нежной — тогда как в его жизни не было места нежности. И опять повинуясь импульсу, он склонился к ней и тихонько поцеловал, пока она спала.

Теперь ему оставалось только одно: смотреть в оба. И ждать.

Ждать, когда придет Моника, чтобы убить Хлою.

Глава 23

Очнувшись, Хлоя первое время никак не могла сориентироваться в пространстве. В комнате было темно, только яркая луна светила сквозь раздвинутые шторы, и сначала она просто не поняла, где находится. Постепенно до нее дошло… Она в тыльной комнате для гостей, которую обычно занимали ее старший брат с женой. Она лежала на кровати, закутанная в одеяло, в темноте, и ей снилось, что она опять увидела Бастьена.

В кресле у окна кто-то сидел. Хлоя разглядела только очертания фигуры, но ей стало ясно, что это не сон.

Она не поднялась с постели, даже не пошевелилась. И когда заговорила, голос ее был еле слышен:

— Зачем ты приехал сюда? Ведь не из-за ожерелья же?

Должно быть, он знал, что она проснулась. Во всем, что касалось ее, он как будто отличался неким обостренным звериным чутьем. Господи, взмолилась она, только бы не во всем! Только бы он не узнал о той бешеной буре противоречивых чувств, которые он в ней возбуждает! Он все не отвечал ей, достаточно долго не отвечал, чтобы вообразить самое немыслимое — что он не мог без нее жить, что он должен был еще хотя бы раз увидеть ее, что он любит…

— Кое-кто собирается тебя убить, — спокойным, бесстрастным голосом произнес Бастьен.

Ничего большего она и не ожидала, а то безумное мгновение надежды было слишком кратким, чтобы глубоко ее ранить.

— Ну разумеется, — сказала она. — Разве могло быть по-другому? А ты здесь, чтобы спасти мою жизнь? Я думала, что ты уже выполнил свой долг. Ты помог мне убраться из Франции в целости и сохранности. Дальнейшее касается уже только меня. И наверное, еще американских копов, цэрэушников и кого там еще…

Бастьен ничего не ответил. Хлоя в растерянности села на постели.

— Да зачем, черт возьми, кому-то надо меня убивать? Ты гораздо более привлекательная мишень. Я ничего никому не сделала — просто оказалась не в том месте и не в то время. Я не представляю угрозы никаким вашим безумным планам по завоеванию мирового господства.

— Ты слишком много смотришь телевизор, — заметил он.

С тех пор как внешность Бастьена изменилась, его акцент также заметно уменьшился. Хлое подумалось, что теперь он должен был называться другим именем.

— Кто хочет меня убить и почему? И какое тебе до этого дело? — «Пожалуйста, — взмолилась она, — скажи что-нибудь. Хоть что-нибудь, что я смогла бы хранить в глубине души. Хоть что-нибудь, что доказало бы, что я не просто обуза».

Но она знала, что именно он собирается сказать. Он говорил это слишком много раз. Ему нет до нее дела — он просто чувствует свою ответственность. Она не хотела этого слышать.

Он поднялся, силуэт его в лунном свете на мгновение обрисовался очень четко, и она испугалась, что кто-нибудь выстрелит в него. Но свет был странно рассеянным — должно быть, пока она была без сознания, опять пошел снег. Даже если было можно разглядеть что-то снаружи, внутрь — поскольку свет был выключен — не мог бы проникнуть ничей взгляд. Бастьен подошел к ней, держась подальше от окон, и, к ее удивлению, сел на пол рядом с ее кроватью.

— Моника уцелела, — тихо сказал он.

— Ты же сказал мне, что она мертва. Что ей выстрелили в лицо.

— Это то, что я видел. Но там творился такой хаос — должно быть, я ошибся. Все, что я знаю, — она уцелела, выжила и сейчас направляется к тебе.

— Но ты ведь можешь защитить меня от одной-единственной женщины, разве нет? Раньше это у тебя получалось. — Тут же всплыло слишком яркое воспоминание о теле Морин, уткнувшейся в снег лицом, истекающей кровью, и Хлоя вздрогнула.

— Она придет не одна.

Бастьен прислонился спиной к прикроватной тумбочке, сложив руки на коленях.

— Но почему? — поразилась Хлоя. — Если ей так хочется кого-нибудь убить, почему она не убивает тебя? Я-то была всего лишь невинным свидетелем…

— Ты им и осталась. А меня она и вправду собирается убить — если отыщет. Просто меня не так-то легко выследить. Поэтому она решила начать с тебя.

— Везет мне, — пробормотала Хлоя. — Вечно меня выбирают вместо другого человека.

— А ты хотела бы, чтобы за тобой гналось пол-Европы? Это достаточно легко устроить.

— Ну и как ты это устроишь?

— Просто останусь с тобой.

Хлоя повернулась и посмотрела на него. Он выговорил эти слова так небрежно, и она прекрасно знала, что он не собирается оставаться рядом с ней ни на секунду дольше, чем ему будет нужно. Если он сочтет, что с него достаточно, он больше никогда с ней не встретится. Разве он не говорил этого раньше?

— Так зачем же все-таки ей понадобилось меня убивать? Ну, кроме того, что я назвала ее вонючей шлюхой. Зачем ей трудиться, ведь я не представляю для нее никакой ценности?

— Не представляешь, — согласился он.

— Тогда почему?..

— Потому что ты представляешь ценность для меня.

Его лицо нельзя было разглядеть в лунном свете, голос звучал бесцветно, и она почти поверила, что расслышала неправильно.

— Не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? Моника достаточно хорошо знает меня, чтобы определить, что лучший способ причинить мне вред — это причинить вред тебе. Простая логика. Она будет здесь через несколько часов.

— Несколько часов? Почему мы тогда все еще здесь?

— По одной простой причине: снег завалил все дороги. Это не остановит Монику, но может ненадолго ее задержать. В любом случае здесь и сейчас самое безопасное для нас место. Я усовершенствовал систему сигнализации, и у нас есть преимущество. Они окажутся на незнакомой территории, тогда как у меня было время все здесь тщательно осмотреть. Я даже сумел устроить несколько сюрпризов, так что они получат горячий прием. Я рассматривал возможность вытащить тебя отсюда до того, как события развернутся, но тебе безопаснее будет здесь со мной.

— Ты мне всегда так говоришь.

— Так оно и есть, разве нет? — устало проговорил он. — Когда с Моникой будет покончено, тебе не придется больше меня видеть. Считай это вознаграждением за то, что будешь исполнять мои приказы.

— Ты собираешься убить ее? Если так выйдет?

— Я убью ее, как бы оно там ни вышло. А потом уеду.

— Куда?

Бастьен пожал плечами:

— Туда, где мне следует быть, я полагаю. Обратно в распоряжение Комитета. Это все, что я знаю и умею, и хорошо умею, надо сказать. Стыдно растрачивать впустую такие таланты и такую дорогостоящую подготовку. — Он как будто шутил.

— Стыдно растрачивать впустую тебя, — сказала Хлоя. — Тебе не кажется, что ты — это несколько больше, чем пара-тройка крутых и довольно специфических навыков?

Он уставился на нее. Неверный лунный свет полосой лег на его лицо, обнаружив слабую ироническую усмешку.

— Не кажется, — ответил он. — Давай ложись обратно и спи. Я думал, что подсыпал тебе достаточно, чтобы вырубить часов на двенадцать, но ты всегда была упряма как черт.

— Ты подсыпал мне снотворное?

— В первый раз, что ли? Я еще и не на такое способен, если будешь меня доставать. Будь паинькой и дай мне поразмыслить. Я постерегу, так что тебе пока что не о чем беспокоиться. Поверь мне, когда они явятся, мы услышим предупреждение.

— А когда они явятся?

— Если бы не помешала погода, оказались бы здесь около полуночи. А сейчас, думаю, доберутся сюда где-то между четырьмя и пятью часами утра. Темнота будет еще достаточно густой, чтобы скрыть их передвижения. Возможно, они планируют просто взять нас штурмом — быстро прорваться внутрь, сделать свое дело и скрыться, потратив на все не больше двадцати минут. Моника всегда нанимает лучших специалистов.

— А ты сможешь остановить их в одиночку?

— Да. А теперь ложись и спи.

— Сколько сейчас времени?

— Одиннадцать с минутами.

— И еще пять часов их не будет?

— Шесть, если нам повезет. Четыре — если не повезет.

— Тогда почему бы тебе не лечь и не попытаться немного отдохнуть? Кровать огромная. Не надо бояться, что случайно меня коснешься. — Хлоя ожидала, что он ответит язвительной отповедью, но он без единого слова встал, обошел кровать и лег с другой стороны, сбросив ботинки. Он не забрался под одеяло, но все равно был здесь, рядом, только руку протянуть.

— Ты плохо спала с тех пор, как вернулась? — Голос его, тихий, точно шепот ночного ветра, прозвучал ближе, чем она ожидала.

— Да. А ты?

— У меня не бывает проблем со сном. И сейчас я просплю ровно один час и проснусь отдохнувшим и бодрым. Не забывай: в том, что произошло в Париже, для меня ничего нового не было.

В ней не было ничего нового для него, подумала Хлоя. А она идиотка, которая думает про такие вещи, когда всего несколько часов отделяют ее от возможной гибели. Но смертельная угроза только подчеркнула, насколько важна жизнь. И насколько важна любовь. И все попытки разумных объяснений и психологических обоснований оказались бессмысленными, когда это подступило прямо к порогу ее души.

— Никакого стокгольмского синдрома не было, — глухо проговорила она, уткнувшись в покрывало и повернувшись к нему спиной. Между ними лежало огромное пространство королевской постели. С тем же успехом между ними мог лежать океан.

— Я знаю, — странно осторожным голосом сказал он. — Я говорил тебе, что стокгольмский синдром — это миф.

Хлоя обернулась, чтобы посмотреть на него. Он оказался ближе, чем она рассчитывала. Так близко, что она могла коснуться его рукой.

— Тогда почему я чувствую себя все так же? — прошептала она.

Он ничего не сказал ей в ответ, но впервые за все время его лицо в лунном свете показалось ей беззащитным.

— Может быть, через несколько часов мы умрем? — спросила она.

— Очень может быть, — откликнулся Бастьен. — Но не прямо сейчас. — Он протянул руку и осторожно коснулся ее лица. Хлоя, замерев, смотрела на него широко раскрытыми глазами, а он нагнулся и поцеловал ее с нежностью, от которой надорвалось сердце.

— Что это? — Как она ни старалась, ей не удавалось казаться циничной. — Мое вознаграждение?

— Нет, — ответил Бастьен. — Мое. — Он принялся гладить ее по щекам, глядя на нее сверху вниз. Наступила полная, волшебная тишина, и Хлоя почувствовала, что все — кровь, боль, опасность — отлетает и тает где-то вдали. Сейчас в мире не было никого, кроме них двоих и этой волшебной ночи. Никаких барьеров, никакой холодной отстраненности в его темных глазах. Она заглянула под спокойную бесстрастную поверхность и увидела глубоко внутри что-то мощное и пугающее. Что-то, связанное с его чувствами к ней.

Она закрыла глаза, потянулась и обняла его за шею. Ее придавило весом его тела — тяжелого, горячего тела, отгородившего ее от всех чудовищ. А затем он стал ее целовать, неспешно возбуждая губами, языком. Ее никогда не целовали с такой молитвенной страстью, точно эти поцелуи были средоточием всего мира, делом всей жизни, единственной существующей реальностью — и она отдавалась им целиком, раскрывалась под его губами, позабыв обо всем, целовала его в ответ с той сосредоточенной страстью, что медленно разгоралась тревожным огнем. Она нащупала пуговицы на его рубашке, ее пальцы заторопились…

Бастьен поймал обе ее руки и сжал в одном своем кулаке, заставив ее замереть.

— Ш-ш-ш, Хлоя. На этот раз нам не надо никуда спешить. Нет нужды ни в боли, ни в страхе. Все время мира принадлежит тебе. Воспользуйся им. Наслаждение — вот все, о чем тебе следует сейчас думать. Закрой глаза и позволь мне доставить тебе его.

Его низкий бархатный голос гипнотизировал ее, утихомиривал ее внезапно вскинувшийся страх, снимал напряжение, и она, глядя на него, откинулась на подушки.

Он держал ее руки, а его губы спускались по ее шее к плечу, и вот пальцы проникли под ее свободную футболку, прохладным прикосновением остужая пылающую кожу. Она таяла под его поцелуями, растворялась во вкусе его губ, его языка и едва заметила, как он начал стягивать с нее футболку, снял полностью и отбросил, стащил с ее ног спортивные брюки. Он оставил на ней белье — французский лифчик и кружевные трусики, — которое родители из лучших побуждений подарили ей на Рождество. Она даже не вспомнила, как надела их, но, когда его рука скользнула под кружево и накрыла ее грудь, она уже знала, что сделала это намеренно. За рукой последовали его губы — он ласкал ее сосок сквозь кружево, и тело Хлои затрепетало, когда желание, нахлынувшее жарким приливом, переполнило ее. Он опустил ее руки на широкую кровать рядом с ее телом, Хлоя не шелохнулась, она чувствовала странную, сонную апатию, не могла двигаться, только позволяла Бастьену касаться ее, целовать. Должно быть, все еще действует снотворное, подумала она отрешенно, а он припал ртом к ее бедру как раз над кружевной боковинкой трусиков. Наверное, снотворное — или он загипнотизировал ее губами, глазами, жадным желанием.

Хлоя чувствовала себя словно внутри стеклянного шара со снежинками, который резко и сильно встряхнули, но теперь уже все успокоилось, и медленные хлопья падают вокруг них, засыпая тихий маленький стеклянный рай. У нее оставалась возможность бороться, не поддаваться этой странной капитуляции, но она не хотела. Бастьен был прав. Через несколько часов, возможно, они будут мертвы. Она может получить все, чего хочет, чего страстно желает, прямо сейчас, и не будет последствий, которые придется пережить. Не будет жизни, которую придется пережить. И если ей придется умереть, она хочет провести последние часы своей жизни в постели с мужчиной, настоящего имени которого не знает.

Одним движением пальцев он расстегнул бюстгальтер, тот самый, который она совсем недавно так старательно застегивала, и отбросил в сторону. Осторожно коснулся ее соска языком, и Хлоя почувствовала, как тот мгновенно напрягся, стал твердым высоким бугорком. Она никогда не считала свои груди особо чувствительными, но он, похоже, знал, как нужно к ним прикасаться, как скользить языком по коже, вызывая в теле сладостную дрожь. И как раз когда ей казалось, что она вот-вот испытает оргазм только от ощущения того, что его язык круговым движением облизывает сосок, — как раз в этот момент он оторвался от груди и спустился ниже, пробежав губами по ее плоскому животу, а его руки проникли под кружево трусиков и стали спускать их с ее ног. Губы Бастьена последовали за руками, целуя внутреннюю сторону ее бедер, ноги, потом вновь поднялись выше, и, когда в страстном поцелуе припал к ее лону, она задрожала, потянулась к нему и запустила пальцы в его длинные густые волосы, щекотавшие ей бедра.

Бастьен ласкал ее ягодицы, шире раздвигал бедра, а его рот… Хлоя никогда не испытывала ничего подобного. Такого вторжения, такого напора, такой требовательной и горячей силы, что захватила ее целиком и вынудила сдаться на его милость, позволить ему касаться ее, лизать, кусать, делать с ней такое, чего она и представить себе не могла. Но тут он ввел в нее свои пальцы, и она выгнулась и забилась на кровати в невероятном, внезапном, мощном, почти жестоком оргазме, не похожем ни на что, испытанное ею прежде.

Хлоя без сил откинулась на подушки — только для того, чтобы Бастьен начал все снова, медленно, нежно, но неумолимо усиливая напор, и, когда его пальцы проникли в ее лоно на этот раз, у нее вырвался крик, и оргазм не отпускал ее дольше прежнего. Похоже было, что Бастьен способен поддерживать ее оргазм столько, сколько захочет.

Она трепетала и задыхалась, пытаясь оттолкнуть его лицо.

— Не надо больше, — выдохнула она. — Я не могу…

— Ну конечно же можешь, — прошептал Бастьен в ее широко раскинутые бедра. И на этот раз одно только прикосновение его языка заставило ее задрожать, а потрясающее ощущение, которое доставили его пальцы, завершило дело. Хлоя закричала — она, которая обычно занималась любовью в сдержанном молчании, — но это не имело значения, потому что он был готов к ее крику и прикрыл ей рот рукой, так что его ладонь приняла в себя все звуки, и они не разнеслись никуда.

И финальное освобождение было полным. Ей не нужно было сдерживаться, она могла кричать, могла плакать, могла просто отрешиться от собственного тела и позволить ему делать с ней все, что угодно, она охотно соглашалась на все, готова была раствориться в стремительном потоке невообразимой силы.

Когда Хлоя раскинулась на постели, ничего не соображая и ничего не ощущая, Бастьен отнял ладонь от ее губ и упал подле нее. Медленно приходя в себя после оглушающего оргазма, она услышала, как тяжело он дышит, под стать ей. Она лежала на спине, закрыв глаза, и прислушивалась к его дыханию, и чувствовала его, лежащего рядом, именно там, где он и должен был находиться, а ее сердце мучительно постепенно замедляло бег.

— А теперь спи, Хлоя, — прошептал он тихим, умиротворяющим голосом.

Усталость как рукой сняло. Она повернулась и посмотрела на него. Он лежал на спине, внешне расслабленный, по-прежнему во всей одежде, и на него падал полосой неверный лунный свет.

Хлоя задумалась о том, что же произошло. Может, он на самом деле не хотел ее, не нуждался ни в ней, ни в ее теле и просто дал ей то, что обещал, не получив ничего взамен. А затем она отбросила эти мысли. Если им и вправду суждено умереть, она не собирается напрасно тратить оставшиеся мгновения на пустые переживания.

Она приподнялась на локте, разглядывая его. Мышцы руки, на которую она опиралась, слегка дрожали, но она не обратила внимания на вдруг наступившую слабость.

— Что ты делаешь?

Он даже глаз не открыл, чертов ублюдок.

— Сплю, — пробормотал он.

— Нет, — заявила она. — Ты не спишь. — И, перекатившись к нему, принялась расстегивать черные перламутровые пуговицы его рубашки.

Одна его рука поднялась и опять схватила и удержала обе ее руки, но на этот раз Хлоя не собиралась поддаваться.

— Отпусти руку, — велела она. — Мы еще не закончили.

— Я закончил.

Она выдернула руку и провела ею по его животу, спустившись ниже. Твердая пульсирующая выпуклость распирала черные брюки.

— Нет, ты не закончил, — прокомментировала она и принялась расстегивать пряжку его ремня. — И я тоже.

— Хлоя…

— Заткнись, — решительно приказала она, выпустила его пенис на волю, нагнулась и приникла к нему ртом.

Под языком он казался прохладным, гладким, шелковистым и твердым, точно она взяла в рот кусок льда. Она понятия не имела, откуда приходит наслаждение, что наполнило ее, когда она стала исследовать его губами. Она знала только, что дрожит, переполняемая его силой.

Бастьен больше не спорил. Она вслепую протянула руку к его рубашке, но теперь он стал ей помогать, расстегнул и сбросил рубашку с себя, а потом его ладони обхватили ее голову, и он заговорил с ней, шепча что-то ласковое по-французски. Она медленно продолжала ласки, покрываясь испариной и трепеща от силы отклика, который вызывала в нем, когда он вдруг мягко оттолкнул ее от себя и сдвинулся к изголовью огромной древней кровати, сбросив остатки одежды на пол, и теперь был так же обнажен и так же готов к действию, как и она.

— Если ты действительно хочешь меня, Хлоя, ты должна меня взять, — сказал он.

Она села на пятки, глядя на него. Потом положила руки ему на плечи, где под гладкой кожей перекатывались сильные мышцы, подтянулась и, раздвинув ноги, оседлала его, сидевшего на постели.

На мгновение ей стало неловко.

— Я так еще никогда… — пробормотала она.

— Ладно. — Он притянул ее к себе и разместил над собой, пододвинувшись, так что она смогла почувствовать, как касается ее лона головка его пениса. — Дальше ты сама.

Она подалась к нему, как раз настолько, чтобы он вошел, и на его лице появилось выражение острого наслаждения, и он почти ахнул — настолько эротично, что она с силой надвинулась на него, а он заполнил ее всю, так глубоко, так плотно, что она тут же чуть не кончила еще раз.

Бастьен закрыл глаза, но его длинные пальцы сжимали ее бедра, и их легчайшее нажатие заставляло ее двигаться, подниматься, затем медленно опускаться, и его животный стон, казалось, отзывался вибрацией в самой глубине ее тела. Она припала лбом к его плечу и двигалась, двигался он, они двигались вместе, поднимались и падали, соединялись глубоко и мощно, и он говорил с ней, рассказывал ей сказки, в которые она хотела верить, он говорил только на французском, говорил слова восхищения, и любви, и темного бурлящего желания, что внезапно вырвалось из-под контроля, когда он взорвался внутри нее. И она, не ожидая того, вдруг полностью утратила самоконтроль и последовала за ним, тихо всхлипывая, уткнувшись в его кожу, сотрясаясь от силы, соединившей их, пока не упала на него, обессиленная, потерявшая способность дышать.

Хлоя не знала, чего ждала дальше. Только не того, что он внезапно перевернется, по-прежнему крепко сжимая ее в объятиях, и она окажется простертой под его сильным телом. Даже после того, как он кончил внутри нее, его пенис все еще оставался твердым, стал еще тверже, и она, не представляя, как вынесет это, обхватила тело Бастьена своими ногами, вдавливая в себя еще глубже, и больше не было слов.

Ей не нужно было слов, он целовал ее опять, он брал ее опять, и она просто отдалась этому священному прибою греха и искупления, и снежная тьма сомкнулась вокруг нее, и время утратило смысл.

И ничего не осталось между ними, кроме любви, не простой, не чистой, но любви, какой она была и есть.

Глава 24

Хлоя лежала, раскинувшись поперек его тела, выжатая, как лимон, измученная, погруженная в забытье более глубокое, чем сон, вызванный его наркотическим снадобьем. Она как будто напрочь лишилась костей, была так расслаблена, что он сомневался, можно ли разбудить ее даже выстрелом.

Он не собирался проверять эти свои сомнения. Он дожил до тридцатидвухлетнего зрелого возраста, зная, что возможность неудачи есть всегда, и он эту возможность учитывал. Если в него попадет шальная пуля, Хлоя обречена, а он здесь именно для того, чтобы не допустить этого. Оказалось, что он вызывал у нее сильнейшее сексуальное притяжение, и он принял это со странным смешанным чувством фатализма и благодарности, и сам отдался ей с той же безоглядной, ничем не сдерживаемой, доверчивой страстью. А теперь она лежит полумертвая от наслаждения, а по его телу все еще пробегают последние задержавшиеся судороги.

Она справится. Она практичная молодая женщина, рожденная для жизни, и как только он исчезнет — либо в сумрачном потустороннем мире Комитета, либо в безоговорочной определенности могилы, — она найдет в себе силы через это переступить.

Но больше никогда и ни с кем у нее не будет лучшего секса.

Это единственное, что он, эгоистичный ублюдок, оставил для себя. Он надеялся и молился, чтобы этого у него не отобрал никто. Она будет спать с другими мужчинами, она выйдет замуж, родит детей и будет достигать оргазма с другим, не с ним. Но никто и никогда не сможет заставить ее тело петь, как пело оно в его руках, и как бы жестоко это ни звучало, он торжествовал.

Он погладил ее руку. Ее кожа была безукоризненно гладкой, изуверство Хакима осталось не более чем забытым ночным кошмаром. Если он когда-нибудь вернется в Комитет, Томасон устроит дикую истерику из-за того, что он извел эту жидкую платину на постороннего человека. Пошел он… Хлоя будет получать все, что он только сможет ей дать.

Включая свободу и безопасность, которые можно обеспечить, только полностью исчезнув из ее жизни.

Моника была последней опасностью. Он так до сих пор и не понял, каким образом ей удалось выжить, но она была самым неуравновешенным человеком из тех, с кем ему приходилось иметь дело за время работы на Комитет. Если точнее — самым неуравновешенным из тех, кто был еще жив. Такие, как она, не долго остаются в деле: нельзя позволять личным чувствам преградить путь, когда выполняешь задачу. Нельзя убивать, если только этого не требует работа, нельзя ненавидеть, нельзя любить.

Но Моника была настолько изъедена ненавистью, что даже умудрилась выжить там, где не выжил бы никто. И вместо того чтобы восстанавливать базу и налаживать деловые связи, она бросилась в погоню за Хлоей Андервуд — просто потому, что знала: так можно причинить боль ему. Выманить его из укрытия, а потом заодно убить и его.

Как только Бастьен остановит Монику, проблемы кончатся, по крайней мере для Хлои. Даже если для надежности ему придется пойти и перерезать глотку Гарри Томасону.

Он знал, когда ее сердце стало помалу прибавлять удары, и по коже прошла слабая дрожь.

Он знал, когда затрепетали ее ресницы, хотя и не видел ее отвернутого лица. Он был странным образом настроен на нее — хотя они спали вместе всего несколько раз, он знал ее тело, ее внутренние ритмы, ее пульс и ее дыхание настолько хорошо, что его собственное тело подстраивалось под нее. Его рука прошлась над ее рукой в легчайшем подобии ласки, и тут же он почувствовал ее мгновенный отклик. Она хотела еще. И — господи помилуй! — он тоже хотел еще!

— Они скоро будут здесь, — тихо сказал он. — Нам надо одеться.

Хлоя повернула голову, чтобы посмотреть на него, и он увидел высохшие дорожки слез на ее щеках, спутанные волосы, полное отсутствие макияжа. Она выглядела моложе, чем всегда, а еще она была невинна — в том смысле, который не имел ничего общего с временем, проведенным ими вместе. Невинность была глубоко в ее сердце, там, где у него не было ничего, кроме пустотелой сердцевины.

— Надо? — Ее голос звучал низко, хрипло, сексуально.

Он поверить не мог, что ему так быстро захочется ее опять. Хорошо, что в ближайшие часы ему придется либо умереть, либо исчезнуть. Теперь, когда он сам разрушил свою защиту, ему было все труднее и труднее восстанавливать ее вновь. А ведь их жизнь зависела именно от его хорошо отточенных навыков, в числе которых не было места уязвимости.

— Надо, — повторил он, отбрасывая волосы с ее лица.

Хлоя потянулась, поймала его руку, прижала ее к своим губам и стала целовать. У него на запястье были отметины ее зубов, на том месте, которым он прикрыл ее рот, чтобы заглушить вырвавшийся у нее крик, и теперь она слизывала кровь. Это доставило ему странное, глубокое удовлетворение. — Если у нас есть хоть малейший шанс выжить, мы должны быть готовы.

— Малейший шанс? Насколько это возможно?

Он пожал плечами:

— Случаются вещи и вовсе невероятные.

— Ты ведь можешь мне солгать.

— Зачем?

Хлоя оторвалась от него и села на постели. Она была прекрасна в лунном свете и больше не ощущала неловкости. Он тоже оставил на ней отметины — любовные укусы на одной стороне груди, красноту на бедрах, которую он натер подбородком. Это заживет. На них обоих все должно зажить.

— Если все равно придется умереть, не будет большого вреда, если ты солжешь мне, — сказала она. — В конце концов, это не будет иметь значения, а я умру счастливой.

— Я не собираюсь позволить умереть ни одному из нас. А в таком случае куда может завести нас ложь?

— Если ты ухитришься сохранить нам обоим жизнь, я обещаю, что все забуду. Просто скажи мне, что я тебе нравлюсь.

— Именно потому, что мы можем умереть, так важно говорить правду, — ответил он, не притрагиваясь к ней. — А говорить тебе, что ты мне нравишься, значит попусту тратить время. Я бы не пересек океан, не покинул убежище, не нашел тебя, если бы ты была мне безразлична.

Ее нежная неуверенная улыбка так ударила его по сердцу, что могла бы его разбить, если бы оно у него было, это самое сердце.

— Тогда солги еще что-нибудь получше. Скажи, что любишь меня.

— Тебе нельзя лгать, Хлоя, — ответил он. — Я люблю тебя.

Его слова дошли до нее не сразу. А потом, разумеется, она им не поверила — он видел это по сомнению в ее прекрасных карих глазах.

— Я не должна была просить тебя, — с несчастным видом сказала она, пытаясь отодвинуться. — Просто забудь…

Он так резко рванул ее обратно к себе, что она потеряла равновесие и упала на него, и тогда он обхватил ее лицо ладонями и держал так неподвижно, вглядываясь в ее глаза. Печальные, бесхитростные, болезненно искренние глаза.

— Я люблю тебя, Хлоя, — повторил он. — И ничего опаснее со мной случиться не могло.

— Я ведь не из тех, кто хочет тебя убить, — прошептала она.

— Сегодня — может быть, и нет. — Он слабо улыбнулся. — По крайней мере, это некоторая перемена в наших обычных отношениях. — Он легонько поцеловал ее, затем оттолкнул от себя.

Он не собирался давать ей возможность сказать еще хоть слово, задать хоть один вопрос. Он не жалел о том, что признался, — если он умрет, будет жаль, если он это скроет от нее. Она ему не поверила. И он не мог понять, что почувствовал при этом — облегчение или досаду. Наверное, она считает, что он солгал ей и признался в любви исключительно по причине собственного мягкосердечия. Даже после всех тех дней, что они провели вместе, после всего сделанного им и виденного ею, она еще думает, что он способен лгать из сострадания. Но состраданию не было места в его жизни, а ложь для него — всего лишь один из способов добиться того, что нужно.

Они быстро оделись в темноте. Из комнаты не было видно, начало ли светлеть небо — рассвет должен был наступить около шести утра, но вскоре он разольется над холмистым горизонтом. И непонятно было, прекратился ли снегопад. Монике наверняка хотелось покончить со всем до того, как наступит день, и она с компанией должна была находиться где-то неподалеку. У Бастьена не было ни единого доказательства, но инстинкты его работали на полную мощность.

Он оставил свет у входа — обычный свет в пустующей усадьбе, который хозяин зажигает для того, чтобы отпугнуть грабителей. Свет погас, и мгновение спустя послышался приглушенный взрыв. Он почувствовал холодное удовлетворение.

— Они пришли, — пояснил он. — И у них, похоже, минус один.

— Ты о чем?

Он не видел Хлою в теперь уже полной тьме, но расслышал слабую нотку страха в ее голосе, нотку, которую она пыталась от него скрыть.

— Я устроил в системе безопасности маленькую диверсию. Я знал, что они попытаются отключить ток, но тот, кто в действительности сделал это, больше уже ни на что не способен. Остается Моника и максимум еще четверо.

Хлоя не спросила у него, откуда он это знает, — просто приняла как должное. Если она сумеет сохранить это неестественное для нее послушание, они, возможно, получат дополнительный шанс в бою.

Она опять натянула на себя бесформенные тряпки, и все же он видел под мягким флисом сильные и чистые линии ее тела, как будто способен был видеть сквозь ткань. Женщина не должна выглядеть так сексуально в мешковатой домашней одежде. Женщина не должна выглядеть так сексуально, когда столько людей с таким упорством стараются ее убить.

Прозвучал второй приглушенный взрыв, и от яркой вспышки в комнате шарахнулись тени. Он вновь смог увидеть ее лицо, настолько тревожное и неуверенное, что ему опять захотелось ее поцеловать.

— Что это было?

— Гостевой домик. Они превосходно информированы и знают, что именно там ты должна была находиться. Надеюсь, их стало еще на одного меньше, но утверждать это не могу.

— Гостевой домик горит? — вскрикнула Хлоя, бросаясь к окну. — Там все, что я берегла…

Он поймал ее за запястье и оттащил в тень. Моника и ее наемники наверняка распределились вокруг дома и наблюдают за окнами, высматривая признаки чьего-либо присутствия. Малейшего движения будет достаточно.

— Планы меняются, — произнес он. — Я должен уйти.

Она уставилась на него, не понимая:

— Ты должен уйти? Ты меня покидаешь?

— Ты только стеснишь меня. Пока я буду охотиться на них, ты должна прятаться. Будет лучше, если мне не придется в это время беспокоиться еще и о тебе. Если у меня все получится, я за тобой вернусь.

— А если нет?

— Тогда, моя радость, прощай. Я отправлюсь прямиком в ад и не рассчитываю тебя там встретить, — горько пошутил он.

— Значит, мы не расстанемся.

Чего-то подобного он и ожидал. Хлоя была полностью одета, за исключением обуви, на лице застыло знакомое упрямое выражение, и он знал, что у него есть одна, и только одна, возможность сберечь ее жизнь.

В затемненной спальне ему было достаточно легко незаметно достать то, что он припрятал здесь раньше. Он знал ее лучше, чем она сама, знал, что она будет протестовать, и был достаточно безжалостен, чтобы сделать то, что нужно было сделать. Он подступил к ней во тьме, и в первый раз она не вздрогнула, не отступила. Она бы поцеловала его, если бы он попросил, она бы сняла одежду и вновь легла в постель — и как же он хотел, чтобы все в жизни было так просто! Но нет, не было.

— Прости, любовь моя, — пробормотал он, погладив ее по щеке. И прежде чем она сообразила, что происходит, он одним движением залепил ей рот клейкой лентой, а когда ее руки взметнулись, чтобы оттолкнуть его, поймал их и обмотал веревкой. Теперь она уже боролась в полную силу — но он был гораздо сильнее и больше и быстро связал ее, опрокинув на пол, не обращая внимания на то, как она выкручивалась. Ему не было необходимости глядеть ей в глаза, он и так знал, что в них бушует ярость. Может, это поможет ей избавиться от мыслей о нем.

Он поднял Хлою и поставил на ноги, и она попыталась ударить его связанными руками, но только потеряла равновесие, и он подхватил ее прежде, чем она упала. Ему бы следовало ударить ее, нокаутировать, но он не мог заставить себя проделать это с ней еще раз. Даже если это фактически означало проявить к ней милосердие.

— Не сопротивляйся, Хлоя, — прошептал он ей на ухо. — У меня нет выбора. Когда я покончу с ними, приду и освобожу тебя. Если же нет, то кто-нибудь найдет тебя вскоре. Пусть только это будет не Моника.

Она была не в состоянии его услышать, да он на это и не рассчитывал. Он поднял ее, перебросил через плечо, как мешок с картошкой, и покинул комнату, тень из теней в преддверии рассвета.

Хлоя перестала бороться, устроив маленькую передышку, но ровно до тех пор, пока не осознала, куда именно он ее несет. Вниз по лестнице, где двумя маршами ниже скрывалась чернильная темнота подвала. Бастьен почувствовал, как по ее телу заходили волны крупной дрожи, когда ею вновь овладела клаустрофобия, но не обратил на это внимания. Всегда есть цена, которую приходится платить. Но когда он открыл дверь в подвал, которую взломал раньше, она стала изворачиваться с такой силой, что он не удержал ее, и она с приглушенным воплем рухнула на бетонный пол.

Он не мог позволить себе тратить время на нежности. Он затолкал ее в крохотную нишу — там было достаточно места для нее, но не для него. Но он мог коснуться ее, прижать ладонь к ее покрытому испариной холодному лбу, мог провести большим пальцем по виску в бесполезной попытке успокоить.

— Это лучшее, что я мог придумать, Хлоя, — прошептал он. — Закрой глаза и не думай про темноту. Думай о том, как будешь меня лупить, когда выберешься отсюда.

Она дрожала, и он сомневался, что она вообще слышит его слова. Он видел достаточно, чтобы знать, что сейчас глаза ее расширены от ужаса, — но ничем не мог помочь.

Внезапно он нагнулся и прижался губами к серебристой ленте, что заклеивала ее рот, — странный поцелуй без соприкосновения губ, вызванный непреодолимым желанием. И на мгновение ее дрожь стихла, и она подалась к нему, отвечая на поцелуй.

— Прости, — сказал он. И, отступив назад, закрыл за собой прочную деревянную дверь, заперев Хлою там, в этом тесном гробу без света, оставив ее наедине с ее наистрашнейшим страхом.

Он почти ожидал, что она начнет биться о деревянную дверь, пытаясь выбраться. Но наступившее молчание было глубоко и холодно, как смерть.

Он поцеловал дерево, беззвучно попрощавшись, и вышел наружу, в предрассветный холод, готовый убивать.

Хлоя не могла дышать, не могла думать. Она не осмеливалась пошевелиться от ужаса, что может сделать что-нибудь, что подвергнет опасности Бастьена. Она скорчилась на полу, связанная, с заклеенным ртом, в полном мраке, в тесной каморке, и всеми силами старалась удержаться от крика. Зная, что этот крик никто не услышит.

Она слегка подвинулась и сквозь волны ужаса услышала, как что-то покатилось по холодному, твердому бетонному полу, что-то металлическое. Если бы ее руки были связаны за спиной, она не смогла бы ничего нащупать, а так она пошарила вокруг, пытаясь сосредоточиться на поисках, а не на чернильной темноте. Звук был такой, будто это что-то пустотелое и металлическое, вроде гильзы, но она знала, что это нелепо. Должно быть, что-то другое.

Ее связанные руки сомкнулись вокруг тонкого металлического цилиндрика, и в первое мгновение она не могла сообразить, что это такое. Откуда-то изнутри к горлу поднимался истерический смешок. Он что, был настолько безумным и настолько французом, чтобы оставить ей губную помаду? И тут до нее дошло.

Яркий свет озарил крохотное пространство, тонкий луч карманного фонарика. Она почувствовала, как понемногу разжимаются тиски охватившей ее паники, и, откинувшись, прижалась к твердой стене, пытаясь контролировать дыхание. Еще через мгновение она осознала, что клейкую ленту, закрывавшую ее рот, можно содрать, и сделала это, даже не застонав от боли, когда отрывала ее от кожи. Он должен был знать, что она сообразит рано или поздно. Но к этому времени она уже достаточно успокоилась, чтобы понимать, что малейший изданный ею звук может лишь подвергнуть опасности их обоих.

Она подергала было веревку, стягивающую запястья, но такого послабления он ей не сделал. Веревка была завязана крепко, равно как и на лодыжках. Она была в ловушке, но не во тьме. Все можно перетерпеть, пока есть хотя бы тоненький луч света. И если по прошествии времени он за ней не вернется, тогда рано или поздно вернутся родители, и она сможет закричать, и кто-нибудь придет и освободит ее.

Ход рассуждений казался ей ненормальным, но Бастьен готовился к любому развитию событий. И теперь все, что от нее требовалось, — сохранять спокойствие и ждать. Ждать, когда он вернется за ней.

Потому что он должен вернуться, хотя бы разверзся ад, — так ведь они договорились между собой? Она должна верить в это, иначе даже спасительный луч крохотного фонарика не удержит ее от крика.

Должно быть, сейчас уже больше четырех. Она понятия не имела, сколько времени они провели в постели — время тогда утратило свое значение. Он говорил ей, что покроет поцелуями каждый миллиметр ее тела. Он так и сделал. Он занимался с ней любовью с такой изощренной нежностью, с такой повелительной мощью, с таким сводящим с ума неистовством, что даже теперь еще она чувствовала потрясение, смятение… Возбуждение.

Свет был ровным и ярким, но батарейка рано или поздно разрядится. Она не знала, способен ли слабый луч фонаря выбиться из подвала через какую-нибудь щелочку, и не хотела рисковать. Потому что, если они ее найдут, они получат оружие, которое смогут использовать против Бастьена, а она не могла этого позволить.

Хлоя покатала крохотный цилиндрик в ладони, потом решительно нажала кнопку на его конце. Густая, удушающая тьма сомкнулась вокруг нее, точно плотное одеяло, и она сделала глубокий судорожный вдох. И закрыла глаза, отказываясь поддаваться тьме. Она сидела скорчившись, в молчании, в одиночестве, и ждала.

Здесь можно было даже заснуть, хотя сама мысль об этом казалась невероятной. Внезапно Хлоя вздрогнула, безошибочно различив шаги, спускающиеся по старой лестнице. Ее охватил прилив сумасшедшей надежды.

Она начала было звать его по имени, но тут же прикусила губу, стараясь, чтоб даже дыхания ее не было слышно. Это был не Бастьен. Кто бы ни обшаривал темный подвал, он двигался очень тихо — она едва различала легкий шелест шагов.

Будь это Бастьен, она бы вообще ничего не услышала.

То ли ее глаза привыкли к темноте, то ли в крохотном чуланчике чуть посветлело. Она увидела перед собой свои ладони, связанные запястья и обрывок клейкой ленты, но фонарик куда-то делся. Она сделала движение, едва заметное, совсем чуть-чуть пошевелилась, стараясь не производить никакого шума, но тут что-то прокатилось по ее животу и спустя мгновение звякнуло, ударившись о бетон, громко, точно удар судьбы.

Она перестала дышать, молясь. Господи, пожалуйста, пусть они не услышат! Пусть это будет Бастьен, пусть это будет кто угодно, только бы не эта безумная женщина, которая хочет ее убить по причинам столь безрассудным, что она ни за что не поверила, если бы запах крови из отеля «Дени» не наполнял ее ноздри еще и сейчас, столько месяцев спустя.

Без всякого предупреждения дверь в крохотный чулан распахнулась, и кто-то встал в проеме, силуэтом выделяясь в тусклом свете, сеющемся из двери, ведущей в подвал. Силуэт был совершенно незнакомый — высокий, болезненно худой и лысый человек. Она не двинулась. Возможно, Бастьен призвал его на помощь.

— Так вот ты где, дорогуша! — Голос Моники, исходящий от фигуры, похожей на мертвеца, переполняла зловещая радость. — Я знала, что рано или поздно тебя найду. Выходи, поиграем. — Она протянула тощую, но чудовищно сильную руку к связанным запястьям Хлои, ухватила и выволокла ее в подвал, бросив себе под ноги.

Затем она опустилась с ней рядом на колени, и Хлоя разглядела больше подробностей. Она была не лысой — волосы были сбриты. И Бастьен не ошибался — ей действительно выстрелили в лицо, отстрелив левую сторону челюсти. Прошло четыре месяца, а процесс заживления едва начался. Но тут не помогли бы и четыре года.

— Красота, верно? — проворковала Моника.

— Это не я сделала, — дрожащим голосом выговорила Хлоя.

— Уж конечно не ты. Я вообще сомневаюсь, что ты способна спустить курок, никуда не годная маленькая дуреха. Понятия не имею, кто это сделал — то ли люди грека, то ли люди Бастьена, то ли мои собственные. Это не имеет значения. Я просто обрубаю лишние концы. Ты последняя. Больше никого не осталось.

Ледяной тошнотворный ужас подкатился к горлу Хлои.

— Ты о чем говоришь?!

— А как ты думаешь о чем? Бастьен мертв.

Глава 25

— Нет! — закричала Хлоя, ненавидя себя за то, что в ее крике прорвался страх.

— А вот и да. Ты что, считала его супергероем? В нем течет такая же красная кровь, как и в иных прочих. Я, конечно, соглашусь, что убить его труднее, чем большинство других людей, но, в конце концов, и он смертен. Был.

— Я тебе не верю.

— Разумеется, веришь. Это слышно по твоему голосу. Я думаю, ты всегда знала, что надежды нет. Собственно, я вообще не рассчитывала его здесь встретить. Почему он не пытался бежать вместе с тобой? Далеко бы он не убежал, но, по крайней мере, это было бы лучше, чем ожидать здесь, точно загнанная дичь. Впрочем, может, он предпочел умереть, чем допустить, чтобы никчемная тварь вроде тебя висела у него на шее весь остаток жизни.

Из самой глубины души Хлоя вытащила последнее средство.

— Он не пришел бы меня спасать, если бы не хотел меня.

Моника пожала плечами:

— У нашего общего друга тяга к смерти — мне-то об этом кое-что известно. Я просто служу инструментом, чтобы принести ему избавление.

Она не сказала, что уже принесла ему избавление. А должна была сказать, если бы действительно его убила.

Но для этой женщины английский язык не был родным, и Хлоя не могла питать надежду, полагаясь на грамматические нюансы речи сумасшедшей.

— Но если ты уже сделала что хотела, почему все еще здесь? Бастьен мертв — чего еще ты хочешь?

— Дорогуша! — Моника издевательски усмехнулась. — Ты что, вообще меня не слушала? Убить Бастьена хоть и весьма приятно, но не за этим я сюда пришла. Кроме того, мои люди нашли его, когда он пытался бежать. Дмитрий успел его перехватить. А тебя он, должно быть, собирался поручить моей нежной заботе. Если бы мы не убили его здесь, я все равно нашла бы его в Европе рано или поздно. Нет уж, я пришла сюда за тобой.

— Но почему?

Моника пожала плечами:

— Потому что ты меня раздражаешь. Потому что Бастьен, похоже, решил поставить на карту все, включая меня, из-за своего нелепого представления о чести.

— Чести? Ты думаешь, он поэтому меня спасал?

— Конечно. А почему бы еще он мог этим заниматься?

— Он любит меня.

Моника размахнулась и ударила ее так сильно, что Хлоя рухнула на неровный пол подвала. В руке у Моники оказался пистолет, которого Хлоя раньше не заметила, и твердость металла врезалась ей в лицо, в губы. Она почувствовала во рту вкус собственной крови, но ее это уже не волновало. Если Бастьен мертв, значит, скоро будет мертва и она, но зато она постарается в последние минуты жизни доставить Монике как можно больше мучений. Хлоя хотела отплатить сполна.

— Ревнуешь? — сладким голосом произнесла она. — Прости, что он предпочел тебе меня, но мне кажется, что он просто устал от старух.

Моника пнула ее под ребра так резко, что чуть не вышибла из нее дух. В боку вспыхнула острая боль, и Хлоя подумала, что у нее сломано ребро. Скоро это не будет иметь значения.

— А может быть, он просто устал от тебя, — сумела она выдавить через силу.

Моника присела на корточки рядом с ней, ухватила футболку у нее на груди и вздернула ее кверху. Боль в боку была нестерпимой, но Хлоя сумела встретить ее разъяренный взгляд с каменным равнодушием, даже когда почувствовала, что в лоб ей упирается холодная сталь пистолетного ствола.

— Хочешь узнать, каково это, когда тебе отстрелят пол-лица? А, малышка? Я прекрасно знаю, как это сделать, куда выстрелить, чтобы ты не умерла сразу. Будешь лежать здесь, извиваться, и корчиться, и молиться, чтобы поскорее пришел конец.

— А мне все равно, — ответила Хлоя, искренне жалея, что ей не удастся изобразить беспечный зевок. — Если ты уже убила Бастьена, какое мне дело до всего остального?

— Боже, да ты влюблена в него! — с отвращением воскликнула Моника. — Ну конечно. Что за глупые театральные страсти! Признаю, что в постели он очень хорош — один из лучших любовников, каких я имела, даже если его не прельщали некоторые мои любимые игры. Но он никак не тянет на романтического героя. Он подох, умоляя сохранить ему жизнь. Как и ты подохнешь.

— Даже не рассчитывай.

Следующего удара Хлоя не увидела. Вспышка слепящей боли и мысль, что Моника ее застрелила? А затем на нее обрушилась тьма, и больше ничего не было.

Весенняя буря наконец улеглась, оставив окрестности укрытыми белым снеговым одеялом. Бастьен надеялся, что взрыв, от которого загорелся гостевой домик, уничтожит нескольких из них, но в луже растаявшего снега лежало только одно обуглившееся тело. Еще одно могло находиться внутри, но полагаться на это было нельзя. Он уже обошел вокруг, проверяя систему безопасности, и нашел второго наемника, убитого электрическим током.

Третьему он свернул шею за гаражами, но тот успел ткнуть его ножом. Лезвие не задело жизненно важных органов — Бастьен двигался быстрее напавшего, и тот не смог ударить сильнее и повернуть нож, повреждая внутренности. Бастьен распознал стиль и метод атаки еще прежде, чем посмотрел на лицо трупа. Похоже, Фернану надоело управлять маленьким баром в квартале Марэ, и он решил немного подработать на стороне. Он был неплох в драке, но не мог равняться с Бастьеном.

Однако он все же его достал. Кроме того, его, похоже, хорошо проинструктировали — нож прошел в непосредственной близости от места недавнего пулевого ранения. Очевидно, он рассчитывал на уязвимость тканей, но шрам, напротив, несколько отклонил удар.

Бастьен отступил в сторону. Кровь текла из раны, расплываясь по брюкам, но он засунул нож Фернана за пояс. Оружия у него было достаточно, но он все еще не знал, сколько человек ему противостоят. Йенсен сообщил ему, что Моника прибыла на континент в сопровождении пятерых. Подобрала ли она по дороге кого-то еще, или у него осталось только двое противников?

Лучше считать, что их больше. Он обошел гараж и остановился на мгновение. Небо потихоньку светлело, нежные персиковые переливы расплывались в вышине. Снег уже подтаивал, температура начала подниматься. Кругом смерть и кровь, а здесь такая красота. Ему почудилось, что он слышит отдаленную трель утренней птичьей песни. Какие птицы поют по утрам в Америке? Мысль эта возникла случайно, и он тут же выбросил ее из головы. Незачем ему это знать. Но песня каким-то образом принесла ему ощущение умиротворения — Хлоя просыпалась под этими нежными и яркими небесными красками, слушая песни неведомых птиц…

Он направился к дому: Моника могла разослать своих наемников обыскать территорию, но сама она непременно пошла в дом. Ее инстинкты всегда работали великолепно — он мог только надеяться, что они недостаточно сильны, чтобы привести ее прямо к Хлое. Крохотный чулан трудно отыскать в темноте, и, если Хлоя все еще сидит там неподвижно и беззвучно, у нее остается шанс.

Оставить ей фонарик было дурацкой идеей, но он не мог вынести мысли, что она будет погребена во мраке, которого так страшится. И можно было только надеяться, что это маленькое проявление доброты ее не убьет.

Он издалека услышал их шаги. Они не делали попытки таиться, да и трудно было бы идти по свежевыпавшему снегу, не производя шума. Видимо, они рассчитывали его выманить. Он скрылся в тени и смотрел, как выходит из подвала Моника, сопровождаемая двумя мужчинами. У одного из них через плечо была перекинута Хлоя.

Она была без сознания, но не мертва. Если бы она была мертва, они бы бросили ее на месте. Он увидел на ее бледном лице кровь, к которой прилипли пряди волос, и понадобилась вся его многолетняя выучка, чтобы не сдвинуться с места, не издать ни звука. Он не мог рисковать, пытаясь застать их врасплох. Если он потерпит неудачу, Хлоя умрет. Он должен выждать.

Моника открыла дверь, и он впервые разглядел ее толком. В предрассветном сумраке видно было немного, но достаточно, чтобы понять, что эта скелетоподобная фигура была его бывшей любовницей. Пуля натворила много бед — неудивительно, что Монике захотелось убивать. Логика, по которой она выбрала Хлою, была извращенной, но неоспоримой. Если бы не Хлоя, все было бы решено в замке и не было бы той кровавой парижской ночи. Она позволила себе разозлиться на Хлою и тем ослабила свою защиту — и чуть не умерла из-за этого.

И в конце концов она умрет из-за этого, как только он сможет хорошенько прицелиться. А пока он не мог ничего — только следовать за ними и выжидать подходящий момент. Он слишком много раз подвергал Хлою опасности. Этот раз должен быть последним.

Весеннее утро было ясным и спокойным, снег таял под ногами, молодая листва на деревьях шелестела под малейшим дуновением ветерка. Еще одно мгновение — и он понял, куда они несут Хлою. Он должен был знать, что разум Моники безошибочно просчитывает все.

Старая заброшенная шахта.

Выбор был прост. Либо Хлоя мертва, и их предварительная разведка имела целью найти место, куда можно сбросить ее тело и где оно не будет найдено — особенно если они подожгут центральную усадьбу. Либо же они знали о ее страхах и несли ее туда специально, чтобы помучить.

Зная Монику, он склонялся ко второму варианту. Ее вряд ли заботило, найдут ли тело Хлои — она к этому времени давно будет вне досягаемости. И вряд ли она сбросит Хлою в заброшенную шахту, всего лишь пустив ей пулю в лоб. Он сомневался даже в том, что она оставит целым ее тело. Безумная ярость Моники требовала для жертвы все новых терзаний — как до, так и после смерти.

Пистолет удобно лежал в его руке, холодный, как были холодны его руки, как была холодна кровь в его жилах. Восходящее солнце плавило снег, но ледяной мороз в его сердце ничто не могло расплавить. Не думай о ней, приказал он себе. Сосредоточься на цели и не позволяй чувствам застить тебе дорогу. Единственный способ спасти Хлою — не колебаться. Ему необходимо было нарастить на себя ледяной панцирь рассудка, стать машиной и ничем более.

Но Хлоя расплавила лед, который служил ему опорой. Его броня исчезла, и впервые в жизни он испугался, что может проиграть.

Он бесшумно двинулся через лес. Даже палая листва не шуршала под его ногами. Как только он понял, куда они направляются, он принялся обходить их, чтобы добраться до места раньше и занять удобную позицию. Вход в старую шахту находился как раз под первым холмом — сейчас он зарос кустарником, был заколочен, заклепан цепью и заперт.

Нет, не заперт. Когда он производил рекогносцировку, родители Хлои были еще здесь, и вход в старую шахту оставался нетронутым. Сейчас же на его месте зияла черная дыра. Моника выяснила все, что ей было нужно: именно это было самым страшным кошмаром для Хлои.

Они приближались, не делая попытки заглушить производимый ими шум. Двое мужчин разговаривали на каком-то среднеевропейском диалекте — вероятно, на сербском. Бастьен разобрал всего несколько слов, и ему очень хотелось, чтобы рядом с ним была Хлоя — внимательная, разумная, понимающая, кажется, все языки на свете. Она бы перевела ему.

При дневном свете узнать Монику было гораздо трудней. Она обрила голову — он не знал, было ли это требованием моды или хирургии. Одна сторона ее лица была полностью изувечена: пришлось удалить часть лицевой кости, когда извлекали пулю, а времени для восстановительной операции не было. Она выглядела, как отвратительный призрак себя былой — до ужаса тощая, до ужаса безумная.

Один из сербов сбросил тело Хлои на холодную землю, и ее приглушенный стон прозвучал точно музыка. Она была жива, в сознании, и все, что ему требовалось сделать, — это встать между нею и Моникой. Сербы не представляли трудности — расправиться с ними было делом нескольких секунд. Он был очень хорошим стрелком, а ни у одного из них не было наготове оружия. Второй будет мертв еще до того, как упадет на землю первый.

Хлоя перекатилась на спину и застонала, пытаясь сесть. Бастьен не издал ни звука, когда Моника подскочила и с размаху пнула ее тяжелым кожаным ботинком. Достаточно было того, что вскрикнула Хлоя.

— У тебя есть выбор, малышка, — заявила Моника. — Я могу прямо сейчас приставить пистолет к твоей башке и разнести вдребезги твои жалкие мозги. Это было бы проявлением величайшей доброты, а я думаю, что тебе известно, как это на меня похоже — проявлять доброту. Влад и Дмитрий, безусловно, заслужили некоторое вознаграждение за то, что довели дело до конца, и они оба выразили… гм… определенный интерес к способу получения этого вознаграждения перед тем, как ты умрешь. Вы, американские девушки, так чувствительно переживаете изнасилование, что это может быть весьма забавно. Я могу понаблюдать, и ты не будешь знать, в какой момент я собираюсь тебя пристрелить. Мальчики тоже не будут этого знать, что сделает весь процесс еще более возбуждающим.

— Больная сука, — пробормотала Хлоя. Ее рот был окровавлен — кто-то, скорее всего Моника, рассек ей губу.

— Или же ты можешь присоединиться к своему новоявленному герою. Вполне возможно, что он еще не умер. Ты получишь шанс, крохотный шанс выжить, если захочешь им воспользоваться.

— Ты думаешь, я поверю тебе хоть на секунду?

На этот раз Моника не остановила Хлою при попытке сесть. Она просто стояла и улыбалась чудовищной пародией на улыбку.

— Разумеется, ты мне не поверишь. Это просто игра в наперстки. Под одним наперстком — быстрая милосердная смерть. Под другим — изнасилование и медленная смерть. А под третьим — соседство с Бастьеном в его водяной могиле.

Водяной могиле? В какие игры разума играет Моника? Что-то здесь не так. Почему она сосредоточилась на Хлое, когда ее главная мишень — он? Почему она лжет, что уже уничтожила его?..

— Дмитрий был настолько добр, что позаботился о нашем общем друге. Верно, Дмитрий? Я думаю, он должен первым тебя трахнуть — в конце концов, он это заслужил.

Интересно, подумал Бастьен. Дмитрий солгал Монике — она поверила, что он мертв. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы видеть, что она не блефует. Так что же, Дмитрий лгал, чтобы помочь Бастьену? Или чтобы спасти собственную задницу?

С виду он не напоминал никого знакомого, а Бастьен знал большую часть агентов. Вопрос в том, можно ли доверять ему настолько, чтобы обратиться за помощью, или же следует просто убрать и Дмитрия, и его товарища в надежде, что он успеет добраться до Моники раньше, чем она что-нибудь сотворит с Хлоей.

— Я предпочитаю водяную могилу, — хриплым голосом выговорила Хлоя. — Просто не собираюсь доставлять тебе удовольствие убить меня собственноручно.

— По-моему, я могу себя поздравить. Бастьен на дне шахтного ствола. Там внизу полно воды, так что можешь утопиться, чтобы не умереть с голоду. Или можешь разбить себе голову, когда будешь падать, — очень милосердно, правда? Но я не думаю, что тебе сильно хочется там оказаться. Ты ведь не очень любишь темные замкнутые пространства? По-моему, ты предпочтешь умереть на поверхности, валяясь распластанной на спине.

Господи, нет. Бастьен знал, что предпочтет Хлоя. Она предпочтет нырнуть в шахтный ствол, чтобы оказаться подальше от Моники. Она думает, что он там, внизу, и предпочтет прыгнуть за ним, даже если это убьет ее.

Выбора не было, думала Хлоя. Бастьен мертв, сброшен, как мешок с мусором, на дно старой шахты. Она не могла вспомнить, куда вел именно этот вход, она знала только, что там круто и опасно. Но это не имело значения. Она не поверит, что Бастьен мертв, пока не увидит его, и, если ей придется умереть, она хочет умереть рядом с ним. Глупо, романтично, смешно. Он бы посмеялся над ней, если бы был жив. «Вернусь я при лунном свете, хотя бы разверзся ад». Вот только давно уже взошло солнце, день разгорался ярче и ярче, снег таял под ней, а вход в шахту зиял черным туннелем смерти.

Она рванула с места так быстро, что у Моники не было времени выхватить оружие. Хлоя пролетела открытый участок, готовая прыгнуть вниз головой, все, что угодно, только бы оказаться подальше от этой костлявой сумасшедшей суки и ее похотливых головорезов, когда вдруг тишину разорвал огонь пистолетных выстрелов, и она услышала стон, который не был ее собственным.

Пусть их. Она успела добежать до разобранного завала, когда на ее плечо опустилась тяжелая ладонь и развернула ее, так что она оказалась лицом к лицу с одним из наемников Моники. Дмитрий. Тот, что убил Бастьена.

Внутри нее что-то лопнуло. Она набросилась на него, пиная, кусаясь, царапаясь, визжа, и заколотила кулаками по его крупному, мускулистому телу. Он смахнул с себя ее руки, точно отмахнулся от мухи, и, обхватив ее толстыми ручищами, прижал к своему потному телу и лишил возможности двигаться.

А затем она осознала, что на площадке перед входом в шахту творится хаос. Там кричали и раздавались страшно знакомые звуки выстрелов. Второй наемник лежал на земле, во лбу у него была дырка от пули, глаза неподвижно смотрели в яркое голубое небо. Откуда-то поблизости — ей не было видно откуда — доносились звуки борьбы.

Она изогнулась и увидела Бастьена, лежащего на земле, истекающего кровью, и тощий силуэт Моники, которая стояла над ним, широко расставив ноги, и издевательски хохотала, задрав к небу бритую голову.

— Я рада, что ты еще не сдох, дорогой! — воскликнула она. — Я так хотела сама оказать тебе эту честь! — Огромный пистолет в ее руке годился для того, чтобы отстрелить ему голову, и Хлоя завизжала, не в силах остановить себя.

Моника повернулась на шум — и тем совершила маленькую ошибку, которой оказалось достаточно. Град пуль разорвал ее тело, так что оно задергалось в судорожном танце, а рука ее, стиснувшись, нажала на спуск.

Пуля ударила в снег, и раскоряченное тело Моники, рухнув на землю, забилось в конвульсиях. А потом она застыла неподвижно, распластавшись поперек лежащего Бастьена.

И вдруг, к ужасу Хлои, она пошевелилась, потом попыталась сесть, и Хлоя чуть было не закричала, но вовремя поняла, что это Бастьен сдвигает с себя ее окровавленное тело, и оно падает на землю.

Дмитрий отпустил ее, и она в панике повисла на его руке, уверенная, что он сейчас застрелит Бастьена, но он попросту стряхнул ее прочь.

— Мы закончили, мадам? — спросил он, обращаясь куда-то в пространство.

Женщина, которая появилась из зарослей, была так же элегантна, как всегда, ее серебристо-белые волосы были уложены в аккуратную прическу, макияж безупречен. На ней было черное платье от дорогого кутюрье, и вооруженные мужчины, сопровождавшие ее, были также одеты в черное. Этот цвет отлично скрывает кровь.

Хлоя рванула было к Бастьену, но мадам Ламбер, опередив ее, протянула ему свою изящную руку. Он поднялся, слегка морщась и даже не глядя в сторону Хлои.

— Я так понял, что Дмитрий — один из ваших? — спокойно спросил он.

— Один из наших, — подчеркнула мадам Ламбер. — Ты ведь тоже принадлежишь к нам. И Комитет способен тебя защитить. И нет необходимости метать такие заячьи петли. Мы ведь с тобой всегда хорошо срабатывались, разве нет? Как только Йенсен рассказал мне все, я в ту же минуту собрала команду и последовала за тобой. И чуть не опоздала, — сухо добавила она.

Улыбка Бастьена напоминала улыбку призрака.

— Комитет никогда не опаздывает, мадам Ламбер. И если бы об этом узнал Гарри Томасон, он позволил бы Хлое умереть. Он никогда не сделал бы для нее всего этого.

Он вымолвил ее имя, но так и не взглянул на нее. Хлое не оставалось ничего, как только стоять под утренним солнцем, вдыхая навязчиво лезущий в ноздри запах крови, разлитой повсюду, испятнавшей чистую землю.

— Гарри Томасон досрочно вышел в отставку. Его последние распоряжения были немного поспешными, и было решено оставить ему лишь совещательные полномочия.

— Могу ли я поинтересоваться, кто занял его место?

С таким же спокойствием он мог обсуждать цену на апельсины. Но «апельсины» означали гранаты, ведь так? На Хлою напал смех, но она боялась, что он прозвучит истерически, и не хотела делать ничего такого, что привлекло бы к ней внимание. Этого не следовало делать, когда он прилагал все усилия, чтобы ее игнорировать.

Улыбка мадам Ламбер была невозмутимой.

— А как ты думаешь кто? Мы нуждаемся в тебе, Бастьен. Мир нуждается в тебе. Ты не годишься ни для чего другого, а для наших целей ты подходишь хорошо, очень хорошо. Я не сомневаюсь, что ты справился бы с Моникой и без нашей помощи.

— Вы уверены? — В голосе его не было эмоций, и у Хлои подкосились ноги. Она испугалась, что упадет — боль в ее боку была так нестерпима, что она не знала, сколько еще ей удастся продержаться. Но если она упадет, он будет вынужден на нее посмотреть, а она этого не вынесет. Она должна позволить ему уйти, тем более что он явно хочет именно этого, и если для того, чтобы он мог игнорировать ее, ей придется стоять совершенно неподвижно — что ж, она простоит и еще двенадцать часов.

— Могу обещать тебе, Жан Марк, что ты будешь работать совершенно самостоятельно. Мне нужна твоя помощь. У тебя есть какие-либо причины, чтобы задержаться здесь?

Он так и не посмотрел на нее. Он был ранен, не сильно, но она видела кровь. Ее состояние было намного хуже, но она продолжала стоять, хотя, если бы Дмитрий ее не придерживал, у нее не было бы шансов.

— Никаких причин, — ответил Бастьен.

Мадам Ламбер кивнула.

— Тогда предлагаю убираться отсюда. Дмитрий приберется здесь и присоединится к нам позже. Твою рану нужно осмотреть.

— Вы собираетесь убить ее? — Он задал этот вопрос как будто случайно.

— Ну нет конечно же. Я же тебе сказала: время Томасона вышло. Не думаю, что она кому-нибудь проговорится обо всем — это подвергло бы твою жизнь опасности, а я знаю, какое влияние ты оказываешь на женщин. Тебе стоит лишь улыбнуться — и они будут защищать тебя ценой собственной жизни.

— Моника — типичный образец женщины, — пробормотал он.

— Если с мисс Андервуд возникнут проблемы, мы сможем разобраться с ними в свое время. Или ты хочешь обрубить все концы прямо сейчас? Тебе выбирать.

Он повернулся и наконец взглянул на Хлою. Она стояла совершенно неподвижно, решив ни за что не выдавать своей слабости. Стояла и смотрела в его лицо, в его глаза и не видела ничего. Только пустоту, которой, как она полагала, больше не будет.

Затем он пожал плечами.

— Не думаю, что с ней возникнут какие-либо проблемы, — наконец произнес он. — Как вы и сказали, мы всегда сможем разобраться с этим позже, если будет такая необходимость. И мы не должны упускать из виду то, какое мощное влияние я оказываю на женщин.

Мадам Ламбер кивнула, проигнорировав его сарказм.

— Вот Жан Марк, которого я знаю. Я боялась, что он уже не появится. Кризис среднего возраста прошел?

— Полностью. Я знаю, кто я и где мое место.

Довольная улыбка мадам Ламбер продемонстрировала, что она когда-то была очень красива. Даже она поддавалась влиянию, которое он оказывал на женщин. Возможно, она была первой в длинной цепи простодушных дур, которая оканчивалась глупенькой маленькой Хлоей Андервуд.

— Слава богу, — сказала мадам Ламбер, положила руку на его запястье и попыталась увлечь его за собой. — Вместе мы сможем сделать Комитет таким, каким он всегда должен был быть. Просто не могу выразить, сколько радости ты мне принес. И какую пользу ты еще принесешь, участвуя в нашей борьбе против терроризма.

На краю открытой площадки он остановился и вырвал руку из властной хватки мадам Ламбер.

— Боюсь, что не принесу, — холодно сказал он. — Мое место может занять Йенсен. Я утратил инстинкт убийцы.

— Вряд ли, судя по тому, что я сегодня наблюдала. — Мадам Ламбер приподняла бровь. — Мир нуждается в тебе, Жан Марк.

— К черту мир, — лаконично ответил Бастьен.

Над маленькой, залитой кровью площадкой повисло угрожающее молчание. Хлоя боялась пошевелиться, боялась даже дышать.

— Можешь отпустить ее, Дмитрий, — сказал Бастьен и пошел к Хлое, освещенный ярким солнцем. Снег растаял почти весь, стоял светлый день.

Дмитрий ослабил железную хватку, и Хлоя почувствовала, что ее колени подгибаются. Бастьен подхватил ее, и она испустила приглушенный крик. Он обнял ее со всей нежностью и повернул к себе ее покрытое синяками лицо. В его глазах вновь сиял свет, и он улыбнулся ей медленной ласковой улыбкой, которую она до того видела лишь однажды.

— Не надо так удивляться, Хлоя, — произнес он, касаясь пальцем ее разбитого рта, а затем прикладывая его к своим губам. — Я ведь говорил тебе, что не лгу.

— Не похоже, что ты собрался всего лишь взять короткий отпуск, Жан Марк. — Судя по голосу, мадам Ламбер признала поражение.

— Я увольняюсь, — ответил Бастьен, глядя в глаза Хлои, и весь мир растаял в небытии. — И меня зовут Себастьян.

Content

Энн Стюарт
Черный лед

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25