Беркли Энтони

Попрыгунья

Глава 1

Виселица

* 1 *

С трех перекладин виселицы грузно свисало три тела — одно женское и два мужских.

Лишь негромкое поскрипывание веревок нарушало ночную тишь. Газовый фонарь над треугольником из перекладин едва покачивался на слабом ветерке, заставляя три силуэта на полу медленно подпрыгивать вприсядку в жуткой пляске смерти, будто в кинематографической версии фарса-гиньоля теней, пущенной на малой скорости.

— Прелестно, — заметил Роджер Шерингэм.

— Очаровательно, правда же? — согласился хозяин дома.

— Значит, два попрыгунчика и одна попрыгунья.

— Попрыгунья?

— Стивенсон в "Катрионе" назвал их попрыгунчиками, помнишь? А женский род от "попрыгунчика", стало быть, попрыгунья.

— Видимо, так.

— Все-таки ты извращенец, Рональд, — задумчиво произнес Роджер, — я прав?

Рональд Стреттон рассмеялся.

— Просто я подумал, что на балу убийц и жертв виселица будет уместным, хоть и неожиданным сюрпризом. У меня, между прочим, столько времени ушло на то, чтобы набить этих троих соломой! Да еще два моих костюма, да платье вот откопал невесть где. Может, я и извращенец — но очень добросовестный.

— Получилось очень убедительно, — любезно улыбнулся Роджер.

— Правда? Знаешь, ни за что бы не хотел умереть такой смертью, такой постыдной — да нет, это еще легко сказано. И вообще, Роджер, по-моему, никакой убийца подобного не заслуживает. Ладно, пошли вниз, выпьем чего-нибудь.

И оба направились к двери, ведущей внутрь дома с плоской крыши, на которой и помещалась виселица. Дверь находилась внутри двускатного щипцового фронтона, маленького и острого, возвышавшегося над крышей. Параллельно ему возвышался другой треугольник фронтона, побольше, а почти в самом углу находилась коротенькая железная лестница, ведущая поверх черепицы фронтона как бы в никуда. Металл блеснул в лунном свете, и Роджер вскинул голову.

— А что там, наверху? Неужели еще одна плоская крыша?

— Да. Небольшая, между этими двумя параллельными фронтонами. В снег и непогоду от них были сплошные неприятности. И я подумал, лучше их соединить, а на плоской крыше получится неплохая смотровая площадка — отсюда отличный обзор. Правда, сам-то я туда наведываюсь от силы раз в год.

Роджер кивнул, и оба, миновав дверной проем, стали спускаться вниз. Оказавшись на верхней площадке старинной винтовой лестницы, они миновали распахнутую дверь, ведущую в громадный зал с могучими дубовыми стропилами и косыми скатами щипцового свода, где на сверкающем паркете отплясывала дюжина убийц и жертв обоего пола под звуки очень современной радиолы, и вошли в другое помещение, немногим меньшее, в которое безо всякой стены и двери переходил торец лестничной площадки.

Там горел свет, и стал виден живописный наряд собеседника Роджера черная бархатная куртка и бриджи до колен: вместе с братом они представляли принцев в Тауэре[1]. Сам же Роджер, предпочтя, как большинство присутствующих мужчин, обычный смокинг и черный галстук, назвался джентльменом Джорджем Джозефом Смитом, из Брайдса близ Бата, не знавшим, что прийти следовало в белом галстуке и во фраке.

Стреттон гостеприимным жестом указал на бутылки:

— Что угодно?

— Смотря что у вас есть, — осторожно ответил гость.

В результате Роджер запасся кружкой старого эля, а хозяин — бокалом виски с содовой, оба прислонились к мощной поперечной балке у широкого очага, и с удовольствием грея свои мужские стати, продолжили ни к чему не обязывающий шутейный разговор на тему внезапной смерти.

Рональда Стреттона Роджер близко не знал. Стреттон был в некотором роде дилетант — сравнительно молодой, довольно обеспеченный, он писал детективы только потому, что ему нравилось это занятие. Его сочинения были добротными, оригинальными и отличались жутковатым черным юмором. Идея сегодняшней вечеринки явилась логическим продолжением тех непринужденных игр со смертью, которые он вел на страницах своих книг. Гостей было приглашено человек двадцать — двадцать пять, не больше, и каждому надлежало представлять какого-нибудь знаменитого убийцу или его жертву. Идея не то чтобы очень оригинальная, чего не скажешь о декоративной виселице на крыше.

Номинально вечеринку устроили в честь Великого Сыщика, сиречь Роджера, приехавшего сюда вместе с полудюжиной других гостей на выходные; однако самому ему все больше казалось, что это только повод.

Впрочем, его это мало огорчало. Этот забавный Стреттон ему нравился, а вечеринка, от начала которой не прошло и часу, обещала получиться удачной. Взгляд Роджера, бесцельно бродя по комнате, наткнулся в очередной раз в дальнем ее углу на чудесной работы полированный диванный столик, уставленный графинами, рюмками и бокалами и выступающий в неблагородной, даже пошлой роли бара. Большинство гостей танцевало под звуки радио в соседнем зале, а у этого столика миссис Пирси[2] рассказывала доктору Криппену[3] историю своей жизни.

Взгляд Роджера уже не в первый раз задерживался на миссис Пирси. Женщина словно сама притягивала чужие взгляды: не силой своих чар, каковыми она и не располагала, ни таким вульгарным приемом, как стрельба глазками, но единственно собственной убежденностью в том, что какова бы она ни была, ее обязаны заметить. Роджера, давно коллекционирующего человеческие типы, она заинтересовала. К тому же он чувствовал: леди неспроста предпочла роль невзрачной, но несомненно впечатляющей миссис Пирси куда более эффектной костюмной роли Мэри Бленди. Мэри Бленди[4] тоже имелась, однако миссис Пирси вне всякого сомнения ее затмила.

Он повернулся к Стреттону.

— Вон та миссис Пирси… Кажется, я раньше ее не видел… Она твоя невестка, не так ли?

— Вот именно, — голос Стреттона, вдруг утратив обычные юмористические нотки, сделался сухим и скучным.

— Я так и подумал, — небрежно отозвался Роджер, удивляясь этой перемене. Было очевидно, что невестку Стреттон не слишком жалует, но вряд ли это одно может объяснить такую внезапную смену настроения. Впрочем, развивать тему вряд ли стоило.

Стреттон принялся расспрашивать его о делах, которые Роджеру приходилось расследовать. Тот отвечал, но без обычного воодушевления: одновременно он пытался уловить негромкую беседу в дальнем конце комнаты скорее даже не беседу, а монолог. Из-за громкой музыки, доносившейся из зала, расслышать слова было невозможно, но интонация казалась выразительной; она то взлетала, то падала, Роджеру даже чудилось, он может различить, как нотки тщетных благородных устремлений смешиваются с глубинной темой христианского смирения. Интересно, на какую тему можно так долго говорить? Какова бы она ни была, доктору Криппену она явно наскучила. Роджер продолжал беззастенчиво, но безуспешно вслушиваться.

Танец между тем кончился, и некоторые из танцующих устремились к барному столику. Крупный мужчина с приятным породистым лицом направился к Стреттону и Роджеру.

— Рональд, дорогой мой…

— Привет, Филип. Ну как, выполняешь свой долг?

— Вот и нет — твой. Я танцевал с твоей юной леди. Старик, она прелесть! — воскликнул Филип с очаровательной искренностью.

— Совершенно с тобой согласен, — усмехнулся Рональд. — Кстати, вы не знакомы с Шерингэмом? Шерингэм, это доктор Чалмерс.

— Очень приятно, — ответил доктор, искренне пожимая Роджеру руку. — Я слышал о вас.

— Правда? — улыбнулся Роджер. — Отлично. Это может повысить объем продаж.

— О, я вовсе не говорил, что собираюсь купить какую-нибудь из ваших книг. Но я их читал.

— Еще того лучше, — усмехнулся Роджер.

Доктор Чалмерс, потоптавшись несколько минут, направился к бару, чтобы принести выпить своей партнерше.

Роджер повернулся к Стреттону:

— Славный малый, а?

— Да, — согласился тот. — Его родители, и мои, и родители его жены практически выросли вместе, так что Чалмерсы, наверное, старейшие из моих друзей. Старший брат Филипа мой ровесник, а сам Филип больше дружен с моим братцем, чем со мной, но я его обожаю. Он такой, знаешь, настоящий, всегда говорит, что думает, и к тому же это единственный известный мне человек по имени Филип и при этом не фат. А это лучшее, что я могу сказать о мужчине.

— Пожалуй, — согласился Роджер. — Э, там, кажется, опять музыка? Пойду-ка и я исполнять свой долг. Представь меня кому-нибудь, с кем приятно потанцевать, а?

— Я представлю тебя моей девушке, — сказал Стреттон и осушил свой стакан.

— Странно, — заметил Роджер. — Я всегда считал, что ты женат.

— Я и был. Потом разошлись. А теперь я намерен снова жениться. С моей бывшей ты наверняка встречался. Славный человечек! Она сегодня тоже тут, с женихом. Мы с ней лучшие друзья.

— Весьма разумно, — одобрил Роджер. — Если я когда-нибудь женюсь, а потом разведусь, то не сомневаюсь, что буду за это так признателен своей жене, что она станет для меня навеки лучшим другом.

Оба направились в зал.

Роджер с интересом отметил, что теперь миссис Пирси стоит прямо перед ними уже с каким-то другим мужчиной. Очевидно, доктор Криппен сумел-таки от нее оторваться.

— Послушай, Рональд… — негромко и сдержанно окликнули их сзади. Обернувшись, оба увидели доктора Криппена, в неком отчаянии припавшего к объемистому бокалу виски с содовой. Больше у столика никого не было.

— Привет, Осберт! — отозвался Стреттон.

— Послушай… — доктор Криппен бочком подбирался к ним с вороватым видом человека, не вполне уверенного в законности собственных намерений. Послушай…

— Да?

— Послушай, — повторил доктор Криппен с конфиденциальной и немного виноватой ухмылкой. — Твоя невестка, она что, совсем ненормальная?

— Совсем, — ровным голосом отвечал Стреттон. — Пошли, Шерингэм.

* 2 *

Девушка Рональда Стреттона оказалась очаровательной дамой его возраста, с белокурыми волосами, прелестной улыбкой, двумя детьми и фамилией Лефрой. Одета она была по моде семнадцатого века, в белом шелковом платье с кринолином и вышивкой, великолепно оттеняющим нежный цвет ее лица.

— Вы были замужем? — между прочем поинтересовался Роджер, ведя ее в танце.

— Была и есть, — неожиданно отвечала ему партнерша. — Во всяком случае, мне так кажется.

Роджер смущенно кашлянул.

— Я некоторым образом думал, что вы помолвлены с Рональдом, — растерянно пролепетал он.

— О да, разумеется, — улыбнулась миссис Лефрой.

Роджер смирился.

— Это условная помолвка, — объяснила миссис Лефрой, — а не полная и безоговорочная.

— Вижу, тут собралась очень современная компания, — мягко заметил Роджер, отчаянно стараясь увернуться от другой пары, которая, казалось, сама не ведает куда движется. Когда они благополучно разминулись, Роджер увидел, что женская ее половина представлена миссис Пирси, вещающей партнеру что-то настолько серьезное, что тот, весь обратившись в слух, уже не мог вести ее в танце.

— Современная? — откликнулась миссис Лефрой. — Неужели? Это только мы со Стреттонами современные — если понимать под современностью не только готовность признать свой брак ошибкой, с чем согласны почти все супружеские пары, но и исправить эту ошибку, на что пока решаются немногие.

— А вы готовы попытаться снова?

— О да. Одна ошибка еще ничего не доказывает. И вообще, первый брак не в счет, правда? Когда человек только-только учится семейной жизни, у него в какой-то момент закрадывается некоторое недовольство супругом. А коль скоро оно уже закралось в душу — все, счастью конец. Зато человек уже выучился жить семейным домом, он уже созрел для нового супружества. В конце концов, когда ты на этом деле уже все зубы съел, зачем тебе и дальше валять дурака до скончания жизни? — она рассмеялась.

Роджер тоже.

— Но зубы-то меняются. Неужели для того, чтобы их съесть на следующем дураке?

— О нет, у меня зубы уже постоянные. Я серьезно говорю, мистер Шерингэм. В тридцать четыре человек уже не тот, что в двадцать четыре, так почему же его должен устраивать тот, кто подходил десять лет назад? Оба супруга меняются, развиваются, причем каждый в свою сторону. По-моему, когда твое развитие завершилось, партнера следует менять, за исключением тех редких случаев, когда развитие обоих шло в одном направлении.

— Поверьте, вам незачем оправдываться из-за этого развода, — пробормотал Роджер.

Миссис Лефрой опять рассмеялась.

— Я и не думала. Просто для меня эта тема крайне важна. По-моему, наши законы о разводах нелогичны. Женитьба не должна быть такой легкой, а развод — таким трудным; все должно быть наоборот. Надо, чтобы парочка просто пришла к судье и сказала: "На сегодня мы прожили вместе два года и мы совершенно уверены, что прекрасно подходим друг другу. Мы привели свидетелей, чтобы они подтвердили, что мы страшно любим друг друга и практически не ссоримся, что у нас одинаковые вкусы и что мы оба совершенно здоровы. Мы уверены, что вполне отдаем себе во всем этом отчет. Пожалуйста, дайте нам разрешение вступить в брак!" И вот тогда они получают статус условно женатых. И если в течение шести месяцев поверенным не удастся доказать, что они не подходят друг другу, или не любят друг дружку, или что им лучше разойтись, то их статус сменяется на безусловный. По-моему, неплохая идея, как вам кажется?

— На сегодняшний день это самая лучшая идея о браке из всех, какие мне приходилось слышать от других, — со всей убежденностью признался Роджер, Правда, у меня есть и несколько собственных.

— Да уж, знаю. Ваша идея — что лучше всего вообще не вступать в брак. Что ж, в этом что-то есть. По крайней мере, мой будущий деверь с вами безусловно в этом согласится.

— Вы о брате Рональда?

— Да. Разве вы его не знаете? Вон, высокий симпатичный молодой блондин, он танцует с той дамой с пышными рукавами, миссис Мейбрик.

— Нет, я его не знаю. А почему он должен согласиться со мной?

— О! — смутилась миссис Лефрой. — Зря я об этом заговорила. В конце концов, мало ли что скажет Рональд.

— Это что, секрет? — наседал Роджер, не скрывая любопытства.

— Ну, пожалуй, да — в известном смысле. Во всяком случае, мне лучше было бы помолчать. Но не думаю, — с улыбкой добавила миссис Лефрой, — чтобы этот секрет продержался особенно долго. Присмотритесь к ней и сами все поймете.

— Обязательно, — пообещал Роджер. — А кстати, вы не скажете мне, кого вы изображаете?

— Неужели не догадались? Я думала, вы криминалист! — и миссис Лефрой не без кокетства потупилась на свои пышные белые юбки.

— Да, но не костюмер!

— Ну хорошо. Я — маркиза де Бренвильер[5]. Неужели вы не заметили мышьяковую зелень на моем ожерелье? Я думала, это довольно тонко придумано, — взяв свою сумочку и белые бархатные перчатки с крышки рояля, она окинула взглядом комнату.

— Чувствуется, что Рональд вас уже заразил, — сокрушенно заметил Роджер.

И огорчился, когда Рональд, легок на помине, явился за своей девушкой. Миссис Лефрой показалась ему женщиной мыслящей, а такие женщины нынче редкость.

* 3 *

Роджер, естественно, направился к бару.

Его предчувствие, что вечеринка получится, находило подтверждение. Ему нравилось, что тут были и бывшая, и будущая миссис Стреттон, и обе любезно улыбались без малейшего смущения. Так и следует жить в просвещенную эпоху.

Возле одного из столиков стоял доктор Чалмерс вместе с еще одним местным врачом, плотным детиной, когда-то игравшим в британской сборной по регби; на шее у детины был повязан красно-белый платок, на лоб сдвинута черная маска, а руки обрызганы чем-то красным. Оба доктора, как водится у врачей, обсуждали какие-то неаппетитные потроха одного бедняги, их общего пациента, кои собеседник Чалмерса доктор Митчелл был нынче днем приглашен извлечь. Рядом, хмурясь, стояла худощавая брюнетка — Роджер узнал в ней ту самую миссис Мейбрик с пышными рукавами, что танцевала с Дэвидом Стреттоном.

— А, Шерингэм, — окликнул его доктор Чалмерс, — боюсь, мы опять углубились в медицину.

— Вы ни о чем другом и не говорите! — кисло поддела брюнетка.

— Мистер Шерингэм — моя жена, — дружелюбнейшим тоном представил доктор Чалмерс. — А это Фрэнк Митчелл, другое наше медицинское светило.

Роджер изобразил необычайную радость от встречи с миссис Чалмерс и доктором Митчеллом.

— Ну а вы, — обратился он к последнему, изучающе разглядывая платок и маску, — кого представляете? Мне казалось, я всю эту публику знаю как облупленную, но вас что-то не могу опознать. Что ли, вы двое — Браун и Кеннеди?

— Нет, я Джек Потрошитель, — с гордостью заявил доктор Митчелл и продемонстрировал запятнанные красным ладони. — Это кровь!

— Какая гадость! — скривилась миссис Чалмерс-Мейбрик.

— Вполне с вами согласен, — вежливо ответил Роджер. — Ваши методы мне ближе. Вы использовали мышь як, верно? Либо наоборот, никогда не использовали его — есть и такая точка зрения.

— Если и использовала, то сожалею об этом, — усмехнулась миссис Чалмерс. — Надо было оставить капельку, на всякий случай.

Заинтригованный Роджер ответил любезной улыбкой. Но она сползла с его губ — он заметил, как оба врача многозначительно посмотрели друг на друга: точного значения этого взгляда он не понял, но уж очень было похоже на обоюдное предупреждение. Как бы то ни было, оба доктора тут же заговорили в один голос.

— Надеюсь, ты не знаешь, сколько именно… — извини, Фрэнк.

— К вопросу о мышьяке, хотелось бы знать… — прости, Фил.

Странно, подумал Роджер. Что за чертовщина творится у этого столика? И чтобы заполнить неловкую паузу, сказал:

— А вы меня, как всегда, поражаете, Чалмерс. Почему вы не в костюме, как все?

— Фил не любит наряжаться, — сокрушенно заметила миссис Чалмерс.

Доктор Чалмерс, наделенный, как выяснилось, редкостным даром пропускать мимо ушей колкости и сетования жены, ответил со всей сердечностью:

— А я — неразоблаченный убийца. Это не просто комплимент — я знаком с вашей теорией, что таких на белом свете множество.

Роджер рассмеялся.

— Боюсь, это не совсем честно.

— И вообще, — встряла миссис Чалмерс. — Фил не способен никого убить, даже защищая собственную жизнь, — причем сказала это тяжело, с горечью, как люди говорят о наболевшем.

— Хорошо, в таком случае я — неразоблаченный врач-убийца, — абсолютно невозмутимо проговорил доктор Чалмерс. — Уж их-то вокруг полно. Правильно я говорю, Фрэнк?

— Да уж, это точно, — добродушно признал доктор Митчелл. — Э, там, кажется, музыка затихла? А я, пожалуй… — он осушил свой бокал и устремился в зал.

— Он всего четыре месяца как женат, — со знанием дела объяснила миссис Чалмерс.

— Ага, — ответил Роджер. Все трое улыбнулись, и Роджер про себя удивился: что тут такого забавного, что чело век всего четыре месяца как женат? Ему, видимо, этого не понять, но стало быть, это так. Значит, что в браке все если не трагедия, то обязательно комедия. Причем зависит это лишь от того, откуда на него смотреть — изнутри или снаружи.

— Боже милостивый, Шерингэм, — воскликнул доктор Чалмерс, — вы еще ничего не выпили! Рональд мне этого не простит. Что вам предложить?

— Спасибо, — отвечал тот. — Я вообще-то пью пиво.

И с предвкушением, возникающим на лице всякого, ради кого ближний откупоривает бутылку, он следил за манипуляциями доктора — и не мог не отметить неловкости, с какой доктор Чалмерс наливает пиво в кружку. Вместо того чтобы, как водится, держать бутылку и кружку на уровне груди, он опустил их гораздо ниже, а наполнив кружку, бывшую у него в правой руке, он отставил ее на столик и вынужден был приподнять рукой левый локоть, чтобы перенести бутылку через бортик столешницы. Ему, очевидно, было тяжело, и Роджер позволил себе обратить на это внимание.

— Спасибо, — сказал он, принимая кружку. — Что, рука побаливает?

— Да. Военные дела, знаете ли.

— У Филипа прострелено левое плечо, — раздраженным тоном сообщила его супруга.

— Неужели? Наверное, это большое неудобство. Оперировать, наверное, не получается?

— Да ну, — весело отмахнулся доктор Чалмерс. — На самом деле оно меня и не беспокоит. Я могу водить машину, управлять яхтой, да и самолетом, когда случается, и оперирую, конечно. Видите ли, не работает только плечо. Я не могу шевелить локтем, но зато кисть слушается локтя, а могло быть куда хуже. — Он говорил совершенно естественно, без той напускной скромности, с какой мужчины обычно рассказывают о своих боевых ранениях.

— Та еще удача, — искренне произнес Роджер. — Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Миссис Чалмерс, не желаете ли выпить?

— Не теперь, благодарю вас. Лично я не намерена превращаться в позорище.

— Уверен, что вы этого не сделаете, — отвечал несколько ошарашенный Роджер. Столь язвительное замечание, несомненно, адресовано ему, но непонятно, почему миссис Чалмерс позволила это себе, да еще в такой грубой форме.

— Я и не собираюсь этого делать, — сурово проговорила миссис Чалмерс, пристально глядя в его сторону.

Но в следующий момент Роджер заметил, что смотрит она вовсе не на него, а поверх его правого плеча. Он оглянулся. Из зала вышло несколько человек, и среди них — невестка Рональда Стреттона в костюме миссис Пирси. Именно на нее миссис Чалмерс и смотрела во все глаза. Миссис Пирси стояла возле бара в обществе моложавою высокого мужчины — Роджер его никогда прежде не встречал, — и тот, очевидно, предлагал ей что-нибудь выпить.

— Благодарю. Виски с содовой, если можно, — громко и несколько нарочито отвечала она. — И побольше. Я хочу сегодня напиться пьяной. Собственно говоря, это единственная стоящая вещь в жизни, не правда ли?

На этот раз и Роджер принял участие в обмене многозначительными взглядами между доктором и миссис Чалмерс. И допив свое пиво, он извинился перед Чалмерсами и отправился на поиски Рональда Стреттона.

С этой женщиной обязательно надо потолковать, сказал он себе, хоть с трезвой, хоть с пьяной.

* 4 *

Рональд оказался в зале. Он возился с приемником. Музыка, под которую танцевала публика, транслировало немецкое радио "Кёнигзвустерхаузер", и Рональд, сочтя ее чересчур тягомотной, решил поискать чего-нибудь французского.

Против этого возражали трое — единственно в силу странного, но присущего многим людям предубеждения против того, чтобы владелец приемника крутил его ручки. Одна из возражавших была уже знакомая Роджеру сестра Рональда, Силия Стреттон, высокая девушка в живописном наряде восемнадцатого века, представлявшая Мэри Бленди; двое других были соответственно Криппен и миниатюрная женщина в костюме мальчика — вполне узнаваемая мисс Ле-Нев[6].

В приемнике резко вскрикнуло сопрано и тут же оборвалось, но критики настройщика были начеку.

— Оставь ее, ну Рональд, — взмолилась мисс Стреттон.

— Было ведь так хорошо, — поддержала мисс Ле-Нев.

— Занятная штучка, — веско изрек доктор Криппен, видимо с тем подтекстом, что люди, имеющие радиоприемник, увы, не в состоянии с ним расстаться дольше чем на пару секунд.

— Да ну, — отозвался Рональд, продолжая вертеть ручку настройки.

И взрыв джаза вознаградил его за труды.

— Вот! — произнес он с гордостью. — Это ведь гораздо лучше!

— Совсем даже не лучше, — заспорила сестра.

— Даже хуже! — вынесла свой приговор мисс Ле-Нев.

— Никуда не годится! — поддержал ее доктор Криппен. — Какая это станция?

— "Кёнигзвустерхаузер" — как ни в чем не бывало ответил Рональд и, подмигнув Роджеру, поспешно отошел от приемника.

Но прежде чем Роджер успел к нему присоединиться, Силия Стреттон отвлекла его своим вопросом. Знаком ли он с мистером и миссис Уильямсон? Роджеру пришлось признать, что нет, таковые ему не известны. Оказалось, что это — настоящая фамилия доктора Криппена и мисс Ле-Нев. Роджер любезно выразил свое восхищение их нарядом.

— Осберту надо было только надеть очки в золотой оправе, — с готовностью объяснила миссис Уильямсон. — Он ведь вылитый Криппен, правда же, мистер Шерингэм?

— Тебе, наверное, страшновато быть с ним рядом, Лилиан, — заметила Силия Стреттон.

— Так что же удивляться, что я убежала от него из кабинета сюда, где побольше места? Если бы там на него накатило, мне было бы просто некуда бежать!

— Ты же сама прекрасно знаешь, Лилиан, — возразил ее муж, — что ты и только ты заставила меня нарядиться Криппеном, чтобы самой быть мисс Ле-Нев. Лилиан не упускает случая пощеголять в брюках, — благодушно объяснил Уильямсон собравшимся.

— А если мне хочется походить в брюках? — фыркнула миссис Уильямсон.

— Надеюсь, вы их зашпилили сзади английской булавкой, — брякнул Роджер.

И тут же пожалел об этом — все недоуменно уставились на него. Пришлось объяснять.

— Настоящей мисс Ле-Нев брюки были широки, и она зашпиливала их сзади английской булавкой. Капитан лайнера как раз и обратил на это внимание.

— Во всяком случае, Лилиан ее брюки отнюдь не широки, — захохотал ее муж. — Хоть там и там есть на что обратить внимание, а, Лилиан? Я прав?

— Я люблю брюки в обтяжку, — заявила та и снова фыркнула.

Роджер, которого эти подробности не очень занимали, решил сменить тему.

— Я еще не знаком с вашей невесткой, мисс Стреттон, — небрежно, светским тоном заметил он. — Вы меня не представите?

— С женой Дэвида? Да, разумеется. Где она?

— Минуту назад была возле бара.

— Она сумасшедшая, — с дружеским участием предупредил мистер Уильямсон.

— Да ну тебя, Осберт, — укоризненно заметила ею жена и покосилась на Силию Стреттон.

— О, меня не стоит стесняться, — добродушно ответила та.

Упускать такой момент было нельзя.

— Сумасшедшая? Правда? — мгновенно среагировал Роджер. — Знаете, мне сумасшедшие нравятся. А скажите, мисс Стреттон, какие именно формы принимает сумасшествие вашей невестки?

— Да я не знаю, — небрежно ответила Силия Стреттон. — Просто сумасшедшая, и все — Осберту виднее, — за внешней легковесностью Роджер расслышал нечто иное: словно бы она с готовностью ухватилась за предложенную версию о сумасшествии своей невестки, дабы скрыть нечто худшее.

— Она желает беседовать о своей душе, — с мрачностью в голосе сообщил Осберт Уильямсон.

— Осберт душами не интересуется, — объяснила мисс Уильямсон. — Он и без своей собственной прекрасно бы обошелся.

— Душа ее меня не интересует, — уточнил мистер Уильямсон. — Но за ней самой, Силия, лично я бы на вашем месте приглядывал. При мне она хлестала виски бокал за бокалом, говоря, что намерена надраться, потому что это единственное стоящее дело, или что-то в этом роде.

— Господи, — вздохнула мисс Стреттон. — Неужели уже до этого дошло? Раз так, пойду ее проведаю.

— А почему она хочет надраться? — вдогонку спросил ее мистер Уильямсон.

— Думает, что это очень оригинально. Мистер Шерингэм, если хотите с ней познакомиться, пойдемте со мной.

И Роджер с готовностью пошел.

Глава 2

Невоспитанная дама

* 1 *

Так уж было заведено у Рональда Стреттона с давних времен — устраивать у себя на вечеринках шарады. Объяснял он это просто: поскольку сам любит шарады, а вечеринки — его, то почему бы в них не сыграть. К несчастью для Роджера, в этот самый момент хозяина дома как раз посетила мысль о шарадах, и прежде чем его успели представить, Силию Стреттон уже мобилизовали на поиски кресел для отгадывающей стороны. Тем временем всех гостей поделили на две команды, и поскольку миссис Дэвид Стреттон и Роджер оказались по разную сторону баррикад, знакомство снова было отложено. Роджер, впрочем, не без удовольствия отметил, что муж дамы играет в его команде.

Зная Рональда Стреттона уже несколько лет, с Дэвидом Роджер никогда прежде не встречался. Как это нередко бывает, братья были совершенно не похожи друг на друга: Рональд невысок ростом, в Дэвиде — все шесть футов; Рональд коренаст, Дэвид — сухопар; Рональд темноволос, Дэвид белокур; у Рональда курносый нос, у Дэвида орлиный; Рональд полон задора и склонен порой к несколько ребяческим забавам, а у Дэвида вид усталый и разочарованный, а его остроумие — а он явно остроумен — отдает цинизмом; иными словами, Рональд выглядел младшим братом, а Дэвид старшим, притом что на самом деле все обстояло наоборот.

Силия Стреттон, избранная капитаном команды, отнеслась к своим обязанностям со всей серьезностью. Им выпало начинать, и, выгнав все свое стадо из зала, она жестко потребовала с Роджера подходящего для шарады двусложного слова. Роджер в тот же миг ощутил полнейшую пустоту в голове и только и мог, что в бессильной тоске поглядывать в сторону бара. Там возле столика Дэвид Стреттон уже предлагал свое слово и представлял всю передающую оное драму в трех действиях, и этот экспромт произвел на Роджера сильное впечатление.

— Ваш брат сегодня в ударе, — небрежно сообщил Роджер Силии, вместе с которой спустился в спальню, чтобы помочь отыскать в комоде какой-нибудь реквизит для жителей Ниневии — для сцены перед поглощением Ионы китом.

— О, в таких делах на Дэвида можно положиться, — ответила мисс Стреттон.

— Правда? Интересно, может, он и сочиняет понемножку?

— Дэвид? Было дело, пока не женился. Пописывал для "Панча" и для еженедельников. Нам даже казалось, что он делал большие успехи. Даже книгу начал, очень многообещающе…

— А почему не закончил?

Силия Стреттон наклонилась еще ниже над ящиком комода.

— Да женился он, и все, — сказала она, и снова Роджер почувствовал, что нет, не все: что-то таилось глубинное за этим внешним равнодушием.

Он с любопытством посмотрел на девушку, но муссировать тему не стал. Однако в двух вещах он был теперь уверен: что женитьба Дэвида Стреттона неким образом испортила ему возможную карьеру и что Силии Стреттон это далеко не так безразлично, как кажется.

Вот тоже загадка, подумал он.

Пользуясь всеобщей безалаберной суматохой, Роджер сумел рассмотреть Дэвида Стреттона как следует. На первый взгляд он казался веселым, когда, смеясь, пытался убедить хорошенькую толстушку, которую все называли Марго, сыграть кита; но при более внимательном рассмотрении можно было заметить под напускным весельем огромную усталость. Вернее сказать, он выглядел не усталым, и даже не смертельно усталым, а попросту больным; однако Роджер знал, что его работу — а работал он управляющим имением брата изнурительной никак не назовешь. Тогда почему же Дэвид Стреттон выглядит так, словно последний раз спал месяц назад?

Тут Роджер одернул себя — не делает ли он из мухи слона?

Шарады тем временем шли своим веселым чередом, и Роджер не заметил, как увлекся ими до полного отупения. В их в команде были Уильямсоны, доктор Митчелл со своей хорошенькой женой — муж выражал ей столь явную и беззаветную преданность, о какой мечтала бы любая женщина. Роджер почувствовал, что от созерцания этой счастливой пары и сам впадает в сентиментальность.

Джин Митчелл была в наряде Маделейн Смит[7] — в пышной юбке и капоре — и выглядела настолько очаровательно, что вполне заслуживала всех оказываемых ей знаков внимания.

И лишь когда, отыграв свое, их команда расселась в креслах, рядком расставленных в зале, ожидая выхода соперников, чтобы в свою очередь высмеять их усилия, подспудная драма впервые явила себя.

Роджер был не у дел.

Слева от него уселась Силия Стреттон, а рядом с ней доктор Митчелл с женой; справа — толстушка Марго, оказавшаяся бывшей женой Рональда Стреттона, которую Дэвид Стреттон собственной особой отгородил от жениха крупного и какого-то бессловесного молодого человека. Роджер догадался, что он и есть Майк Армстронг. И в следующую же секунду Силия Стреттон завела очень тихий и серьезный разговор с доктором Митчеллом, в то время как Марго — бывшая миссис Стреттон — затеяла аналогичную беседу с Дэвидом. Роджер с трудом сдерживал зевоту — команда соперников могла бы и поторопиться.

Волей-неволей он слышал обрывки обоих разговоров.

— Но вы уверены, что виновата именно Ина? — встревоженно спросила Силия Стреттон.

— Абсолютно, — угрюмо отвечал доктор Митчелл. — Я сразу, как только Джин мне сказала, подошел к миссис Фэйрбразер, и она говорит, Ина сама ей сказала. Под большим секретом, разумеется. По секрету! Я, конечно, объяснил миссис Фэйрбразер, что это безобразная ложь, и думаю, мне удалось пресечь ее распространение в этом направлении — но сколько других… — доктор Митчелл перешел на шепот.

Ина, уныло заключил Роджер, — это миссис Дэвид Стреттон. И справа услышал голос Дэвида Стреттона, необдуманно-громкий.

— Говорю тебе, Марго, я этого долго не вынесу. Я и так уже дошел до ручки.

— Это ужас, Дэвид, ужас и позор, — тепло утешала его бывшая невестка. Ты знаешь мое мнение о ней. Рональд сказал, я поставила его в дурацкое положение, но что я могла поделать? После того случая в Ивз я поклялась, ее ноги в моем доме никогда больше не будет — и сдержала слово.

— Я знаю, — мрачно подтвердил Дэвид Стреттон. — Правда, было неловко, и мне и Рональду, но я не могу тебя винить. В конце концов — я и ей так сказал, — будь ты по-настоящему злопамятна, ты могла бы пойти куда на большее, чем просто не пустить ее на порог.

— То же самое я сказала и Рональду.

Роджер отодвинул свое кресло.

— Было бы в этом правды хотя бы на ломаный грош! — неожиданно свирепо прошипел доктор Митчелл. — Но это наглое вранье…

— Знаю. Ну вот находит на нее такое.

— По-моему, — прозвенел негромкий, чистый голосок Джин Митчелл, — это просто ерунда. Всем же ясно, что это сплошной обман. Чего я не пойму, так это зачем ей самой все это нужно.

— Любимая, это тяжелый случай. С ней все понятно. Но в самом деле, Силия, с этим нужно что-то делать. Она опасна для общества.

— Да, но что?

— Я и сам пока не знаю, — доктор Митчелл сложил руки на груди, а его славное лицо приняло прямо-таки устрашающее выражение. — Но уверяю тебя, она еще пожалеет, что начала эти игры с Джин. Это уже слишком!

Роджер вынул из кармана блокнот и принялся записывать имена. От стольких незнакомых персонажей и их запутанных взаимоотношений голова шла кругом.

Соперники все не появлялись. Об их наличии свидетельствовали лишь приглушенное хихиканье да спорадические взрывы хохота, доносившиеся из-за двери.

— А почему ты не уйдешь от нее, Дэвид?

— Из-за денег, само собой. Будь мне по карману жить отдельно, я бы это сделал немедленно.

— А что, Рональд совсем не может помочь?

— Нет, — сухо отрезал Дэвид Стреттон.

— Вот черт, — Марго Стреттон устремила взгляд прямо перед собой, — словно отчаянно напрягая мозг в поисках решения.

Силия Стреттон повернулась к Роджеру.

— Совсем забыла вас спросить, мистер Шерингэм. У вас в комнате нашлось все, что нужно?

— Да, благодарю вас, — любезно ответил Роджер. — Все в порядке.

* 2 *

Список гостей (и хозяев) в блокноте Роджера принял следующий вид:

Рональд Стреттон — Принц из Тауэра

Дэвид Стреттон — то же

Ина (миссис Дэвид) Стреттон — миссис Пирси

Силия Стреттон — Мэри Бленди

Марго (бывшая миссис Рональд) Стреттон — ?

Майк Армстронг — ?

Доктор Чалмерс — Неопознанный убийца

Миссис Чалмерс — миссис Мейбрик

Доктор Митчем — Джек Потрошитель

Миссис Митчелл — Маделейн Смит

Мистер Уильямсон — Криппен

Миссис Уильямсон — мисс Ле-Нев

Миссис Лефрой — маркиза де Бренвильер

Колин Николсон — Палмер[8]

По мнению Роджера, в него вошли все ближайшие друзья и родственники Рональда Стреттона, составляющие некую общую группу. Было еще десятка полтора гостей, все больше соседей, но они держались своим кругом, и Стреттон даже не пытался перетасовать обе группы между собой. Разве что врачи, явно местные жители, естественным образом создавали соединительное звено между обеими компаниями. Роджер знал от Стреттона, что местные разъедутся пораньше, а домашние продолжат веселье.

Последних оставалось меньше десятка. Уильямсоны, живущие в Лондоне, остались на ночь, как и Колин Николсон, заместитель главного редактора еженедельника, для которого Стреттон много чего писал и которого Роджер знал уже несколько лет, причем с наилучшей стороны. Осталась и миссис Лефрой, а Силия Стреттон, сменив брата, взяла теперь на себя роль хозяйки. Самого Роджера тоже пригласили остаться на ночь.

Когда с шарадами наконец покончили, Роджер вновь попытался установить контакт с Иной Стреттон, и вновь потерпел фиаско. Рональд лично бросил сестру на очередное задание — снова наладить танцы в зале. Растерянно оглядевшись, Роджер заметил, что Агата Лефрой одиноко сидит на диванчике в дальнем конце комнаты, и подошел к ней.

— Не возражаете, если мы пойдем потанцуем? До войны я считался неплохим танцором, но боюсь, теперь былой прыти уже нет.

— Понимаю, — улыбнулась миссис Лефрой. — Давайте на этом и остановимся. Мне больше хочется поболтать, чем потанцевать. Только вот о чем?

— Об Ине Стреттон, — не моргнув глазом, ответил Роджер.

И совсем не удивился, когда собеседница среагировала на это имя точно также, как остальные. Улыбка по-прежнему играла на ее губах, она не вздрогнула, не побледнела, но Роджер уловил ту же самую настороженность за ее вполне в общем-то бодрым ответом:

— Она вас интересует?

— Да. Определенно. А я до сих пор не могу с ней пересечься. Расскажите мне про нее.

— Не знаю — есть ли тут о чем рассказывать? И как именно?

— Как угодно. Я не стану расспрашивать о ее браке, поскольку вы говорили, что это секрет. Просто объясните, отчего вы все ее боитесь.

— Боимся? — с негодованием повторила миссис Лефрой. — Я лично ее ни капли не боюсь.

— Нет, боитесь, — спокойно возразил Роджер. — Но почему — или мне лучше расспросить Рональда?

— Нет, не надо Рональда, — поспешно проговорила миссис Лефрой и добавила, несколько непоследовательно: — Все равно он ничего вам не скажет.

— И вы тоже? — спросил Роджер полушутливо, полувсерьез.

— Вам не кажется, мистер Шерингэм, что вы чересчур любопытны?

— До неприличия. Но ничего не могу с этим поделать. Понимаете, я учуял тайну, а оставить ее нераскрытой — это выше моих сил.

— О, — глухо проговорила миссис Лефрой, — с Иной как раз никакой тайны нет.

— И все-таки, — наседал Роджер, — тут довольно многие ее просто ненавидят.

— В это легко поверить, — улыбнулась миссис Лефрой. — Она в самом деле довольно опасна.

— Но чем такая совершенно неприметная особа может быть опасной? — Роджер указал глазами на упомянутую даму. — А ведь при всем том за последние полчаса вы уже второй человек, от кого я слышу это слово в ее адрес. Полагаю, мне не следует спрашивать у вас, чем она в настоящее время досаждает доктору Митчеллу, и все-таки мне бы очень хотелось это знать.

— О, это я вам расскажу. Она распространяет смехотворную ложь о его жене.

— Зачем?

Миссис Лефрой пожала плечами:

— По-моему, ей это просто нравится.

— Что именно ей нравится? Просто лгать ради удовольствия или портить жизнь совершенно безобидному человеку?

— Думаю, ни то ни другое. По-моему, для нее это возможность ощутить собственную значимость. Это у нее идея фикс. Она должна все время находиться в центре внимания и поражать публику. Филип Чалмерс — знаете, это старинный друг Рональда, — говорит, что она явно выраженная клиническая эгоцентричка. Уверена, такое определение ей очень подходит.

— Уильямсон предложил другое. Он попросту назвал ее ненормальной.

Миссис Лефрой рассмеялась.

— В некотором смысле так оно и есть. Так вы хотели узнать только это?

— Не только. Что у вас с ней за конфликт? Впрочем, можете не рассказывать, если не хотите.

— Вы очень добры, но отчего бы и не рассказать, особенно если это вас так занимает? Просто я ей не доверяю — вот и все.

— Не доверяете?

— Рональд несколько опрометчиво сказал, что мы помолвлены, — объяснила миссис Лефрой. — Конечно тут ничего такого, дело чисто семейное или по крайней мере считается таковым, но, как я вам уже говорила, я еще не получила официального развода. Так вот, сегодня днем Дэвид предупредил Рональда, что Ина намекает, что может, если захочет, устроить нам неприятности с королевским адвокатом[9].

Роджер свистнул.

— А с какой стати ей этого хотеть?

Миссис Лефрой несколько смутилась.

— О, у нее на все, наверное, какие-то свои причины.

— Причины устраивать неприятности?

— Причины, по которым ей не хотелось бы, чтобы Рональд снова женился.

— О! Понимаю.

Чтобы догадаться хотя бы о некоторых из этих причин, Роджеру особой проницательности не требовалось. У Рональда с Марго детей нет. У Дэвида с Иной — мальчик, крестник Рональда — Роджер это знал. Имея вкус к бизнесу, равно как и к сочинению детективов, свое состояние Рональд сделал сам, а не получил в наследство. И если бы все шло как раньше, то очень возможно, он сделал бы крестника своим наследником, попутно назначив и Дэвиду пожизненное содержание. А если он женится снова, вполне может появиться другой наследник. Так что очевидно — новый брак Рональда вовсе не в интересах Ины Стреттон.

— Да, это я понимаю, — повторил Роджер. — Чем не сюжет для какого-нибудь из Рональдовых детективчиков, а?

По улыбке миссис Лефрой он понял, что догадка его верна.

— Рональд и сам так говорит. Он посмеивается надо всем этим, — добавила она, — но все может оказаться очень серьезно. Неразборчивая в средствах женщина может сделать так, что такой же неразборчивый мужчина всерьез напугается.

— Да, вы совершенно правы. Так она, значит, неразборчива?

— Я бы сказала, в высшей степени, — решительно заявила миссис Лефрой.

Ненадолго наступила молчание.

Потом Роджер спросил — с некоторым недоумением:

— Я, конечно, в этом мало что понимаю, но неужели королевского адвоката волнует, что, получив развод, вы намерены выйти за Рональда? Я знаю, что в этих инстанциях вообще-то склонны волноваться по пустякам, но это я бы назвал какой-то сверхвпечатлителыюстью!

Миссис Лефрой посмотрела на мысок своей нарядной туфельки.

— Если он начнет делать специальные запросы, кто знает, что еще ему стукнет в голову? — загадочно заметила она.

— И козни, как червь в бутоне цветка, сосущие нежный сок, как сказал бы мой приятель, лорд Питер Уймси, — с пониманием кивнул Роджер. — Хотите, я ее удавлю — ради вас?

— Я молю небо, чтобы это сделал хоть кто-нибудь, — произнесла миссис Лефрой с внезапной горечью. — И не я одна.

Роджер разглядывал свои ногти. Будь я миссис Ина Стреттон, подумал он, я бы поостерегся.

* 3 *

В конце концов знакомство все-таки состоялось, причем легко и непринужденно.

— О, Ина, — сказал Рональд Стреттон, — Вы ведь не знакомы с Роджером Шерингэмом, нет? Мистер Шерингэм — моя невестка.

Ина Стреттон устремила на Роджера огромные глаза, исполненные апостольского восхищения, мировой скорби, скромной гордости и прочих вещей, какими положено исполниться глазам молодой женщины возвышенных идеалов при виде преуспевающего писателя. Роджер заметил, что все эти подобающие чувства были отыграны совершенно автоматически.

— Очень приятно, — ответил он безо всякой скорби вообще.

Ина Стреттон, молодая женщина лет двадцати семи, была довольно высокого роста, складная, с хорошей, спортивной фигурой и темными, почти черными волосами, прямая челка закрывала и без того довольно низкий лоб. И руки и ступни казались чуть великоватыми. Лицо нельзя было назвать ни уродливым, ни красивым. Это лицо бесноватой, подумал Роджер, — многообещающий взгляд огромных серых глаз на корню подрезала жесткая линия тонкогубого рта. Когда она улыбалась, уголки ее рта странным образом опускались вниз, вместо того чтобы подниматься. Глаза окружала сетка бесчисленных морщинок, и две глубокие складки спускались от носа к губам. Да еще цвет лица болезненно-желтый.

На вид, подумал Роджер, личность малопривлекательная. Странно, что Дэвид Стреттон на ней женился. Надо полагать, тогда она выглядела получше. Ведь невроз ставит свою печать на лице довольно быстро.

— Потанцуем? — предложил Роджер.

— Я бы лучше выпила. У меня уже, наверное, с полчаса во рту и капли не было, — она говорила медленно, Голосом глубоким, не лишенным приятности, в котором слышалась явственная тоска. И ухитрилась подать это как-то так, словно для такой утонченной натуры не иметь и капли спиртного во рту целых полчаса — вещь и вправду ни с чем не сообразная.

Роджер проводил ее к бару и спросил, что она предпочитает.

— Мне бы виски. И не надо разбавлять.

Роджер протянул ей виски с небольшим количеством содовой, она пригубила.

— Надо долить виски. Я его люблю в чистом виде, понимаете?

Дает дамочка, подумал Роджер. И с чего она вообразила, что это так оригинально — любить виски в чистом виде, да еще в таких количествах?

Но протянул ей требуемый напиток.

— Благодарю. Так лучше. Я хочу сегодня напиться пьяной.

— Правда? — равнодушно спросил Роджер.

— Да, мне нечасто этого хочется, но сегодня — да. Знаете, иногда напиться — это единственная стоящая вещь в жизни. У вас никогда не бывает такой потребности?

— Только дома, — отрезал Роджер с неожиданной чопорностью, отметив, что этот набор реплик он сегодня уже слышал в изложении других гостей — почти что слово в слово. Очевидно, миссис Стреттон весьма гордится своим пристрастием к горячительному.

— О, — отвечала она с легкой укоризной, — напиваться у себя дома не имеет смысла!

Иными словами, понял Роджер, она не скрывает, что работает на публику. Эксгибиционистка, именно так: начинающая эксгибиционистка.

Вслух же он сказал:

— Кстати, разрешите выразить восхищение вашим костюмом, миссис Стреттон. Он просто превосходен. В точности как у миссис Пирси в музее мадам Тюссо. Я ее сразу узнал. И какая смелость — прийти в платье поденщицы, в такой шляпке и так далее — это при таком количестве конкуренток!

— Конкуренток? О, это вы о Силии и миссис Лефрой? Но видите ли, мое амплуа — характерная актриса. Костюмные роли меня не интересуют. Костюмную роль сыграет кто угодно, правда?

— Неужели?

— Я думаю, да. Правда, лучшая моя роль на самом деле была костюмная. Вы не видели "Милашку Нелл из Олд-Друри"? Нет? Это просто чудо что за роль, но, конечно, она еще и характерная — там мало было уметь носить наряды.

— Не знал, что вы играли в театре.

— О да, — миссис Стреттон испустила трагический вздох. — Играла я недолго.

— До замужества, надо полагать?

— Нет, после. Но училась еще до. Мне так и не удалось, — трагическим голосом призналась миссис Стреттон, — реализоваться в браке.

— А на сцене удалось?

— Какое-то время удавалось. Но это меня тоже не удовлетворяло. Однако в конце концов я нашла себя. Догадываетесь в чем? Думаю, вы должны догадаться, мистер Шерингэм.

— Я теряюсь.

— О, а я-то думала, вы сразу поймете! Ведь женщины в ваших книгах такие настоящие. Как же — в воспитании ребенка! На самом деле это единственно возможный способ самореализации, мистер Шерингэм, — проговорила миссис Стреттон с пафосом.

— Значит, я так и остался нереализованным, — съязвил Роджер.

Миссис Стреттон снисходительно улыбнулась:

— Я о женщине, разумеется. У мужчин есть тысячи способов реализоваться, не так ли?

— Безусловно, — согласился Роджер. Интересно, что она подразумевает под этим зануднейшим словом — если она вообще что-то подразумевает. Как бы то ни было, сам он не испытывал ни малейшего побуждения реализоваться ни единым способом из предложенной тысячи.

— Ваши книги, например, — подсказала миссис Стреттон.

— Да-да, конечно. Тут я реализовался по полной. Вам налить еще?

— Такую возможность грех упускать, — ответила миссис Стреттон с несколько тяжеловесной игривостью.

Наливая ей виски, Роджер угрюмо размышлял о целеустремленности, с которой миссис Стреттон сумела за три минуты так повернуть разговор, чтобы затронуть два, очевидно, важнейших достижения своей жизни — что она играла в театре и что у нее есть ребенок. Кроме того, было ясно, что, на ее взгляд, именно эти два момента ее биографии безусловно повышают статус Ины Стреттон в общем мнении.

По мнению же Роджера честь Ине Стреттон делало то, что, несмотря на поглощенное ею за вечер количество виски, она не выказывала никаких признаков приближения единственной стоящей вещи.

— Благодарю, — произнесла она, беря из его рук вновь наполненный бокал. Пойдемте на крышу, а? Мне тут душно, в этой толпе. Я хочу смотреть на звезды. Вы не против?

— Я с удовольствием на них посмотрю.

И прихватив свои бокалы, они вышли на узкую винтовую лестницу, ведущую на плоскую крышу. Там, в середине, три соломенных чучела по-прежнему покачивались в своих петлях. Миссис Стреттон снисходительно улыбнулась:

— Рональд иногда просто большой ребенок, вам не кажется, мистер Шерингэм?

— О, это великое дело — суметь кое в чем остаться ребенком, — парировал Роджер.

— О да, конечно же! Я сама иной раз впадаю в такое ребячество, когда на меня находит.

Край крыши ограждал крепкий парапет. Оба облокотились на него и уставились вниз, в темноту, окутавшую задний двор и кухни; миссис Стреттон, видимо, забыла, что собиралась смотреть на звезды.

Апрельская ночь была тепла и нежна.

— Господи, — вздохнула миссис Стреттон, — какая же я, наверное, дура!

Роджер замешкался, выбирая между любезным "Ну что вы!", грубоватым "Почему?" и не слишком тактичным, но поощрительным "Да?"

— Этой ночью меня поневоле тянет заглянуть в себя, — продолжила его собеседница, не дожидаясь, пока он определится с выбором.

— Правда? — спросил он без энтузиазма.

— Да. А вам часто хочется заглянуть в себя, мистер Шерингэм?

— Бывает. Но я стараюсь не потакать этому желанию.

— Это чудовищно, — сказала миссис Стреттон с мрачным удовлетворением.

— Я вам верю.

Наступила пауза, позволяющая в полной мере представить всю чудовищность того, что углядела в себе миссис Стреттон.

— Поневоле задаешься вопросом — к чему жить?

— Ужасный вопрос! — отвечал Роджер, с трудом удерживаясь в рамках избранной линии поведения.

— Я родила ребенка, я смею думать, что имела успех на сцене, у меня есть муж и свой дом — но к чему это все?

— Н-да! — печально подхватил Роджер.

Миссис Стреттон чуть пододвинулась к нему, так что их локти соприкоснулись.

— Порой мне кажется, — произнесла она голосом, исполненным глубочайшей скорби, — что лучше со всем этим покончить.

Роджер, вместо того чтобы отвечать, что-де многие наверняка разделяют эти чувства, просто заметил тихим, как того требовала ситуация, голосом:

— Да ну что вы!

— Нет, это правда. Если бы знать легкий способ…

— Н-да, — Роджер заметил, что начинает повторяться.

— Вам не кажется, что это трусость?

— Что вы, что вы, миссис Стреттон. Не надо так говорить. Вы же на самом деле так не думаете.

— Нет, думаю! Уверяю вас, мистер Шерингэм, по ночам я часами лежу без сна и думаю, что самый простой выход — это открыть газ в плите.

— Выход из чего?

— Из жизни! — воскликнула миссис Стреттон с надрывом.

— В общем-то, это, разумеется, выход. Тут не поспоришь.

— Вам не противно, что я вам об этом рассказываю, нет?

— Ничуть. Наоборот, для меня это большая честь.

Миссис Стреттон пододвинулась еще на дюйм.

— Я так мечтала о встрече с вами, весь этот вечер. Я думала, эти дурацкие шарады никогда не кончатся. Я знала, что смогу вам все открыть, а в эту ночь меня так тянет разобраться в себе. Такое облегчение — выговориться!

— Конечно, — искренне заверил ее Роджер.

— Вы верите, что есть душа?

Началось, подумал Роджер и повторил отрешенным голосом:

— Душа… — словно примериваясь, стоит в нее верить или нет.

— А я верю, что есть. У некоторых. Но не у всех, — ее голос пресекся.

В ходе беседы Роджер ощутил, что рассуждая о душе, дамочка явно не забывает о теле. Она тесно прижалась к нему, положив ладонь на его руку, вся — словно приглашение к вальсу.

Странно, подумал Роджер и отодвинулся.

Миссис Стреттон тут же продолжила преследование.

Обычно необходимости преследовать Роджера не возникало. Если дама ему нравилась и сама была не прочь, то он времени даром не терял. Но миссис Стреттон ему не нравилась. Более того, она была ему определенно неприятна. В этот момент он менее всего был расположен к флирту с этой особой. И решил, что беседу пора сворачивать. Ему больше не хотелось слушать ни о душе миссис Стреттон, ни о ее наличии либо отсутствии, ни о ее уникальных способностях к самоанализу, ни о ее осознанном стремлении к самоуничтожению. Что же касается этого последнего, тут у него не было никаких обнадеживающих новостей для тех, кто ждет от нее такой жертвы. Общеизвестно, что тот, кто любит болтать о самоубийстве, никогда на него не пойдет, а те, кто на это решается, никогда не станут об этом трезвонить заранее. Невероятно, чтобы миссис Стреттон когда-нибудь осчастливила родственников своего мужа хорошей новостью, связанной с газовой плитой.

А кроме всего прочего, от беседы с дамочкой Роджера одолела смертная скука. Ничего занимательного в ней не оказалось; куча дешевого позерства и самолюбования — типичная эгоцентричка, как доктор Чалмерс и говорил. Каждая дальнейшая минута, потраченная на нее, будет пустой тратой времени, поскольку даже как типаж она казалась преувеличением, шаржем, которым никогда бы не воспользовался ни один писатель, дорожащий достоверностью.

Дождавшись конца фразы, Роджер неожиданно спросил, что это — не музыка ли играет?

Миссис Стреттон машинально согласилась, что да, вероятно, музыка.

— Пора спускаться, — решительно произнес Роджер и устремился к двери.

У входа в зал он отвязался от своей дамы и направился к бару — выпить было необходимо. Там, за непринужденной беседой, он обнаружил Уильямсона и Колина Николсона, который прицепил бумажное жабо к нарядному жилету и изображал в таком виде Уильяма Палмера. Роджер неплохо знал Николсона, дюжего молодого шотландца, в котором футбольный форвард перевешивал заместителя главного редактора, а заядлый рыбак — их обоих, вместе взятых.

— А, Шерингэм, что, сходил проветриться?

— Здорово, Колин, что ты там, пиво пьешь? Там для ценя кружечки не найдется?

— Еще бы! Пиво, кстати, отменное. Да тут и все — первый сорт. Вы ведь знакомы с Уильямсоном, правда? Ты видел, какой у него роскошный наряд? Ну вылитый Криппен, честное слово.

Уильямсон одарил Роджера чуть виноватой, задумчивой усмешкой.

— Вы долго гуляли по крыше, а, Шерингэм?

— Да мне показалось — вечность, — откровенно признал Роджер.

— Она говорила вам, что этой ночью ее поневоле тянет заглянуть в себя?

— Говорила.

— А говорила, что порой ей кажется, что лучше бы покончить со всем этим, если бы только знать легкий способ?

— Было дело.

— И несла ахинею насчет своей чудовищной души?

— Именно что несла ахинею.

— Она сошла с ума, — торжественно изрек Уильямсон. — А теперь очередь за вами.

— Да в чем дело, старик? Эй, слушай, Рональд, спроси этих двоих, что означает вся эта чертовщина?

Рональд Стреттон шествовал к ним. Лицо его украшала широченная ухмылка.

— Эй, Шерингэм, — радостно спросил он, — что ты сделал с моей бедной невесткой? Право, ты меня удивляешь!

— Да ты о чем?

— Она только что сказала мне, что ты заманил ее на крышу и там пытался к ней грубо приставать Полагаю, не сумела выдумать ничего лучшего, чтобы объяснить, почему вы так скоро вернулись. Она призналась мне, что ты — самый отвратительный мужчина из всех, кого она знает.

— Какого черта! — вспылил взбешенный Роджер.

Глава 3

Убить кое-кого

* 1 *

— Рональд, пойдем станцуем "апаш"! Ну пойдем, Рональд, пожалуйста! Дэвид, Рональд не хочет танцевать со мной "апаш"!

— Неужели, дорогая? Ну ничего, не огорчайся.

— Как это не огорчаться? Я хочу станцевать "апаш"! Рональд, ну ты и свинья!

Все сделали вид, что не замечают Ину Стреттон, стоящую в центре зала.

Время приближалось к часу ночи. Местный контингент, за исключением обоих врачей, отбыл с час тому назад. Вечеринка была в разгаре.

— Ну, Рональд, если ты не желаешь станцевать со мной "апаш", тогда я залезу на стропило! Дэвид, подтолкни меня.

Через всю бальную комнату тянулся мощный дубовый брус — часть конструкции, на которую опирались балки, несущие крышу. Вообще-то это было амплуа Рональда — легко подпрыгнуть, когда ему приходила такая фантазия, и, взлетев на стропило, дразнить оттуда мужскую часть приглашенных — а ну, кому еще не слабо? На сей раз невестка его опередила.

— Что, похлопаем нашей скромнице-гимнастке? — процедил Роджер, наклонясь к Марго Стреттон.

— Нет уж. Ина в очередной раз выделывается. Не обращайте на нее внимания, мистер Шерингэм!

Майк Армстронг молчал.

— Если ее нарочно не замечать, то может показаться подозрительно.

— Понятия не имею, зачем Рональд ее позвал. Я бы — ни за что. Сколько раз я ее тут видела, столько она устраивала спектакли. Понимаю, он хотел видеть Дэвида, и пришлось приглашать и ее. Бедняга Дэвид!

— Он так терпелив!

— Я бы сказала, даже слишком. В том-то и беда. Филип Чалмерс говорит, что Ине надо было выйти за настоящего мужика, который лупил бы ее почем зря. Это единственный способ держать ее в рамках. А Дэвид для нее слишком воспитанный.

Майк Армстронг молчал.

— Вряд ли стоит спрашивать, как вы к ней относитесь, — улыбнулся Роджер.

Краешком глаза он следил, как дама, о которой шла речь, неэстетично корячилась на стропиле. Все, кто был помещении, сбившись в кучки, о чем-то оживленно болтали, старательно ее не замечая. Лишь многострадальный супруг стоял рядом, готовый поймать ее, если она вдруг оступится.

Марго Стреттон рассмеялась:

— Я не могу ее видеть. Слава богу, мы с ней не разговариваем — это так экономит время!

Майк Армстронг молчал.

— Наверное, вам пришлось нелегко — неловко все-таки отказать от дома своей невестке?

— Она не моя невестка, а Рональда. И ничего неловкого тут нет. Вообще она сама виновата. Однажды, когда мы с ней были в нормальных отношениях, она подложила мне большую свинью. Таких вещей не прощают.

Майк Армстронг нарушил молчание.

— А что она сделала? — сипло спросил он.

— О, это такая вещь, что я даже тебе не могу сказать, Майк, — весело прощебетала Марго, и Роджер подумал, что, видимо, так оно и есть.

Майк Армстронг наконец обратил угрюмый взор в сторону карабкающегося на стропило жалкого существа, посмевшего подложить свинью его Прекрасной Даме.

Последние корчи — и существо забралось-таки на стропило.

— Смотрите все! — завопило оно.

Оглянулся только Рональд — с другого конца комнаты.

— Очень оригинально, Ина, — сказал он равнодушным голосом. — Интересно, как ты теперь спустишься.

Кто-то поставил пластинку на граммофон, и танцы начались снова. Когда Марго и Майк Армстронг отчалили, Роджер побрел к Колину Николсону, тоже, как и он, не особенному любителю танцев.

— Что, Колин, может, примем вызов леди и залезем на стропило?

— Ха! — Николсон издал шотландский клич, на сей раз выражающий отвращение. — Грустное зрелище: женщина выставляет себя на посмешище. Лучше скажи, Шерингэм, что твоя криминология?

— А-а! — отозвался Роджер, и оба принялись живо обсуждать последнее дело об убийстве. В число достоинств Колина входил глубокий интерес к криминалистике, он знал до тонкостей все нашумевшие убийства последних ста лет как минимум и нередко снабжал Роджера подробностями позабытых преступлений, чем здорово выручал его в работе.

Но долго поговорить им не дали — миссис Стреттон снова принялась за свое.

— Рональд, я настаиваю, чтобы ты станцевал со мной "апаш". Мне безумно хочется. Ну Рональд, ну станцуй со мной "апаш"!

— Я не твой муж, Ина. Попроси Дэвида.

— О, Дэвид просто не в состоянии танцевать "апаш"! Ну пойдем станцуем, Рональд, а не то я просто обезумею, а тебе это не понравится!

Роджер и Николсон переглянулись.

— Это очень навязчивая дама, — беззлобно заметил Николсон.

— Что это с ней?

— Приступ демонстративности, — объяснил Николсон. — В обычном танце не выделишься. А ей постоянно хочется быть в центре внимания. Ты заметил, что с мужем она танцевать не хочет?

— Но почему?

— Он слишком мягок для нее. Он не сможет швырнуть ее как следует. А Рональд смог бы. Кроме того, Рональд не желает с ней танцевать, а ей уже этого достаточно.

— У меня бы давно терпение лопнуло. Гляди, гляди, Рональд, кажется, согласился!

Роджер не ошибся. Было похоже, что Рональд прекрасно знает, чего от него хотят, и решил выдать искомое в полной мере.

— Ладно, Ина. Так и быть, я станцую с тобой "апаш".

И схватив невестку, он раскрутил ее за руку изо всей силы и швырнул прочь. Она отлетела на другой конец комнаты, приземлилась на четвереньки и, вскочив, стрелой помчалась обратно. Минуты три Рональд швырял ее туда-сюда, в обход других танцующих, не желавших уступить паркет этой паре. На взгляд Роджера и Николсона, Ине Стреттон приходилось несладко, но, судя по неистовому крику, поднятому ею, когда Рональд перестал наконец ее увечить, странный танец, видимо, доставлял ей необычайное удовольствие.

— И это мать славного малыша, — с отвращением проговорил Николсон.

Роджер, единственный из гостей наблюдавший за происходящим с подлинным интересом, осторожно кивнул:

— Это очень характерно и, более того, символично.

— Что же это символизирует?

— То, что случилось с этой молодой женщиной, — и то, что с ней еще может случиться.

* 2 *

— Так-так, — сказал доктор Чалмерс. — Кажется, пора по домам?

— Ты вечно собираешься домой, когда я только-только развеселюсь, упрекнула его жена.

— Завтра у меня рабочий день, дорогая. А сейчас уже почти полвторого.

— Ну погоди еще чуточку, — взмолилась миссис Чалмерс. — Фрэнк и Джин ведь еще не уходят, правда, Фрэнк?

— Что, побудем еще, милая? — спросил жену доктор Митчелл.

— Да, хорошо бы. Тут так замечательно!

— Ты уверена, что не устала? — обеспокоенно спросил доктор Митчелл.

— Ни капельки.

— Раз так, мы еще немножко тут побудем, Люси.

— Слушай, Филип. Фрэнк и Джин еще не уходят, а Фрэнку завтра тоже на работу. Давай и мы чуточку задержимся. Знаешь, ведь вечеринки у Рональда обычно часов до четырех.

— Извини, дорогая, — отозвался доктор Чалмерс со всей сердечностью. Может быть, Фрэнк и в состоянии не спать всю ночь, а я так не могу. Давай беги одевайся и будь умницей.

Роджер обернулся в изумлении. Из того немногого, что было ему известно о браке, он знал, что подобная твердость среди мужей — редкость. Лучше бы Ина Стреттон вышла за доктора Чалмерса. Он бы уж точно держал ее в рамках.

Рональд взлетел по лестнице им навстречу.

— Фил, тебя к телефону!

— Ура! — беззастенчиво обрадовалась миссис Чалмерс и вовсе прекратила дальнейшее вялое движение вниз по ступенькам. — Хорошо бы его вызвали к больному, да на подольше!

— Гнусная женщина! — засмеялся доктор Чалмерс, ничуть не обидевшись, и пошел вниз.

Оказалось, его и в самом деле вызывают к больному.

— Я вернусь через часок, — сказал доктор Чалмерс.

— Вот и хорошо, — сказала миссис Чалмерс.

И вечеринка продолжалась своим чередом.

Небольшая группа собралась в уголке зала за приятной беседой: миссис Лефрой, Рональд и Дэвид Стреттоны, Роджер и Николсон, и тут к ним приблизилась Ина Стреттон.

— Дэвид, тут такая скука. Пошли домой.

А надо сказать, что Дэвид Стреттон жил в домике меньше чем в пяти сотнях ярдов от въездных ворот усадьбы Рональда.

— Глупости, Ина. Тебе пока еще рано идти домой, — сказал Рональд. — Не порть нам вечер.

— Я ничего не могу поделать — мне все опротивело.

— Сядь, дорогая, и не надо грубить своему доброму деверю, — попросил Дэвид.

— Не сяду; и совсем он не добрый — не хотел станцевать со мной "апаш", пока я его не заставила. Ладно, Дэвид. Пошли.

— А если мне не хочется уходить?

— А мне хочется. Ладно, дай мне ключ, если не пойдешь. Говорят же тебе, мне тут надоело.

Роджер, которому было страшно неловко слышать этот обмен репликами, стало любопытно, что при этом чувствуют остальные. Он перехватил взгляд миссис Лефрой, — исподтишка они обменялись печальной улыбкой.

А Дэвид Стреттон будто не замечал приоткрывшейся вдруг перспективы. Вместо того чтобы с благодарностью протянуть жене ключ, он продолжал уговаривать ее остаться.

— Не будь ослом, Дэвид, — заявил Рональд. — отдай ей ключ, и пусть идет, если хочет.

— Хочу, — настаивала Ина.

— Хорошо, если хочешь — держи.

Ина взяла ключ и принялась им жонглировать на ладони.

— Да нет, я, пожалуй, никуда не пойду. Давайте лучше придумаем что-нибудь забавное.

— Ина! — закричал Рональд.

— Что?

— Спокойной ночи.

— Но я не ухожу!

— Уходишь. Ты хотела уходить — так и уходи. К тому же тут такая скука.

— Просто я устала от танцев. Но если мы придумаем что-нибудь забавное, мне не будет скучно.

— Видишь ли, ничего забавного мы придумывать не собираемся, так что можешь идти. Для меня невыносим вид гостя, которому скучно в моем доме. Спокойной ночи.

Ина плюхнулась в свободное кресло с торжествующим хохотом.

— Все, она добилась нашего внимания и снова счастлива, — шепнул Роджер миссис Лефрой.

Рональд тоже был счастлив — появился шанс избавиться от Ины.

— Спокойной ночи, Ина, — повторил он.

— Нет-нет. Я не ухожу. Я передумала. Женщина, знаете ли, может и передумать — это ее право.

— Это меня не касается. Ты сказала что уходишь — значит, уйдешь, Рональд демонстративно поплевал на руки. — А ну-ка, Дэвид, хватай ее за голову, а я — за ноги.

— Рональд в роли настоящего мужика, — шепнул Роджер миссис Лефрой. Внимание!

— Они шутят!

— Не совсем. Рональд делает вид, что шутит, но на самом деле он здорово рассердился — и меня это не удивляет. Как насчет ставок, что он ее выпроводит?

— Сто к одному, наверное, — без особой надежды в голосе ответила миссис Лефрой.

Весело смеясь, троица начала бой. Рональд ухватил невестку за ноги, Дэвид за плечи. Выглядело это как безобидная игра. Во всяком случае, Ина явно наслаждалась ею, изображая отчаянную борьбу и сопротивление.

Братья несли ее, брыкающуюся и взвизгивающую от смеха, через весь зал. Вдруг, уже в дверях, Ина сама резко изменила ход событий. Прицелившись, она злобно лягнула Рональда, потом стала лупить кулаками по лицу мужа, выкрикивая:

— Оставьте меня, свиньи! Сволочи, отпустите меня!

Ее отпустили, и она шлепнулась на паркет.

С трудом поднявшись на ноги, она выбежала из зала, хлопнув дверью с такой силой, что дом заходил ходуном.

— Так-так-так, — сказал Роджер миссис Лефрой.

* 3 *

Дэвид Стреттон с сомнением глядел на захлопнувшуюся дверь.

— Да пусть идет, — сказал Рональд.

Наконец Дэвид, пожав плечами, вернулся к остальным.

— Дамы и господа, прошу прощения, — обратился он к присутствующим, и его всегда бледное лицо залила краска.

Дамы и господа принялись наперебой выказывать ему заботу и ласку, отчего очень скоро атмосфера сделалась совершенно ненатуральной, и все почувствовали неловкость. Роджер, вероятно, заслужил общую признательность, когда, встав, заметил, что надо выпить и что он это сделает, и уведя Дэвида Стреттона к бару, налил ему побольше виски и поменьше содовой и повел решительный разговор о подвигах крикетной команды Манчестера в Австралии прошлой зимой — тема, которой, к некоторому его удивлению, Стреттон проявил прямо-таки страстный интерес.

Тем временем вечеринка, избавленная от тягостного присутствия Ины Стреттон, продолжилась с новой силой танцы возобновились, а те, кому не хотелось танцевать сбившись в кучки, с академическим рвением затеяли диспуты на свои излюбленные темы, вполне уместные в два часа ночи, так что в зале наконец воцарилась гармония.

В четверть третьего Дэвид Стреттон подошел к брату и Роджеру, стоявшим у бара, и объявил, что ему, пожалуй, пора сматывать удочки.

— Погоди, Дэвид, не уходи. А то все остальные решат, что и им пора уходить, как только увидят, что ты сматываешься.

— Да нет, все-таки я лучше пойду.

— Если ты беспокоишься насчет Ины, то лучше ей побыть одной, пусть заснет — иначе все это, как обычно, выльется тебе на голову.

— И все-таки, — проговорил Дэвид с печальной улыбкой, — я лучше пойду.

— Ну ладно, как хочешь. Тогда удачи тебе!

— Спасибо. Мне она, наверное, не помешает. Спокойной ночи, Шерингэм.

После его ухода Рональд вздохнул.

— Боюсь, бедняге предстоят не самые веселые минуты.

— Но он же ничего не сделал.

— О, какая разница! Он всегда в роли козла отпущения, когда этой маньячке кажется, что она недополучила всеобщего восхищения. Дэвид славный парень, а она устроила ему совершенно собачью жизнь. Слава тебе господи, теперь я холостяк!

— Но это весьма недолговечное состояние!

— Даже слишком! — хохотнул Рональд.

— Боюсь, женатому человеку никогда уже не стать холостяком, сочувственно произнес Роджер. — Вы с братом из тех, кто непременно женится, правда?

— Да, похоже, — Рональд отхлебнул виски с содовой. — Но Дэвида жаль. Первый брак не должен превращаться в обузу.

Роджер, успевший за этот вечер наслушаться кое-чего на эту тему, уже понимал, какой линии держаться.

— Человек развивается, — тактично заметил он.

— Разумеется. Но тут нужно еще и знание противоположного пола. Опытный мужчина раскусил бы Ину еще до помолвки, тем избегнув погибели, а Дэвид был зеленым юнцом. А теперь, когда он…

— Раскусил ее?

— Нет, встретил девушку, которая прекрасно ему подошла бы. Да, вот попал парень в переплет.

— А нельзя развестись по-хорошему?

— Нет. Ина никогда не даст согласия. Она поймана птичку и своими руками ни за что теперь не выпустит ее из клетки. Поэтому Дэвид даже и речи с ней об этом не заводит. Узнай она, что у него кто-то есть, она его попросту изведет. Не знаешь, зачем я тебе все это рассказываю, а, Шерингэм?

— Затем, что пить надо пиво, а не виски, — наставительно произнес Шерингэм.

— По-видимому, ты прав. Как бы то ни было, прошу прощения за то, что обрушил на тебя все эти семейные дрязги. Вряд ли они тебе интересны.

— Напротив, мне интересны всякие человеческие взаимоотношения, особенно клубки противоречий. Но мне в самом деле ужасно жаль твоего брата. Неужели ничем нельзя помочь?

— Ничем. Разве что убить кое-кого, — сумрачно проговорил Рональд.

— Такой способ, — сказал Роджер, — мне всегда представлялся слишком радикальными. Ладно, по крайней мере, тебе выпала большая удача, Рональд.

— Спасибо, — произнес, посветлев, Рональд. — Господи, Шерингэм, я сам своими руками добился этой удачи. Агата — это на самом деле… — в его монологе уже послышалась слеза. Лучше бы он пил пиво!

— Да, пожалуй, — поспешно проговорил Роджер. — Слушай, может пойдем обратно в зал?

Глава 4

Кое-кто убит

* 1 *

Доктор Филип Чалмерс завел машину на площадку у гаража, служившую прежде загоном при конюшне. Вода в радиаторе почти вся выкипела, и он решил долить ее прямо сейчас, чтобы потом не заставлять Люси ждать. Для этого ему пришлось проехать не спрямляя большой полукруг гравийной дорожки перед домом, в лунном свете отчетливо виднелись припаркованные там три машины, свидетельствующие, что вечеринка продолжается! Не надо было утруждать себя сложными логическими построениями, чтобы понять, что одна из машин принадлежит Митчеллам, другая — Дэвиду Стреттону, а на третьей Марго Стреттон и Майк Армстронг приехали из Лондона, куда и собирались вернуться этой же ночью. Стало быть, за те сорок пять минут, что его не было, состав участников вечеринки не изменился.

Доктора Чалмерса это не очень радовало, так как означало, что разбить компанию придется именно ему. Люси тоже рассердится: визит оказался короче, чем он предполагал, три четверти часа вместо часа, как он ей пообещал. Но ничего не поделаешь. Доктор Чалмерс устал и намеревался завалиться спать как можно скорее, вне зависимости от вечеринки и мнения Люси. Ночь напролет без сна — это уже не для него. Он по-доброму завидовал Рональду — тот хоть и старше его на три года, но в ночные часы, кажется, бодр словно днем.

Заливая радиатор, он услышал, что в одной из машин заурчал мотор, и секундой позже увидел, как свет ее задних фар мелькнул на подъездной аллее и исчез в темноте. Доктор почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, они с Люси уйдут не первыми. Минуту спустя, проходя мимо оставшихся машин по пути в дом, доктор Чалмерс полюбопытствовал, которая из машин уехала. Оказалось, Дэвида. Бедняга Дэвид! Доктор Чалмерс вздохнул. Эта окаянная Ина опять испортила всем вечер. Доктор в тысячный раз предался сладкой мечте как-нибудь подделать документы и упечь ее в сумасшедший дом. Но, увы, наяву это неосуществимо.

Парадный вход еще не был закрыт на засов, и доктор Чалмерс вошел.

Поднимаясь по лестнице, он слышал доносящиеся из зала звуки граммофона. Значит, танцы еще не кончились. Он уже проходил последний поворот лестницы, когда в дверях зала мелькнула чья-то спина — доктору показалось, что Рональда. Но дружеского оклика Чалмерса обладатель спины, очевидно, не расслышал, потому что в следующий миг дверь за ним захлопнулась. Наконец голова док тора Чалмерса поравнялась с порогом другой комнаты, где был бар, но в ней доктор никого не увидел. Все равно, еще один, последний глоточек после поездки по холоду не повредит. Он шагнул в комнату и тут вспомнил, что забыл трубку — он спохватился, что ее нет, еще на обратном пути от больного. Смертельно захотелось курить — ничего, выпивка подождет. Почему-то подумалось, что трубку он забыл в зимнем саду, где сидел с Марго.

Доктор Чалмерс направился на крышу. Малейший шорох его шагов по лестничному ковру заглушал рев большого граммофона, но доктору Чалмерсу это было как-то ни к чему.

В зимнем саду, по-видимому, никого не было, судя потому, что лампы не горели. Доктор Чалмерс включил их и огляделся в поисках трубки. И обнаружил — нет, не трубку, а Ину Стреттон. Она возлежала в плетеном кресле и, морщась, глядела на него.

— А-а, привет, Ина, — произнес он теплым, задушевным голосом, которым привык здороваться со всеми людьми вне зависимости от того, любил он их или ненавидел. Кстати, доктор Чалмерс питал легкую неприязнь всего к нескольким людям, а ненавидел лишь двоих — Ину Стреттон и тетку своей жены. Он был очень терпимый человек.

— Привет, Фил, — сказала Ина без выражения.

Трубка тоже обнаружилась там, где он и предполагал. Доктор Чалмерс поддернул свою изувеченную руку, чтобы сунуть ее в карман смокинга, и дружелюбно улыбнулся. Чем меньше ему нравился человек, тем старательнее он ему улыбался.

— Я думал, вы с Дэвидом ушли. Какая-то машина отъехала — разве не Дэвида?

— Правда? Может быть.

— Что-то серьезное? — доктор Чалмерс улыбался тепло как никогда.

— О, Дэвид с Рональдом вышвырнули меня из зала, как только ты уехал. Право, не знаю, как это, по-твоему, — серьезно или нет? — проговорила Ина тоном мученицы.

— Тебя? Вышвырнули? Да что ты, Ина, — такого просто быть не может.

Плоская грудь Ины заволновалась.

— Все правильно. Давай, Фил, не стесняйся. Назови меня лгуньей.

— Деточка, я и в мыслях не имел назвать тебя лгуньей Но мне кажется, ты чуточку преувеличиваешь, говоря, что Рональд и Дэвид вышвырнули тебя из зала.

— Можешь спросить любого, кто там был. Именно вышвырнули! Подняли за голову и за ноги и протащили через весь зал. Боже мой, поверь, с меня довольно! Я этого больше не выдержу, Фил!

— Но раз они тащили тебя через весь зал, стало быть они просто пошутили?

— О нет! Может, они и пытались выдать это за шутку, но это была не шутка. Они хотели от меня избавиться! Особенно Рональд. Он меня прилюдно оскорблял весь вечер. Даже ты наверняка это заметил. Говорю тебе, Фил, я не намерена больше терпеть такое обращение. И пусть Рональд не думает — со мной такие вещи ему не пройдут. Да еще на глазах у всех этих мартышек…

Доктор Чалмерс наверняка хотел как лучше, но его понимание такта не всегда совпадало с общепринятым.

— Боюсь, мы сегодня вечером многовато выпили, — произнес он с чарующей улыбкой, — утром, Ина, ты сумеешь взглянуть на все это другими глазами.

— Если ты намекаешь, что я пьяна, — возмутилась Ина, — то это неправда. К большому сожалению. Господь свидетель, сколько раз я пыталась напиться, но без толку — только голова чугунная. Я просто не могу напиться пьяной, так что зря ты так говоришь, Фил.

— Но зачем тебе напиваться?

— Потому что напиться пьяной, — с достоинством объяснила Ина Стреттон, это единственная стоящая вещь. При той жизни, какую мне приходится вести, напиться пьяной — это единственная реальность!

— Глупости, — отрезал доктор Чалмерс как-то чересчур бодро.

Глаза у миссис Стреттон сделались круглыми.

— Можешь говорить что хочешь. Просто ты меня не знаешь — какая я на самом деле.

Доктор Чалмерс опустился в кресло, выколотил вновь найденную трубку и стал ее набивать.

— Послушай, Ина, ну что ты такое несешь? Я совершенно уверен — ни у Рональда, ни у Дэвида не было ни малейшего желания от тебя избавиться. А если они тебя подняли и понесли, так это наверняка понарошку. Знаешь, не стоит такие вещи принимать всерьез, — тягучим голосом, полным успокоительного сиропа, увещевал ее доктор Чалмерс.

— Ничего, Рональд сам увидит, надо меня принимать всерьез или нет. — Ина распялила рот так, что он сделался похож на мышеловку.

— Да что ты такое говоришь!

— Я могу устроить Рональду большие неприятности. Очень большие. И сделаю это обязательно.

— Но каким образом?

— Мне не нравится эта дама, на которой он собрался жениться, миссис Лефрой.

— Не нравится? А по-моему, она прелесть.

— Это по-твоему. Только женщина может понять, что она за штучка. Я бы сказала, она паршивка.

— Послушай, Ина, ты же знаешь, нехорошо говорить такие вещи.

Ина тяжело задышала.

— Я буду говорить то, что считаю нужным. Буду говорить то, что думаю. Я не желаю иметь в невестках миссис Лефрой.

— Но почему?

— Она мне дерзила весь вечер.

— Да будет тебе, Ина; уверен, что она не нарочно.

— Нарочно, я знаю. Думаешь, я ничего не понимаю?

— Но что она тебе такого, собственно, сказала?

— Ничего! В том-то и дело. Просто кивнула мне — и очень вызывающе!когда мы приехали, и за весь вечер не сказала мне ни слова. Если она думает, что может так со мной себя вести, она ошибается!

— Ина, ты опять преувеличиваешь.

— Уверяю тебя, Фил, нисколько. Я знаю. Марго тоже скверная женщина, но эта — еще хуже. Но я сумею с ними со всеми поквитаться. Скоро они увидят!

— И что же ты думаешь сделать, Ина? — спросил доктор Чалмерс, разжигая трубку.

— Не думаю, а совершенно твердо намерена сделать. Напишу королевскому адвокату о них обеих.

— Чепуха, Ина, ты никогда такого не сделаешь.

— Я не сделаю? Они все скоро увидят, сделаю я это или нет. Нет, Фил, не надо меня уговаривать. Я тут обо всем передумала и все решила. Это же ужас, что они творят. Кто-то просто обязано положить этому конец!

— Но деточка моя, откуда ты взяла, что они что-то творят? Это же только догадки, никаких доказательств у тебя нет.

Ина наигранно хохотнула.

— Ошибаешься! Они у меня есть! Боюсь, их это удивит — но у меня они есть! Причем такие доказательства, которые им даже и крыть нечем.

— Но откуда они у тебя?

— Не важно, Фил; они есть — и все тут. И я ими воспользуюсь. Можешь передать Рональду, если хочешь. Мне все равно. Если он думает, что может так поступать со мной на людях, он очень ошибается.

Доктор Чалмерс вздохнул. Успокоительный сироп, похоже, не помог.

— Поверь мне, Ина, утром у тебя будет совсем другое настроение.

— Я тебе не верю, Фил, — отрезала миссис Стреттон.

Доктор Чалмерс снова вздохнул. Он и сам-то себе не особенно верил.

Грудь миссис Стреттон заволновалась снова.

— А что касается Дэвида…

— Да? — спросил доктор Чалмерс, уже с трудом сдерживаясь.

Миссис Стреттон секунду-две сидела молча, выпрямясь, покуда грудь ее волновалась все сильнее. Потом она буквально рухнула на спинку кресла и выкрикнула:

— А что тебе известно о Дэвиде и этой твари Гриффитс?

— Элси Гриффитс? Да ничего. А что мне должно быть известно?

— Значит, ты прекрасно знаешь, о которой из сестер Гриффитс я говорю?вскричала Ина с горестным торжеством.

— Ина, дорогая моя, я даже не понимаю, о чем ты!

— Понимаешь, Фил, понимаешь, и незачем со мной сюсюкать сладким голоском. Об этом все знают, все, кроме меня. Как обычно — жена узнает последней, — она зашлась в жутком хохоте.

— Ина, — сказал доктор Чалмерс как можно проникновеннее, — если ты считаешь, что между Дэвидом и Элси Гриффитс что-то есть, то могу тебя заверить — ты глубоко ошибаешься.

— Можешь заверить? Да неужели? А откуда же тогда тебе известно, Фил, что между ними ничего нет?

— Я уверен, что там ничего нет.

— Значит, ты ошибаешься — потому что там все, все уже есть! Господи, когда я подумаю, что я сделала для Дэвида… Но если эта шлюшка думает его заполучить…

О, правда же, Фил, об этом даже смешно подумать! Ужасно смешно!

— Ина, у тебя начинается истерика, — профессиональным голосом диагностировал Чалмерс.

— Ну и пусть! Мне все равно! Надоело притворяться! Это был для меня страшный вечер, Фил! Видел бы ты, как безобразно со мной вел себя Рональд! И эти ужасные мужчины, которые меня гнусно домогались, — она выжидательно посмотрела на доктора Чалмерса.

— Неужели? — осторожно спросил тот.

— Да! Господи, Фил, ну почему нельзя оставить женщину в покое? На самом деле ты единственный приличный мужчина из всех них. Это просто отвратительно.

— Так кто же тебя гнусно домогался, Ина?

— О, да все. Как обычно. Видимо, есть во мне что-то такое… Господи, лучше бы этого не было. Этот ужасный мистер Уильямсон…

— О, может ли это быть? — задушевно спросил доктор Чалмерс. — И что же он такое сделал?

— Пытался усадить меня к себе на колени. Вот тут. Было безумно стыдно. А этот мистер Шерингэм еще того хуже. Право, Фил, я не понимаю, как Рональд мог его пригласить! Это самый отвратительный тип из них всех. Мне пришлось от него буквально отбиваться!

— Тебе, Ина, как я погляжу, мужики прямо прохода не дают?

— Все, кроме тебя, — на полном серьезе ответила миссис Стреттон. — Ты единственный, Фил, кто не пытается заняться со мной любовью. Интересно, почему?

На сей раз доктор Чалмерс был тактичнее.

— Дэвид, между прочим, мой друг.

— Да, — трагическим голосом произнесла миссис Стреттон. — Ты ведь обожаешь Дэвида, правда, Фил?

— Он всегда был моим лучшим другом, — бодрым голосом сообщил доктор Чалмерс.

— Это, наверное, чудесно — быть мужчиной и иметь настоящего друга, сокрушенно вздохнула миссис Стреттон.

— Полагаю, что так.

Возникла пауза, вероятно, оттого, что миссис Стреттон размышляла о преимуществах мужского пола перед женским. Потом она чуть наклонилась к собеседнику:

— Не думаю, чтобы Дэвид имел бы что-то против, понимаешь, Фил? Во всяком случае, теперь.

— Против чего?

— Чтобы мы с тобой занялись любовью, — проговорила Ина тихим, но полным ожидания голосом.

Только тут доктор Чалмерс сообразил, что уже проходит по разряду страдальцев от неразделенной страсти к этой дамочке и что, оказывается, лишь мужская солидарность удерживает его от признания. Положение не из легких. Ина всегда была готова одарить его благосклонностью: если и существовал человек, которого она уважала, — помимо собственной персоны, конечно, — то это был он. И, еще не потеряв надежды удержать даму от опрометчивых шагов в обоих столь волнующих ее направлениях, доктор решил ее немножко успокоить. В то, что Рональд хотел от нее избавиться и даже не скрывал этого, он уже был готов поверить — Рональд вообще не любит церемониться. Самолюбие Ины, это нежное растение, получило болезненную рану. И вот ему, доктору, предложен шанс залечить ее старым проверенным способом.

Но доктор Чалмерс был человеком осторожным и от необдуманных поступков по возможности воздерживался. Прежде чем решиться, он обыкновенно взвешивал все "за" и "против", и не один раз. Будь он чуть менее осмотрительным, он бы мог, наверное, зажмурившись и глубоко вздохнув, приступить к оказанию просимой медицинской помощи. Но трезво рассчитав силы, он понял, что если заключит Ину Стреттон в объятия, то ему может попросту сделаться дурно. И ограничился тем, что протянув вперед здоровую руку, отечески похлопал женщину по плечу, грубовато хохотнув:

— Глупости, Ина. Дэвид конечно же будет против. К тому же, знаешь, тебе же самой это не понравится, правда? Это же — гм! — все испортит!

Ина застыла, потом мрачно кивнула.

— Да, Фил. Ты совершенно прав. Мне это совершенно не понравится. Господи, вот бы все мужчины были такие, как ты!

— Не нужно так говорить, — доктор Чалмерс заметно приободрился. — Вряд ли они и правда такие плохие. Как бы то ни было, Ина, я прошу тебя об одном одолжении. Согласна?

— Какое одолжение, Фил?

Доктор Чалмерс, положив трубку на столик, проговорил с расстановкой:

— Я бы очень хотел, чтобы ты отказалась от мысли написать королевскому адвокату насчет Рональда и выкинула из головы это ерунду относительно Дэвида и Элси Гриффитс и не говорила бы ему об этом ни слова. Ты ведь его этим страшно огорчаешь, причем совершенно незаслуженно.

Ина покачала головой.

— Извини, Фил, но этого я сделать не могу. Это мой долг — написать королевскому адвокату. Иначе зачем нужны законы, если мы все не будем им содействовать?

— Хорошо, хорошо, давай вернемся к этой теме завтра. Спешка тут ни к чему, да и ты не должна действовать, пока все хорошенько не обдумаешь. А что касается Дэвида…

И без того тонкие губы Ины яростно сжались в ниточку.

— Что касается Дэвида, — оборвала она, — то попрошу предоставить это мне. Извини, Фил, с твоей стороны это очень благородно — пытаться его прикрыть, но тут я с ним намерена сама разобраться.

— Но только не сегодня, — взмолился доктор Чалмерс.

— Нет, сегодня. Незачем терять время. Я и узнала об этом только сегодня вечером.

У кого же это зачесался язык, с ненавистью подумал доктор Чалмерс, на беду горемыки Дэвида?

— Но послушай, Ина. Ты…

— Тут нечем дышать, — вдруг заявила та. — Тут нет воздуха, — и, вскочив, выбежала на крышу.

Доктор Чалмерс угрюмо последовал за ней. Он-то надеялся, что сумел ее обезоружить, но нет — она снова вывернулась. Больше к ней взывать бесполезно. Теперь месяцы, а то и годы она будет тыкать этой Элси Дэвиду в нос, пока и его не доведет до сумасшествия.

— Чертова баба, — пробормотал доктор Чалмерс, который никогда не ругался.

И побрел к ней, стоящей у парапета крыши.

— Ты простудишься, Ина, — машинально произнес он.

— Мне все равно. Вот бы заболеть воспалением легких и умереть! Скажи, Фил, у меня будет воспаление легких, если я тут постою подольше? Вот бы Дэвид обрадовался. Тут же заполучил бы Элси!

— Какая чепуха, Ина!

— Это не чепуха. Сам знаешь, что не чепуха. Дэвид был бы просто счастлив. О Фил, ну отчего все мужчины такие скоты! Я отдала Дэвиду все. Все, что может отдать женщина! А он взял все это — и я ему больше не нужна! О Фил, зачем жить? Какой смысл?

— Довольно, Ина, ты сама не знаешь, что говоришь.

— О нет, я очень хорошо знаю. Я часто думаю, как было бы чудесно положить всему этому конец — найти бы только какой-нибудь легкий способ. Меня же никто не любит — нет, Фил, никто, даже ты. Мне надоело жить. Так и тянет перемахнуть через этот парапет и вниз. А? — она диковато посмотрела на доктора Чалмерса.

— Этот способ совсем не легкий, — здраво рассудил доктор.

— О, боль я бы стерпела. Это приемлемая цена. Забавно, правда, — миссис Стреттон гулко засмеялась, — стоять под виселицей и болтать о жизни и смерти?

— Под виселицей, с которой, как я понимаю, один из повешенных уже свалился, — в этом, пожалуй, что-то есть, а? — и доктор Чалмерс злобно пнул отвалившуюся голову соломенного висельника. Голова взмыла в воздух и скрылась из глаз. Не без удовольствия доктор точно таким же образом разделался и с туловищем.

— Да, в этом должен быть некий смысл, ведь правда? — подхватила миссис Стреттон с каким-то мрачным упоением. — Может, это приглашение, Фил? Наверное, сама судьба приглашает меня занять освободившееся место?

— Мне так не кажется, — сухо возразил доктор. — Ну что, пошли вниз, Ина? Тут все же холодновато. Да и Дэвид, наверное, уже ищет тебя.

— Пусть ищет. Что ему до меня? Скажи, Фил, ты правда думаешь, что это приглашение самой судьбы? По-моему, это чудный вариант! И такой простой! — и миссис Стреттон, подтащив кресло к болтающейся веревке, влезла на него и принялась прилаживать жесткую петлю себе на шею. — Где должен быть узел, Фил? Давай уж делать все по правилам. Я знаю, что узел должен быть в каком-то определенном места — где, Фил?

— За левым ухом вроде бы, — и доктор Чалмерс, которому осточертела эта комедия, свирепо пнул один из столбов виселицы.

Миссис Стреттон передвинула узел за левое ухо и чуть затянула петлю на своей шее.

— Гляди, Фил! Ничего нет проще, правда? Надо только оттолкнуться от кресла. Надо, Фил? Ведь никто возражать не станет. Ни Дэвид, ни Рональд. Думаю, что и ты тоже не станешь. Ну как — надо, Фил?

Доктор Чалмерс оперся здоровой рукой о спинку кресла.

— Хватит, Ина. Я замерз.

— Нет, но ты скажи, Фил, надо мне оттолкнуться от этого кресла или нет? Надо? Скажи, Фил, и я это сделаю. Ну что — надо?

— Надо! — внезапно произнес доктор Чалмерс и пошел прочь — вместе с креслом. Это был его первый и единственный необдуманный поступок.

* 2 *

Доктор Чалмерс не слышал ни глухого стука, ни тихого бульканья за спиной. Он даже не оглянулся, так что в конце концов сумел бы уговорить себя, что ничего не случилось. Не останавливаясь, возле двери он отшвырнул кресло в сторону, оно, разумеется, упало на бок, и, сунув руки в карманы, продолжил путь, что-то насвистывая себе под нос.

И не мог поверить, что строго говоря только что совершил убийство; однако по всем признакам дело обстояло именно так.

Уже в дверях он спохватился: надо принять необходимые меры предосторожности. Он, разумеется, вне подозрений — пока никто не увидел, как он спускается с крыши. Самоубийство очевидно, и других версий просто не возникнет. Все прекрасно знают, что тема суицида была любимым коньком Ины.

Продолжая тихонько насвистывать, доктор Чалмерс аккуратно прикрыл за собой дверь и замер, прислушиваясь. Ни голоса, ни звука. Он выглянул из-за выступа потолка — в комнате с баром никого. Пусто! Из зала по-прежнему долетала музыка.

Доктор Чалмерс бесшумно сбежал вниз на два лестничных пролета, потом повернулся и, насвистывая уже громче, снова поднялся по одному лестничному маршу, на этот раз медленно, громко топая. Поглядел на свои часы и удивился — после его возвращения прошло всего пятнадцать минут. Все произошло за четверть часа! Часа, о котором так просила Люси.

Удача не оставляла доктора Чалмерса. Едва он вступил на верхнюю лестничную площадку, как дверь зала распахнулась и Марго Стреттон прошествовала мимо него наверх.

— Привет, Фил, — окликнула она. — Я ищу Майка. Ты его нигде не видел?

— Нет, — сказал доктор Чалмерс. — Я только что вернулся.

Глава 5

Поисковая группа

* 1 *

Было примерно полвторого ночи, когда доктор Чалмерс снова появился в зале.

— Убил! — констатировала миссис Чалмерс еще бестактней, чем ей самой казалось. — Все равно этот танец я дотанцую! — объявила она через весь зал.

Доктор Чалмерс благосклонно кивнул, выходя и закрывая за собой дверь. Роджер, одиноко слонявшийся взад-вперед, подошел к нему.

— Выпьем, Чалмерс? — предложил он. — Судя по вашему виду, вы не прочь?

— Пожалуй, — согласился доктор. — Продрог я за эту поездку. Но, думаю, все равно придется дождаться, пока жена соберется и оденется, не то мы вообще никогда не уедем. Сами знаете, что такое женщины.

Оба дождались, пока окончится танец.

— Все, Люси, — произнес доктор добродушно, но твердо.

— О нет, Фил, — взмолилась миссис Чалмерс.

— Пойдем, пойдем, дорогая.

— Но Марго тут нет, а я должна с ней попрощаться.

— Сил нет с этими женщинами! Придет твоя Марго, когда ты оденешься.

И миссис Чалмерс, сознавая безнадежность сопротивления, уступила и пошла одеваться.

— Ну что, Шерингэм, теперь пойдем выпьем? — предложил Чалмерс.

И они устремились в соседнюю комнату, к бару.

Доктор Митчелл с супругой решили, что и им уже пора уходить, так что и эта чета временно разлучилась точно таким же образом, как и Чалмерсы.

Остальные танцующие, чувствуя, что вечеринка идет к концу, тоже потянулись к бару.

— А, вот ты где, Майк, — воскликнула Марго Стреттон. — А я тебя ищу. Может, мы тоже пойдем?

— Хорошо повеселилась, Марго? — поинтересовался ее бывший супруг.

— Великолепный вечер, Рональд, спасибо тебе огромное!

— Роскошный, — откликнулся Колин Николсон.

— Может, выпьешь на дорожку, Марго?

— Да, а то что-то похолодало, — согласилась Марго.

Майк Армстронг молчал.

— Наша Марго просто чудо, правда? — доктор Чалмерс повернулся к Роджеру. — Встала в три часа утра и до сих пор этого ни капельки не заметно! Уверен — окажись она на тонущем лайнере, ее нашли бы на спасательном круге, аккуратно припудренную, подкрашенную, завитую и одетую с иголочки.

— Спасибо, Фил, — любезно улыбнулась Марго.

— Ха, ха! — неожиданно изрек Майк Армстронг и покраснел.

— Кажется, ты что-то предлагал, Колин? — задумчиво переспросил мистер Уильямсон. — Еще выпить, а? Ты это имел в виду? Что ж, неплохая мысль. Э-э? Совсем, совсем неплохая, а?

— Это превосходная мысль, Осберт.

— Это, — поддержал мистер Уильямсон, пораженный внезапной догадкой, — это многообещающая мысль, Колин. Мне лично — виски.

— Осберт, — с большим сомнением проговорила миссис Уильямсон, — может быть, не стоит?

— Я сказал, мне — виски, — решительно повторил мистер Уильямсон. — Причем двойное. Спасибо, Колин. Ну что ж, Марго, — твое здоровье!

— Твое здоровье, Осберт!

— Осберт, ты ужасен! — сообщила ему супруга и отодвинулась с обиженным видом.

Дамы удалились в спальню на традиционную процедуру переодевания, каковая на этот раз затянулась из-за появления там Марго Стреттон в тот самый момент, когда все уже собрались выходить. Наконец все они появились вместе, в пальто и мехах, и голоса слились в прощальном хоре:

— Ну, спокойной ночи, Рональд… Такой замечательный вечер… Спокойной ночи, мистер Шерингэм… Спокойной ночи, я вам завтра позвоню… Может быть, вы с Рональдом как-нибудь с нами поужинаете, миссис Лефрой? Передайте мой поклон миссис Уильямсон… Не забудьте ту книжку для меня, мистер Николсон… Ну, Шерингэм, доброй ночи… Доброй ночи… Рональд, дорогой, все было очаровательно… Ну, спокойной ночи…

Наконец-то, наконец дома остались одни домашние.

— Итак, нас семеро, — проговорил Рональд, оглядывая поредевший круг. — По крайней мере, должно быть. Что, пойдем спать или уж не стоит? По-моему, не стоит.

В таком случае угощайтесь чем хотите и веселитесь. Мне всегда казалось, что семь — идеальное число для хорошей компании.

Компания подчинилась.

— Лично я танцевать больше не намерен, — неожиданно и веско заявил мистер Уильямсон.

— Конечно, — согласилась миссис Лефрой. — Лучше давайте погасим свет и сядем у камина, а мистер Шерингэм расскажет нам про свои убийства.

— Ой, давайте, Роджер! — подхватила Силия.

— Хорошая мысль, — поддержал их Рональд. — Разумеется, Роджер, под строжайшим секретом!

— Да право, наверное, не стоит, — запротестовал польщенный Роджер.

— Стоит, мистер Шерингэм, ну пожалуйста! — взмолилась миссис Лефрой.

— Давай, Роджер, будь мужчиной, — добавил Колин Николсон. — Дальше нас это не пойдет.

— Ну и прекрасно, — согласился Роджер.

Мистер Уильямсон вышел на лестничную площадку и огласил ее бычьим ревом:

— Лилиан!

— А? — донесся голосок издалека.

— Приходи!

— Зачем?

— Убийство! — возопил мистер Уильямсон, ничего не уточняя; разумеется, этот способ сработал и Лилиан тут же примчалась; но тут уж ему пришлось давать исчерпывающие объяснения.

Тем временем кресла были расставлены полукругом у огня, еще горевшего в громадном очаге времен короля Якова, и гости расселись, исполненные предвкушения.

— Шерингэм! — доверительно произнес мистер Уильямсон.

— Да?

— Прежде чем вы начнете, не могли бы вы пообещать мне одну вещь?

— Какую?

— Что, если я убью Лилиан, вы меня не выдадите. Правда же, не выдадите, а?

— Это, — ответил Роджер, — всецело будет зависеть от того, насколько веская причина вас на это толкнула.

— Еще какая веская. Знаете, — еще более доверительно сообщил мистер Уильямсон, — я не выношу, когда она надевает мои брюки, — и облегчив душу этим признанием, мистер Уильямсон откинулся в кресле и немедленно заснул.

— Продолжай, Шерингэм, — бесцеремонно велел Рональд.

Роджер принялся откашливаться, одновременно обдумывая, с какого дела начать, когда его окликнули из дверей. Это был Дэвид Стреттон, переменивший смокинг на пиджак и переменившийся в лице.

— Извините, что помешал, — проговорил он. — Рональд, можно тебя на минутку?

* 2 *

Рональд и в самом деле вышел всего на минуту и тут же вернулся в комнату вместе с братом.

— Дэвид говорит, что Ина, похоже, так и не пришла домой. Он думает, она могла остаться здесь. Нам придется осмотреть дом.

— Великолепно! — воскликнул Николсон, вскакивая на ноги. — Мы тебе поможем.

— Что вы, что вы, — слабо запротестовал Дэвид. — Не стоит беспокоиться. Мы с Рональдом и сами справимся.

— О чем ты говоришь! Неужели мы не протянем тебе руку помощи? Пошли, Осберт, пошли, чертов увалень!

— А? Что? Что такое?

— Играем в прятки, — объяснил Николсон. — Тебе водить. Вставай и действуй.

Его заразительная энергия привела в движение всю компанию.

Роджер отметил, что после непродолжительного замешательства все, похоже, сочли предстоящие поиски не более чем грандиозным розыгрышем. Даже молящий вид самого Дэвида не стал помехой общему веселью. Несомненно, в данной ситуации это было самым правильным и, в отношении Дэвида, наиболее тактичным. Все же это лучше, чем бродить по дому с постной миной, молча сочувствуя бедняге Стреттону, которому досталась полоумная жена. Сама Ина, в конце концов, тоже один большой розыгрыш — хотя и дурацкий. Так пойдем и открыто посмеемся вместе с Дэвидом, чем лить вместе с ним слезы!

Разбившись на пары и тройки, гости осматривали комнаты.

Выстроенный при Якове I, дом Рональда Стреттона был просторным, Стреттоны владели им вот уже три века, чуть не с самой его постройки в качестве вдовьего флигеля усадьбы, находившейся почти в шести милях отсюда. Рональд получил в наследство только сам дом — без земли и ферм, когда-то составлявших единое с ним имение, и без денег, потребных для поддержания особняка в должном виде. Но собственноручно заработав второе, он сумел вернуть себе и первое.

Прибрав все это к рукам, Рональд всерьез занялся домом. И вовремя обветшавшая кладка грозила рухнуть в любую минуту. Рональд перекрыл дом, перепланировал и практически отстроил заново. Верхний, четвертый этаж, где и происходила вечеринка, он переделал полностью. Прежде он состоял из десятка тесных спален; Рональд без сожаления разрушил перегородки, превратив половину спаленок в одну просторную комнату, от фасадной до задней стены; и такая же комната получилась из другой их половины. В первой настелили паркет и устроили танцевальный зал; во второй же, полностью убрав стену, отделявшую ее от красивой старинной винтовой лестницы, сделали универсальное помещение, выполнявшее, по обстоятельствам, любые функции — от кабинета до музыкальной гостиной. Сегодня оно служило баром. В остальных помещениях верхнего этажа, выходящих на черную лестницу, жили слуги.

К крыше Рональд был столь же беспощаден. Он сохранил от нее только щипцовые фронтоны фасада. Остальное было выровнено и забетонировано, сверху положили асфальт, и получилась приличная бадминтонная площадка. Правда, игре на такой высоте здорово мешал ветер, но Рональд предавался ей со страстью. Этим вечером столбы с сеткой убрали, а на их месте воздвиглась жутковатая треугольная конструкция с тремя висельниками. На козырьке дома, несколькими футами ниже основной крыши, с которой он соединялся коротким лестничным пролетом, была устроена настоящая оранжерея, где Стреттон забавы ради разводил, вернее сказать, пытался разводить кое-какие тропические растения. Это помещение обыкновенно именовалось зимним садом, было меблировано плетеными креслами и столиками и зачастую тоже использовалось для танцев.

Что до остального дома, то большая часть спален и ванных помещалась во втором этаже; на первом же, по одну сторону просторного холла, располагалась библиотека и малая приемная, а по другую — парадная гостиная. В задней части дома находилась кухня, откуда можно было попасть в холл и, через дверь для прислуги, в столовую.

Обыскать подобный дом было делом нешуточным. Сперва поисковая группа ограничилась верхним этажом и крышей, притом что спрятаться пропавшей даме здесь вроде бы было негде. Сам Роджер отнесся к поискам несколько небрежно. Ему как-то не верилось, что леди все еще в доме — наверняка ушла к какой-нибудь из подруг, чтобы поднять беднягу среди ночи и поведать, с рыданиями и театральными жестами, трогательную, но совершенно лживую повесть, как собственный муж только что выгнал ее из дому.

Легкая досада от того, что так и не получилось ничего рассказать, мгновенно выветрилась. Роджер с присущим ему чувством стиля упивался теперь живописной обстановкой, в которой происходили поиски. Как мощные дубовые балки, образующие устье камина и подпирающие неровную штукатурку стен, отражают красноватые блики огня своими блестящими боками, отполированным временем и локтями многих поколений; и как хитроумно развешенные электрические светильники подчеркивают странные косые углы потолка, чью изначальную семифутовую высоту Рональд увеличил до двенадцати футов, дабы открыть взору могучие стропила, темные и таинственные. И по фасаду: узкие, длинные двустворчатые окна с подлинными, изначальными стеклами — старинными зеленоватыми, мутными ромбиками в частом свинцовом переплете, выходящие во тьму, окутавшую эту часть имения между домом и дорогой, что пролегает от него в сотне ярдов. Роджер распахнул одно из окон и высунулся. Все было тихим, нездешним и мрачным. Казалась странным, что Лондон отсюда всего в каких-то восемнадцати милях.

— Брось, Роджер. Там ее нет, ты же знаешь. Что ж, старик, вот и работенка тебе как раз по профилю.

Роджер виновато отступил от окна и оглянулся.

— Видишь ли, Колин, мне почему-то вообще не верится, что она тут.

— Мало ли что? — бодро вопросил Николсон. — Прятки есть прятки, мало ли где человек спрятался. Ты это кончай и давай ищи как положено.

— А в зимнем саду кто-нибудь смотрел? — вяло поинтересовался Роджер.

— Пожалуй, но не так умело, как ты. Кто знает? Она могла закопаться в клумбу и нарядиться душистым горошком.

— Скорее кактусом, — скривился Роджер и пошел наверх.

В зимний сад было проведено электричество, однако там, когда он поднялся, было темно. Он уже взялся за выключатель, когда что-то шевельнулось в дальнем конце помещения, заставив его подскочить. Ничто так не ошарашивает, как чье-то движение во тьме, когда ты совершенно уверен, что тут никого нет. Но в следующую минуту Роджер усмехнулся.

"Нашел!" — воскликнул он про себя.

Теперь он мог разглядеть человеческую фигуру, движение которой так его испугало. Она стояла у открытого окна, высунувшись наружу, точно так же, как он сам несколько минут назад, и, очевидно, не слышала, как он вошел. Фигура была маленькая и стройная и явно женская. Вот бы подойти и шлепнуть ее как следует, мстительно подумал Роджер. Чтобы хорошенько напугать — она этого заслуживает.

Однако напугался сам Роджер — потому что фигура вдруг изменила свое положение и стало видно, что это вовсе не женщина. Тусклый свет луны озарил белую стену перед окнами, и на фоне стены Роджер отчетливо видел теперь ноги фигуры — ноги, без сомнения облаченные в брюки!

Роджер уставился на них в смутной тревоге. Среди приглашенных мужчин не было ни одного такого маленького и хрупкого. Так кто же это, в конце-то концов?

Загадка разрешилась с поворотом выключателя: тут же к нему обратилось чуть колдовское лицо миссис Уильямсон.

— О, вы меня так испугали!

— А вы меня! Я уж подумал, это эльф какой-то или домовой тоскует у окна.

Миссис Уильямсон рассмеялась.

— Ночь такая чудесная. Поневоле убежишь это всех, чтобы всласть надышаться.

Забавно, подумал Роджер, она может говорить подобными словами и ей веришь, потому что она естественна, а точно такие же обороты в устах Ины Стреттон вызвали бы тошноту.

— Простите, что помешал, — произнес он. — Но меня отправили наверх Колин велел обыскать это место.

— Тут ее нет. Я осмотрелась, прежде чем выключить свет. Единственное, что я нашла — это чья-то трубка, — она мотнула головой в сторону одного из плетеных столиков, где и в самом деле лежала вересковая трубка.

Роджер поднял ее.

— Кто-то, наверное, сейчас ищет эту штуку. Лучше отнесу ее Рональду.

— А Ину, значит, еще не нашли?

— Нет. Видимо, придется спуститься помочь им. Наверное, мне надо выключить свет и оставить вас наедине с ночью?

— Да нет, теперь мне получше. А с вами так бывает — когда много народу, то хочется убежать это всех, чтобы изо рта выветрился противный привкус?

— Я вполне допускаю, что Ина Стреттон может вызвать противный привкус во рту, — Роджер шагнул чуть в сторону, пропуская вперед миссис Уильямсон.

* 3 *

Тем временем поиски распространились на нижние этажи дома.

Роджер мог услышать, как в одной из спален Колин Николсон громогласно высказывал свои опасения хозяйке дома.

— Ничего хорошего, Силия. Сегодня мне просто не заснуть, ей-богу! Стоит закрыть глаза — сразу мерещится, будто эта омерзительная женщина пялится на меня из каждого уголка, из каждой щелки, — Колин выдвинул нижний ящик шкатулки для бумаг и с надеждой заглянул в него.

— Ну, вряд ли она там, — ответила Силия, искренне усомнившись.

— Кто знает, куда она способна просочиться? — Колин поднял крышку пудреницы на туалетном столике, принадлежащей, как выяснилось, миссис Лефрой, а затем приоткрыл дверцу крохотного посудного шкафчика, куда и шляпу-то просунуть было бы мудрено. — Эй, я тебя вижу! Чур, я тебя нашел, выходи! Выходи, кому говорят! А-а, куда же она могла запропаститься?

— Черт ее побери! — с чувством отозвалась Силия. — Я спать хочу. Я просто с ног валюсь.

— Это уже чересчур. Ей-богу. И вообще, Роджер уверен, что в доме ее нет. Может, ну ее, и пойдем спать?

— Дэвид на самом деле очень беспокоится, — не очень уверенно проговорила Силия.

— Чего ему беспокоиться? Радовался бы, что избавился от нее хоть на чуток!

— Понимаешь, он не знает, что она может устроить.

— А может, это все ее игры? Как ты думаешь, чего ради она устроила нам нервотрепку с этими прятками? Самолюбие свое потешить, вот что. Пусть побегают, побеспокоятся — а мы и рады стараться. Тошнит меня от всею этого, и все тут.

— Колин, Колин, что я слышу? — воскликнул Роджер, входя в комнату. — Ты нас всех науськивал на эту охоту и сам же первый теперь в кусты?

— А, шутка есть шутка, но всему есть предел. Вот несчастная Силия уже падает от усталости. Нет, это уже явный перебор. И вообще, мы ведь играем по правилам, которые нам сама эта дамочка и навязала.

— Да, это в ее духе, тут ты прав; ты совершенно прав. Ей надо обязательно быть в центре событий, даже если она в них и не участвует. Согласен, лучше нам всем пот и спать.

— Так, а где же малютка наш Рональд?

— Малютка наш Рональд, полагаю, внизу, осматривает там все вместе с малюткой Дэвидом, — сказала Силия.

— Вот и прекрасно. Пойдем и скажем ему, что мы забастовали. Пошли, Роджер, прикроешь меня.

— Только не наседайте на Дэвида, — крикнула им вслед Силия. — Он, бедняга, и без того мучается, что это его вина, и положение у него незавидное.

— И правда не позавидуешь, — заметил Роджер Колину, когда оба вышли. Приходится молчаливо признавать при чужих, что у тебя жена идиотка. Чему уж тут завидовать!

— Ха! Почему он не задал этой женщине хорошую трепку? Ей это очень бы не повредило! Выдрал бы ее разик как следует!

— Я с удовольствием взял бы исполнение приговора на себя, сладострастно произнес Роджер, тоже мечтавший завалиться спать.

Рональд и Дэвид обнаружились в малой приемной. На вошедших они глядели вопросительно.

— Пока ничего, — сообщил Роджер. — Честно сказать, Рональд, я не думаю, что она вообще где-то здесь. Может, свернем поиски, а?

— Думаю, да. Теперь, Дэвид, я уверен, мы посмотрели везде.

— Хорошо, — Дэвид кивнул. — А можно от тебя позвонить перед уходом?

— Кому это, интересно, ты собрался звонить в такое время?

— В полицию.

— Будет вам, Стреттон, — вмешался Роджер. И улыбнулся: — Вряд ли это так необходимо, а?

— Вы не знаете мою жену, Шерингэм, — уныло проговорил Дэвид Стреттон. — В таком состоянии она просто за себя не отвечает. Я бы за нее не поручился.

— Вы хотите сказать, она может отправиться к Уэстерфордскому затону и изобразить, что утопилась?

— Судя по всему, она и в самом деле может утопиться.

— Тогда, бога ради, старина, — с жаром воскликнул Рональд, — не вмешивайся! Боже сохрани и пальцем шевельнуть — не помешай благому делу!

— Не буду, — согласился Дэвид Стреттон. — Но мне самому нужно прикрытие.

— Какое?

— А такое, что я позвоню в полицию и скажу, что пропала женщина, не отвечающая за свои действия. Стоит это сделать, а, Шерингэм?

— Стоит, — сказал Роджер. — Я, правда, ни на одно мгновение не допускал, что она может что-то такое сотворить, но предупредить полицию в любом случае не помешает; и если вы впоследствии расскажете жене, что вынуждены были сделать и почему, то немножко ее припугнете, в чем, если мне будет позволено заметить, она очень нуждается.

— Да, — отрывисто проговорил Дэвид. — Я думал об этом.

— Вот и хорошо, — Рональд кивнул. — Где телефон, ты сам знаешь.

Дэвид скрылся в малой приемной, а остальные слонялись по холлу и ждали.

— Надо будет налить бедняге стаканчик на ночь, да покрепче, прежде чем он угодит в пасть своей судьбы, — заметил Рональд.

— Ну да, десять к одному, что на этот раз он ее дома застанет. И надеюсь, что он поступит с ней по совести — как она того заслуживает. Да, кстати, миссис Уильямсон нашла трубку на столике на веранде. Кто-то ее там забыл. Вот, Рональд, не знаешь чья?

Тот посмотрел на трубку, прежде чем сунуть ее в карман.

— Знаю, как же. Это Фила Чалмерса трубочка.

* 4 *

— Ну что, еще разок по последней? — спросил Рональд, идя к бару. Надеюсь, возражений нет?

Возражений не последовало.

— Осберт, а стоит ли? — засомневалась миссис Уильямсон.

Мистер Уильямсон неодобрительно уставился на нее совиным взглядом.

— Ты что же, споить меня хочешь, Лилиан? Неужели не знаешь, что это самый верный путь напоить мужика, когда ему самому, может, не так уж и хочется, но стоит только намекнуть… Правильно я говорю, Шерингэм?

— Абсолютно, — подтвердил Роджер.

— А раз так, то мне двойную порцию, — заключил мистер Уильямсон.

* 5 *

Мистер Уильямсон чуть пошатнулся, ставя ногу на следующую ступеньку, которой не оказалось — он уже поднялся на крышу. Остальные доканчивали свои "последние", но мистера Уильямсона вдруг потянуло на свежий воздух. Воздух, свежий и в большом количестве, и много места, где можно идти, свободно покачиваясь — а это мистеру Уильямсону было в данный момент насущно необходимо.

И вот он стоял на крыше, прислонясь к двери спиной и с некоторым неудовольствием обозревая виселицу посередине. Фонарь, венчавший ее, давно погас, но виселица и три ее жутких обитателя четко рисовались на фоне неба, озаренного луной.

— Иди… отекая затея, — сурово прокомментировал мистер Уильямсон. Идиотская. Некоторым такие вещи не нравятся. Совсем не нравятся. А некоторым вообще смотреть противно на такую гадость. Гадость! Право слово! Иди… отство.

Он устремился к парапету на краю крыши, к тому самому месту, где этим вечером беседовали Роджер и Ина Стреттон. Парапет так и манил облокотиться на него. Облокотиться обо что-нибудь было теперь пределом мечтаний мистера Уильямсона. Ведь когда облокотишься, то стоять значительно удобнее.

Строго говоря, для того чтобы добраться до парапета, мистеру Уильямсону не было особой необходимости подходить к виселице. Ничего не стоило ее обойти. Однако мистера Уильямсона в данный момент переполняли идеи, причем пройтись прямо под виселицей представлялась наиболее блистательной из них. Этим он сумел бы выразить все, ну, все вообще, не важно, что именно.

Он старательно обошел стул, валявшийся на его пути к самовыражению.

Тут мистеру Уильямсону пришла еще более замечательная мысль остановиться под самой виселицей и рыгнуть в знак презрения; он и остановился, пошатнувшись. Возвращаясь в исходное равновесное положение, он легонько стукнулся об одно из висящих тел. Тело качнулось и тут же чувствительно ткнуло мистера Уильямсона в бок.

— Эй! — укоризненно произнес мистер Уильямсон.

Мистер Уильямсон вовсе не был пьян. А если и был — вначале, то очень быстро сделался трезвым как стеклышко. Менее чем за полминуты он сообразил, что такой толчок не под силу соломенному чучелу.

И вопросительно уставился на висящее тело.

Но и тут не потерял головы. А повернул назад и острожной и полной достоинства поступью направился в зал, где ухватил Роджера Шерингэма за локоть и поволок в сторонку.

— Слушайте, Шерингэм, отойдем-ка на минутку, а? Только на одну минутку!

— Куда? — добродушно поинтересовался Роджер.

— Со мной. Со мной, вот сюда, недалеко. Пошли?

Медленно-медленно мистер Уильямсон вывел Шерингэма точно на середину зала.

— Слушайте, Шерингэм.

— Слушаю.

— Я нашел ее, — заявил мистер Уильямсон.

Глава 6

Запахло жареным

* 1 *

Ина Стреттон была совершенно мертва. Это не вызывало сомнений. Дав поспешные указания Уильямсону пока не будоражить компанию, Роджер пригласил Рональда на крышу самым спокойным голосом, каким только мог, и по дороге, на бегу, сообщил новость. Там, наверху, Рональд приподнял качающееся тело, чтобы уменьшить натяжение веревки, а Роджер пощупал кисти рук: они были ледяные.

— Боюсь, она скончалась, — сказал он, — но лучше бы удостовериться. Сбегай за острым ножом, Рональд, мы перережем веревку. И прихвати Колина на обратном пути — он кое-что знает насчет оказания первой помощи. А я ее пока подержу.

Рональд удалился и вскоре вернулся с ножом и Колином Николсоном, а также с Уильямсоном — на всякий случай. Все вместе они сумели перерезать шнур, который, будучи слишком толстым и жестким, не смог глубоко впиться в горло висевшей женщины, и сняв ее, уложили на крыше чуть в сторонке. Николсон тут же принялся делать ей искусственное дыхание.

Мистер Уильямсон испуганно глянул на исказившиеся черты и тут же ретировался к парапету — его вырвало. Что и говорить, зрелище было не для слабого желудка.

После пяти минут энергичных усилий Николсон сел на пятки, переводя дух.

— Боюсь, все без толку. Она скончалась.

Роджер кивнул.

— Я не сомневался. Но мы были обязаны попытаться вернуть ее к жизни. Рональд, в полицию еще не звонили? Думаю, это надо сделать теперь же.

— Да, — угрюмо проговорил Рональд.

— А твой братец ведь еще не уехал? Скажи ему.

— Может, лучше отнести ее в дом? — задумчиво предложил Рональд. — Я знаю, что вообще-то не полагается ничего трогать, но раз уж мы сняли ее, это дела не меняет. По-моему, нехорошо ее тут оставлять. В том смысле — ну, понимаешь…

— Но… — начал Роджер.

— Все равно же ясно, что это самоубийство, трогай — не трогай, это дела не меняет, — выпалил Николсон. — Рональд прав.

— И правда, — уступил Роджер, — не меняет. Значит так, Колин, собери всех дам, ну скажем, в зале. Им ее незачем видеть. А мы снесем ее вниз. Как только Рональд позвонит в полицию.

— Нет, сначала мы ее перенесем, а потом я позвоню, — отозвался Рональд. Пойду схожу за Дэвидом, — он направился к двери.

Роджер глянул на Колина, чуть приподняв брови.

— По закону полагается в первую очередь известить полицию.

— А что это меняет? Рональд прав. Давайте сначала устроим несчастное тело поудобнее. А то тут стало что-то холодно.

— Думаю, это как раз вряд ли что-то меняет. А Рональду в таком случае поневоле придется все рассказать дамам.

— Я схожу уведу их, — вызвался Колин.

Оставшись один, Роджер подошел к мистеру Уильямсону.

— Она совсем умерла? — спросил тот, немного оправившись и совершенно протрезвев.

— Боюсь, что так. Но все-таки мы хотим отнести ее вниз, в тепло, вдруг осталась какая-то надежда.

— Э-э! — с чувством произнес мистер Уильямсон.

Роджер поднял на него глаза.

— Что?

— Да просто интересно, кто вас поблагодарит, если вы вернете ее к жизни — вот и все.

— После того как пройдет первый шок, — задумчиво проговорил Роджер, думаю, таких окажется не слишком много.

— Вот и я так думаю. Э? Ладно, притворяться-то незачем, а? Верно я говорю?

— По-моему, — осторожно заметил Роджер, — те же самые люди могут заявить в полицию, как бы они ни были в душе благодарны.

— Благодарны? А-а, ну да, ну да. Само собой — еще бы! Но я бы, — с пафосом признался мистер Уильямсон, — ни намека бы себе не позволил.

— Намека на что? — неприязненно переспросил Роджер.

— Ну — на то, что не настолько уж они огорчены, как это изображают. Правильно говорите, все жутко ей благодарны, что она сама себя вздернула. Самоубийство в припадке временного помешательства, а? Она ведь была сумасшедшая, так? А?

— Абсолютно, — согласился Роджер. — Полицейским следует об этом сообщить, такие сведения могут помочь.

— Помочь? А-а, понимаю, о чем вы. Ну ясное дело, это поможет. Еще бы!

Появление Рональда Стреттона вместе с братом положило конец этой несколько натужной беседе.

В лунном свете казалось, что лицо Дэвида не изменило цвета, и на нем не проступило никакого выражения в те мгновения, покуда он стоял над телом своей жены. Невозможно было понять, что он чувствует, и чувствует ли что-нибудь.

Наконец Рональд тихонько тронул его за локоть.

— Хватит, Дэвид. Больше не смотри на нее. Мы с Роджером сами отнесем ее вниз.

Словно послушный автомат, Дэвид шагнул в сторону. После чего не сделал и попытки помочь брату и Роджеру, пока те поднимали тело и тащили его вниз по лестнице, мимо закрытой двери зала, на третий этаж, оставив мистера Уильямсона одного присматривать за крышей.

— Придется отнести ее ко мне, — пробормотал Рональд. — А то свободных комнат нет.

Они положили тело на кровать, и Рональд с содроганием, которого не сумел скрыть, накрыл ее лицо простыней. Стоявший в дверях Дэвид наблюдал за ними равнодушным взглядом.

Рональд повернулся к Роджеру.

— Послушай, как только я позвоню в полицию, ситуация выйдет из-под нашего контроля. Думаю, через пятнадцать минут они уже будут здесь. Подумай, может, какие-то вещи мы не успели сделать?

Роджер чуть вздрогнул.

— Какие вещи?

— Ну, — Рональд заколебался, — скажем, в связи с этой вечеринкой. Ведь со стороны все это выглядит так себе, правда? Собрались знаменитые убийцы и их жертвы, и вот вам — одна из приглашенных сама взяла и повесилась. У коронера могут остаться не слишком приятные впечатления.

— Но я не понимаю, как все это можно скрыть. Все дамы в костюмах, да и ты сам тоже.

— Можно переодеться.

— Рискованно, — решительно возразил Роджер. — Будет выглядеть, будто нам и правда есть что скрывать.

Рональд оглядел свой бархатный наряд.

— Ладно, я-то в любом случае намерен переодеться. Не хочется предстать перед полицией в эдаком виде. И Дэвид переоделся, видишь? А вы с Уильямсоном и так в обычных смокингах. Только Колину придется снять свое бумажное жабо. А что до дам, то про них можно сказать, что они как раз пришли в маскарадных костюмах — и точка, правильно?

— Пожалуй — если тебе кажется, что это важно.

— Мне очень даже кажется. Иначе газеты в нас так вцепятся, что мало не покажется.

— Весьма правдоподобно. А сама миссис Стреттон?

— Ина? А что, она была в костюме, правда же? В костюме поденщицы.

— Да, это как раз важный момент. Именно потому, что она была в этом неописуемом, бесформенном черном балахоне, ее так долго не могли найти. Будь она в обычном вечернем платье, то и миссис Уильямсон, и я, и все, кто был на крыше, ее бы обязательно заметили. Так что момент костюмированноеTM как раз важен.

— Понятно. В таком случае пойду сообщу дамам и предупрежу, чтобы помалкивали насчет убийц и жертв. Думаю, они легко придумают себе других исторических персонажей под свой наряд, если понадобится.

— И не забудем про обоих докторов. Не думаю, чтобы это касалось тех, кто рано уехал, но что до Чалмерса и Митчелла, то они находились в доме после того, как миссис Стреттон удалилась из зала, так что полиции придется их допросить. На самом деле правильнее сперва позвонить им обоим и попросить приехать сюда, а уж потом вызывать полицию. Ведь необходимо, чтобы ее осмотрел врач. Так что, Рональд, советую не терять времени.

— Да-да. Но знаешь, прошло всего восемь минут с того момента, как ты меня вызвал на крышу, — Рональд справился по наручным часам. — Так что времени мы не теряли. А ты пока что отведи Дэвида наверх, пусть выпьет чего-нибудь покрепче, — попросил он вполголоса.

Роджер кивнул. Дэвид Стреттон вряд ли испытывал большую привязанность к жене, и когда первоначальный шок от ее смерти пройдет, он вряд ли станет сильно сокрушаться. Но теперь он словно оцепенел.

— Пойдемте наверх, Стреттон? — обратился к нему Роджер.

Дэвид не ответил.

Рональд, проходя мимо него через дверь, братски стиснул его локоть:

— Выше нос, старик!

Дэвид поднял на него глаза.

— Да, я бы выпил, — произнес он совершенно нормальным голосом.

И покорно, как ребенок, поплелся наверх вслед за Роджером.

* 2 *

— Стало быть, — задумчиво проговорил Роджер, — в конце концов она это все-таки сделала.

— Почему "в конце концов"? — спросила миссис Лефрой.

Оба стояли в комнате с баром, возле камина. Объявив о случившимся дамам, Рональд позвонил обоим врачам и в полицию и теперь переодевался внизу. Силия Стреттон взяла на себя заботу о младшем братце, которого даже крепкая выпивка не сумела вывести из состояния транса, чем бы оно ни было вызвано — изумлением, или недоверием, или тайным облегчением, — состояния, временно лишившего Дэвида дара речи. Колин Николсон и Уильямсоны спорили в зале, надо ли переодеваться Лилиан Уильямсон, или лучше остаться в мужниных брюках, — что именно вызовет у местной полиции большие подозрения.

— Почему "в конце концов"? — повторил Роджер. — Потому что она сама признавалась мне чуть раньше, что ей бы хотелось покончить с собой, если б она знала "легкий способ".

— По-моему, она и Осберту говорила то же самое, — кивнула миссис Лефрой.

— Говорила. Он мне сам сказал.

Наступила пауза.

— Это, — произнесла миссис Лефрой, старательно подбирая слова, — может оказаться полезной информацией для полиции.

— Да. Но все же, — перед глазами Роджера стояло лицо с искаженными смертной мукой чертами, — по-моему, смерть через повешение не самый легкий способ, вам не кажется?

— Думаю, это кому как, — туманно ответила миссис Лефрой. Ее пальцы принялись нервно разглаживать белый шелк платья на талии. У нее очень красивые руки, заметил Роджер, маленькие и белые.

— Между прочим, — продолжил он тему, — я ни единой минуты не сомневался, что она сама не верит в то, что говорит. Ни единой минуты. Я полагал, она несет все это по глупости, ради дешевого эффекта. И все это наводило на мысль о старой доброй прописной истине.

— Какой же?

— Что те, кто грозится самоубийством, никогда не приведут его в исполнение. Более того, — продолжал размышлять Роджер, — я готов был поклясться, что к ней эта истина подходит гораздо точнее, чем к остальным. Чем больше я об этом думаю, тем больше уверен, что она попросту городила вздор. Полагаю, это не был несчастный случай?

— Неужели проницательный ум Великого Сыщика работает во имя нашего блага? — засмеялась миссис Лефрой, правда, смех ее звучал несколько принужденным.

— Вряд ли, — улыбнулся Роджер. — Но если хотите услышать мнение известного романиста, то оно таково: в литературе ситуация такого рода просто невозможна. Подобная художественная дерзость возможна только в реальности.

— Что вы имеете в виду?

— Да все эти совпадения. Имеется женщина, само существование которой раздражает — это еще мягко сказано — очень многих, весьма разных людей в силу различных причин. И как раз тогда, когда все эти люди злы на нее как никогда прежде, она крайне любезно и совершенно неожиданно сама себя убивает. Согласитесь, такое грубое совпадение никакой литературе не по зубам.

— Неужели? — спросила миссис Лефрой без особого интереса. — Лично мне все это не кажется таким ужасным.

— Правда?

— Ну, просто так само совпало, конечно же, вот и все.

— О, разумеется, — согласился Роджер.

Оба какое-то время глядели на огонь.

Миссис Лефрой оперлась голым локтем на толстый брус, служивший грубым подобием каминной полки и носком атласной белой туфельки принялась ворошить остывшие угли с краю очага.

— Хоть бы полиция поскорее приехала, — вдруг выпалила она.

— А мне показалось, вы ужасно боитесь ее приезда?

— Я? Какая ерунда. Разумеется, я не боюсь — с чего бы это мне ее бояться? — миссис Лефрой неестественно хихикнула.

Роджер промолчал.

По-видимому, поняв его молчание как попытку усовестить ее, миссис Лефрой добавила:

— Да, вы совершенно правы. На самом деле я ужасно боюсь. Было бы глупо притворяться.

— А почему вы боитесь?

Миссис Лефрой храбро глянула на него.

— Потому что нет ни одного человека, так или иначе связанного с этим семейством, кого не осчастливила бы смерть Ины. И незачем говорить экивоками — такого человека не найти. И я очень опасаюсь, что полиция об этом догадается.

— Ну и что, что догадается? Ведь, как вы сами сказали, миссис Стреттон была не самая приятная особа, и — чтобы и мне не говорить экивоками — я бы добавил, что своей смертью она принесла обществу куда больше пользы, нежели своей жизнью. Так что же изменится оттого, что полиция об этом узнает?

— Ну, это, наверное, не очень хорошо выглядит, верно? — ответила миссис Лефрой уклончиво.

— А внезапная смерть всегда выглядит не очень хорошо, — сурово проговорил Роджер.

Миссис Лефрой нетерпеливо прошлась по комнате.

— Только не надо банальностей!

— Разве вы сами их не говорили только что, миссис Лефрой?

— Вы же прекрасно понимаете, о чем я, правда? Вы ведь думаете то же самое! Хотите, скажу попросту: я ужасно боюсь, что если полиция об этом догадается, то заподозрит что-то совершенно несуразное!

— Да, — вздохнув, согласился Роджер, — вы правы. Я думал то же самое.

* 3 *

Доктор Чалмерс приехал раньше полиции и подрылся по лестнице. Роджер оглянулся на него, когда тот шел уже по верхнему короткому лестничному пролету.

— А, Чалмерс. Как вы быстро!

— Я еще не ложился. Ужасная история, Шерингэм.

— Да уж. Вы с Рональдом виделись?

— Нет, я сразу сюда — парадная дверь до сих пор не заперта. Где он?

— Думаю, у себя в ванной, переодевается.

— А миссис Стреттон?

— На кровати Рональда. Сообщить ему, что вы приехали?

— О, не стоит, спасибо, я сам его найду.

И доктор Чалмерс, повернувшись, пошел вниз.

— Заметили? — небрежно спросил Роджер, обратясь к миссис Лефрой. — Вы заметили, как изменилась его повадка? Прежде в нем ничего не выдавало врача — разве что слабый запах эфира, которым пропахли все врачи на свете. А теперь его ни с кем не спутаешь, даже голос стал врачебный, каким с больными разговаривают.

— Да, — согласилась его собеседница.

Из дверей зала выглянул Колин Николсон.

— Что, полиция?

— Нет — Чалмерс.

— Лилиан в конце концов надумала переодеться. Отбой, Лилиан, это не полиция. Агата, а ты не забыла, кто ты теперь?

Миссис Лефрой какое-то мгновение смотрела на него отсутствующим взглядом, потом ее лицо приобрело осмысленное выражение.

— О, ну да, разумеется. Я Генриетта Французская, верно? В конце концов, кому какая разница?

Лилиан Уильямсон помчалась переодеваться, а ее супруг, выйдя за нею следом, присоединился к группе мужчин в соседней комнате. Николсон принялся гадать, какие вопросы задаст им полиция.

Роджер, какое-то время потерянно постояв среди них, потихоньку двинулся к лестнице. Ему вдруг захотелось снова, более внимательно взглянуть на крышу — прежде, чем прибудет полиция.

* 4 *

Однако похоже, глядеть там было особо не на что.

В буквальном смысле. Мощные столбы виселицы, пара кресел — для желающих испытать на себе прохладу апрельской ночи, — да еще маленькая решетчатая беседка, оплетенная торчащими из кадок скорченными голыми стеблями дикого винограда и лианы под названием Polygonum baldschuanicum[10] — вот и все.

И все-таки Роджеру чудилось, что непременно должно быть еще что-то.

Он не знал что, но нечто ему мешало. Слишком уж все гладко, слишком чисто получается, слишком удобно, что Ина Стреттон наложила на себя руки именно при данном стечении обстоятельств, когда столько людей было в этом крайне заинтересовано.

Может, миссис Лефрой подозревала, что ее будущая свояченица вовсе не убивала себя? Миссис Лефрой женщина наблюдательная и к тому же весьма сообразительная. И ее что-то встревожило. Что же — то, о чем она сказала открыто, или нечто иное, невысказанное?

И все-таки Ина Стреттон наверняка сама покончила с собой. Нет никаких доказательств, что все было как-то иначе, — ни малейшей улики. Роджер от всей души надеялся, что это именно самоубийство. Ему было бы невыразимо жаль, если бы кого-то вздернули из-за подобной особы, этой болячки на человечестве…

А все-таки…

Он стоял под треугольником, образованным тремя перекладинами виселицы. Они были высоко — три добрых фута шнура от перекладины до головы каждого из двух оставшихся чучел в человеческий рост, и еще дюймов восемнадцать от их пяток до полу. Значит, высота перекладины не меньше десяти футов.

Только к делу, похоже, это не имеет ни малейшего отношения.

Роджер взял кресло, валявшееся между виселицей и дверью, ведущей в дом, поставил возле одного из болтающихся манекенов и влез на него. И оказался с ним вровень, шея к шее. Стоя на кресле, он мог бы ослабить петлю на шее у манекена и накинуть на свою собственную. Она бы легла ему на плечи, хоть и не слишком свободно, поскольку ее пришлось бы расширить. Безусловно, Ина Стреттон вполне могла встать точно так же и сделать то же.

Он снова спрыгнул на крышу. От толчка кресло с треском опрокинулось, и Роджер чертыхнулся. И так нервы расстроены, да еще этот звук.

А непонятно все-таки, что его так расстроило. Если на крыше ничего нет, то что же он рассчитывал найти? Да и не хотел он ничего находить. А раз нечего находить, то почему же нервы у него расстроены?

Он отправился в зимний сад, включил там свет, уныло огляделся и, ничего не найдя, снова вышел на крышу.

Вдруг его как током ударило. А где третье чучело?

Через двадцать пять секунд он его нашел в тени небольшой шпалеры.

Оно лежало, жутковато свернувшись калачиком. Проход между ним и виселицами ничто не загораживало — значит, его с легкостью могли отшвырнуть в сторону или даже пнуть ногой. Роджер встал на коленки, чтобы разглядеть его как следует, и обнаружил, что голова отсутствует. Спустя минуту или две он обнаружил шар из соломы, служивший кукле головой, в водостоке, спускавшемся к зимнему саду. Интересно, как он туда угодил?

Но еще интереснее, само ли чучело упало или его сбросили. Ответ на этот вопрос может оказаться важным. Но для чего? Несколько клочьев соломы, найденных в начале водосточного желоба, тоже ровным счетом ни о чем не говорили.

В самом деле, какая разница? Он просто тратит время, играя в сыщика; вот-вот приедет настоящая полиция, а он тут мудрит, пытаясь перехитрить факты. Совпадения, причем куда более вопиющие, случались в истории криминалистики не раз. Совершенно ясно, что Ина Стреттон сама покончила с собой — чем облагодетельствовала всех заинтересованных лиц, включая и одержимую бесом дамочку — самое себя. Что было, того не изменить, а ему теперь надо просто спуститься вниз и поступить, как подобает существу разумному, то есть успеть пропустить еще кружечку пива до приезда полиции.

Он устремился к двери в дом.

И что-то все же заставило его остановиться в дверях и оглянуться в последний раз на крышу: какой-то недодавленный остаток древнего здравого смысла, автоматически отметающего любое неправдоподобие в человеческой природе, сколько бы правдоподобных аргументов ему ни приводили. Засунув руки в карманы, он неподвижно стоял, пустив свой взгляд в неспешное свободное плаванье по всему пространству крыши, словно давая ему последний шанс зацепиться за какую-нибудь подробность, упущенную прежде.

Именно в этот момент Роджер и подумал с содроганием, что дар дедукции его оставил. Потому что подробность, на которую натолкнулся его взгляд, была не какой-нибудь малозначительной мелочью, но деталью огромной и сверкающей, как только что вымытый слон. Во всяком случае, не меньше, чем то упавшее кресло, с которого он сам только что спрыгнул.

До самой этой минуты он не смог осознать, что там, где оно лежало, прежде кресла не было. А миссис Стреттон навряд ли было под силу подпрыгнуть с пола так высоко и точно, чтобы попасть головой аккурат в петлю. Чтобы повеситься, нужно сперва надеть петлю себе на шею, а затем соскочить с опоры в пустоту: вот опоры-то и не было.

Пресловутый червь, точивший душу Роджера все это время, наконец-то опознан и обрел имя. Здесь произошло убийство.

Глава 7

Факты и домыслы

* 1 *

Да, под носом у самого Роджера Шерингэма совершилось убийство.

Поражаясь подобной дерзости, Роджер с трудом сдерживал улыбку, несмотря на всю трагичность ситуации. Его авторитет среди непрофессионалов не был для него секретом; временами он испытывал даже нечто вроде ребяческой гордости. Но кто-то наверняка поставил заслуженность его славы под сомнение — кто-то, сам допустивший колоссальный просчет, оставив повешенную без поваленного кресла, такого необходимого и естественного дополнения. И Роджер вынужден был согласиться, что этот кто-то не слишком ошибся в оценке его, Шерингэма, непроходимой тупости. Вероятность, что он обернется в дверях ради того, чтобы бросить прощальный взгляд, была минимальной.

Роджер снова улыбнулся.

Потом повернулся, вошел в дверь и зашагал вниз по лестнице. Пусть это будет персональная удача убийцы — что упавшее кресло в конце концов оказалось там, где ему полагалось находиться, Роджер тут вмешиваться не намерен. А полиция вольна делать из этого такие выводы, какие сможет.

Роджер привык смотреть фактам в глаза. Один факт, возможно прискорбный, состоял в том, что миссис Ина Стреттон как личность не значила для него ровным счетом ничего — ни живая, ни мертвая. Другой, не менее значимый факт — что за свою жизнь она успела полностью растратить весь кредит сострадания окружающих к своей участи; и более того, сама навлекла на себя эту участь — обеими руками. И как Роджер ни прислушивался к своей совести, он так и не смог ощутить ни малейшего побуждения помочь полиции в деле возмездия за убитую.

Но мог и ощушал вызов, брошенный ему лично, и веселое возбуждение, накатившее на него, разом вытеснило всю усталость. Нет, он не станет снова убирать это кресло, и не расскажет властям того, что знает. Пока что. Это будет замечательное состязание умов.

Он поспешил вниз. В свете того, что он узнал, нужно снова взглянуть на тело, одному, пока не прибыла полиция.

* 2 *

Доктор Чалмерс осмотра еще не закончил. Со стетоскопом, болтающимся на шее, он склонился над телом как раз в тот момент, когда Роджер заглянул в дверь.

— Что, никакой надежды? — осторожно прощупал он почву.

Доктор Чалмерс оглянулся, затем выпрямился.

— Никакой. Страшное дело! С чего ей взбрело в голову покончить с собой таким образом?

— То есть вы полагаете, это самоубийство?

Доктор Чалмерс уставился на него, вся его симпатичная физиономия выражала крайнее изумление.

— А что же еще?

— Да нет, наверное, ничего, — туманно отвечал Роджер. — Я просто подумал, может, остается какая-то вероятность несчастного случая, вот и все. Понимаете, на мой взгляд, она по самой своей природе не самоубийца — по крайней мере, на мой первый взгляд.

Доктор Чалмерс заботливо укрыл труп одеялом и только после этого ответил:

— По самой своей природе? — медленно повторил он. — Безусловно, это скорее по вашей части, но сам бы я со всей уверенностью сказал, что подобные эгоцентрические невротики как раз имеют явную предрасположенность к суициду. Разумеется, я могу ошибаться. Психопатология, признаюсь, не входит в круг ежедневных интересов врача общей практики. И все же, хоть меня и потрясло то, что мне сообщил Рональд, но не могу сказать, чтобы очень удивило.

— Итак, вы готовы показать на дознании, что, на ваш профессиональный взгляд, миссис Стреттон имела суицидальные наклонности? — подытожил Роджер, очень надеясь, что Чалмерс уйдет.

— Наверное. Если только, — не без азарта проговорил доктор Чалмерс, — вы не сумеете убедить меня в противном, — и посмотрел так, словно был готов начать диспут не медля.

— О нет, — Роджер был тверд. — Судя по тому, что мне известно, вы правы. Все само собой сходилось к вердикту о самоубийстве, и Роджер вовсе не собирался как-либо вмешиваться в складывающуюся ситуацию. — А вы, — добавил он, — видимо, хотите повидать Рональда? Он еще переодевается?

— Нет, он заглянул минуту назад и сказал, что идет наверх.

— Наверное, кто-то должен побыть возле тела, — схитрил Роджер. — Хотите, я подежурю, пока вы сходите наверх?

Доктор помедлил, словно оценивая уместность такого предложения, потом кивнул:

— Спасибо. Думаю, это займет одну-две минуты, никак не больше. Вот-вот прибудет полиция.

— Вы, вероятно, живете ближе отсюда, чем доктор Митчелл? — небрежно поинтересовался Роджер у доктора, пока тот шел к двери.

— Да. Мы оба живем в Уэстерфорде, но Фрэнк на том конце, а я на этом.

Роджер дождался, пока дверь закрылась. И устремился к кровати. Снова сняв одеяло, он какое-то мгновение стоял, глядя на тело Ины Стреттон. Она была все в том же наряде, даже бесформенная шляпа и та оставалась у нее на голове, и Роджер не заметил ни дырки, ни каких-либо пятен на ее одежде. Если это и было насилие, то насилие аккуратное. Очень любопытно, есть ли какие-нибудь синяки на теле, но узнать это пока что невозможно; усилием воли заставив себя спокойно рассмотреть ее лицо, Роджер там таковых не обнаружил. Кончиками пальцев он осторожно прощупал ее затылок, запустив ладонь под шляпу, но не нашел ни шишки, ни отека.

Взяв ее руки в свои, он принялся пристально, по очереди, рассматривать каждый ноготь.

Насколько он смог разглядеть без лупы, под ногтями ничего не было кроме нескольких крохотных волоконцев, по всей видимости, от веревки, на которой она висела, да чешуек кожи. На шее справа и слева, как Роджер и предполагал, виднелись длинные глубокие ссадины. Прежде чем потерять сознание, Ина Стреттон, по-видимому, отчаянно цеплялась за веревку, которая ее душила. Кожа на ее ладонях тоже была содрана.

Однако из этого отнюдь не следовало, что кожа под ногтями Ины непременно, попала туда с ее же собственной шеи. А что, если убийца не успел увернуться от этих когтей? Очень может быть, на лице или руке у кого-то из гостей есть свежая царапина?

Увы, Роджер не имел никакой возможности пуститься на поиски ответа на этот интереснейший вопрос до прибытия полиции, которая бы сменила его на вахте.

* 3 *

Седж-парк, имение Рональда Стреттона, находился примерно в трех милях от городка под названием Уэстерфорд. Констебль, дежуривший в полицейском участке, преодолел их на велосипеде. Он прибыл через тринадцать минут после звонка Рональда, — неплохие показатели, если учесть множество дел, которые приходится сделать полицейскому еще до выезда. Рональд, хорошо известный всем сотрудникам Уэстерфордской полиции и лично знавший многих из них, проводил констебля в спальню, где тот сразу же принялся задавать положенные вопросы.

И совершенно напрасно, подумал Роджер, выходя оттуда, ведь инспектор полиции задаст в точности те же вопросы, едва приедет — но так уж у них заведено.

Он в очередной раз отправился наверх.

Теперь большинство гостей собралось в большой комнате с винтовой лестницей — в той самой, где был устроен бар. Все страшно устали, так что беседа едва теплилась, то и дело прерываясь, однако об отдыхе никто даже не заикался. Рональд уже предупредил их, что полиция почти наверняка захочет допросить каждого. Кто стоя, кто упав в большое кожаное кресло, гости угрюмо смотрели на все еще тлеющие угли камина.

Появление Роджера породило вспышку интереса; доктор Чалмерс спросил, не приехал ли еще Фрэнк Митчелл.

— Нет, — ответил Роджер, — зато полиция уже тут. Констебль. Говорит, что инспектор прибудет минут через пять-десять.

Он огляделся. Царапины на лице ни у кого не заметно. Впрочем, он на это и не рассчитывал. И, заняв место у камина рядом с доктором Чалмерсом, заговорил, понизив голос:

— У вас есть какие-нибудь соображения, как давно она скончалась?

Доктор Чалмерс, недоуменно посмотрев на него, переспросил:

— Как давно?

— Ну да. Я просто хочу понять, она сделала это сразу же как покинула зал, или какое-то время еще раздумывала.

— А, понимаю. Видите ли, это трудно определить с точностью до минут сами знаете. Если исходить из температуры тела и некоторых других признаков, я бы сказал — с учетом температуры на улице, — что она умерла не менее двух часов тому назад.

— Двух часов, — задумчиво повторил Роджер. — Значит, она сделала это немедленно.

— По-моему, это не вызывает сомнений. Жена говорит, она устроила скандал сразу после моего отъезда на вызов?

— Как? — рассеянно переспросил Роджер. — А, да Кстати, а что за птица местный инспектор полиции?

— Отличный парень. Работает не суетясь, но очень тщательно. Он, конечно, во все досконально вникнет, но и таком простом деле ему и проявить себя негде, правда?

— Пожалуй, — согласился Роджер. — Действительно негде.

Взгляд его был прикован к верхней части винтовой лестницы, прекрасно видимой сквозь низкую балюстраду, заменявшую стену по эту сторону. Лестница заканчивалась узкой площадкой, куда открывались двери зала. Площадка продолжалась еще на несколько ярдов, левее дверей, и там начинался короткий лестничный пролет, ведущий на крышу. Этот пролет проходил сквозь один из сохранившихся щипцовых фронтонов, так что верхних ступенек из бара видно уже было; зато нижние и вся площадка как на ладони. Любой, кто бы ни направился на крышу, оказался бы в поле зрения всякого, находящегося в баре.

Беседа с доктором Чалмерсом иссякла; Роджер погрузился в глубокую задумчивость, мысленно присматриваясь, как бы из этого сухого "дважды два" получить живое "четыре".

Всякого, кто поднимался на крышу, мог увидеть всякий, кто находился в баре. Но ведь, помнится, никто не знал, куда подевалась Ина Стреттон; следовательно, в баре на тот момент никого не было, поскольку даже самый пьяный гость просто не мог не обратить внимание на ее выход из зала и дальнейшее шествие. Следовательно, если убийца сразу же пошел на крышу следом за ней, то опять-таки в баре, скорее всего, не было никого, кто мог бы это заметить. Но, разумеется, нельзя забывать, что убийца мог уже находиться на крыше и встретить ее там.

В любом случае, напрашивается вопрос: кто на тот момент находился в зале и кто там остался потом? Если невозможно реконструировать ситуацию, по крайней мере можно прибегнуть к методу исключения.

Совершенно не сознавая, что доктору Чалмерсу его поведение могло показаться крайне вызывающим, Роджер, сунув руки в карманы, повернулся спиной к собеседнику и побрел, поглощенный мыслями, на лестничную площадку, где прислонился спиной к могучей колонне, которой оканчивалась балюстрада, и, свирепо нахмурившись, попытался восстановить в памяти события двухчасовой давности.

Первым подлежит исключению доктор Чалмерс, его вообще в это время в доме не было. Далее, Рональд, миссис Лефрой, Силия Стреттон и миссис Уильямсон находились вместе с ним самим в числе группы, попытавшейся выказать заботу и ласку Дэвиду Стреттону. Да, еще Марго Стреттон с Майком Армстронгом. Значит, эти все чисты. Уильямсон, Колин Николсон, миссис Чалмерс. Доктор и миссис Митчелл — они первые начали снова танцевать, это Роджер отчетливо помнил, еще прежде, чем он сам повел Дэвида Стреттона выпить — да, черт возьми, он же сам находился в баре спустя несколько минут после исчезновения миссис Стреттон! Получается, он сам нес караул на единственно возможном пути на крышу. И что же — проходил кто-нибудь по площадке и поднимался наверх? Роджер сардонически усмехнулся: этого ему не вспомнить и под страхом смерти! И любому свидетельству любого другого очевидца цена ровно та же, если сам Роджер Шерингэм не имеет ни малейшего понятия, выходил кто-нибудь из зала или нет.

И тем не менее этот ход рассуждений оказался не совсем уж бесплодным. Одну вещь он помнил точно. Дэвид Стреттон, у которого, можно сказать, имелись наиболее веские мотивы, никак не мог убить свою жену. Весь, так сказать, критический период он провел вместе с ним — Роджером.

Что ж, это уже немало.

Роджер поднял глаза и понял, что ему что-то говорит Колин Николсон:

— …гений сыска? — сказал Колин.

— Ты не повторишь все сначала, Колин? — вежливо попросил Роджер.

— Я говорю, в какую бездну размышлений на этот раз погрузился наш гений сыска? Может, сказано не блестяще, но что сказано, то сказано, — и Колин, подняв руку, неизбывным жестом джентльмена в смокинге поправил галстук.

Роджер с интересом глянул на его руку. По тыльной стороне, чуть-чуть выше костяшек, тянулась длинная свежая царапина.

* 4 *

Конечно немыслимо, чтобы Колин Николсон убил Ину Стреттон. Исключено, целиком и полностью. Во-первых, Колину не под силу не то что убийство — этот не сумеет и слепца обокрасть, а во-вторых, он вряд ли вообще знал Ину Стреттон — скорее всего, они за весь вечер ни разу не разговаривали. Нет, совершенно исключено, что Колин мог решиться на такой невероятный поступок.

И тем не менее ведь он, Роджер, искал человека со свежей царапиной. И вот пожалуйста вам, свежайшая — на руке у Колина. Во всяком случае, объяснить ее происхождение Колину придется.

— О чем я думал, спрашиваешь? — рассеянно повторил Роджер. — А?

— Это правда очень интересно. Хорошенькая история, тебе не кажется? Сколько еще, по-твоему, полиция намерена нас тут мариновать?

— Думаю, до утра. Ты, гляжу, поцарапался, Колин, — кротко заметил Роджер.

— А, ну да. Острые, заразы!

— Ага. Пойдем-ка на крышу.

— На крышу?

— Мне срочно нужен свежий воздух.

— Он там слишком уж свежий, черт его дери! И кстати, мы только что оттуда. Нет уж, если тебе мало воздуха, иди за ним один.

— Я хотел бы там заодно потолковать с тобой, Колин. С глазу на глаз, без публики.

— Ну ты же и репей, Роджер. Ладно, пошли, все равно ведь иначе не отстанешь.

И Роджер увел недовольного Колина на крышу.

— Ага, так-то лучше. Надо что-то делать с этой царапиной, а, Колин? Как тебя угораздило?

— Да пустяки. Думаешь, я стану падать в обморок от всякой ссадины? Так чего ради ты меня сюда вытащил — говори, — спросил Колин, подняв ворот своего пальто. — Только помилосердствуй, быстренько выкладывай и пошли в дом!

Роджер, взяв руку приятеля, внимательно разглядывал царапину. Она была широкая, но неглубокая.

— Как тебя угораздило, Колин? — повторил он.

— Слушай, какая разница?

— Мне просто хочется это знать.

Колин уставился на него.

— Ты что-то очень подозрительный. Что у тебя на уме?

Роджер добродушно рассмеялся.

— Идет обычная тренировка моих широко известных способностей. Чем бы ты ни поцарапался, мой милый Колин, это никак не могла быть, скажем, булавка. Сам взгляни.

— Да какая к дьяволу разница, чем я поцарапался? Все это гроша ломаного не стоит.

— Стоит, причем совершенно целого гроша, и не одного. А все мое проклятое любопытство. Можешь, конечно, не говорить, если это что-то интимное.

— Да на что ты намекаешь, старый греховодник?

— Видишь ли, эта царапина очень напоминает мне след ногтя. На самом деле, не знай я тебя как облупленного, Колин, я сказал бы, что ты приставал к даме, за что и сподобился получить эту царапину, — закинул Роджер удочку.

И поклевка не заставила себя ждать.

— Да ничего подобного, — рассердился Колин, — до такого мог додуматься только ты с твоими извращенными мозгами. Если тебе и правда так интересно, то я порезался осколком хрусталя.

— А где это ты развлекался с осколками хрусталя?

И Колин с неохотой признался в совершеннейшей чепухе: он разбил бокал в баре и тайком спрятал под стол осколки.

Глава 8

Дело против Роджера Шерингэма

* 1 *

— Принимаю твое объяснение, — рассудительно изрек Роджер, облокотясь на парапет, ограждающий крышу.

— Надо же, чертяка! Как мило с твоей стороны!

— Не горячись. Все дело в том, по-моему, что людей до сих пор продолжают вздергивать на виселицу лишь по той простой причине, что их объяснения не принимаются. Причем очень многих людей, Колин.

— Так ты вытащил меня на холодину только ради тою, чтобы сообщить это?

— Можем пойти в зимний сад, если хочешь, — великодушно предложил Роджер.

— Хочу. В моем возрасте уже начинаешь ценить комфорт. — Колин Николсон был пожилым и разочарованным мужчиной двадцати восьми лет.

Они спустились по ступенькам в зимний сад, включили там свет и увидели два кресла.

— Ну, выкладывай, Роджер, до чего додумался? — спросил Колин, как только оба уселись.

— А почему ты решил, что я до чего-то додумался?

— По всем признакам. Ты как старый боевой конь, учуявший порох. Неужели ты да не попробуешь раздуть из этой истории что-нибудь серьезное?

— Я как раз думал, — кротко заметил Роджер, — что она и без того весьма серьезная.

— Ха! — Колин издал чисто шотландское восклицание, очень выразительное во всех смыслах, как бы его ни интерпретировали.

Роджер задумал небольшой эксперимент.

— Да нет, конечно. Я просто задумался, от каких же пустяков зависят все подобные дела. Одной-единственной улики достаточно, чтобы очевидный суицид превратился в убийство, несчастный случай — в самоубийство и так далее. Ты изучал криминалистику, Колин, — ну-ка попробуй найди эту роковую улику.

— Роковую для самоубийцы?

— Да.

Колин подумал.

— Что она весь вечер напролет толковала про то, что хочет покончить с собой?

— Нет-нет-нет. Это из другой оперы, это скорее доказательство, а я говорю о чисто материальной улике.

Колин глубоко задумался.

— Нет, разрази меня бог — не знаю.

— Значит, так. Все априори принимают версию, что это суицид. Почему? Нет, я сам скажу. Поскольку есть улика, действительно подтверждающая, что это и в самом деле было самоубийство. Но улика эта, по всей вероятности, никем не осознана. Все ее видели и все поняли, и только в силу ее присутствия в общей картине произошедшего все и восприняли произошедшее как самоубийство. Но, как и ты, никто не сможет ее назвать. Может, попробуешь, Колин? Вещь-то совершенно очевидная!

— Ты имеешь в виду отсутствие каких-либо признаков насилия?

— Нет, хотя и это тоже имеет значение, — уступил Роджер.

— А что же тогда?

— Ну как же — кресло под виселицей! Помнишь — кресло, упавшее набок?

— Да.

— Так вот, присутствие этого самого кресла доказывает, что не ее сунули головой в петлю, а что она сама, по своей воле это сделала. Так ведь?

— Да, понимаю. Очень интересно, Роджер. Да, это в самом деле важная улика.

Роджер, кивнув, закурил.

Эксперимент прошел успешно. Если человеку кажется, что нечто непременно должно существовать, то его сознание до такой степени готово принять это существование, что само сконструирует и запечатлит в памяти подробный образ того, чего на самом деле никогда и не было. Колин несомненно только что несколько раз видел виселицу. Под виселицей валялось кресло. Это упавшее кресло — необходимая деталь набора декораций для самоубийства. Поэтому теперь Колин прекрасно помнит, что оно было там и двадцать минут назад, когда он пытался оказать миссис Стреттон первую помощь. Картинка четко запечатлелась в его мозгу: виселица с двумя силуэтами вместо трех и кресло, валяющееся под третьей перекладиной. Немыслимо, что двадцать минут назад кресла не было. Колин прекрасно помнит — оно было. Он будет готов поклясться, и совершенно искренне, не только в том, что ему кажется, будто двадцать минут назад кресло там было — но и в том, что оно там было на самом деле!

Как и все остальные присутствующие.

Роджер ничуть не сомневался, что ни один человек не заметил появления кресла под перекладиной.

— Думаешь, — наседал между тем Колин, — что не будь этого кресла, дело бы пахло убийством?

— Я бы выразился несколько определенней — это со всей очевидностью означало бы убийство. — Роджер упивался иронией ситуации, позволяющей рассуждать о свершившемся факте как об экзотической гипотезе. Жаль, Колин не может оценить этой иронии!

— Потому что для того, чтобы ее шея оказалась в петле, надо, чтобы кто-то приподнял миссис Стреттон или чтобы она сама залезла на что-то достаточно высокое, так?

— Именно.

— Согласен?

— Да, само собой. Как это все интересно, Роджер!

— Это полезное упражнение — помогает оценить значение детали, назидательно изрек Роджер.

— И поэтому ты так заинтересовался моей царапиной?

Роджер рассмеялся. Знал бы Колин, как он близок к истине!

— Ну, можно сказать, это меня позабавило. Я развлекался, вообразив, будто никакого кресла там не было и следовательно, это убийство. И тут являешься ты с со своей великолепной царапиной, как раз такой, какую я стал бы искать у кого-нибудь из гостей при подобном варианте развития событий.

— Так-так. Но какой мотив мог бы заставить меня убить эту несчастную? Согласен, мотивов более чем достаточно, но у меня-то нет ни одного! Я ее вообще никогда не видел до сегодняшнего вечера.

— Но как ты не понимаешь, что именно так и происходит идеальное убийство, — азартно возразил Роджер. — Ведь именно мотив, в девяноста девяти случаях из ста, и выводит на убийцу. А если мотива нет, то он — вне подозрений.

— Убийства без мотива не бывает, — спор захватил Колина не меньше, чем Роджера, притом что предмет дискуссии представлялся ему чисто умозрительным.

— Говоря об отсутствии мотива, я имел в виду отсутствие очевидного мотива. Возьмем данный случай. У тебя вроде бы нет никаких оснований убивать миссис Стреттон. Вернее, никакого материального интереса. Но разве мотив всегда должен быть материальным? А что, если он — идейный?

— А ну-ка, ну-ка, что за идейный мотив? — довольно воинственно вопросил Колин.

— De mortuis nil nisi verum[11]. Не вижу, почему о мертвых нельзя говорить правду. Это была чума, а не женщина. Она ухитрилась довести до ручки чуть ли не каждою, с кем общалась, она угрожала счастью по крайней мере двоих из здесь присутствовавших, и сделала жизнь собственного мужа невыносимой. Было только две возможности ее остановить: запихнуть ее в сумасшедший дом или укокошить. К несчастью, она не до такой степени ненормальна, чтобы признать ее невменяемой; значит, остается второй вариант. Но ни у кого из имевших конкретные, материальные, так сказать, мотивы, не было моральных сил осуществить этот вариант.

И тут является Колин Николсон, справедливый, добрый, мужественный, достаточно трезвомыслящий, чтобы отделить истину от предрассудков, и достаточно смелый, чтобы вынести приговор и привести его в исполнение. Он знает, что законы созданы для людей, но что иные люди сами ставят себя вне закона. Он в достаточной мере разделяет социалистические идеи, чтобы пожертвовать жизнью индивида ради блага большинства. Он достаточно умен, чтобы сообразить, что подозрение вряд ли падет на него, так что риск очень невелик. Ему жаль, конечно, что то, что сам он почитает своим долгом, потребует от него подобной жестокости, ему жаль и саму миссис Стреттон; но куда больше он сострадает всем остальным, чью жизнь и счастье она разрушит, если останется в живых. И вот…

— Так-так, — спокойно проговорил Колин. — Боюсь, ты не совсем точно обрисовал мою личность. Боюсь, Роджер, я не настолько благороден. Этот портрет куда больше похож на тебя.

— А что, пожалуй! — удивился Роджер. — Как бы то ни было, ты понял, к чему я все это говорил?

— О да, — тихо ответил Колин. — Понял, и очень хорошо.

Он сидел какое-то время в задумчивом молчании, потом вскочил.

— Ты вниз? — спросил Роджер.

— Нет, я сейчас вернусь.

Колин вышел из зимнего сада на крышу. Сквозь стеклянную стенку Роджеру было видно, как он вдруг резко остановился под виселицей и, сунув руки в карманы, казалось, уставился на кресло, о котором столько было сказано. А потом Роджер увидел, как он достал из кармана большой белый шелковый носовой платок и тщательно обтер спинку, подлокотники и сиденье кресла. После чего неторопливым шагом вернулся в зимний сад.

— Какого…? — воскликнул Роджер в недоумении, не лишенном мрачного предчувствия.

Колин глянул на него с некоторой суровостью.

— Твоя беда, Роджер, что ты многовато болтаешь.

— Болтаю?

— Да. В данных обстоятельствах я бы на твоем месте помалкивал. Почему ты так уверен, что мне можно доверять? А если нет?

— Дорогой мой Колин, о чем ты? И что ты делал с креслом?

— Стирал твои пальчики, — спокойно отвечал Колин, — на тот случай, если ты сам забыл это сделать.

— Стирал мои…

— Да. Представь себе, я совершенно точно помню, что в тот первый раз, когда мы поднялись на крышу, никакого кресла под виселицей не было. Оно лежало где-то посередине. А знаю я это потому, что сам споткнулся об него, так что едва не упал и здорово ушиб щиколотку. На твоем месте я бы никому больше не говорил, что перенес кресло под виселицу. Это, знаешь ли, дурно пахнет.

— Но я не говорил…

— Говорил, да еще как. Имей в виду, Роджер, ты вообще слишком много говоришь. На твоем бы месте я больше ни с кем не стал бы обсуждать, убийство это было или самоубийство. Вообще больше бы и речи об этом не заводил. Опасно это, старик. Понятно, конечно, что тебе неймется об этом потолковать, но ты кончай такие разговоры. Я, само собой, тебя не выдам, поскольку считаю, что это был очень хороший поступок. Но знаешь, кто поручится за остальных?

— Лично я тут особого риска не вижу! — вяло возразил Роджер, несколько ошарашенный свирепым натиском Колина, и злой на себя, что недооценил его проницательность.

— Не видишь! — Колин фыркнул. — Вольно тебе трепаться про идейные мотивы, да на кого падет подозрение и так далее, но если ты, незаметно совершив убийство, не видишь особого риска в том, чтобы повсюду этим похваляться, то скоро твоя шея окажется в том же самом месте, куда ты сунул шею миссис Стреттон.

* 2 *

— Наверное, последнее дело, — горестно проговорил Роджер, — продолжать уверять тебя, что я не убивал миссис Стреттон?

— Само собой, я тебе верю, — ответил Колин без малейшего доверия в голосе.

— Спасибо, Колин, — произнес Роджер с горечью.

— И как бы то ни было, — добавил Колин, — я уже сказал, что не выдам тебя.

Пришлось Роджеру все объяснять сначала.

— Ну, во всяком случае, — рассудительно заключил Колин, — кто-то ее убил.

— Да ясно, что кто-то убил! Господи, лучше бы я не трогал это злополучное кресло. Вот что получается, когда хочешь сделать добро ближнему.

— Даже в таком случае, — самодовольно изрек Колин, — это серьезная статья, сам знаешь — подлог вещественных доказательств.

— Но черт вас всех побери, ведь дамочку убили поделом! Теоретически это, конечно, скандал — укрывательство преступника. Но тут случай исключительный. Кто бы ни совершил это благое дело, он заслуживает, чтобы его прикрыли. Ты ведь и сам поступил бы точно так же.

— Нет, — решительно отрезал Колин. — Я сказал, что буду держать язык за зубами, но не более. Химичить с вещдоками я не стал бы — игра не стоит свеч. Я не стал бы рисковать собственной шеей ради того, чтобы решать чужие проблемы.

— Рисковать шеей?

— Ведь это фактически означает соучастие, верно? А по закону сообщник отвечает точно так же, как убийца. Кстати, по-моему, — смутившись, добавил Колин, — теперь я уже в некотором смысле стал сообщником. Ну что тебе стоило придержать язык, Роджер? Я бы ни за что не догадался. Если бы ты сам не проговорился. Да и я, болван, дал тебе понять, что догадался.

— Говорю же тебе, я ее не убивал!

— А я знаю, Роджер, что убил. И повторяю: я тебя не выдам.

— О черт!

Последовало непродолжительное удрученное молчание.

— Дорогой мой Колин, ты же не станешь утверждать, что это — дело против меня, — почти взмолился Роджер.

— Ты хочешь, чтобы я доказал, что это дело против тебя?

— Сделай милость, — желчно усмехнулся Роджер.

— Значит так, старик, мотив ты мне выложил сам. Глупо притворяться, будто это мой мотив — ведь это не так. У меня нет и капли такой спеси и великодушия, что бы пойти на подобный риск ради кого-то, кого я даже толком не знаю. И, добавлю, подобной услужливости, чтобы лезть в дела чужих людей. Но у тебя, Роджер, все это имеется, если уж хочешь полной откровенности. Ты один из самых услужливых людей из всех, кого я знаю, и самый самоуверенный. Если кто-то в этом мире и способен совершить абсолютно идейное, бескорыстное, дьявольски услужливое убийство, то это ты.

— Ну спасибо тебе, Колин!

— Ничего, я просто применяю твои же методы.

— Но сумел доказать только то, что у меня также мог быть мотив — исходя из того, что его у меня не было. И это ты называешь доказательством? А такая мелочь, как то, что я просто не имел возможности все это совершить, тебя, думаю, не очень интересует.

— Возможности?! — воскликнул Колин. — Ну уж если ты не имел такой возможности, тогда и не знаю, у кого она и была!

— Когда же у меня она была? — в изумлении вопросил Роджер.

— Ведь миссис Стреттон нашли на крыше, правда? Значит, разумно предположить, что она была на крыше или тут, в зимнем саду, все время после того, как покинула зал. В самом деле, раз никто ее с тех пор не видел, это предположение более чем резонное. Это почти стопроцентная вероятность. Надеюсь, ты согласен.

— Да, — с вызовом ответил Роджер. — Ну и что?

— А то, что, насколько мне известно, ты единственный из всех, кто поднимался на крышу в то время, когда ее не было в зале.

— Что?!!

— Сперва ты утешал бедного крошку Дэвида в баре, а потом направился прямиком сюда — когда я присоединился к вашей компании, правильно? — ровным голосом спросил Колин.

— Боже, боже милостивый!

Роджера как громом ударило. Ведь это совершенная правда. Приход Колина дал возможность ему самому ускользнуть из бара. Разговор с Дэвидом в сложившихся обстоятельствах делался все более вымученным; к тому же от горевших в камине громадных поленьев в помещении сделалось не только нестерпимо жарко, но и дымно. И тогда он точно вышел на крышу и стоял какое-то время там в дверях, куря и одновременно дожидаясь, пока бар проветрится. Он напрочь забыл об этом, но Колин все припомнил правильно.

В тот момент Роджер никого не видел на крыше, но он же пробыл там от силы минут пять; и теперь уже несомненно, что Ина Стреттон находилась в это время в зимнем саду — одна или со своим убийцей.

Дьявольски неприятная ситуация!

— И разумеется, — гнул свое Колин, — после того, как бедный крошка Дэвид поведал тебе все свои печали, ты рассвирепел и завелся.

Роджер удрученно посмотрел на своего обвинителя.

— Дэвид не рассказывал мне о своих печалях, — только и сумел он выдавить из себя. — Он даже не упоминал жену. Мы говорили про отборочные матчи и этапную систему в соревнованиях по крикету. Можешь спросить его.

— А то бы я не додумался, — поджал губы Колин.

Роджер промолчал.

— Ты ведь сам завел разговор, — заметил Колин.

— Значит, по-твоему, за те несколько минут, что я был тут наверху, я подтащил миссис Стреттон к виселице и вздернул ее?

— Но кто-то ведь это сделал. Если не ты, Роджер, то кто же?

— По крайней мере, ты же не держишь меня за такого раззяву, который может забыть про злополучное кресло?

— Но кто-то же о нем забыл. Это, конечно, грубый прокол. Но если преступник изобличен, то значит, он так или иначе в чем-то прокололся. Я так считаю, — Колин поглядел на кончик своей сигареты, — что постоянно занимаясь убийствами, ты стал к ним относиться куда менее серьезно, чем иные из нас; и оттого проявил некоторую беспечность в том, что касается деталей.

Роджер аж поперхнулся.

— И разумеется, именно твои разговоры насчет кресла тебя и выдали, продолжал Колин совершенно невозмутимо. — Я все не мог понять, к чему ты клонишь. А потом понял. Ты беспокоился насчет этого кресла. Ты знал, что позабыл его вовремя поставить куда следует; и хотя потом спохватился и исправил ошибку, а все-таки побаиваешься, вдруг кто-нибудь успел заметить, что сперва его не было. И ты попытался убедить меня, чтобы иметь на всякий случай свидетеля, в том, что кресло находилось там с самого начала. Хитрый ход, Роджер, прямо скажем.

— Но неудачный, что ли?

— Ага. Ты перестарался, — откровенно признался Колин. — Но идея тем не менее блестящая — уже проболтавшись, повернуть дело так, будто ты выгораживаешь кого-то еще. Здорово придумано! Но, увы, — малоубедительно.

— Но это же правда.

— А уж коль скоро ты допустил столько ляпсусов, — Колин гнул свое, будто и не слышав слов Роджера, — я и подумал, что такой остолоп может и пальчики оставить, так что лучше мне сходить их вытереть и послушать, что ты на это скажешь. А кстати, ты их оставил? — поинтересовался Колин.

— Да, — гневно ответил Роджер.

— Я так и думал, — невыносимо самодовольно отвечал Колин.

— Я получаюсь не слишком-то интеллектуальным убийцей, да?

— Ничего, бывает, — утешил его Колин.

И снова оба ненадолго умолкли.

— Еще что-нибудь?

— А что, мало? — спросил Колин в ответ.

— И ты пойдешь в полицию с этой дурацкой историей?

— Говорят же тебе, я не собираюсь тебя закладывать. Но сам-то ты поосторожней, не проболтайся еще кому-нибудь.

— Лучше бы ты сообщил в полицию, — взвыл Роджер.

— Нет уж, спасибо, я не намерен во все это ввязываться!

— Тогда я сам туда пойду и расскажу все в точности, как ты сказал!

— И будешь болван болваном, — холодно среагировал Колин.

Несмотря на все возмущение Роджеру хватило здравого смысла понять, что он и в самом деле окажется в таком случае болваном, да еще каким.

И снова повисло яростное молчание.

Снаружи послышались шаги, и в дверях появился Рональд Стреттон.

— А, вот ты где, Роджер. А я тебя обыскался. Инспектор полиции уже здесь, он ждет тебя в столовой.

Роджер встал, не без тайной благодарности освободителю.

И поймал на себе взгляд Колина. Тот обнадеживающе кивнул.

Глава 9

Дело против доктора Чалмерса

* 1 *

Инспектор Крейн из полиции Уэстерфорда оказался верзилой с развинченной походкой, ни капли не похожий на стереотипный образ вышколенного служаки. У него было приятное лицо и держался он, по крайней мере в этом доме, застенчиво, почти виновато; во всяком случае, в нем не было и капли той самодовольной бойкости, какую столь часто напускают на себя полицейские чины. Рональд Стреттон, его старинный знакомый, уже успел сообщить ему все обстоятельства — попросту, без малейшей неловкости, как своему человеку.

Узнав, что в числе приглашенных был Роджер Шерингэм, инспектор выразил желание начать опрос именно с этого джентльмена.

— Очень рад с вами встретиться, сэр, — приветил он Роджера. — Разумеется, наслышан о вас. Все это ужасно, сэр, но надеемся, что, так сказать, не по вашей линии.

— Нет, — с твердостью в голосе подтвердил Роджер. — Нет, конечно.

— Ну разумеется, нет. В таком случае, сэр, присядьте, пожалуйста. Мне бы очень хотелось услышать от вас обо всем, что, на ваш взгляд, могло бы пролить какой-то свет на эту трагедию или хотя бы в какой-то мере помочь коронеру.

Для допросов инспектору отвели столовую, и оба собеседника уселись в торце длинного стола; инспектор выжидательно раскрыл блокнот. Роджер сообразил, что процедура предстоит не слишком формальная, раз при опросе присутствуют и братья Стреттоны: Рональд угнездился на краешке стола, поставив ноги на сиденье стула, а Дэвид молча стоял, опершись о каминную полку.

— Поймите меня правильно, инспектор, ведь я едва знал миссис Стреттон, начал Роджер и следом поведал о своем общении с нею накануне вечером.

— А! — инспектор навострил уши и в предвкушении облизнул карандаш. Миссис Стреттон в самом деле говорила вам о своем намерении покончить с собой?

— Скорее о теоретической возможности, чем о намерении, — уточнил Роджер. — Но говорила, да.

— Но несмотря на это, вы ничего не сделали? — спросил инспектор как-то виновато.

— А что я мог сделать? Она просто рассуждала о такой возможности в будущем. Она не говорила, что собирается выполнить это намерение нынче же вечером.

— Значит, вы ничего не предприняли, сэр?

— Нет.

— Я вынужден спросить вас, — произнес инспектор еще более виновато, почему вы не сочли необходимым принять какие-либо меры?

— Потому что не верил ни единому ее слову. Вынужден вам признаться, мне это показалось чистым позерством.

— "Мне ее намерения не показались серьезными", — проговорил инспектор, деловито записывая. — Я правильно сформулировал ваши ощущения, мистер Шерингэм?

— По-моему, да, — согласился Роджер, стараясь не встречаться взглядом с Рональдом Стреттоном.

— Вы не упоминали об этих ее словах в беседе с кем-нибудь еще? С мистером Стреттоном, например?

— Нет. Как я уже говорил, я отнесся к ним не слишком серьезно. Однако кто-то упоминал при мне о том же самом.

— Как, сэр?

— Кто-то еще меня спрашивал, говорила ли она, будто собирается покончить с собой. Полагаю, — сухо произнес Роджер, — она заводила такие разговоры не со мной одним.

— Вот как? Любопытно. Не будете ли так любезны сообщить мне, кто вас об этом спрашивал?

— Погодите-ка… Конечно. Мистер Уильямсон.

— "Мистер Уильямсон в какой-то момент спросил меня…"

— Мистер Уильямсон и меня спрашивал, в присутствии мистера Шерингэма, вставил Рональд Стреттон, — может, моя невестка ненормальная? Помнишь, Шерингэм? В самом начале.

— Да, — кивнул Роджер, — прекрасно помню. Меня еще заинтересовало тогда….

— Что именно, сэр?

— Неужели миссис Стреттон и правда несколько неуравновешенна.

— Правильно ли я понял, что ваша дальнейшая беседа с миссис Стреттон привела вас именно к этому заключению? — спросил инспектор, сконфуженно покосившись на Дэвида Стреттона.

— Правильно. Я и в самом деле нашел миссис Стреттон несколько неуравновешенной. Но, как мне тогда показалось, не до такой степени, чтобы покончить с собой. — Роджер не стал добавлять, что этого ему не кажется и теперь.

Инспектор смущенно и участливо повернулся к Дэвиду Стреттону.

— Должно быть, у вас несколько иное мнение, мистер Стреттон?

— Отнюдь, — отрезал Дэвид. — Почему я и кинулся вам звонить. Моя жена совершенно не контролировала свои действия.

— Да-да, — засуетился инспектор. — Я получил рапорт. Очень странно, что все случилось в тот самый вечер, когда… Коронеру придется специально расспросить вас об этом.

— Но все ведь сходится, инспектор? — вкрадчиво вставил Рональд. — В том смысле, что все это вместе создает впечатляющую картину тогдашнего состояния миссис Стреттон. Почему же коронеру придется спрашивать об этом специально?

— Видите ли, мистер Стреттон никогда прежде нам не звонил по такому поводу. Вы нам раньше звонили, мистер Стреттон?

— Нет.

— Просто раньше такого состояния у нее не бывало, — развил свою мысль Рональд.

— Вас насторожило то, что именно вчера вечером миссис Стреттон вела себя — как бы лучше выразиться — еще менее адекватно, чем обычно? — обратился инспектор к Дэвиду.

— Да, мне так показалось, — Дэвид все время говорил каким-то не своим, резким голосом, словно хотел поскорее исторгнуть слова из себя и побыстрее со всем покончить.

— Вообще-то, — снова вклинился Рональд, — брат не звонил, пока довольно долго не прождал миссис Стреттон дома и пока мы все не обыскали тут каждую комнату, — я же вам уже говорил. Но тогда он, естественно, встревожился, ведь, сколько я помню, миссис Стреттон никогда прежде не пропадала. Так, Дэвид?

— Никогда.

— И вот ввиду неадекватности ее поведения вечером, которую отметили, помимо нас, и другие, он и подумал, что надо предупредить ваших людей — так, на всякий случай; хотя я и не думаю, что он ожидал чего-нибудь столь серьезного. Правда, Дэвид?

— Правда. Просто подумал, что подстраховаться не помешает, вот и все.

— Вы не ожидали, что миссис Стреттон может покончить с собой, сэр?

— Нет. Я правда не ожидал. Жена вообще-то часто рассуждала насчет самоубийства. У нее бывало угнетенное настроение. Но, как и мистер Шерингэм, боюсь, я не воспринимал эти угрозы всерьез.

— Понимаю. Что же так угнетало миссис Стреттон?

— Ничего.

— Миссис Стреттон страдала чем-то вроде меланхолии, — снова так же вкрадчиво вставил Рональд. — Ей и в самом деле не с чего было расстраиваться; она могла бы жить очень счастливо. Но сами знаете, как такие люди преувеличивают порой сущие пустяки, раздувая из мухи слона. Ведь это следствие болезни. Нет смысла скрывать, инспектор, — с простодушным видом продолжал Рональд, — моя невестка и в самом деле была не совсем нормальной. Думаю, врачи смогут предоставить вам некоторые полезные сведения на этот счет, если до сих пор этого не сделали.

— Нет, сэр, этим мы еще не занимались, но несомненно, такие сведения нам помогут. Итак, мистер Шерингэм, погодите-ка, вы говорили мне…

Роджер вкратце изложил содержание своей беседы с Иной.

Но думал о другом. Его заинтриговал только что состоявшийся трехсторонний обмен репликами. Поведение Дэвида Стреттона вызывало недоумение. С Рональдом понятно; парень попытался переложить как можно большую часть бремени с хрупких плеч брата на собственные, даже рискуя получить нагоняй от инспектора за то, что отвечает на вопросы, адресованные Дэвиду. Но чем объяснить эти резкие, даже агрессивные реплики Дэвида? И почему иной раз они звучат, как заученный урок, причем заученный плохо? Может, Дэвид до сих пор не отошел от трагедии? Нет, за этой его реакцией таится какое-то другой чувство, которое он не хочет выдавать; однако что это за чувство, радость или скорбь, страх или облегчение, догадаться невозможно.

* 2 *

Утомительный допрос шел к концу.

Роджер подтвердил показания Рональда Стреттона относительно происходившего в зале и о том, каким образом миссис Стреттон его покинула, и изложил собственную версию возвращения Дэвида и последовавших поисков. Все это было записано дотошным инспектором, и хотя Роджер старался быть как можно более кратким, казалось, что процедуре не будет конца.

— Да, мистер Шерингэм? А после того, как мистер Уильямсон сообщил вам об этом?

— Я позвал мистера Стреттона, и мы помчались на крышу, — медленно диктовал Роджер, — где предварительный осмотр тела убедил меня, что она уже мертва. Потом я ее приподнял, а мистер Стреттон по моему распоряжению пошел за ножом. Когда он вернулся, я велел ему перерезать веревку, за что принимаю на себя всю полноту ответственности.

— Иными словами, не будет преувеличением сказать, что вы взяли на себя руководство сразу, как только заподозрили, что миссис Стреттон мертва?

— Да, ввиду имеющегося у меня опыта поведения в сходных обстоятельствах я счел себя обязанным взять руководство на себя.

— Это правильно, мистер Шерингэм, и мистеру Стреттону очень повезло, что вы на тот момент оказались рядом. Скажите, а после осмотра миссис Стреттон не сложилось ли у вас какого-либо мнения относительно того, как давно она скончалась?

— Нет, такое мне не по силам — образования не хватает. Все, что я могу сказать — что она на тот момент уже была мертва какое-то время, по меньшей мере час или больше, потому что руки у нее были совсем холодные.

— Как я понял, ваши врачи, которые ее осмотрели только что, считают, что она умерла не более двух часов тому назад. Вы с этим согласны?

— О да. Но это ведь по их части, а не по моей. Так Митчелл приехал? Роджер обернулся к Рональду Стреттону.

— Да, следом за инспектором, и Чалмерс сразу повел его осматривать тело.

— И он согласен с Чалмерсом насчет времени смерти?

— Да.

Роджер кивком дал знак инспектору продолжать.

Вся эта процедура проходила очень мило и по-домашнему, и все-таки на редкость долго и нудно.

* 3 *

Двадцать минут спустя, после того как они с инспектором успели остановиться на каждом предположительно важном факте и обсудить множество предположительно не важных, Роджера наконец отпустили, велев прислать взамен мистера Уильямсона. Инспектор оказался человек дотошный и явно рассчитывал снискать за свои труды поощрение шефа; но было ясно, что никакой иной версии, кроме самоубийства, он всерьез даже не рассматривал. Среди кучи заданных ему вопросов Роджер не услышал ни одного, который мог бы заставить его, несколько отклонившись от чистой правды, сказать кое-что кроме правды о таких материях, как, например, кресла и отпечатки пальцев.

Однако Колин Николсон свято убежден, что именно он, Роджер Шерингэм, убил Ину Стреттон. Колин, конечно, ведет себя в высшей степени порядочно но в том, что он в этом свято убежден, Роджер не сомневался. И тревожился. Уголовная ответственность за фальсификацию вещественных доказательств нависла над ним со страшной силой. Идиотский, самоуверенный, самодовольный порыв — дернул же черт переставить это кресло! Все это плюс еще тот известный всем факт, что в решающий момент он находился на крыше, давало Колину против него серьезные козыри. Не то чтобы Роджер опасался, что Колин на него заявит; тут он даже не сомневался — парню такого и в голову не придет. Тем не менее оказаться под столь обоснованным подозрением в убийстве, которого не совершал — ощущение тошнотворное и жутковатое. Теперь, чтобы отстоять справедливость в отношении самого себя, да и просто чтобы достойно принять брошенный вызов, Роджеру ничего не остается, как найти истинного убийцу.

И Колин ему в этом поможет!

Он пошел наверх искать Колина.

Колина Роджер уважал всегда, но немного свысока. Теперь зауважал всерьез, как равного. Да и как не уважать человека, который может с легкостью упечь тебя в такое, прямо скажем, неуютное место, как тюремная камера!

* 4 *

Уильямсона он нашел и послал его, уже безупречно трезвого, вниз, на допрос.

В комнате с баром Колин был один — он дремал у камина, точно также, как это делал Уильямсон в зале. Сей последний, когда его как следует растолкали и привели в чувство, сообщил Роджеру, что дамы страшно устали и удалились, чтобы немного поспать, прежде чем инспектор их пригласит. Дело шло к половине пятого утра.

Безжалостной рукой Роджер вернул к действительности и Колина.

— Сегодня, старик, поспать тебе не придется, как, впрочем, и мне. Пойдем в зал. Мне надо с тобой поговорить, очень серьезно.

— Слушай, оставь меня в покое. Сказано тебе — я все забыл, к половине пятого утра сон кажется куда важнее убийства.

— Пошли, — сказал Роджер неумолимо.

Колин, ворча, побрел за ним в зал.

— Где наши доктора? — спросил Роджер, как только оба, закрывшись, уселись.

— Уехали, пока ты был внизу. Поднялись выпить по рюмочке на сон грядущий и ушли. Бедолаги, вид у обоих измочаленный.

— Интересно, кто это их отпустил так рано? — безжалостно вопросил Роджер.

— Они отчитались, и инспектор сказал им, что они свободны. Сегодня им еще предстоит встреча с суперинтендантом. А ты долгонько сидел с инспектором, Роджер. Что, влетело тебе?

— О нет, ко мне были добры, — ответил Роджер с горькой усмешкой. — Я рассказал, как совершил это убийство, и мне было сказано идти домой и быть паинькой и больше так не делать.

Колин хмыкнул, очевидно, не считая данный предмет темой для шуток.

— Будь ты неладен, Колин, теперь уж мне придется найти того, кто это сделал. Не хватало еще, чтобы ты всю оставшуюся жизнь считал меня убийцей! Так что спать мне нынче уже не светит, и тебе тоже — за твою чертову инициативу!

— Да я-то тебе зачем?

— А помогать. Так что лучше сразу перейдем к делу.

Но к делу они перешли не сразу. Какое-то время оба сидели молча, и каждый думал о своем.

Потом Колин поднял взгляд на Роджера.

— Знаешь, Роджер, интересно получается. Ведь это в самом деле убийство, так? Ты уверен?

— Абсолютно. И никак иначе. Гипотетическое преступление, о котором я, как последний дурак, толковал тебе в зимнем саду, произошло на самом деле. Кресла там не было. Это я его туда поставил.

— Но зачем? Вот чего я и не могу взять в толк. Зачем?

Роджер снова попытался объяснить зачем.

— Ты об этом еще кому-нибудь уже успел протрепаться?

— Нет, — Роджер поморщился.

— Ну, так что же ты надумал? Выкладывай, а я тебе помогу. Да, старик, дела! Надеюсь, это не крошка Рональд — потому что он мне нравится!

— Нет, — в раздумье проговорил Роджер, — это не крошка Рональд.

— Так по-твоему, это еще кто-то? Есть идея? Давай выкладывай, Роджер. Это здорово!

— Да, идея есть. Помнишь, что я тебе говорил в зимнем саду — о человеке, действовавшим не из материальных, а из идейных соображений?

— Еще бы. И кого же ты имел в виду?

— Понимаешь, у меня выстроилась некая теория, и я решил попробовать, как она тебе понравится.

— Она мне очень даже понравилась. Особенно то, как ты все повернул.

— И мне, Колин. Я почти уверен, что знаю, кто удавил Ину Стреттон.

— Черт побери! Ну, и кто же?

— Доктор Филип Чалмерс, — ответил Роджер.

* 5 *

— Фил Чалмерс? — недоверчиво откликнулся Колин. — Ой, да ладно тебе, Роджер. Он отличный парень.

— Поэтому-то я его и подозреваю, — поддел его Роджер. — Во всяком случае, отчасти поэтому. Видишь ли, иного мотива у него нет.

— Нет, это ты уж слишком глубоко копаешь. Я что-то не пойму.

— Ну как же. — И Роджер принялся с жаром растолковывать. — Чалмерс старинный друг Стреттонов. К тому же врач. Стало быть, насчет Ины Стреттон понимает лучше других: что она превращает жизнь любого оказавшегося с ней рядом человека в пытку и что исправить положение нет никакой надежды. Кстати, он знает, что миссис Стреттон самое место в желтом доме, но что упечь ее туда невозможно. Далее. Чалмерс особенно дружен не с Рональдом, а с Дэвидом Стреттоном. При этом Чалмерс, как ты выразился, отличный парень. Невозможно, чтобы он не переживал и не тревожился оттого, что жизнь его закадычного друга Дэвида превратилась в ад по вине никчемной бабенки. Он наверняка очень ему сострадал. Полагаю, пока что возражений нет?

— Хорошо, допустим. А дальше?

— Ну, вкратце так: этой ночью он увидел возможность избавиться от этой женщины — и воспользовался ею.

— Ха!

— Погоди-ка. Я сказал — увидел возможность. Я ни на минуту не предполагал, что Чалмерс заранее планировал избавиться от Ины Стреттон. Он не из таких. Не способен замыслить преступление, тем более убийство. Но с другой стороны, человек он решительный. И если возможность представится сама, мне кажется, он ее не упустит. Надо еще иметь в виду, что в этот вечер он насмотрелся достаточно, чтобы почувствовать крайнее возмущение и обиду за Дэвида. Ведь миссис Стреттон выставила себя на посмешище, верно? И Чалмерс, как настоящий друг, разделил с Дэвидом весь стыд и неловкость. Пожалуй, он переживал даже больше — Дэвид, похоже, давно притерпелся к публичным выходкам своей супруги. Не надо на меня так смотреть, Колин. Все это вполне вероятно.

— Хорошо, допустим. Тогда что это была за возможность? Как он это сделал?

— Мне представляется, они оказались на крыше вдвоем. Стояли, наверное, опершись на парапет, и она изливала ему свои откровения, — так же, как и большинству присутствовавших. Может, даже пыталась склонить его заняться с ней любовью.

— А, будет тебе, Роджер. Давай к делу.

— Известно, что женщины это умеют, — сухо заметил Роджер. — Во всяком случае, в своих домогательствах она вышла за те пределы сдержанности, которые именуются здравыми. Были они оба неподалеку от виселицы. Чалмерс видит, что чучело женщины-повешенной свалилось на крышу; соломенная шея не выдержала. И тут вдруг мысль — одна женщина заменит другую! Он озирается. Порядок. Похоже, никто сюда больше не придет — слишком холодно. А после того, как он ее вздернет, ее еще долго не хватятся. Улизнуть из дома под предлогом вызова к больному — и он в полной безопасности. Она весь вечер долдонила о самоубийстве — значит, все и спишут на самоубийство. А Дэвид сможет наконец пожить по-человечески, и еще с полдюжины людей смогут отныне спать спокойно. О ней ни одна душа не пожалеет. Это будет лучшая операция всей его жизни.

— К тому времени, пока он все это передумал, она успела бы снова спустилась в бар хлебать свое двойное виски без содовой.

— Идиот! Все это пронеслось в его голове за десяток секунд. Думать времени не было — не то бы он никогда этого не сделал. Итак, он заманивает ее под виселицу, точнехонько под петлю. А потом… Сильному мужчине хватит и секунды — она даже не успела ничего понять, не то что завизжать…

— Что ж, доводы сильные, — рассудил Колин.

— Но против меня — сильнее?

— Говорят же тебе, я все забыл. Но довольно, Роджер, ты прекрасно знаешь, что все это одни догадки. Доказательств у тебя ни на грош, и к тому же вот ты говоришь "улизнуть из дома под предлогом вызова к больному". Но ведь он правда уехал на вызов. Так что там, на крыше, его не было. Мы же все сами видели, как он уходил.

— А потом мы ушли в зал. Все вместе! А Чалмерс ведь мог снова подняться, правда?

— Слушай, старик, это сплошное гаданье. Подняться он, конечно, мог. Но где улики, хоть одна, крохотная, в подтверждение того, что это сделал он?

— Между прочим, Колин, одна крохотная улика имеется. Я не настаиваю, будто она доказывает, что Чалмерс в самом деле снова поднимался на крышу, когда мы все ушли в зал; однако она подтверждает, что на крыше этим вечером он все-таки был. Миссис Уильямсон нашла в зимнем саду его трубку. Рональд ее опознал.

— Ха! Он мог забыть ее там когда угодно.

— Мог, правда. И забыл. В том-то и штука. Я не предполагаю, что он забыл трубку именно тогда и что беседа с миссис Стреттон происходила именно в зимнем саду. Я считаю, он забыл ее там раньше, а отправившись по вызову, возможно уже в машине, хватился, а трубки нет. Тут-то он и вспомнил, где ее оставил. И помчался за ней наверх. Мы знаем, что парадная дверь всю ночь не закрывалась на засов, так что войти не представляло труда. А в зимнем саду, помимо трубки, он обнаружил миссис Стреттон, сильно не в духе. Возможно, они немного поговорили, прежде чем выйти на крышу. Как бы то ни было, миссис Стреттон так подействовала на него, что он снова забыл трубку. Однако говоря о миссис Стреттон, — ядовито заметил Роджер, — я бы не удивился, узнав, что в зимнем саду ее вовсе не было. Куда больше в ее духе — выйти на холодную-холодную крышу и демонстративно простудиться, дабы умереть всем назло от воспаления легких — в надежде, что прежде, чем это случится, кто-нибудь придет и застанет ее за этим занятием, к ее вящей славе.

— Опять сплошные догадки!

— Охотно допускаю. Но если обзывать догадками всякую теорию, даже если я могу ее подкрепить наблюдаемыми фактами и логическими построениями, то мы далеко не уйдем.

— Нет-нет, я ничего такого не имел в виду. Но хотелось бы побольше доказательств. Не отрицаю, ты привел сильные доводы против Чалмерса. Но все упирается в одну мелочь, не так ли? Он должен был это сделать еще до своего выезда по вызову.

— Верно, — признал Роджер. — Судя по времени смерти, она умерла максимум через полчаса после того, как покинула зал, а Чалмерса не было целый час. Да, если это сделал он, то непременно до отъезда.

Колин не без усилия поднялся с кресла, потянулся, ухмыляясь:

— В общем, так. Я пока помалкивал, чтобы не портить тебе удовольствие. Но боюсь, Роджер, сейчас я доводы твои обрушу. Предлагаю пари — пять фунтов против шести пенсов — что Чалмерс уехал на вызов еще до того, как миссис Стреттон вообще покинула зал. Как, идет?

Лицо у Роджера вытянулось.

— О, господи, да, наверное, ты прав, Колин. Прав, конечно же! Ну да, я отчетливо помню. Она же завела речь, что, мол, хочет домой, как раз после того, как Чалмерс уже вышел, а с этого и началась вся катавасия. Будь ты неладен, Колин, кажется, крышка теории.

— Ага! — торжествовал Колин.

— А впрочем, так ли уж и крышка? Погоди-ка. Ведь говоря, что Чалмерс должен был это сделать до отъезда, я исходил из предположительного времени смерти. А если это предположение заведомо неверно? У нас ведь есть только свидетельство самого же Чалмерса, а он мог назвать нам такое время, какое его устраивает.

— Нет, тут ты снова не прав, Роджер. Митчелл ведь то же самое подтвердил.

— Правда?

— Да, они как раз об этом говорили, пока ты был внизу с инспектором.

— А-а! — Роджер задумался. — Но это, Колин, мог быть случай неосознанного внушения, — он принялся бурно развивать очередную идею. — По-моему, на мнение второго врача всегда влияет заключение того, кто делает первый осмотр. Митчелл знает Чалмерса как человека здравого и рассудительного и готов поддержать его оценку, особенно в случаях вроде этого, когда существуют определенные степени свободы.

— Да, чем больше я об этом думаю, тем больше все сходится. Вот вроде бы пустяк, но выходит, Чалмерс очень аккуратно вдалбливал нам свое алиби, а? Я вспомнил, он при первой же возможности дал мне понять, что скандальная сцена в зале случилась уже после его отъезда. Вроде бы естественная реплика, но с тем же успехом она могла быть осознанной игрой.

— И заметь, — с воодушевлением подхватил Роджер, — как быстро он тут оказался после звонка Рональда. Правда, живет он ближе, чем Митчелл, — но почему, спрашивается, он так и не ложился? Он ведь к тому времени считай как целый час был дома — ну, минут сорок пять, по крайней мере. Сорок пять минут, да еще время сильно за полночь — а он даже не ложился. Или, допустим, лег не раздеваясь. Разве не похоже, что он ждал этого телефонного звонка потому что прекрасно знал, что ему позвонят? Очевидно, он хотел попасть сюда первым, до прибытия другого врача и полиции, чтобы как следует осмотреть тело при свете и уничтожить любые подозрительные или изобличающие его следы. Что скажешь? Разве не логично?

— Э, да ладно, Роджер, — Колин замотал головой. — Твои доводы против Чалмерса шиты белыми нитками, и как ни верти, нитки торчат во все стороны.

— Видимо, ты до сих пор веришь, что убийца — это я? — рассердился Роджер.

— Не удивлюсь. Но если ты говоришь, что нет, давай поищем другого. Вот только Чалмерс не годится. Он совершенно не подходит.

— А по-моему, к нему все же довольно много вопросов, — не отступал Роджер. — Да, мне бы очень хотелось снять со стариной Чалмерсом некоторые из них. И не надо качать головой, как китайский болванчик — доводы против Чалмерса есть. Если убийца все-таки он, то, допустим, он указал такое время смерти, чтобы получилось, будто она умерла за полчаса до того, как он вернулся — мы ведь можем это допустить, правда?

— Да, но погоди, Роджер. Я…

— Нет, это ты погоди. Раз мы можем это предположить, то в его защите возникает большая брешь. Тогда в теории все выглядит так: вернувшись с вызова, доктор, вместо того чтобы зайти в зал, направляется прямиком наверх, в зимний сад, — за своей трубкой. Дальше то же самое. Он знает, что у него алиби — ни одна душа не видела, как он поднялся на крышу. И тогда ему надо только дождаться, как говорится, чистого горизонта — когда поблизости никого не будет, — снова сбежать вниз и опять подняться, с топотом и шумом, давая всем понять, что он вернулся. А следить за горизонтом он имел возможность, потому что дверь на крышу не видна ни из бара, ни с площадки лестницы. Надо было только притаиться там и подождать. Ну, как теперь?

— Очень гладко, спору нет. Но послушай, я…

— Нет, это ты меня послушай. В этом случае возражения, которые ты привел, лишаются оснований, и доводы против Чалмерса сильны как никогда. Даже еще сильнее. И более того — их легко можно проверить. Все, что надо сделать, — это узнать, куда его вызвали, а там тактично и мягко выведать, во сколько именно Чалмерс от них уехал. Конечно, эти люди могли не…

— Да выслушай меня, Роджер! — гаркнул Колин. — Я же как раз подумал…

— Молодчина, Колин, — похвалил Роджер.

— По твоей теории тот, кто убил миссис Стреттон — кто бы он ни был, одной рукой поднял ее, а другой накинул петлю. Так, что ли?

— Конечно. Для сильного мужчины…

— Да хватит про сильного мужчину. Значит, по-твоему Чалмерс сделал это именно таким способом и никаким иным?

— Да. Ну и?

— А не мог ли он, часом, сделать это одной рукой?

— Нет. А что? Ой… — Роджер осекся, наконец сообразив.

— Вот именно! — воскликнул Колин, бестактно упиваясь победой. — Роджер, голубчик, где были твои глаза? Ты знаешь не хуже моего, что у Чалмерса одна рука не работает. Он ею и мухи не удержит, чтобы накинуть той петлю на шею, не говоря о том, чтобы скрутить такую бабеху, как миссис Стреттон. Теперь тебе, может быть, хватит здравого смысла признать, что кто бы это ни сделал, это был не Чалмерс.

— Будь ты неладен, Колин, — раздраженно отмахнулся Роджер, — неужели надо об этом без конца талдычить?

Он попытался найти во всем этом хоть какой-то позитив. А то вся дискуссия коту под хвост! Что ж, зато теперь Чалмерса, как и Дэвида Стреттона, можно исключить. И ради одного этого потратить столько сил и времени!

Колин закурил новую сигарету.

— Ладно, Роджер, — сказал он, — ты меня убедил.

— Убедил? В чем?

— Что это не ты удавил миссис Стреттон, — флегматично сообщил Колин.

Глава 10

Дело против Дэвида Стреттона

* 1 *

Вопреки обещанию Роджера, в эту ночь они с Колином все-таки пошли спать часов около пяти. Когда Роджер проснулся, Колин уже завтракал. Дамы и Уильямсон еще не появлялись. Роджер немного досадовал, что встал так рано.

Рональд Стреттон застал его в столовой, равнодушно ковыряющего несколько заветренного вида яичницу с беконом.

— Знаешь что, Роджер, может, ты куда-нибудь сегодня торопишься, но я бы не хотел, чтобы кто-то уезжал, пока они окончательно не определятся. Не знаю, насколько это необходимо, — полиция вообще-то ни о чем таком не просила, — но по-моему, лучше бы все мои гости остались тут до понедельника.

— Я-то с удовольствием останусь, — согласился Роджер. — Но как-то не совсем удобно, рядом с…

— Тело утром увезли, в дом к брату, — объяснил Рональд. — Инспектор дал разрешение.

— О, понимаю. Очень оперативно — для воскресного-то утра?

— Еще бы! Дэвид сам все устраивал. Я предложил, пусть остается здесь до похорон — там маленький ребенок и все такое, — но Дэвид настоял.

— А дознание?

— Завтра в одиннадцать утра, здесь. Мне сдается, полиция захочет услышать твои показания.

— Да. Так дознание будет тут? Тогда не удобнее ли было в таком случае…

— Оставить Ину здесь? Да, мне тоже так показалось, но Дэвид вообразил, будто это помешает мне принимать гостей.

— Понимаю. Очень предусмотрительно с его стороны. А он?.. — Роджер заметил, что все чаще задает вопросы с многоточиями.

— Здоров ли он? О да, вполне. Для нас ведь не секрет, что смерть Ины принесла нам лишь огромное облегчение — причем ему больше, чем кому бы то ни было. Но разумеется, на дознании мы этот факт афишировать не станем.

— Не станем, конечно. Между прочим, когда я ложился спать, полиция еще не уехала. Полагаю, они вполне удовлетворены? — небрежным тоном спросил Роджер, наливая себе вторую чашку кофе.

— Более чем. Погоди, позволь за тобой поухаживать. В конце концов, с чего бы им быть недовольными?

— В самом деле, с чего бы? Но ты, кажется, немножко волновался вчера по поводу, так сказать, особенностей твоей вечеринки?

Рональд улыбнулся.

— Да. Боюсь, я об этом умолчал. Я просто сказал, что некоторые из гостей были в карнавальных костюмах. Не думаю, чтобы это снова выплыло до дознания, но если выплывет, я уж ничего поделать не смогу. В конце концов, мы не малые дети. Вроде бы никто не ждет от нас специальных мер предосторожности в связи со словом "убийца" или с виселицей, способной кое-кого натолкнуть на идею самоубийства, правда?

— Пожалуй. Но надо предвидеть, какой вой поднимет падкая до сенсаций пресса, если это все-таки всплывет. Для них это лакомый кусочек. "ЖУТКИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

НА ДОМАШНЕЙ ВЕЧЕРИНКЕ"! "ДУРНАЯ ШУТКА ПРИВЕЛА К ТРАГЕДИИ"!

Рональд поморщился.

— Да, знаю. Все будет во многом зависеть от коронера. К счастью, я его неплохо знаю, вполне приличный парень.

— Тогда, считай, ты дешево отделался. Но все равно придется объясняться по поводу виселицы. Это-то ты как намерен делать?

— Виселица, — осклабился Рональд, — это тонкий комплимент присутствующему среди нас Великому Сыщику.

— Причем самого дурного тона. Полиция, наверное, прямо оторопела?

— Не в такой степени, как я думал. На самом деле инспектора это даже, по-моему, позабавило, хотя, конечно, он не имел права этого показать. Он славный малый.

— Так-так.

— Стоп! — перебил Рональд. — Кажется, телефон? Извини, я на минутку.

Несколько минут его не было.

— Марго, — объяснил он, входя, — решила узнать, как мы поживаем. Ну, я ей и выдал эту новость.

— Не думаю, что это ее особенно расстроило.

— Что нет, то нет, — улыбнулся Рональд. — Кажется, она все же взволновалась несколько больше, чем я ожидал, но это, наверное, от неожиданности.

— А твоя сестра? — спросил Роджер. — Как она сегодня?

— Я не стал ее беспокоить. Бедняжка так вымоталась! Она буквально свалилась с ног, когда инспектор ее допрашивал, и пришлось позвать Агату помочь отнести ее в постель. Ничего мало-мальски важного полиции она, конечно, сказать не могла, так что на самом деле это мало что дало. Пусть поспит до ленча.

— Пусть, пусть, — машинально ответил Роджер и взял следующий тост.

* 2 *

Колина Роджер застал в розарии с утренней трубкой.

— А, Роджер, — приветил он приятеля и добавил чуть язвительно: — Ну, как спалось?

— Спасибо, превосходно — нечистая совесть меня не беспокоила, — холодно ответил Роджер. — Надеюсь, твое соучастие в преступлении тебе тоже не помешало выспаться?

— Этому ничто не могло помешать, — честно признался Колин. — Вот интересно, почему Рональд устроил свой розарий в виде разрушенного древнеримского храма?

Роджер огляделся. Плоский овал лужайки, кольцом охваченный широкой и высокой клумбой, окружала в свою очередь низенькая ограда из красного кирпича, увенчанная высокими кирпичными колоннами, служившими опорой для вьющихся роз — и правда похоже на какие-то древнеримские развалины. Впрочем, в настоящий момент римские древности его интересовали менее всего.

— Не могу тебе этого сказать, Колин, — он уселся на освещенный солнцем кирпичный бортик. — Послушай, когда я оставил вас с Дэвидом вчера вечером в баре, а сам пошел на крышу — лучше бы я этого не делал! — чем вы-то занимались? Когда я вернулся, вас там уже не было. Вообще говоря, там уже никого не было. Вы что, вернулись в зал?

Лицо Колина отразило погоню за ускользающим воспоминанием.

— Точно не помню. А что? Все еще идешь по следу?

— Иду, — угрюмо подтвердил Роджер. — Это ты виноват. Так что будь любезен пошевели этими своими штуками, которые ты считаешь мозгами, и ответь на мой вопрос.

Колин задумчиво поскреб свою лысеющую макушку.

— Леший меня дери, не помню. А что, это важно?

— Очень даже важно. Я хочу проследить каждый шаг каждого из тех, кому была на руку смерть миссис Стреттон, с той минуты, как она покинула зал, и до того времени, как Дэвид приехал сообщить, что домой она не вернулась.

— Ну и работенка! Ладно, ради тебя я постараюсь. Погоди, дай еще подумать.

Роджер ждал, играя с пойманным червяком-проволочником, незаконно подобравшимся к корням одного из розовых кустов.

— Если бы ты посидел спокойно, — сказал Колин, — то у меня была бы возможность подумать.

Роджер застыл.

— Кажется, вспомнил! Я вернулся в зал — да, точно, как раз Лилиан спросила меня, как наш крошка Дэвид, и я ответил, что выпивка ему, похоже, помогла. Да, я вернулся в зал, а Дэвид — нет.

— А куда пошел Дэвид?

— А я почем знаю?

— Но мы должны это знать. Как же ты не понимаешь, насколько это важно?воскликнул Роджер. — Он не поднимался на крышу?

— С какой стати?

— Послушай, Колин, — терпеливо начал Роджер, — это ты с недосыпа сегодня такой или нарочно все время говоришь мне поперек? Как ты понять не можешь, что, после того как я спустился с крыши, туда поднялся кто-то и что этот кто-то убил Ину Стреттон?

— После того, как ты спустился. Ага. Итак? Кто это был?

— О чем я тебя и спрашиваю. Как же ты не понял до сих пор, что из всех лиц, кому было на руку устранение Ины Стреттон, наиболее заинтересованное ее муж? Так что если исходить из мотива, то это — Дэвид Стреттон.

* 3 *

— Нет-нет-нет. Ты меня не переубедишь, Роджер. Зря стараешься. Тебе никогда не убедить меня, что крошка Дэвид вздернул родную жену на виселицу.

— Колин, что ты мелешь? — раздражался Роджер. — Я не пытаюсь тебя ни убедить, ни переубедить. Просто прошу тебя рассмотреть такую возможность, а потом подумать, какие факты и улики ее подкрепляют. Если мы хотим хоть чего-то добиться, мы должны быть открыты для любых версий. А ты просто какая-то глыба предубеждений!

— Дэвиду духу не хватит и улитку раздавить!

— Очень может быть, что некоторые люди, которым не хватает духу давить улиток, вполне в состоянии убивать ближних.

— Э, ладно тебе, Роджер. Неужели ты хочешь мне сказать, что бедный крошка Дэвид — потенциальный убийца?

— По всей видимости, это так, и вся история криминалистики подтверждает мои слова — тебе, между прочим, полагалось бы это знать. Дэвид Стреттон относиться к тому типу личностей, которые как раз и совершают убийства.

— Кажется, ночью ты говорил, что это — Чалмерс? Однако они похожи друг на друга, как…

— Небо и земля. Согласен, они очень разные люди. Ну нельзя быть таким тупым, Колин! — Роджер с силой саданул по кирпичному бортику клумбы и ушиб кисть. — Неужели не видно разницы в психологических основаниях? Чалмерс, уверен, никогда бы не совершил убийства ради собственных интересов, а Дэвид Стреттон навряд ли смог бы это сделать ради кого-то другого. Однако легко вообразить, как Джонатан Чалмерс совершает ради своего друга Дэвида то, чего не стал бы делать для себя; а Дэвид, повторяю, из когорты прекрасных, многострадальных мужей, женатых на ведьмах, — именно такие мужья однажды не выдерживают и хватаются за мясной нож.

— Скажу тебе откровенно, — уступил Колин. — Ты прав. Криппен.

— Именно, Криппен. Славный малый, которого вывела из душевного равновесия его кошмарная жена. Хотя в его случае был и дополнительный мотив в лице… Колин! — Роджер устремил на него горящие глаза.

— Ну, что еще?

— Я ведь, между прочим, знаю, что Дэвид любит другую женщину! Мотив-то, господи, то что надо!

— Откуда ты это знаешь?

— Мне вчера сказали. Кое-кто проболтался, не будем говорить кто. Но ставлю весь свой годовой доход, все это правда.

— А теперь ты меня послушай, Роджер, — сказал Колин, тоже разогреваясь. Я в такие игры не играю. Если ты хочешь повесить это дело на бедного парня, имей в виду: я в такие игры не играю, и точка.

— А как на меня его повесить, так это ничего, — с горечью напомнил Роджер.

— Ты сам на себя его повесил. Но если ты собираешься доказать, что это сделал Дэвид, то давай лучше не будем. Я не хочу знать, сделал он это или нет; а если и сделал, бога ради, давай оставим его в покое. Его до этого довели.

— Ах, значит, ты уже допускаешь саму возможность?

— Я просто не желаю больше этим заниматься.

— Чтобы иметь полнейшую свободу всю дальнейшую жизнь отпускать намеки на тот счет, что убийца — это я? Нет, Колин. Боюсь, меня это не устроит. И вообще, я не пойму, чего ты так переживаешь. Боишься узнать, что твой приятель совершил убийство — как страус, прячущий голову в песок, чтобы не видеть, что вытворяет его страусиха? В неведении — блаженство, так, что ли? Но ведь ты не дрогнул, когда во весь мах мчался к выводу, что убийца — я?

— Это разные вещи, — проворчал Колин. — Ты можешь постоять за себя. А Дэвид — нет.

— Да хватит кудахтать, как старая квочка, — Роджер терял терпение. Давай лучше поговорим как разумные люди. Я ведь не утверждаю, что мы обязаны действовать в соответствии с тем, что узнаем. В любом случае я очень сомневаюсь, что удастся найти доказательства, которые покажутся полиции достаточными, — ведь кресло-то я передвинул. Так что можешь не трястись так за своего бедного крошку Дэвида. Я вполне готов покрыть его, если вдруг окажется, что все-таки это он ее прикончил. Если хочешь, могу даже пожать ему руку и поздравить. Но я должен знать.

— Почему ты должен знать? — горестно вопросил Колин.

— Да потому что, черт побери, — завопил Роджер, — ты обвинил меня, а я этого не делал. Ты подрываешь корни моего самоуважения — ты же проволочник!а мне надо их спасать!

— О, ну тогда, — буркнул Колин, — тогда ладно. Валяй дальше.

* 4 *

Роджер передвинулся на другой участок нагретой солнцем кирпичной кладки и, успокоенный теплом, принял решение.

— Все очень просто, Колин, раз уж ты сегодня утром намерен возражать против каждого моего слова, может, лучше тебе сразу встать на место адвоката, а я буду обвинителем. В таком случае прежде всего я бы хотел услышать от тебя, в чем причина странного поведения Дэвида вчера вечером, после того как мы нашли тело? Или тебе оно странным не кажется?

— Он был просто потрясен этим. А чего же ты ждал?

— Не совсем того, что увидел, — задумчиво произнес Роджер. — Само собой, он был потрясен. Но с другой стороны, Дэвид терпеть не мог свою жену, а потерять жену, которую терпеть не можешь — это совсем не такое потрясение, как потерять любимую жену. Хотя, согласен, что первой реакцией невиновного, разумеется — наверняка был бы ужас. В конце концов, жена есть жена, даже если ты ее терпеть не можешь; и наверняка были какие-то моменты, которые можно вспоминать с нежностью. Даже с Иной у него такие моменты были — не то Дэвид Стреттон никогда бы на ней не женился. Уж какого черта он это сделал — сие превыше моего понимания. Однако же, как мы видим, он это сделал. Вот только поведение Дэвида прошлой ночью поразило меня не этим вполне естественным и невинным чувством. Да, он был потрясен, но мне почему-то кажется, что вовсе не утратой. Не трансформирую ли я подсознательно мои тогдашние ощущения, утверждая, что скорее это потрясение было вызвано страхом? — риторически вопросил Роджер. — Вполне возможно. Но с Рональдом все было очевидно. Он кудахтал над Дэвидом, как курица над цыпленком. Что такого, хотелось бы знать, есть в Дэвиде, что заставляет сильных мужчин превращаться в наседок? Мне это неизвестно. Как бы то ни было, Рональд очень обеспокоился насчет Дэвида. Почему, Колин?

— Я не знаю.

— И я тоже. Но не перегрызешь ли ты мне глотку, если я посмею предположить, что это потому, что Рональд знал о том, что сделал его брат, и до смерти боялся, что Дэвид что-нибудь ляпнет полиции? Не впадешь ли ты в крайний гнев, если я предложу именно это в качестве причины, заставлявшей Рональда все время вмешиваться в разговор и отвечать инспектору прежде, чем Дэвид успевал открыть рот? А, Колин?

— О, вижу, мы заполучили нового прокурора, а заодно и нового убийцу так, кажется? — саркастически поинтересовался Колин.

— Похоже на то, — допустил Роджер. — Надеюсь, что так — ради блага того же Дэвида. Итак, речь шла о реакции Дэвида, проявившейся в его поведении. Между прочим, я бы выделил два типа поведения Дэвида — первоначальный и последующий. Первоначальный состоял в оцепенении, несомненно вызванном сильным стрессом: возможно, от утраты, возможно, что и нет. Последующее его поведение совершенно иное. Когда Рональд позволял ему ответить инспектору, Дэвид буквально выкрикивал свои реплики. Они были резкими до неприличия.

Далее. В ходе допроса мне пришли в голову два любопытных соображения. Мне показалось, что Дэвид уже репетировал свои ответы инспектору, причем репетировал в спешке и очень небрежно; и еще мне показалось, что Дэвид пытается скрыть какие-то свои чувства. Оба эти допущения превосходно согласуются с виновностью Дэвида.

— Но черт тебя дери, слушай, это все так туманно! То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет! Куча слов и ни единого факта! — горячо возразил Колин.

— Да, я знаю. До фактов мы еще не дошли. Это пока что цветочки. Переход к ягодкам состоится буквально через минуту. Итак, мы установили, что у Дэвида наличествовал весомый мотив до убийства и неестественное поведение после. А теперь, если тебе нужны факты, вот тебе факт, и немалый, и я бы хотел услышать, как ты сможешь его объяснить. Почему Дэвид позвонил в полицию по поводу пропажи жены прежде, чем стало известно, что с ней случилось?

— А, ладно тебе, Роджер. Ты сам знаешь, почему.

— Я знаю, как он сам это объясняет.

— Чтобы предупредить, что по округе бродит женщина в неадекватном состоянии.

— Да, он вроде как-то так и выразился, что возможно самоубийство. Притом что Дэвид Стреттон, как человек разумный, наверняка понимал: шансы, что его жена покончит с собой, крайне невысоки. Он наверняка знал, как и я, что те люди, что повсюду разглагольствуют насчет самоубийства — это не те люди, которые его совершают. Это первое, что вызвало у меня подозрения. Но разве не поразителен этот хитрый ход: допустим, миссис Стреттон мертва (а она на тот момент и в самом деле была мертва), инсценировано самоубийство, а наш Дэвид звонит в полицию и заранее выражает свои опасения, что жена может наложить на себя руки?

— Не такой уж и хитрый. Разве это не вызовет у полиции дополнительные подозрения?

— Не думаю — когда все улики за то, что это самоубийство, только подходи и собирай. Полицию, знаешь ли, психологический аспект мало беспокоит. Ей, как и тебе, подавай факты. А они таковы, что миссис Стреттон в тот вечер всем уши прожужжала, что намерена покончить с собой. Все прекрасно.

— А мне кажется, — сказал Колин, — что для Дэвида, если он и правда убийца, поступить так немыслимо; это как если бы в детективном романе преступник помчался прямиком к Великому Сыщику и умолял расследовать его дело, тем самым доказывая, что он не просто преступник, а еще и полоумный.

— В этом есть логика, — Роджер задумался, — но тут она не подходит. Видишь ли, полиция обязана расследовать любое дело, а Великий Сыщик — нет. Однако кое в чем ты прав, ведь даже инспектор немножко удивился, почему Дэвид позвонил в участок именно в тот вечер, притом что раньше этого никогда не делал. Рональд, кстати, оказался тут как тут и все объяснил. Еще одно подтверждение сговора между ним и братом.

Роджер машинально продолжал говорить, а сам думал о совсем другом человеке, выразившем ему свои опасения, будто полиция может заподозрить "что-нибудь совершенно несуразное". И было это еще прежде, чем он уверился, что это убийство. Однако он это подозревал и наверняка как-то проявил свои подозрения. Может, это был пробный шар? Нет ли тут, часом, и другого прокурора? Надо бы подстраховаться, сказав сегодня пару тактичных слов миссис Лефрой.

— Что-что? Ну-ка повтори, Колин. Прости, я задумался.

— Ни единому слову не верю, — отчеканил Колин. — Не вижу оснований, почему Дэвид, будучи неповинным в убийстве, не мог позвонить в полицию и сообщить, что по округе ходит полоумная баба. Решительно не вижу! И вижу кучу оснований, по которым он как раз мог это сделать!

— Что ж, я выражаю несогласие, и довольно об этом. Я считаю, как и инспектор, что это, мягко говоря, удивительно. Итак, что у нас еще имеется против Дэвида?

— Ух!

— Если он невиновен, тогда насколько это естественно выглядит вернуться в дом и устраивать поиски? — рассуждал Роджер. — Неужели он в самом деле мог подумать, что она прячется где-то в доме? Не знаю. Все это несколько странно. Куда более правдоподобно было бы предположить, что она кинулась отсюда к какой-нибудь подруге или спряталась где-то снаружи — во всяком случае, уж не в доме ненавистного Рональда. Тебе так не кажется?

— Ты постоянно все выворачиваешь!

— А вот и нет. Это весьма существенный момент. Как и следствие из него. Оно, пожалуй, еще более занятно.

— Ну?

— Как ты понять не можешь, что если бы Дэвид знал, что она мертва — и Рональд, соответственно, узнал сразу же или попозже, — то они должны были бы организовать поиски именно так, как это и было сделано — чтобы ни один из них не мог найти тело, точнее сказать, чтобы не нашел, пока на него не натолкнется кто-либо из нас. Правда занятно, а, Колин?

— Но слушай, это же пустяки, ей-богу, сущие пустяки.

— Нет, не пустяки. Согласен, это не бог весть какие важные детали, но они не лишены смысла; все это малюсенькие признаки, указывающие мне скорее на виновность, нежели на отсутствие таковой. По отдельности они, конечно, ничего не значат, но собранные вместе, выглядят внушительно, тебе не кажется? И еще — это стремление Дэвида заполучить тело в свое распоряжение в первый же удобный момент. Вполне естественное стремление, не спорю, — если он невиновен, но весьма много говорящее, ежели это не так.

Колин в очередной раз издал свой шотландский клич возмущения, но Роджер его проигнорировал.

— Между прочим, это тоже любопытно, — заметил он, — и показывает, что у полиции нет ни малейших подозрений. В противном случае, разумеется, тело отправили бы в морг. Что ж, не могу сказать, что сильно об этом жалею.

— Я тебе верю, — веско ответил Колин.

Роджер засмеялся.

— Стало быть, я до сих пор под подозрением?

— Во всяком случае, больше, чем крошка Дэвид, — проворчал Колин. — Как же, ведь ты сам вчера вроде бы говорил, что Дэвид и Чалмерс — единственные двое, кого можно полностью исключить из списка подозреваемых.

— Я так думал — но еще до того, как до меня дошло, что время смерти может отличаться от того, которое указал Чалмерс.

— Ты меня не путай, Роджер, — укорил Колин, — наоборот, только когда ты принялся доказывать, что убийца, — Чалмерс, ты как раз и решил, что смерть могла наступить на полчаса позже, чем указал доктор, поскольку он мог сознательно вводить всех нас в заблуждение. Ведь только в одном случае если виновен Чалмерс — время смерти сдвигается на более позднее время, так чтобы убийство мог совершить Дэвид; но ежели Чалмерс убийца, то им уже не может быть Дэвид. Если же Чалмерс невиновен, то время смерти не вызывает сомнений; а значит, у бедного крошки Дэвида опять-таки алиби. Все твои доводы развалились.

— Время смерти никогда не указывается настолько точно, — парировал Роджер. — Спустя два часа, как в этом случае, и с учетом холодной погоды, дополнительно осложняющей дело, врачи могли совершенно искренне ошибиться на полчаса. В общем, ты не согласен, что приведенные мною доводы против Дэвида заслуживают рассмотрения?

— Нет, — уперся Колин. — Я считаю, ты непомерно раздуваешь все, что свидетельствует против него, и не принимаешь ни одного довода, говорящего в его пользу.

— Совершенно верно. Не принимаю. Меня они мало заботят. Я просто хотел понять, сумею ли я возбудить против него серьезное обвинение?

— Э, да ты сумеешь возбудить такое же серьезное обвинение против каждого из нас.

— По крайней мере, не хуже того, что ты выставил против меня, — съязвил Роджер. — Не хочешь предложить инспектору оба? Лично я бы с удовольствием.

— Ты что, Роджер, правда хочешь всех перебаламутить? — встревожился Колин.

— Да нет. Но по твоему ответу я понял, что тебе так претит, что виновен именно Дэвид. — Роджер встал и потянулся. — Ладно, я с удовольствием оставлю все как есть — если хочешь.

— Да, черт возьми, конечно хочу. Я больше вообще не желаю этим заниматься.

— Вот и ладненько, — Роджер наклонился поднять упавшую трубку, не выдержавшую такого красноречия.

— А что ты теперь собираешься предпринять? — спросил Колин.

— Я-то? О, думаю вернуться в дом, поглядеть, что там творится. Инспектор мне, кстати, понравился. Может, поболтаем с ним. Кстати, надеюсь, ты останешься тут до завтра? Рональду, по-моему, этого бы очень хотелось.

— Нет, — сказал Колин. — Мне это совсем не по душе. Я ему уже сказал, что сразу после ленча отчаливаю.

— А-а. Ну а я думаю остаться. А как насчет дознания?

— Э, — доверительно произнес Колин. — Я там не понадоблюсь. С какой стати?

Роджер направился к дому. Раз он Колина не сумел убедить, то сам себя тем более. И, однако, был абсолютно уверен, что либо Дэвид Стреттон, либо Рональд причастен к смерти Ины, а другой брат выступил как сообщник — либо до убийства, либо после.

Рональд казался Роджеру даже более подходящим кандидатом в убийцы. Он решительнее, чем брат, и, похоже, способен быть беспощадным, если сочтет, что так надо. К тому же у Рональда двойной мотив — во-первых, беспокойство за брата, которого он явно очень любит, а во-вторых, личный интерес, чтобы Ина замолчала.

Правда, двойной мотив и у Дэвида — несчастное супружество и любовная связь на стороне. Хотелось бы знать, куда пошел Дэвид, когда расстался с Колином, размышлял Роджер. На крышу или нет? Время смерти предоставляет тут некоторую свободу маневра, что бы врачи ни говорили. Любопытно, как бы это выяснить?

Чем внимательнее он присматривался к этой новой версии, тем больше уверялся, что она правильная. Вначале он заблуждался, замороченный неверной тенью Чалмерса. Но теперь, рассматривая ситуацию непредвзято, понял, что простой метод исключения не оставляет другого виновного, кроме одного из двух братьев Стреттонов — Уильямсон и он сам не в счет; доктор Митчелл, несомненно, весь этот час был в зале рядом с женой; Майк Армстронг тоже не отходил от Марго; всех женщин следует отмести как не располагающих необходимой физической силой; по той же причине исключен и Чалмерс остались только Дэвид и Рональд. И еще, против них же, — алиби у Дэвида довольно слабое, а у Рональда таковое вообще не рассматривалось.

Что ж, удачи обоим.

Когда Роджер подошел наконец к дому, то решил, что не будет выяснять, куда пошел Дэвид, расставшись с Колином. Кто бы это ни совершил, хоть Дэвид, хоть Рональд, Роджер не имел ни малейшего желания вмешиваться. Убийству редко можно найти оправдание, но устранение такой язвы, как Ина Стреттон, и преступлением-то не назовешь. И самое лучшее в такой ситуации — просто не знать, кто это сделал, а еще лучше вообще ничего об этом не знать.

Однако входя в парадную дверь, Роджер не смог сдержать улыбки. Неужели Колин в самом деле до сих пор подозревает, что именно он, Роджер Шерингэм, один из всех, решился удавить Ину Стреттон? Или упрямый шотландец просто отбивается таким образом от обвинений в адрес Дэвида? Так или иначе, Роджера забавляла самая мысль о том, что он, Великий Сыщик Роджер Шерингэм, сегодня подозревается в убийстве.

Глава 11

Кактус под фуражкой

* 1 *

Инспектора Крейна Роджер нашел на крыше — тот беседовал с Рональдом Стреттоном. На заднем плане маячил констебль в униформе.

— Доброе утро, инспектор, — бодро поздоровался Роджер.

— Доброе утро, сэр. Забавно, но я вот только что говорил мистеру Стреттону, нельзя ли нам с вами тут поговорить.

— Надо же! Тогда я прибыл очень вовремя.

Роджер с любопытством огляделся. Днем он на крыше еще не бывал, а при свете она выглядела не совсем так, как в темноте. Во-первых, она оказалась значительно меньше, а во-вторых, решетчатая беседка находилась почти на самом ее краю, а не посередине, как ему казалось. А в центре как раз торчала виселица, и на ней по-прежнему болтались два оставшихся соломенных чучела. При свете солнца они выглядели нелепо и ничего мрачного в них не было.

Инспектор и Рональд стояли рядом с виселицей, причем последний украдкой подмигнул Роджеру, отчего тот ощутил легкую неловкость.

— Мы говорим о кресле, мистер Шерингэм, — объяснил инспектор немного смущенно и указал на кресло, лежащее на боку под самой виселицей.

Легкая тревога кольнула Роджера в грудь, но он ответил достаточно непринужденно:

— Да? И что же с ним такое?

— Видите, сэр, как оно лежит — точно под веревкой. Я провел замеры, и получатся, что бедная женщина легко смогла бы встать на него. Все эти прутья выдерживают даже мой вес — я пробовал, — так что ее бы тем более выдержали.

— Да, понимаю, о чем вы, — но, возможно, ею передвинули.

— Вот об этом-то я и хотел спросить у вас, мистер Шерингэм. Не было ли оно, на ваш взгляд, передвинуто прошлой ночью, когда вы и мистер Стреттон снимали бедную женщину с веревки?

Роджер посмотрел на Рональда так красноречиво, как только осмелился. Не хотелось бы, чтобы его ответ разошелся с тем, что мог рассказать Рональд.

— Трудно сказать, — ответил он осторожно. — Не помнишь, Рональд, его, случайно, не двигали?

И к ужасу Роджера тот весело отвечал:

— Вот уж чего не могу сказать. Кстати, я как раз говорил инспектору — я не помню, чтобы оно вообще тут валялось, когда мы снимали тело.

После секундного остолбенения, вызванного подобной тупостью, Роджер овладел собой.

— Значит, не помнишь? А я вроде бы припоминаю. Оно как раз оказалось у нас под ногами. Да, думаю, инспектор, кто-то из нас отпихнул его в сторону.

— Да, я понимаю, сэр, — согласился инспектор с некоторой озабоченностью в голосе, — но зачем его вернули обратно?

— О, ну может быть, кто-то снова пихнул его назад. И вообще, неужели это так уж важно?

— Нет, мистер Шерингэм. По-видимому, нет. Просто с этим креслом у меня была некоторая неясность, и я думал, вы смогли бы дать мне дополнительную информацию.

— Видите ли, инспектор, это не такая вещь, о которой можно сказать наверняка. Смею заметить, мне следовало точно запомнить местоположение кресла, когда мы пришли сюда с мистером Стреттоном, но боюсь, меня в тот момент куда больше заботило, жива ли миссис Стреттон и можно ли ее еще спасти.

— Да, сэр, разумеется. Я вас прекрасно понимаю. Конечно же, это совершенно не важно.

— И еще имейте в виду, что тут была большая суматоха. Мистер Стреттон, я, мистер Уильямсон и мистер Николсон. И полная темнота. Нет, думаю, это даже удивительно, что кресло сместилось совсем недалеко от своего первоначального места — оно легко могло бы оказаться в садике внизу.

— Да, без сомнения, вы правы, мистер Шерингэм, — согласился инспектор и что-то записал в своем блокноте. Но убежденности в его голосе было меньше, чем хотелось бы Роджеру.

Наконец Рональд Стреттон, который явно веселился, наблюдая за этой беседой, — произнес:

— Так это все, о чем вы хотели спросить у мистера Шерингэма, инспектор?

Все это очень мило, дорогой мой Рональд, думал Роджер, но есть такая штука — самонадеянность. Поразительно, как люди ухитряются спотыкаться об это кресло — то Колин, то вот теперь Рональд. Этот-то, очевидно, просто до сих пор не понял всей его важности.

— Да, по-видимому, это все, мистер Стреттон, благодарю вас, — ответил инспектор, как показалось, не очень уверенно.

— Вы тут уже все закончили?

— На настоящий момент — да, сэр.

— В таком случае пойдемте вниз и позвольте мне угостить вас, стаканчиком пива. Дело-то к полудню.

— Спасибо, мистер Стреттон, я бы охотно принял ваше приглашение, но мне надо к суперинтенданту. Сейчас переговорю с констеблем и тут же уезжаю.

Инспектор отошел в сторону и что-то сказал подчиненному вполголоса. Ни Роджер, ни Стреттон не расслышали его слов, да и не пытались.

— А ты, конечно, выпьешь пива, Роджер? — предложил Рональд, причем прозвучало это скорее как утверждение.

— Спасибо, — согласился Роджер. — Обязательно.

— Я вернусь сюда, как только провожу инспектора.

— Нет, — ответил Роджер. — Я спущусь с тобой.

Потому что нужно, чтобы закрытая дверь отделила их двоих от остального мира: настало время сказать Рональду пару крепких слов на предмет его идиотизма, а в бывшем баре теперь стало уже слишком людно.

Они торжественно проводили инспектора до парадной двери, болтая о погоде, после чего Стреттон позвал Роджера в свой кабинет.

— Бочонок у меня тут, — резвился Рональд. — Так удобнее. Этот шкафчик словно нарочно сделан под бочонок, а?

— Ну да, — сказал Роджер. — Слушай, Рональд…

Рональд оторвал взгляд от пивной кружки, которую как раз наполнял.

— Да?

— Я хочу сказать тебе, непроходимому болвану, одну вещь, коротко и ясно: не болтай больше, будто ты не помнишь, где лежало это кресло, когда мы снимали тело с веревки.

Рональд завернул кран, подставил вторую кружку и снова его открыл.

— А что такое? Почему?

— Потому что, — объяснил Роджер, сдерживая ярость, — наличие этого кресла, простофиля ты, означает самоубийство, а его отсутствие — убийство. Пошевели мозгами и сам поймешь.

Рональд Стреттон обратил вдруг побелевшее лицо к Роджеру, уставясь на него через плечо.

— Господи, — пролепетал он, — мне и в голову не приходило.

Он снова повернулся к бочонку, машинально зажав пальцем кран, затем вскочил на ноги.

— Знаешь что, Роджер…

— Нет, — проворно перебил Роджер, — и знать не хочу. Молчи!

И Рональд замолчал.

* 2 *

Они пили пиво, исподволь переглядываясь.

Потом Роджер сказал как ни в чем не бывало:

— Может, помочь снести вещи с крыши, а, Рональд? Там ведь еще остались кое-какие вещи — кресла там и всякая всячина. Теперь солнышко светит, но кто знает, вдруг дождь пойдет — все-таки апрель.

— Здравая мысль, — Рональд ухмыльнулся. — Да, Роджер, пожалуй, помоги мне.

Оба допили пиво и торжественно прошествовали на крышу.

Кивнув констеблю, по-прежнему там околачивавшемуся, Рональд подошел к ближайшей к нему паре кресел возле лесенки, спускающейся в зимний сад. Однако прежде чем он к ним притронулся, констебль подал голос:

— Простите, мистер Стреттон, вы что-то хотели?

— Да, занести кресла и остальное в дом на случай дождя. Апрель, сами понимаете.

— Простите, сэр, — церемонно изрек констебль, — но инспектор велел мне проследить, чтобы тут ничего не сдвигали с места.

— Правда? — не то Стреттон в самом деле удивился, не то сделал вид; во всяком случае, в его голосе звучало изумление. — Но почему?

— Не могу знать, сэр. Но такие были его слова. Чтобы ничего тут не двигали и не трогали. Для этого он меня тут и оставил.

— А с какой, собственно, стати? — Стреттон, подняв брови, воззрился на Роджера.

— Но ведь инспектор Крейн конечно же не имел в виду всей крыши, — пришел тот на выручку.

— Простите, сэр, но у меня такой приказ. Чтобы на крыше ничего не двигать и даже не трогать.

— Ну ладно, — Роджер пожал плечами. — Тут, наверное, какое-то недоразумение, но думаю, тебе придется дождаться инспектора, Рональд, чтобы все выяснить. Инспектор Крейн, по-видимому, скоро вернется, раз он тут вас оставил? — добавил он, обратившись к констеблю.

— Сказал, через полчасика, сэр.

— Понимаю. Что ж, Рональд, просто придется подождать. Зайдем в дом?

Спускаясь по лестнице, Рональд сказал:

— Как-то все это очень странно, а, Шерингэм?

— Мне так не кажется, — отвечал Роджер. — Наверное, суперинтендант сказал Крейну, что хотел бы и сам поглядеть, что и как, пока вещи не сдвинули с места, а теперь Крейн как раз пошел за ним.

— Но ночью-то, когда мы с Крейном были на крыше, он ничего об этом не говорил.

— Может, еще не виделся с суперинтендантом? — нарочито спокойно ответил Роджер, но ощутил некоторую тревогу. Пожалуй, все это действительно очень странно.

Внизу, в холле, они обнаружили Колина — тот сидел у камина и читал "Санди тайме".

— Что, Колин, ты один? — спросил Рональд. — Дамы еще не встали?

— Нет, и Осберт тоже, лежебока. О, Рональд, кстати, я говорил тебе, что сваливаю после ленча. Так вот, извини, старина, но мои планы изменились. Я остаюсь на ночь.

— Что ж, мы только рады будем, Колин. Что, решил, что твое деловое свидание потерпит?

— Вот и нет. Просто встретил этого милягу инспектора, а он меня и спрашивает, правда ли я собрался уехать после ленча? Я говорю, что да; а он мне, что, мол, ничего не выйдет или что-то в этом духе.

— Сказал, что не позволит тебе уехать? — не поверил Рональд.

— Ну, не совсем так. Он сказал, что я наверняка понадоблюсь на завтрашнем дознании, так что было бы значительно проще, если бы я остался. Но ответь я ему, что не могу остаться, он бы, чего доброго, сказал, что все равно придется. Было у него в глазах что-то такое.

— Было, черт его побери, — подтвердил Рональд.

* 3 *

Полчаса тянулись еле-еле, и покуда они тянулись, Роджеру становилось все неуютнее. Он понимал знаки и знал повадки полиции. Инспектор недоволен это очевидно. Но что могло вызвать его недовольство? Если положение злополучного кресла, тогда это просто чудовищное невезенье; потому что даже в самом невинном случае, с учетом той возни, которую устроили четыре человека в темноте, кресло бы все равно кто-нибудь оттолкнул в сторону. На то, что к нему никто не притронется, инспектор вряд ли мог всерьез рассчитывать.

Нет, несмотря на свою застенчивую манеру, этот инспектор — большой змей. Расследовать смерть в таком известном доме, как Седж-парк, для него шанс самоутвердиться. Найдет какие-нибудь мелочи, чтобы к ним потом прицепиться — и глядишь, прославится как человек проницательный. Но самая-то чертовщина в том, что инспектор Крейн, сам того не зная, возможно, подносит спичку к пороховому погребу. Если он и в самом деле уже достал коробок, рвануть может здорово. Роджер уповал всей душой, со всем пылом нечистой совести, чтобы спички у инспектора Крейна оказались отсыревшими.

Та же принужденность, казалось, сковала и остальных. Все трое сидели в угрюмом молчании вокруг большого камина и шуршали газетами; но неизвестно, читал ли из них хоть один. По мере того как время шло, Роджер, как школьник перед контрольной, все больше ощущал противную, сосущую пустоту под ложечкой. Если даже ему не по себе, то каково же Рональду Стреттону?

Ибо реакция Рональда на предупреждение о кресле совершенно подтверждала догадки Роджера. На лице Рональда читался подлинный страх: а в данных обстоятельствах страх мог быть вызван только сознанием вины — собственной или Дэвида. Что ж, Роджер сделает для него все, что сможет, но впереди их ждет не самое приятное время, когда этот чертов инспектор начнет разгребать всю помойку. Получится некрасиво, на редкость некрасиво, если он докопается до дна и станут известны те чувства, которые все семейство Стреттонов питало к Ине; увы, некоторого разгребания никак не миновать.

Через несколько минут после полудня появился мистер Уильямсон, не без легкой желтизны вокруг глаз, и отпустив одно-два ни к чему не обязывающих замечания, при соединился к молчаливой компании. И вновь единственным звуком в холле стало шуршание газет.

Только однажды Рональд Стреттон выдал свое беспокойство, пробормотав:

— Мне казалось, инспектор Крейн будет через полчаса? А уже сорок минут прошло.

В двадцать пять минут первого возле Уильямсона появилась горничная Рональда и ровным голосом, явно призванным скрыть сильное душевное волнение, доложила:

— Прошу прощения, сэр, но инспектор Крейн хотел бы с вами немного поговорить — на крыше.

— Что? Вы сказали — со мной? Он хочет поговорить со мной?

— Если вы не возражаете, сэр.

— Инспектор Крейн? — повторил Стреттон. — Я не знал, что он уже тут, Эдит.

— Тут, сэр. Он прибыл минут пятнадцать назад, вместе с суперинтендантом Джеймисоном и еще одним джентльменом.

— Но я не видел, как они вошли, а я все время был здесь!

— Они прошли черным ходом, сэр.

— Но почему вы мне об этом не сообщили?

— Они сказали, что просто поднимутся на крышу — на пару минут, сэр, и что незачем вас беспокоить, и я тоже подумала, что не стоит.

— Ясно. Ладно, если они опять придут — если кто-то еще придет таким же способом, Эдит, вы мне все-таки дайте знать.

— Очень хорошо, сэр.

— А что стряслось? — спросил Уильямсон, едва горничная удалилась. — А? Что такое? Я-то ему зачем? Я его уже видел ночью и рассказал все, что знаю. Для чего я ему опять понадобился?

— Не знаю, Осберт, но идти, видимо, придется.

— Да уж. Но хотелось бы знать, какого шута ему от меня нужно?

И Уильямсон двинулся вверх по лестнице, начинавшейся в другом конце холла.

Роджер смотрел ему в спину страдальческим взглядом. Что-то надо было сказать Уильямсону, что-то ужасно важное, дать намек, подсказку перед беседой с полицией, и все тогда уладится. И оно есть, это что-то, но разум Роджера словно парализовало. Великий Сыщик словно начисто разучился думать и лишь в безнадежном, отчаянии провожал взглядом уходящего Уильямсона.

— Ну, — проворчал Рональд, — что ты теперь скажешь про эту чертовщину?

Колин взглянул на них поверх массивных очков в роговой оправе, в которых читал.

— Что, грязная работа в полевых условиях? — предположил он.

— Пока не знаю, — отозвался Роджер тоном, отметающим дальнейшие вопросы со стороны Рональда.

Тот привстал:

— Мне подняться наверх?

— Лучше не надо, — сказал Роджер. — Ты им, по всей видимости, не нужен.

— Значит, прибыл суперинтендант?

— Да. Как я и предполагал.

— Да. Интересно, а третий-то кто?

— О, думаю, какая-нибудь личность в штатском.

— Я тоже так думаю. Но чего ради им дался Уильямсон?

— Ну, тело-то нашел он?

— О, да, правда. Ну да, поэтому суперинтендант хочет его видеть. Обычная процедура, надо полагать?

— Ну конечно. Самая обычная.

Но Роджер вовсе не считал эту процедуру обычной.

Уильямсона не было двадцать минут, и эти двадцать минут были самые длинные в жизни Роджера.

Вернулся Уильямсон со своей обычной виноватой ухмылкой.

— Допрос третьей степени, — он плюхнулся в кресло, — против этого — тьфу!

— Против чего, Осберт? — переспросил Колин.

— Против того, чему меня сейчас подвергли. А, Рональд, — ничего себе вечеринки ты устраиваешь! Неужели ты меня ничем не угостишь? А? Неужто нету ничего?

— Черт бы побрал эту выпивку. Полиция все еще там?

— Будь спокоен, все там. И суперинтендант, и инспектор, и два констебля, и…

— Зачем ты им понадобился?

— О, да ерунда. Чтобы я рассказал суперинтенданту все, что вчера рассказывал инспектору, да еще кучу всякой всячины. Как я нашел тело, да куда оно было повернуто, на какой высоте были ноги от пола, где какое кресло…

Роджер вскрикнул. Так вот же о чем надо было предупредить Уильямсона о кресле! Надо было втемяшить Уильямсону, как прежде Колину, что кресло было там с самого начала. Теперь уже поздно.

— А, Шерингэм? Ты что-то сказал?

— Да нет, ничего. А, вот что: что ты ответил насчет этого кресла? Роджер старался не смотреть Колину в глаза.

— Сказал, натурально, что не помню. А как, по-твоему, вообще такое можно упомнить?

— А они что?

— Попросили постараться припомнить. Постарайтесь, говорят, мысленно вернуться в тот момент, когда нашли тело, и попробуйте представить себе всю картину и скажите, где было кресло? Ну, я кстати как раз и вспомнил, что под центром треугольника виселицы кресла не было, потому что тогда я спокойно там прошел. И я сказал им, что кресло было точно под телом.

— Да?!

— А они мне говорят, что оно не могло быть под телом, потому что тогда миссис Стреттон смогла бы на него встать. Тогда я сказал, значит, оно было в сторонке, так? Оно ведь должно было быть где-то рядом, да? И тогда они спрашивают, вспомнил я или нет, что оно было в стороне, а мне все это малость надоело и я сказал, что вспомнил; а, спрашивают, могу ли я в этом присягнуть, нет, говорю, не могу, потому как не готов присягать, но где ж ему еще и быть-то, а теперь, Рональд, дай мне чего-нибудь выпить. Я ведь прошел все три степени, парень. А? До тебя, видно, не дошло. Сперва с этой полицией, потом с Лилиан, теперь вот с вами.

— Лилиан? — вяло переспросил Колин.

— Да встретил ее на лестнице, и ей, естественно, тоже все надо знать, мистер Уильямсон испустил тяжкий супружеский вздох.

Роджер мысленно присматривался к его рассказу. Уильямсон подарил ему неожиданный шанс. По крайней мере, он не отрицал наличие кресла под висельницей как такового, что вообще-то вполне мог бы сделать. Но судя по его словам, полиция строит свои вопросы довольно странным образом: похоже, их интересует только точное расположение кресла, а не то, было ли оно вообще. Надо ли это так понимать, что их беспокоит только этот пустяк, а другая альтернатива им и вовсе не приходила в голову? Если так, они еще тупее, чем казалось Роджеру; однако он был бы им крайне признателен за такую тупость.

Тем временем Уильямсон, потягивая выданный ему шерри, продолжал свое повествование.

— Ну не знаю даже, чего вам еще рассказать. Ну расспрашивали обо всем таком, а инспектор все записывал. Где? А, мы были в зимнем саду. Я разве не говорил? Э? Ну да, там вот мы и были. Инспектор, суперинтендант и я. В зимнем саду. А, вот еще они о чем спрашивали. Да, слушай-ка, Рональд, они пронюхали про все эти ваши дела с твоей невесткой. Ей-богу пронюхали. Ты уж гляди в оба! Еще, чего доброго, устроют тебе неприятности — с них станется. Э? Довел бедняжку до самоубийства — ну, принял холодно и все такое.

— Ты про какие-такие наши дела? — сурово вопросил Рональд.

— Да ясно какие, старик, — что все вы ненавидели эту даму, все равно как змею. Что? Верно я говорю? Ну так вот, они все это разнюхали, будь спокоен.

— С чего ты взял?

— Как же — расспрашивали меня, не заметил ли в тот вечер какой-то натянутости между миссис Стреттон и кем-либо из родственников ее мужа? Не назревал ли какой скандал или еще что? Знал ли я, что миссис Стреттон была в этом доме персона нон грата или как там называется? Видел я или нет, чтобы миссис Стреттон ссорилась в тот вечер с мужем?

— Ну и? — резко спросил Рональд. — Что ты ответил?

— О, я вас не заложил. Все в полном порядке. Само собой, я сказал им, что в первый раз об этом слышу, что ничего такого не заметил; что, на мой взгляд, она и твой братец обожали друг дружку; в общем, получилось, все вы ее на руках носили и не знали, как угодить. Порядок! — с гордостью подытожил мистер Уильямсон. — Я им такую лапшу навесил на уши!

— Ясно, — сказал Роджер. — А что, полиция до сих пор там? Случайно не знаете, Уильямсон, чем они там занимаются?

— Как же, — охотно сообщил Уильямсон, — знаю. Продолжают съемку. Они все время фотографируют, а инспектор то и дело выскакивает к ним из зимнего сада, как черт из табакерки, — пытается делать два дела сразу.

— Так, говорите, фотографируют? — переспросил Роджер несколько напряженным голосом.

— Ну да. Там наш фотограф из Уэстерфорда, что ли, хотя как они его заловили утром в воскресенье, ума не при ложу. Уж не знаю как, но они притащили его сюда, и он теперь снимает и крышу, и виселицу, и еще бог знает что, под всеми мыслимыми углами. Признаться, мне показалось, это уже малость чересчур, но надо думать, они считают иначе. Они тут у вас ушлые ребята, Рональд, эти полицейские.

— Еще бы, — безрадостно произнес Рональд.

— Позволено ли мне будет намекнуть, — Роджер тщательно подбирал слова, что это помещение выходит на лестницу, а голос у Уильямсона довольно громкий?

Пока он говорил, раздался телефонный звонок, и Рональд пошел в кабинет к аппарату. Роджер и Колин переглянулись. Колин, глядя поверх очков, поднял брови, а Роджер пожал плечами. Вид оба имели мрачный.

— Знаете что, — очень серьезно проговорил Уильямсон. — Знаете что, Шерингэм?

— Да?

— Знаете, у Рональда ужас до чего хороший шерри. Не пробовали? Надо обязательно. Узнать бы, где он такой берет. Не в курсе, Колин, а? Не знаешь?

— Да заткнись ты, Осберт, — отозвался Колин.

Мистер Уильямсон посмотрел на него удивленно, но без обиды.

В дверях кабинета показался Рональд.

— Шерингэм, — проговорил он, — можно тебя на минутку?

— Конечно, — Роджер проворно вскочил на ноги.

Рональд закрыл за ним дверь кабинета.

Роджер не скрывал беспокойства:

— Новые неприятности?

Рональд кивнул.

— Брат звонил. Говорит, полиция только что увезла из дома тело Ины. В морг. Кажется, дело серьезное, правда?

— Все может быть. Послушай, Рональд. Перезвони брату сейчас же и пригласи на ленч. Ничего, если он опоздает — зато это благовидный предлог заполучить его сюда. И скажи ему — пусть до встречи со мной ни на чьи вопросы не отвечает.

— Хорошо, я так и сделаю. Спасибо. Дэвид малость… Что все это значит, Роджер? Получается, полиция явно что-то ищет? Бог их знает, чего им еще не хватает — но ведь чего-то им явно надо. Какая-то у них засела колючка в мозгах.

— Колючка? — сокрушенно отозвался Роджер. — Да у них там под фуражками по целому кактусу!

* 4 *

На звук гонга, возвестившего ленч, спустились все дамы. К счастью, продолжающееся присутствие полиции в доме было ими воспринято лишь как часть положенной в таком случае процедуры, так что, хотя назвать этот ленч веселым было трудно, обошлось, по крайней мере, без всеобщей мрачной подавленности. Но когда к середине ленча подоспел Дэвид, издерганный и резкий, его присутствие усилило общую скованность.

Сразу по окончании застолья Роджер сделал Рональду знак, и тот, тихонько шепнув Дэвиду, вывел его из столовой и, вернувшись, сказал Роджеру:

— Он в кабинете. Мне пойти с тобой?

— Нет, — и Роджер пошел в кабинет один.

За ленчем он ломал голову, как бы так предупредить Дэвида, чтобы не выказать излишней осведомленности и в то же время не преуменьшить опасности. Компромисс, к которому он пришел, хромал, как и все компромиссы, однако это было лучшее, что Роджер сумел придумать.

— Значит так, Стреттон, — начал он напрямик, — вы, видимо, понимаете, все это не просто так — и то, что тело вашей супруги забрали из дома в морг, и что полиция целый день сшивается на крыше. Это значит, что есть сомнения в том, что причины смерти вашей жены столь очевидны, как это могло показаться на первый взгляд. Со мной они не делились, так что не могу знать, что их так насторожило; если навскидку — может, они подозревают, что вчера вечером возникли некие особые мотивы, какой-то инцидент, возможно скандал, заставивший ее покончить с собой и до сих пор не выявленный. Было что-то подобное или нет, я не знаю и не хочу ничего знать — за исключением разве что некоторых подробностей ее последних мгновений. Но если что-то было и выплывет на свет, в таком случае на нас выльют не один ушат грязи, чего очень хотелось бы избежать — ради всех нас.

Поэтому я хотел бы внушить вам следующее: для вас — как и для всех нас — насущно необходимо, чтобы ваши показания полиции были как можно более простыми, чтобы их легко могли подтвердить другие и чтобы из них стало понятно, что, когда ваша жена выбежала из зала, вы не последовали за ней на крышу и не ссорились там.

— Все понятно, — отрывисто бросил Дэвид. — Я…

— Погодите. Я вас сейчас объясню. Я-то ведь знаю, что на крышу вы за ней не пошли, потому что был вместе с вами в баре — по меньшей мере десять минут. Помните? Мы обсуждали систему отборочных матчей и шумиху, поднятую австралийцами по этому поводу. Потом к нам присоединился Колин Николсон, а сам я вышел на крышу на минутку-другую, покурить, — и там, смею заверить, вашей жены не обнаружил. Наверное, она была в зимнем саду.

— С какой стати? — бросил Дэвид.

— С какой стати? — не понял Роджер.

— Да. С какой стати ей находиться в зимнем саду? Прошло десять минут, а то и больше — ей вполне хватило времени сделать это.

— Конечно, — согласился Роджер. — Не знаю, почему я подумал, что она была в зимнем саду. Скорее всего, она это уже сделала. И все же дополнительный запас прочности вам не повредит, так что давайте все четко сформулируем. Я вас оставил, и вы были с Николсоном еще минуты три-четыре. После чего, добавил он со значением, — вы следом за ним сразу же пошли в зал — ведь так?где вас видели и ваш брат, и остальные.

— Не сразу, — глухо отозвался Дэвид. — Сперва я спустился в ванную.

— Нет, не спускались, — отрезал Роджер с ожесточением. — И даже мимо этой ванной не проходили. Вы следом за Николсоном направились прямиком в зал. На самом деле вы вошли туда вместе. Он это помнит.

Едва заметная улыбка показалась на бледном лице Дэвида.

— Да, правильно. Теперь я и сам вспомнил. Если хотите знать, я сразу же подошел к Агате и пригласил на танец, потому что прежде просто не имел возможности с ней потанцевать. Жена, — объяснил Дэвид бесцветным голосом, — не любила ее. Бог знает почему.

— Точно. Миссис Лефрой тоже это вспомнит. И вы конечно же пробыли с ней какое-то время и потом все время были на людях, пока Рональд не проводил вас…

— Рональд не провожал, я сам…

— Нет, проводил.

— О, ну хорошо. По-моему, все это излишне, — проговорил Дэвид устало, но вы, по-видимому, правы.

Роджер хмыкнул.

* 5 *

Едва выйдя из кабинета, Роджер кинулся искать миссис Лефрой. Заловил ее в гостиной и, отбив от остальных, вывел за дверь, — времени мало, и церемониться некогда.

— Помните, когда я увел Дэвида в бар немножко выпить — после того как его жена вылетела из зала? Так вот, я ведь с ним не вернулся. Его привел Колин Николсон. Вы помните, как они вошли, верно же?

— Нет, — миссис Лефрой засомневалась. — Я помню, как Дэвид пришел и сел рядом, но, по-моему, это было позже.

— Это было ровно через тринадцать минут после того, как я его вывел, но вы этого не знаете. А вы знаете только, что видели, как Дэвид и Колин вместе вошли в зал, причем Дэвид прямиком направился к вам.

Миссис Лефрой была редкостная женщина.

— Да, — сразу же сказала она, — я это прекрасно помню.

— Ну, награди вас бог! А где Рональд?

Рональд обнаружился в кабинете вместе с Дэвидом. Оба молчали.

— Идите домой, Дэвид, — сказал Роджер. — Вы не должны тут задерживаться. Мы же не хотим, чтобы подумали, будто мы сговорились — не важно, как оно обстоит на самом деле. Идите домой и твердо держитесь ваших показаний.

Дэвид ушел.

— Полиция уехала, — сообщил Рональд. — Может, мы…

— Эта чертова полиция, — воскликнул Роджер, — скоро вернется.

— Боюсь, что так. Кстати, дознание решили проводить в другом месте. В Уэстерфорде, а не тут.

Роджер кивнул.

— Я этого ожидал. Теперь слушай меня внимательно, Рональд, поскольку говорить я буду крайне осторожно, — и он повторил ему вводную, уже испробованную на Дэвиде.

— Да, — ответил Рональд. — Я все прекрасно понял. Но ты, боюсь, нет.

— А я и не желаю понимать, — тут же ответил Роджер. — А от тебя я хочу только одного: чтобы ты сам нашел себе алиби, потому что у меня нет времени, и будь готов присягнуть, что спустился с братом до парадной двери и проводил его из дому.

— О, мое алиби в полном порядке, — беззаботно усмехнулся Рональд. — Я не выходил из зала с того момента, как оттуда выскочила Ина, и до того, как Дэвид собрался домой, — тогда я был в баре вместе с тобой.

— Разве? — вырвалось у Роджера.

Значит, это все-таки Дэвид.

— Был. Куча народа видела меня и может подтвердить мое алиби. Но послушай, Роджер, — обеспокоенно спросил Рональд, — как, по-твоему, с этим у Дэвида? Оно у него крепкое? Чугун?

— Еще бы! Только не чугун, не такое хрупкое. Кованое железо. Я только что, — улыбнулся Роджер, — сам его выковал.

— А! Ладно, послушай, Роджер, — медленно произнес Рональд. — Я тоже буду говорить очень осторожно. Я не сказал Дэвиду ни слова, а он ни слова не сказал мне. Я совершенно с тобой согласен, что куда лучше не знать. Как я понимаю, ты выбрал именно такую линию поведения, и она правильная. Но я все-таки хочу сказать одну вещь: эта женщина вполне заслужила — ну, того, что получила.

— Это я понимаю, — не без чувства проговорил Роджер. — Вот почему я ничего не знаю и знать не желаю. Но уверяю тебя, Рональд, — все будет в порядке.

— Уверен?

— Уверен. В конце-то концов никаких доказательств нет. Уж какие там доказательства!

И не позволяя себе больше никаких эмоций, Роджер помчался на поиски Колина. Полиция может вернуться в любую минуту, и надо успеть нарисовать для нее ясную и четкую картину того, что произошло.

Колин курил трубку на лужайке перед домом в обществе Уильямсона. Роджер, отозвав его в сторонку, дал очередную вводную.

— Колин, после того как я вчера вечером поднялся на крышу и оставил тебя с Дэвидом, ты вернулся в зал не один. С тобой был Дэвид.

— Но я же тебе уже объяснял. Я…

— Колин, у меня мало времени. Слушай. Дэвид вошел вместе с тобой. Миссис Лефрой помнит, как вы вместе входили. И, — с ударением добавил он, Дэвид сам помнит, что вошел вместе с тобой. Дэвид сам это помнит, Колин.

Тот еле слышно охнул.

— Вот именно — боюсь, ты был не прав. Но парень в полной безопасности, пока ты помнишь, что я тебе сказал.

— Конечно. Помню, как мы вошли вместе, — с твердостью произнес Колин. Разве я тебе раньше не говорил?

— Тогда, слава богу, с этим улажено, — Роджер потер бровь и облегченно вздохнул.

— Но Роджер, ты объясни мне, что полиция? Хочешь сказать, они учуяли жареное? Что они там возятся, крышу фотографируют?

— Не знаю, — признался Роджер. — Именно это, похоже, станет моим очередным занятием. Вот уж не думал, что Великому Сыщику придется опуститься до расследования того, что профессиональные ищейки, возможно, уже разнюхали. Ничего себе.

— Как по-твоему, это серьезно?

— Да не думаю, чтобы уж настолько, — говорил Роджер, пока оба шли обратно к дому. — Все это настораживает, конечно, но ничего такого серьезного я не вижу. У них ничего нет, одни смутные подозрения; а на основании одного только подозрения, не подкрепленного доказательствами, даже арестовать нельзя, не говоря о том, чтобы повесить. Как бы то ни было, пока что небо над нами чисто, а мы еще попробуем сообразить, что они там надумали.

Небо и правда было чисто и крыша не охранялась. Даже могучего констебля сняли с поста.

— Ага! — сказал Роджер и огляделся.

На первый взгляд все казалось таким же, как раньше.

— Уж не знаю, какой чертовщиной они тут занимались, кроме как этим самым креслом, — и Роджер направился к виселице. — Эгей! — изумленно воскликнул он. — Его нету! — он снова поглядел по сторонам. Кресло, несомненно, исчезло. Три остальных по-прежнему стояли на крыше, причем в точности так, как прежде. Четвертое, то, что было под виселицей, исчезло. — Посмотрим, нет ли в зимнем саду.

И в зимнем саду его не было.

— Да, но какого черта было его забирать? — спросил Колин, изумленный не меньше.

— Одному богу известно, — Роджер ощутил нарастающее беспокойство, как бывает при встрече с необъяснимым. — Я ничего не могу понять. Единственный смысл этого кресла для них — это его расположение относительно виселицы. А взятое со своего места — не понимаю, что оно им может дать.

Даже такое вполне обычное вроде бы действие, как изъятие кресла, предстало вдруг зловещим. Роджер мог как равный ответить на любой понятный ему шаг противника — но этот был ему непонятен, а как на такой ответишь?

— Да ну, — Колин попытался его успокоить, — просто они малахольные. Вот и мудрят, чтобы умнее казаться.

— Нет, — тревожился Роджер. — Нет, не думаю. У них наверняка есть какая-то причина.

Он уставился на пятачок крыши, где раньше лежало кресло.

И вдруг, вскрикнув, встал на четвереньки, внимательно вглядываясь в поверхность асфальта.

— Что-нибудь нашел? — встрепенулся Колин.

Роджер осторожно подул на поверхность, потом еще. Потом поднялся на ноги и повернулся к Колину.

— Я знаю, зачем они забрали кресло, — медленно произнес он. — Колин, я боюсь, мы здорово вляпались.

— О чем ты, старик?

— Я ошибся, когда говорил, что у них одни подозрения и никаких доказательств. Есть у них доказательство. Видишь тонкий слой серого порошка? Это специальный состав. Они пытались снять с кресла отпечатки, но не нашли никаких — даже Ининых.

Глава 12

Неблаговидный поступок Великого Сыщика

* 1 *

— Спокойно, — произнес Роджер голосом, далеким от спокойствия. — Не будем терять голову. Мы, конечно, влипли, Колин, но обязаны сохранять самообладание.

— Чертовщина какая-то, — расстроенно пробормотал Колин.

— Надо просчитать их ходы, — продолжал Роджер, уже чуточку рассудительнее, — и суметь их опередить. Ты единственный, с кем я могу говорить совершенно откровенно, так что тебе придется мне помочь.

— Да куда я денусь, Роджер!

— То-то, — сурово изрек Роджер. — Потому что, если вся правда выйдет наружу, мы с тобой оба погорим. Я в каком-то помрачении ума поступил как сообщник, решив прикрыть преступника — полагаю, человек может стать сообщником и уже после совершения преступления, и, кстати, не имея ни малейшего представления о личности преступника — любопытно, а? А ты поступил точно так же, решив прикрыть меня. Надеюсь, ты это осознал?

— Боюсь, ты прав. Во всяком случае, если уж сообщник имеется, так это я. Но с другой стороны, все могло быть хуже, если бы я не стер твои отпечатки — хуже для тебя.

— И, возможно, хуже для кого-то еще, кроме меня.

Оба сидели в зимнем саду, куда удалились в некоторой тревоге после открытия, сделанного Роджером на крыше. Роджер еще минут пять после этого ползал на четвереньках под виселицей, высматривая, что еще могла поведать поверхность крыши, но, кроме пары обгоревших спичек, не нашел ничего. Он объяснил Колину, что полиция должна была проделать то же самое и тоже, значит, не обнаружила ни царапин, ни иных следов на асфальтовой поверхности, указывавших на какие-либо признаки борьбы; однако удалось ли ей отыскать что-то еще — движимой, так сказать, природы, — понять было нельзя.

Роджер раскурил свою трубку и продолжал, уже значительно спокойней. Не в пример многим, на него спор действовал умиротворяюще.

— Да, это совершеннейшая правда, Колин. Не сотри ты отпечатки, что бы обнаружили? Этот не в меру любознательный инспектор ведь явно собирался проверить кресло на предмет пальчиков. Он бы нашел мои и, вероятно, пальчики тех, кто выносил кресла на крышу. Но отпечатков Ины Стреттон, за которыми, собственно, охотился, он бы не нашел; и это сделало бы ситуацию еще более щекотливой, чем теперь. Между прочим, — задумчиво добавил Роджер, — как это кресло — одно из четырех — оказалось там, где я его схватил, а именно как раз на проходе от двери к виселице? Это ведь то самое, которое ты свалил.

— Я его не сваливал, — возмутился Колин. — Это оно меня чуть не свалило. Оно валялось на боку. Почему я его и не заметил.

— Валялось, значит, на боку, на полпути от виселицы к двери на лестницу, — рассуждал Роджер. — Оно, конечно, могло там лежать и раньше, когда я стоял в дверях, но я что-то этого не припомню. И его точно не было там в начале вечеринки, когда Рональд водил меня полюбоваться на свою виселицу потому что мы шли с ним вместе прямиком от двери. Кто-то переместил туда это кресло позже. Важно это или нет — кто знает?

— А для полноты картины не хватало как раз кресла, — подсказал Колин.

— Точно. Что, если убийца нес кресло к виселице как раз для придания полноты картине, и в этот момент его что-то спугнуло или отвлекло и он убежал, бросив кресло?

— Очень убедительно, Роджер!

— Да, но придумать убедительное объяснение факту проще простого — когда не знаешь, верное ли оно и когда не вполне осознаешь, сколько еще возможно объяснений того же самого факта, причем не менее убедительных. В этом беда старинных детективных романов, — продолжал Роджер с некоторой назидательностью. — Из каждого факта с помощью дедукции выводится только один вывод, причем всякий раз верный. Великим Сыщикам прошлого везло. В жизни можно вывести сотню правдоподобных умозаключений из одного-единственного факта, и все одинаково неверные. Однако сейчас нам в это вдаваться некогда.

— Ты говорил про кресло, — напомнил Колин.

— Да. Странно, что оно лежало там, но я все-таки не вижу связи между этим фактом и совершенным преступлением. Хотя, если мое объяснение верное, полиция нашла бы на кресле отпечатки убийцы — но не отпечатки Ины Стреттон. Сожалею, кстати, что приходится применять термин "убийца" к бедняге, ответившему ей единственным оставшимся у него способом, но другого слова, похоже, нет. Исполнитель — это, согласись, чересчур общо.

— Дэвид, — осторожно заметил Колин, — кажется, признался, когда говорил с тобой?

— О нет. Даже и не пытался, да я бы и не позволил. Это подразумевалось просто по умолчанию. Вот Рональд — это да.

— Рональд сказал, что они с Дэвидом это сделали?

— Нет-нет. Рональд к этому, скорее всего, непричастен. Похоже, его меньше всех заботит собственное алиби. Но он знает, что это Дэвид. Он очень осторожно сообщил мне, что Дэвид не сказал ему ни слова — не то он Дэвиду; но он все знает, будь спокоен, и я могу предположить, что Дэвид знает, что он знает. А мы с Рональдом потратили некоторое время на то, чтобы витиевато объяснить друг другу, что ни один из нас ничего не знает и не желает знать; и все это нас всех вполне устраивает.

— А полиция не знает.

— Нет, и в этом наше великое утешение. И из этого мы должны исходить. Попытаемся восстановить их ход мысли. Они, вероятно, не могут знать наверняка даже то, что было совершено именно убийство, не говоря уже о том, кто его совершил. Возможно, у них есть смутные подозрения, но реально им известно только то, что тут творится какой-то шахер-махер. Некая заинтересованная сторона стерла с кресла отпечатки; причем не только со спинки, но и с подлокотников, и с сиденья. Ты же и сиденье вытер?

— До блеска, черт его дери! — простонал Колин.

— Не переживай. Это очень хороший поступок. Разве непонятно, что на прутьях сиденья будут искать не только отпечатки пальцев, но и следы ног. Версия о самоубийстве подразумевает, что миссис Стреттон встала ногами на сиденье. Ведь современные методы исследования довольно легко позволяют установить, вставал ли кто-то недавно на кресло с этой крыши или нет. На поверхности асфальта имеется мелкий песок; и песчинки обязательно бы попали на сиденье и под весом стоящего человека вдавились в его лак и даже в дерево. При падении кресла часть их отвалилась, но не все; к тому же следы от них будут прекрасно видны. Микроскопическое исследование поверхности сиденья покажет это так же ясно, как мой рассказ. И я не удивлюсь, взволнованно добавил Роджер, — если под микроскопом выяснится, что при всей твоей полировке следов ног миссис Стреттон на нем не окажется. И все равно, сам понимаешь, вытереть его было лучше, чем не вытереть.

— Ладно, хоть какая-то польза, — напряженным голосом отозвался Колин.

— Итак, что же мы имеем? Полиция знает, что кто-то жульничает с этим креслом, имея преступные мотивы либо не имея таковых. И может быть, они вполне уверены, что миссис Стреттон на нем никогда не стояла. Если так, наверняка впереди большие неприятности, потому что это означает убийство. Но даже в таком случае не стоит унывать — доказать убийство еще не значит выявить убийцу; и притом что наверняка поднимется большая буча и шуму не оберешься, я вовсе не уверен, что шее Дэвида грозит серьезная опасность. Даже будь полицейские совершенно уверены, что это сделал он, улик у них настолько мало, что доказать обвинение в суде будет чрезвычайно трудно.

Однако это — худшее из того, что может случиться, а может, и нет; так что давай пока что исключим такую возможность из рассмотрения и сосредоточимся на том, в чем можно быть твердо уверенным. А твердо уверенным, мне кажется, в настоящий момент можно быть только в том, что полиция видит основания для дальнейших следственных действий. Они уже сфотографировали внешний вид крыши и удерживают нас тут на тот случай, если у них появятся новые вопросы. Все это совершенно нормально и пока что не так уж и ужасно.

— Приятно слышать, — сообщил Колин.

— Но что мне совсем не нравится, так это перевоз тела в морг. Это естественно в случае, если полиция не удовлетворена, но это означает паталогоанатомическое освидетельствование, и одному богу известно, что оно покажет.

— Да, черт возьми, старик, уж причина смерти-то, кажется, и так очевидна?

— Причина смерти — да. Но их интересует вовсе не она. А синяки и ссадины. Я не спросил вчера Чалмерса, проверял он, есть ли они на теле, но не представляю себе, чтобы он стал их искать. Да и Митчелл. Зачем, когда и так все очевидно? Но теперь, естественно, судмедэксперт этим займется — и могут выясниться довольно пикантные подробности.

— Но откуда там быть синякам?

— А ты попытайся представить, как все было. Ведь навряд ли миссис Стреттон добром и лаской уговорили сунуть голову в петлю, а Дэвиду только и оставалось, что нежно вздернуть свою супругу? Как это совершилось на самом деле, не могу сказать; несомненно, не обошлось без некоторой доли хитрости, но в последние секунды наверняка происходила борьба. Недолгая, потому что, насколько мы знаем, она не визжала; в противном случае, думаю, мы бы услышали. Вот еще что поразительно, — задумчиво произнес Роджер, — как это человек ухитрился все это так тихо устроить. И так быстро. У него было на это минуты три-четыре, не больше — если я правильно рассчитал время. Хотя и есть кое-какие сомнения насчет времени, когда он вышел из зала.

— Ты всегда говоришь, — напомнил многоопытный Колин, — что психология убийцы большое подспорье при воссоздании картины преступления. Может, и здесь воспользоваться этой самой психологией?

— Весьма разумное соображение, — воодушевился Роджер. — И оно представляется мне особенно интересным, поскольку напоминает о моем же замечании, сделанном вчерашней ночью насчет Ины Стреттон — весьма здравом, хоть тогда мне оно показалось немного поверхностным. Пожалуй, на самом деле оно куда глубже. Кажется, я говорил это именно тебе. Помнишь, что — забыл, как я тогда выразился, но, в общем, что существенно не только то, что случилось с Иной Стреттон до сих пор, но и то, что может случиться с ней в будущем?

— Да, еще бы не помнить. Я еще не понял тогда, что ты имел в виду.

— Признаться, я тоже. Но я ведь что-то наверняка имел в виду. Ты, верно, уже позабыл, о чем мы тогда говорили?

— Отчего же? Мы говорили о ее склонности к мелодраматическим эффектам.

— Да? И я сказал, что ее аффектация существенно повлияет на то, что с ней случится в будущем; а случилось с ней то, что ее убили. Итак, не могла ли эта ее демонстративность стать тому причиной? Но как — не вижу.

— Это было, когда она влезла на стропило. Это тебе ничего не напоминает? Представь, что она влезла на перекладину виселицы, а крошка Дэвид вскарабкался за ней?

Роджер рассмеялся.

— Ты меня толкуешь чересчур уж буквально. И все же идея не лишена смысла. В том-то и беда. Любая самая экстравагантная идея в отношении миссис Стреттон имеет смысл. Но боюсь, что если твоя теория верна и Дэвид набросил ей петлю на шею на перекладине, а не под ней, то сломался бы позвоночник. Но этого нет. Умерла она от удушения. Шнур был толще и грубее, чем обычная висельная веревка, а ссадины на ее ладонях показывают, что она пыталась за него ухватиться, так что умерла она, возможно, не так быстро; но своими собственными движениями она лишь сильнее затянула петлю у себя на шее.

И все-таки, Колин, возможно, ты не так уж и далек от истины. Наверняка — если допустить, что борьба оказалась очень недолгой, — в ход была пущена какая-то уловка; и я не сомневаюсь, что сама миссис Стреттон своей демонстративной экстравагантностью эту уловку и подсказала. Но беда в том, что не обошлось и без применения силы, хотя бы в последнюю секунду, а при этом всегда остаются следы. И ежели такие следы есть, то подозрения полиции подтвердятся и завтрашнее дознание будет отложено сразу после официального открытия до дальнейшего выяснения обстоятельств, а уж тогда жди больших неприятностей.

— Дело пахнет керосином, — констатировал Колин.

— Ну и, — отозвался Роджер, — что мы будем делать в таком случае?

* 2 *

Первое, что сделал Роджер, — это спустился вниз и попросил Рональда выяснить, когда назначено паталогоанатомическое освидетельствование и что за врач будет его делать.

Рональд позвонил Чалмерсу и узнал, что все состоится во второй половине дня, что врач будет из Уэстерфорда, по фамилии Брайс, и что оба — Чалмерс и Митчелл — будут при этом присутствовать.

— Одну минутку, — сказал Роджер и взял трубку. — Это вы, Чалмерс? Говорит Шерингэм.

— Да? — отозвался из трубки приятный голос Чалмерса.

— Этот Брайс, он что? Приличный человек?

— Вполне. Пожилой врач, очень опытный.

— Немножко странно, правда же? — осторожно заметил Роджер. — Я говорю, немножко странно, что полиция затребовала врачебной экспертизы в таком простом деле?

— О, нет, я не вижу тут ничего странного. Тут у нас они всегда так поступают.

— Что, коронер очень дотошный?

— Да нет. Просто тут нашей полиции делать особо нечего, поэтому, уж если работа подвернется, они стараются как могут.

— Понимаю. Думаете, дело только в этом?

— О, я совершенно уверен, что ничего другого тут нет, — заверил Чалмерс как можно более обнадеживающе.

Роджер передал трубку Рональду.

— Попроси, пусть перезвонит, как только экспертиза закончится, и расскажет о результатах, даже если это будет не очень удобно. Я надеюсь, он не откажет!

Рональд просьбу передал. Потом кивнул Роджеру, давая понять, что Чалмерс согласен.

Роджер удалился на цыпочках, стараясь не шаркнуть, как всякий, в чьем присутствии говорят по телефону. Ему казалось, что теперь ничего больше сделать нельзя — пока не станут известны результаты обследования и вскрытия. Он не спеша вышел и побрел по саду.

Бездействие раздражало, ведь на самом деле он тревожился куда больше, чем могло показаться Колину. Этот бездумный поступок — добавить последний штрих к картине преступления, штрих, идиотски пропущенный убийцей Ины Стреттон, — мог иметь весьма серьезные последствия. Роджер опасался не столько возможного наказания, сколько того, как это все отразится на его хобби. Если дело дойдет до того, что ему придется признаться в содеянном, то доверие полиции окажется для него потеряно навсегда; больше никогда ему не позволят продолжать официально оказывать сыскные услуги. И все же он не жалел о содеянном. Пусть лучше Роджер Шерингэм навеки попадет в черный список Скотленд-Ярда, чем Дэвид понесет ту кару, которую конечно же назначит ему слепое правосудие за поступок, порожденный почти безумным отчаянием.

Но нет, события не зайдут так далеко, если Роджер им этого не позволит.

Что действительно важно, так это не дать перенести срок дознания. Отложенное дознание в подобных обстоятельствах означает, что каждый журналист в стране сразу сделает стойку. А дальше — неизбежная грязь, запятнанные репутации, и вся милая затея с костюмированной вечеринкой окажется вывернута наизнанку в угоду самым нелепым инсинуациям. И сама вечеринка, и все, кто там был, станут "новостью номер один" в бульварнейшем изложении. Это надо остановить — если только возможно.

Но как?

Времени катастрофически мало. Полицию надо сегодня же убедить, что нет никаких оснований для дальнейшего расследования — дело и в самом деле вполне простое и ясное, как казалось с самого начала. Но каким-таким образом убедить полицейских в чем-то подобном теперь, когда у них это чертово кресло, Роджер не имел ни малейшего понятия.

К тому же загвоздка в том, что подозреваемым вполне может оказаться он сам. Причем это будет справедливо не только в некоем высшем смысле, но и в самом прямом, юридическом. Он попытался припомнить, как вел себя с полицейскими и как они вели себя с ним. Не слишком ли упорно он отрицал сегодня утром важность положения кресла? Причем ведь что самое обидное — что это положение и в самом деле не имеет никакого значения, то есть совершенно никакого! И не слишком ли явно он давил на инспектора вчера ночью?

Роджер, сунув руки в карманы и задумчиво опустив голову, поднимался по ступенькам на галерею, кольцом окружившую розарий.

Да, отношение полиции к нему этим утром переменилось. Вчерашней ночью инспектор обрадовался, встретив его тут, с удовольствием советовался с ним и выслушивал его предположения. А сегодня утром на крыше ни одно из предположений Роджера не было воспринято всерьез. Позднее, когда шли так хорошо знакомые ему рутинные следственные действия, с ним вообще не проконсультировались. Более того, возможно, его умышленно от них отстранили. Само прибытие полиции через черный ход и предписание горничной ничего не сообщать об этом хозяину дома, возможно, метило скорее в Роджера, чем в Рональда.

Быть подозреваемым не слишком приятно. Роджер, с таким азартом преследовавший столь многих, теперь, сам оказавшись в роли преследуемого, хребтом ощущал ледяные пальцы тревоги. Возможно ли, чтобы полиция заподозрила его в самом этом убийстве? Не надо паники, просто подумаем: ведь это может быть, так? А если так, да если еще выплывут на свет его манипуляции со стулом, плюс то, что он находился на крыше в решающий момент, — что ж, вчерашней ночью Колин выдвинул против него скверное обвинение, очень скверное; каково же будет услышать его на процессе, со скамьи подсудимых?

Нет, это просто смешно. Он все-таки Роджер Шерингэм. Однако…

— Привет, мистер Шерингэм, — окликнули его откуда-то из-под локтя. — Я смотрела, как вы наматываете круги, как лев в клетке. Простите, что прервала ваши раздумья, но я просто умираю от любопытства! — Миссис Лефрой грелась на солнышке в маленькой беседке, пристроенной к увитой розами шпалерной галерее.

— В таком случае я вам не скажу ничего, — ответил Роджер, не без усилия возвращаясь к действительности. — У меня чуть сердце не выскочило! Нельзя так неожиданно окликать подсудимого, обвиняемого в убийстве!

— Вы обвиняетесь в убийстве? — миссис Лефрой так и распирало любопытство.

— Обвинялся. Но теперь уже нет, слава богу, — он уселся на скамеечке рядом с ней. Присутствие миссис Лефрой — это правильно. Очевидно, в самокопанье нет никакого проку. — Вы не расскажете ли мне о… — начал он непринужденно, — о блинчиках? Да, о блинчиках. Блинчики, знаете ли, очень успокаивают.

— Блинчики? — недоверчиво переспросила миссис Лефрой. — Боюсь, я о них знаю недостаточно. Но могу вам рассказать, как приготовить цыпленка a la Toulousaine[12].

— Расскажите! — с горячностью попросил Роджер.

* 3 *

Без четверти четыре Рональд Стреттон, повинуясь настойчивым уговорам Роджера, позвонил доктору Чалмерсу. Нет, доктор еще не вернулся.

Роджер кое-как промаялся еще двадцать пять минут, хотя терпение его давно истощилось.

— А начали в три! — стенал он. — О, Рональд, ну позвони еще раз!

Рональд позвонил еще раз.

На сей раз более удачно.

— Доктор Чалмерс только что вошел? Попросите его взять трубочку, это мистер Стреттон.

Во время паузы Рональд поманил Роджера:

— Если встанешь тут поближе, тоже сможешь расслышать.

Роджер, кивнув, пригнулся к трубке. Он буквально мог слышать, как колотится сердце Рональда, и знал, что Рональду слышно, как бьется его сердце. Потом в трубке раздался голос Чалмерса — как всегда, дружелюбный.

— Ты, Рональд? Я как раз собирался тебе позвонить, дружище. Да, только что вошел.

— Управились?

— О, да. Все очень просто. Причина смерти конечно же не вызвала никаких сомнений.

— Да, но…

— Что такое, дружище?

— Не обнаружилось ли что-нибудь еще? Синяков на теле, чего-нибудь в этом духе?

— О да. Синяков на теле оказалось очень много. Ссадины на обеих коленках, обширный ушиб на правом бедре и правой ягодице и небольшой синяк на затылке, который, видимо, мы вчера ночью не заметили. Больше ничего.

— Понятно, — вяло ответил Рональд.

И вопросительно посмотрел на Роджера — тот покачал головой: дальнейшие расспросы излишни.

— Ты только это хотел узнать? Мы сейчас же отправим официальный отчет. На самом деле все это не больше чем пустая формальность. Да. Ну, до свиданья, Рональд.

Рональд положил трубку и посмотрел на Роджера.

А Роджер — на него.

Синяк на затылке, соображал Роджер. Значит, и он тоже его проглядел ведь прошлой ночью он прощупывал затылок миссис Стреттон именно на предмет шишки или опухоли и не нашел ничего; наверное, он был ближе к макушке, под шляпкой. Во всяком случае, теперь совершенно понятно, почему не было ни шума, ни драки: Дэвид стукнул ее по голове. Любопытно, чем именно, и хорошо ли это что-то теперь припрятано. Дэвид стукнул ее по голове, и она упала на коленки, ободрав на них кожу об асфальт крыши. Откуда взялись другие синяки, не важно; все решил синяк на затылке. Стало быть, вот как Дэвид ее укокошил.

Роджер понял, что по-прежнему смотрит на Рональда, а Рональд на него. И не сомневался, что в мозгу приятеля точно так же вихрем проносятся мысли.

А вслух сказал:

— Все это немного некстати.

— Да, — согласился Рональд.

* 4 *

Домик доктора Митчелла был сложен из веселенького современного красного кирпича; перед ним имелся садик, утопающий в цветущем кустарнике, а позади открывался вид на кусочек лужайки и кусты роз. Дом стоял на красивой зеленой улице. Роджер, следуя инструкциям Рональда, без труда его нашел. Рональда он попросил подвезти его только до уэстерфордского перекрестка, чтобы оставшийся путь до дома Митчелла проделать пешком. Потому что Рональду явно незачем там засвечиваться — судя по всему, он вполне может находиться в зоне особого внимания полиции, и не надо, чтобы выглядело так, будто он пытается повлиять на результаты медицинского освидетельствования.

Правда, то же можно отнести и к самому Роджеру, но в Уэстерфорде его не знают так, как Рональда и Рональдову машину.

Ждать доктора Митчелла ему пришлось в несколько аскетически обставленной комнате с казенного вида столом в одном углу и довольно неуместным тут пианино в другом.

— Ба, Шерингэм, вот так сюрприз! Рад видеть! Пойдемте в другую комнату, выпьем чаю.

Доктор Митчелл, больше не Джек Потрошитель, но в высшей степени респектабельный врач общей практики в пиджачной паре, явно обрадовался.

Однако от чая пришлось пока что отказаться — времени не было, хоть Роджер и ощутил легкий укол совести, что оторвал доктора от юной женщины, которая ожидает его в соседней комнате и в ближайшие пятнадцать минут наверняка будет в претензии.

— Спасибо огромное, но я некоторым образом тороплюсь. Вы не уделите мне пару минуток — или я правда вырвал вас из-за чайного стола?

— Вовсе нет. Садитесь. Вы ведь ко мне не по медицинской части? — доктор Митчелл уселся за казенный стол, а Роджер устроился в поместительном кресле.

— Нет. Вернее сказать, не совсем. Я просто хотел задать вам парочку вопросов насчет Ины Стреттон.

— Да? — откликнулся доктор Митчелл любезно, но как-то уклончиво.

— Возможно, вам известно, — начал Роджер, — что я неоднократно проводил расследования в сотрудничестве с полицией?

— Разумеется. Но вы же не хотите сказать, что смерть миссис Стреттон интересует вас именно с этой точки зрения?

— Нет-нет. Я хотел сказать другое — что проработав столько времени бок о бок с полицейскими, я научился распознавать некие признаки; и строго между нами, я совершенно убежден, — заверил Роджер, — что у них нет полной уверенности насчет обстоятельств смерти миссис Стреттон. — Он загодя тщательно подготовился к беседе с доктором Митчеллом.

Лицо собеседника выразило некоторую обеспокоенность.

— Сказать по правде, Шерингэм, я и сам этого немножко опасаюсь. Не знаю, что у них на уме, но назначить освидетельствование и все такое…

— Думаю, что знаю, что у них на уме, — с доверительным видом сообщил Роджер. — Вот что. Они подозревают, что от них скрывают нечто, что коронеру, вообще говоря, положено знать. Им это кажется очень странным — и то, что миссис Стреттон вдруг кончает с собой на вечеринке, где по идее все радуются и веселятся, и…

— Алкогольная депрессия, — вставил доктор Митчелл.

— Хорошая мысль, — оценил Роджер.

— Я собирался привести это в моем отчете в качестве одной из косвенных причин. Полагаю, — несколько напряженно произнес доктор, — все это строго между нами?

— О, целиком и полностью. И думаю, нам следует быть совершенно откровенными — почему, сейчас поймете. Так вот, я говорил и о другой странной вещи, удивившей полицию, инспектор сам говорил мне, — тут Роджер позволил себе некоторую неточность, — будто Дэвид Стреттон очень своевременно предупредил их о самоубийстве — еще до того, как оно произошло, — притом что прежде он никогда ничего подобного не делал. Вы знали об этом?

— Да, слышал вчера ночью. Но не понимаю, что тут такого.

— Как же, — Роджер извлек на свет божий домашнюю заготовку, — они подозревают, что у миссис Стреттон была вполне конкретная причина для самоубийства, помимо общей депрессии и меланхолии, и что мы все сговорились об этой причине помалкивать.

— Но что за причина?

— О, некая чудовищная ссора с кем-то, по-видимому с мужем. Или какой-то скандал. В общем, что-то в этом духе.

— Но мы можем засвидетельствовать, что ничего такого не было.

— Если бы у нас была такая возможность! — воскликнул Роджер. — Но сами знаете, как оно бывает, когда у полиции есть подозрения. Дознание откладывается до выяснения новых фактов — сразу после чисто формальной процедуры идентификации тела. Известно, что за этим следует: история попадает в прессу.

Доктор Митчелл кивнул:

— Кажется, я понял, в чем дело.

— Вот именно. Эта вечеринка не из тех, где гости нуждаются в рекламе ведь все кончилось реальной смертью человека. А в желающих вымазать их грязью, уверяю вас, недостатка не будет. И тут уж пощады не жди! Так что в наших общих интересах — чтобы завтрашнее дознание не было отложено и чтобы все прошло быстро и гладко. И, как я понимаю, это также и в ваших с Чалмерсом интересах.

Доктор Митчелл вздохнул.

— Дорогой мой Шерингэм, если бы вы знали, какого пустяка порой достаточно, чтобы обидеть врача! Да, пожалуй, это и в наших интересах.

— Вот и прекрасно. Я сам намерен заняться этим делом и развеять все сомнения полиции, и хотелось бы, чтобы и вы помогли мне всем, чем сможете.

— Конечно, всем, чем угодно, лишь бы это не слишком выходило за рамки профессиональной этики.

— Хорошо. Я собирался обговорить все это с Чалмерсом, а потом вспомнил, что с ним мы вчера ночью уже потолковали, а с вами — нет. К тому же мне известно, какие он готов дать показания по некоему очень важному вопросу, а вашего мнения я не знаю. Чалмерс полагает, что миссис Стреттон была личностью, склонной к суициду. А что думаете вы?

— Да, несомненно.

— Очень хорошо. И это несмотря на расхожую точку зрения, будто люди, много болтающие о самоубийстве, никогда его не совершают? — позволил себе заметить Роджер.

— Это, возможно, справедливо применительно к нормальной личности. Но миссис Стреттон нормальной не была. Кстати, я и сам собирался в этом поддержать Фила. Ведь это очевидная вещь. Нет, по-моему, эта, как вы сказали, расхожая точка зрения к миссис Стреттон не применима. Она была совершенно невменяема и могла совершить под влиянием внезапного порыва все что угодно.

— Что ж, неплохо. Теперь — вы согласны с Чалмерсом относительно времени смерти? Он вроде бы считает, что это произошло часа в два ночи — в течение получаса после того, как она покинула зал.

— Да. Это вообще очень непросто определить, особенно в случаях внезапной смерти, да еще холодная ночь осложняет дело; но с большой вероятностью, это случилось в течение часа после того, как она покинула зал, а скорее всего — в течение получаса.

— Чем раньше, — небрежно заметил Роджер, — тем лучше.

Доктор Митчелл посмотрел на него озадаченно.

— Вы видели, в каком состоянии она выскочила из зала. Не вдаваясь в детали, мы с уверенностью можем сообщить полиции, что она была в бешеной ярости, притом что сама себя накрутила, прицепившись к каким-то пустякам. Мало ли какой порыв мог охватить ее в тот момент?

Чем дальше отсрочивать время смерти, тем больше времени на раздумья и тем слабее порыв.

— Понимаю, о чем вы, — медленно проговорил Митчелл. — Да, пожалуй, час это некоторая натяжка. В конце концов, Чалмерс практикует куда дольше моего. Он, вероятно, прав, урезав промежуток времени до получаса.

— Это как максимум. Но ведь это могло произойти немедленно?

— О да, вполне.

— Опять-таки хорошо. Теперь следующий момент. Вчера ночью вы отрапортовали инспектору. А суперинтенданту — еще нет?

— Уже. Я собирался заглянуть к нему сегодня днем, но вместо этого он сам ко мне пожаловал, перед самым ленчем. Как раз и сказал мне, что придется провести освидетельствование тела.

— Да? Так вы ему отчитались?

— Мне было в самом деле нечего добавить к тому, что я сообщил инспектору. Он задавал множество вопросов…

— Правда?

— Да, но я ему на все отвечал, что не могу предоставить никакой новой информации до освидетельствования.

— Конечно. Итак, я понял, что сегодня днем вы обнаружили на теле многочисленные синяки, и в частности — синяк на затылке?

— Да, но небольшой, и он был скрыт волосами — чуть ниже макушки. Вряд ли бы мы его проворонили ночью, если бы так не вымотались.

— Ага.

Роджер замолчал. Теперь, когда беседа вошла в решающую фазу, он не знал, как подступиться. Надо, чтобы доктор Митчелл помог как-нибудь невинно истолковать этот синяк, но при этом ни единым намеком не дать доктору понять, зачем это нужно. Роджер не сомневался, что полиция на сей счет сделает точно такие же выводы, как и он сам; и притом что с лихвой хватает синяков на теле, именно синяк на голове может оказаться решающим. Значит, надо найти какое-то убедительное объяснение этому синяку — просто необходимо, иначе не на что и надеяться.

— Да, — проговорил он наконец, решив взять быка за рога, — а как вы объясните, Митчелл, этот синяк на макушке?

— Ну, — без обиняков ответил доктор, — думаю, кто-то треснул ее по голове.

Роджер с тоской посмотрел на него. Хуже и не придумаешь!

— Неужели это единственно возможное объяснение? — и робко добавил: — В смысле, получается так похоже на ссору, а никакой ссоры, как мы знаем, не было.

— Чтобы синяк появился в таком месте, ее должны были стукнуть по голове, — резонно возразил доктор.

— Да, но не могла она сама стукнуться?

— Да, могла, несомненно. Но как можно стукнуться макушкой?

— Ну, например, о низкую притолоку или что-то в этом роде.

— Только если она входила в дверь задом наперед.

Роджер чувствовал, как хватка его ослабевает. Он был связан невозможностью говорить в открытую. Невозможно объяснить, что полиция, подозревающая не просто более запутанный случай самоубийства, но нечто значительно серьезнее, почти наверняка поинтересуется, не имеется ли каких-либо признаков насилия на голове погибшей, объясняющих отсутствие следов борьбы на асфальте. Ведь такие следы легко определить, и если была бы борьба, то они непременно бы остались. И вот вам пожалуйста этот самый признак насилия!

— Скажите, а не могла она как-то получить этот синяк без посторонней помощи? — спросил он в отчаянии. — Кстати, и другие синяки тоже?

Доктор Митчелл посерьезнел.

— Я вполне понимаю, что вы имеете в виду, Шерингэм, но тут ничего не попишешь: это явно следы нанесенных кем-то ударов. Так и сам Брайс сказал, и он наверняка включит это в свой отчет. Так и сказал — "Эге, кто же так Ину отделал?"

— Черт! — уныло ругнулся Роджер. И вдруг его лицо озарило воодушевление. — Митчелл! У нее чулки на коленках были порваны?

— Чулки на коленках? Да нет вроде бы. Нет, они точно не были порваны, поскольку один даже приклеился к колену запекшейся кровью, а ссадины не было видно, пока мы его не сняли. А что?

— Да то, что это все объясняет, — ликовал Роджер. — Все эти синяки. Сказать, откуда у нее этот фингал на темечке? От рояля!

— Рояля?

— Ну да, в зале. Боже милостивый, какой же я болван! Конечно же она разбила коленки не об асфальт — потому что тогда она порвала бы и чулки. Но что может ссадить кожу под тонким шелком, не повредив этого шелка? Несильный удар о полированную деревянную поверхность. Иными словами: мы оба видели, как миссис Стреттон сама ссаживала себе коленки и оббивала другие места если смотрели внимательно. Ну, теперь вы меня поняли?

— Танец? Она танцевала "апаш" с Рональдом?

— Ну конечно! — Роджер широко улыбнулся способному ученику. Это даже лучше, что ученик сам озвучил очевидный вывод. Значит, в дальнейшим он ничтоже сумняшеся станет считать, что пришел к нему сам, безо всяких подсказок и следовательно, будет отстаивать его с пеной у рта. — А ведь правда! — мысль надо довести до конца, и Роджер продолжил: — Теперь и я вспомнил, как она один раз поднялась с пола возле рояля, потирая голову. Вы тоже видели?

— Нет, не могу сказать.

— Да что вы, — с энтузиазмом воскликнул Роджер, который сам этого не видел, но был решительно настроен на то, что миссис Лефрой, и сам Рональд, и Колин это видели непременно. — Она потерла голову и сказала "Ой-ёй, вот это удар; еще, Рональд!" или как-то так, ну, сами знаете.

— Что ж, это все объясняет, без сомнения, — с не меньшим облегчением согласился доктор.

— Да. И полагаю, — добавил Роджер с легкой обеспокоенностью, — что и остальные синяки появились точно также?

— О, конечно. Она несколько раз грохнулась как следует. Мне еще показалось тогда, что ей, наверное, очень больно, но она, по-моему, испытывала удовольствие.

— Точно. И вот вам пункт второй для коронера и его жюри присяжных. Они будут вполне готовы поверить, что личности, которой боль доставляла удовольствие, должна прийтись по душе и идея самоубийства. В чем мы и убедились. Что ж, превосходно. Кажется, вы что-то говорили насчет чашечки чаю?

Доктор Митчелл проворно вскочил.

* 5 *

Роджер едва не танцуя влетел в парадную дверь дома Рональда Стреттона. Все складывается блестяще. Оставалась одна загвоздка, причем не с полицией, а с Колином.

Но прежде чем доставить добрую весть лично Рональду, Роджер поспешил прямиком в зал, где совершил весьма и весьма неблаговидный поступок.

Тщательно притворив за собой дверь, он высмотрел в нижней части рояля выступающий торец и, встав на четвереньки, подлез и как следует потерся о него головой. На волосах любого человека всегда есть какое-то количество жира, и вот уже Роджер с удовольствием созерцал замечательное тусклое пятно, появившееся на сверкающей полировке инструмента; он бы еще добавил тонкий черный волос, но, увы, сие уже превышало его возможности.

Ничего, и так все чудесно! Зная, что полиция станет осматривать рояль, грех не вознаградить ее такой изумительной уликой!

Потом он отправился вниз, чтобы найти Рональда и миссис Лефрой и сообщить им, что именно им надлежало видеть своими глазами и отчетливо помнить. Ведь теоретически Ина Стреттон вполне могла удариться головой о рояль; сомнения же по поводу этического аспекта Роджера не терзали.

Глава 13

Стирая все следы

* 1 *

Без двадцати шесть Роджер, больше не ослабляя хватки, уединился с Колином Николсоном в кабинете Рональда и приготовился к тяжкому труду.

— Мы прояснили все остальные пункты, — начал он умоляющим голосом. Вплоть до каждого. Осталось только это кресло. Если бы и с ним все объяснилось, то не останется не только оснований для обвинения, но даже для подозрения.

— Так ты хочешь, Роджер, чтобы я пошел в полицию и признался, что я стер с него отпечатки?

— Да.

— И не надейся.

— Но ты должен это сделать, старик!

— Ничего я не должен. Я стер с кресла твои отпечатки, чтобы ты, Роджер, не угодил в переплет по твоей же собственной безалаберности. Я не собираюсь попадать в этот переплет вместо тебя.

— Но как ты не понимаешь…

— Я понимаю только то, что отпечатки за собой надо вытирать. Так что можешь сам идти и признаваться полиции, что ты наделал, старый негодник.

— Но я не могу! — взвыл Роджер. — Я слишком опытный уничтожитель улик. Они сразу заподозрят неладное, если я им скажу такое.

— А, глупости! — грубо перебил Колин. — Ты просто трусишь признаться, вот и все. Боишься, что теперь поссоришься с полицией на веки вечные.

— Так оно и будет.

— Что ж, тут я ничем не могу помочь. Надо было думать раньше, прежде чем встревать во всю эту историю. Нет-нет, это пусть теперь у тебя, Роджер, голова болит. А я тут совершенно ни при чем. Совершенно!

— Послушай, Колин, — в отчаянии воззвал к нему Роджер, — если ты не явишься с повинной, как мужчина, то я сам скажу полиции, что ты вытер кресло.

— Правильно. А я им скажу, что ты его передвинул.

— Но этого делать нельзя! Это выдаст Дэвида, а мы его только-только выгородили!

— Тогда скажи, что стер все отпечатки сам!

Роджер застонал. Колин — типичный упертый шотландец. Но если честно, то нельзя не признать, что у Колина есть свои резоны. Он выполнил то, о чем следовало побеспокоиться самому Роджеру, и теперь не может понять, с какой стати ему, а не Роджеру, держать за это ответ.

Тем не менее оставлять Колину эти резоны нельзя. Не то о совместной работе с полицией Роджеру придется забыть навсегда.

— Послушай, Колин, а если я придумаю для тебя какую-нибудь очень вескую причину, по которой ты вытер кресло, может, ты…

— Не может, Роджер, и точка.

— Проклятье!

В дверь постучали.

— Войдите, — угрюмо отозвался Колин.

В дверном проеме показалась головка миссис Лефрой.

— О, мистер Шерингэм, Рональд попросил передать, что полиция опять здесь. Он вместе с ними наверху, в зале.

— Спасибо. Нет, не убегайте, миссис Лефрой. Заходите и посмотрим, может, вам удастся убедить Колина совершить благородный поступок. Мне так и не удалось.

— О, Колин, ты же благороден, я знаю!

— Не трать на меня свои чары, Агата! Меня этим не проймешь!

— Боюсь, так оно и есть, мистер Шерингэм. А что он должен сделать?

— Просто сказать правду.

— Что ж, это бы внесло в нашу жизнь приятное разнообразие, — прощебетала миссис Лефрой. — По-моему, мне за всю жизнь не приходилось говорить столько неправды!

Роджер взглянул на нее с надеждой.

— А вы бы не могли сказать еще одну?

— Одной больше, одной меньше — какая разница. Какая именно неправда вам нужна?

Роджер колебался. Миссис Лефрой ничего толком не знает, что бы она сама на этот счет ни думала. Будет ли разумно дать ей понять, насколько все на самом деле серьезно?

— Заткнись, Роджер, старый ты осел.

Роджер принял решение. Редкой женщине он бы доверился в подобной ситуации, но миссис Лефрой — это редкая женщина.

— Не могли бы вы, миссис Лефрой, сказать, что вчера ночью на крыше вытерли спинку кресла, а заодно стерли с нее отпечатки пальцев, притом что вы сами прекрасно знаете, что никогда ничего подобного не делали?

— А, Роджер, хватит. Ты не имеешь права просить ее об этом. Иди, старик, и сам все расскажи…

— А это важно, мистер Шерингэм?

— Можно сказать, вопрос жизни и смерти.

— А Колин не хочет?

— Нет.

— Да и не надо этого, Агата! Роджер может сам пойти и признаться. Нет совершенно никакой необходимости ни тебе, ни мне таскать для него каштаны из огня.

— Не для меня, — осадил Роджер. — И ты это прекрасно знаешь.

— Видимо, Колин, у мистера Шерингэма есть какие-то серьезные причины не брать это на себя.

— Конечно есть, но Колин не желает их видеть. У полиции возникнет еще больше подозрений. Они знают, что я никогда не стану уничтожать подобную улику, не сознавая, что я делаю; а моя явка с повинной заставит их сделать то, что нам совершенно не нужно, а именно — задуматься, чего ради я это сделал. А что мне нужно, так это чтобы кто-то пошел и признался, что это сделал он, и сделал потому, что просто не сознавал, насколько это на самом деле важно. Вы ведь понимаете меня? Потому что Колин-то — нет.

— Ага, да, понял, наконец; но они же не поверят и мне, что я не ведал, что творю. Я же ведал будь здоров!

— Подменяем основания, да?

— Но это же правда!

— Как бы то ни было, хватит ссориться, — умиротворяюще проворковала миссис Лефрой, — потому что я все скажу сама. Мне это будет легко сделать, потому что я побывала на крыше вчера ночью вскоре после того, как нашли Ину.

— Правда? — изумился Роджер. — Вот не знал.

— Правда. Боюсь, вчера я не сообщила об этом инспектору, потому что мне показалось, что это не имеет ни малейшего значения; но коли на то пошло, то меня не было в зале, когда пришел Колин, чтобы нас оттуда не выпускать. Я была… Ну в общем, — продолжала миссис Лефрой, — на лестнице началась какая-то суматоха, и я пошла прямиком на крышу. Осберт был там и рассказал мне, что произошло.

— Осберт ничего об этом не говорил.

— Думаю, — отвечала миссис Лефрой, — он мало что об этом помнит. Но наверняка вспомнит, если ему подсказать.

— Превосходно.

— Да. Так в чем именно мне следует покаяться? Кажется, что-то такое с креслом?

— Дело вот в чем, миссис Лефрой, — и Роджер принялся быстро объяснять. Вы знаете, что под виселицей лежало кресло, которым, видимо, воспользовалась миссис Стреттон. По некоторой причине, в которую я в настоящее время не намерен вдаваться, Колин заполировал это кресло своим носовым платком — и при этом заодно стер все возможно имевшиеся на нем отпечатки, включая отпечатки самой миссис Стреттон. Полиция обнаружила, что кресло вытерли, и предпочла усмотреть в этом злой умысел. Поэтому необходимо, чтобы кто-то признался в этом вытирании кресла, причем с беззаботным смехом, как бы не подозревая, что подобное действие может рассматриваться как серьезное. Вот что я попросил бы вас сделать.

— Что ж, по-моему, это совсем нетрудно, — отвечала миссис Лефрой.

— Как я люблю женщин, не задающих тысячи ненужных вопросов! — Роджер сразу оживился.

— Да, но один вопрос я все-таки задам, явно нужный. Почему я это сделала?

— Действительно — почему? — Роджер на мгновение задумался. — Да, самое главное — иметь по-настоящему вескую причину.

— Причем такую, которая бы охватывала не только спинку кресла, но и сиденье, — добавил Колин.

— Да, и сиденье. Вот бы — стоп, я, кажется, кое-что вспомнил. Нам, пожалуй, повезло.

— Что?

— Как же, я ведь как раз беспокоился насчет сиденья — помнишь, Колин? Но все в порядке. Я сам на него становился. Так что, если даже его немножко и протерли, следы от ботинок все равно проявятся. И вот что я теперь подумал — это хорошо, что его вытерли. Таким образом песок с подошв оставил следы, но стерлась разница между широким плоским каблуком и узким и высоким. Да, это нам повезло.

— Рад, что от меня хоть какая-то польза, — сухо произнес Колин.

— Знаете, мистер Шерингэм, что меня так и подмывает задать тысячу ненужных вопросов? — сказала миссис Лефрой. — И хочу, чтобы вы это знали, потому что не стану задавать ни одного!

— Я расскажу Рональду, какая вы редкостная женщина, — пообещал Роджер. Он, наверное, тоже это подозревает, но вряд ли до конца понимает.

— Агата великая женщина! — согласился Колин. — Но ей-то зачем понадобилось кресло вытирать?

Они смотрели друг на друга. Было очень трудно вообразить, для чего миссис Лефрой понадобилось вытирать кресло.

— Может, на нем было варенье или что-то такое? — без особой надежды спросила миссис Лефрой.

— А может, птичка? — предположил Колин.

Роджер застонал.

— Ты его так тщательно вытер, — сказал он. — От чего человеку может понадобиться так тщательно оттирать кресло на крыше?

— От сажи, — тут же сообразила миссис Лефрой. — Потому что у меня платье белое.

Роджер глянул на нее в восхищении. И тут же увял.

— Но вы же не собирались на него сесть. Во-первых, оно лежало на боку. Во-вторых, вы не должны были садиться именно на это кресло.

— Нет. Мне стало дурно и пришлось сесть на ближайшее кресло.

— Если бы вам стало дурно, вам было бы не до вытирания кресла. К тому же чем вы его вытерли? Полой вашего белого платья? Боюсь, не очень убедительно.

— Ага, Агата его и не вытирала. Это Осберт вытер его для нее своим носовым платком. Парень был пьян, как сапожник. Он и не вспомнит, сколько кресел перетер за ночь — может, с полсотни.

— Колин, — проникновенно произнес Роджер, — кажется, ты попал в яблочко. Но погоди-ка, неужели Осберт так и вытирал его, не поднимая с пола? Разве правила приличия не требуют его сначала поднять?

— О да, — сказала миссис Лефрой, — но потом я его снова уронила, когда встала.

— Тогда почему на кресле нет отпечатков самого Осберта?

— О! А я сама подняла кресло, прежде чем он его вытер. А моих отпечатков нет потому, что я была в бархатных перчатках.

— Именно! — радостно воскликнул Роджер. — И вы попросили Осберта вытереть кресло, потому что увидели пятнышко сажи на белой бархатной перчатке, после того как подняли кресло.

— Естественно. Я после этого едва стояла, пока он его вытирал, так мне стало нехорошо. И все замечательно получается, потому что я и правда была на крыше с Осбертом, пока вы с Рональдом занимались Иной внизу. Боюсь, я проявила нездоровое любопытство — пошла поглядеть на виселицу сразу после того, что случилось, но я его вовсе не стыжусь.

— По-моему, — сказал Роджер, — у нас вышел очень неплохой сюжет. Мы его прогоним еще разок, чтобы быть уверенными во всех деталях, а потом расскажем его Осберту. Итак, миссис Лефрой, вы — это вы, я — Осберт, а Колина тут нет. Вот виселица, вот кресло. Мы трое только что спустились, а вы поднялись и наткнулись на Осберта. Он рассказал вам, что произошло, и вы направились к виселице. Да, вот тут веревка, представили?

— Какой ужас, — пробормотала миссис Лефрой. — Не может быть… О Осберт, мне что-то нехорошо. Я должна сесть, — она подняла с пола стул, исполнявший роль кресла. — Ой, глянь на мою перчатку. У тебя не найдется платка, Осберт? Ты не вытрешь кресло для меня, ну пожалуйста!

Роджер вытер стул.

— Прошу!

— Спасибо. — Миссис Лефрой села. — Господи! Нет, нет, ничего, со мной все в порядке, спасибо. Да, теперь получше. Но думаю, я пойду вниз. Кто расскажет всем остальным? Господи, не представляю, как они управятся с нашими дамочками. Ой, кажется, я кресло уронила. Да бог с ним! Пойдемте лучше вниз, Осберт! Может быть, я смогу там чем-нибудь помочь.

— Превосходно, — Роджер захлопал в ладоши. — Да, все выглядит совершенно естественно. Колин, ты не смог бы найти Уильямсона и заманить его сюда?

Колин, кивнув, отправился выполнять задание.

— Боже, — сказала миссис Лефрой, — по-моему, это совершенно безнравственно, правда, мистер Шерингэм?

— Правда, — ликовал Роджер.

* 2 *

Вид у мистера Уильямсона был ошарашенный.

— Что такое? Я огорчил полицию? Да что вы несете? Никакой я полиции не огорчал. А? Что такое?

— Я могу и ошибаться, — кротко проговорил Роджер, — но мне кажется, вы их заставили немножко понервничать. Тем, что вытерли кресло для миссис Лефрой помните, да? Думаю, вам лучше об этом им сказать.

— Вытер кресло? Что? Вчера? Да никакого кресла я для Агаты не вытирал.

— Осберт! — с укоризной воскликнула миссис Лефрой.

— Ну, и когда же это я вытирал для тебя кресло?

— Как же, Осберт. Когда я пришла к тебе на крышу, после того как Ину уже унесли. Ты должен это помнить.

— Помнить, что я вытер для тебя кресло? Да не было этого, разрази меня гром. Да что происходит? А? К чему вы клоните?

— Нет, но ты помнишь, что я пришла на крышу?

— Да? Ну, наверное, пришла. Да, помню.

— И ты рассказал мне, что произошло.

— Да. Ну и?

— И мне сделалось нехорошо.

— Правда? Неужели?

Миссис Лефрой повернулась к Роджеру.

— Н-да, плохо дело, если Осберт уже не помнит, что делал, — произнесла она с неподдельным возмущением.

Роджер помрачнел.

— Вы что, правда этого не помните, Уильямсон?

— Нет, я помню, как Агата пришла на крышу, это да. По крайней мере, что-то припоминаю. Но что я делал — не помню. А что, это что-то меняет?

Мрачность Роджера усугубилась.

— Боюсь, это меняет очень многое. Видите ли, вы уничтожили весьма важную улику.

— Я? Да как, черт возьми, я мог это сделать? — мистер Уильямсон явно встревожился.

Роджер тут же принялся раздувать его тревогу.

— Послушайте, все это очень неприятно. Вы же сами знаете, что вчера немножко перебрали.

— Немножко — это еще мягко сказано! — довольно обидно вставила миссис Лефрой.

— Я не был пьян, если вы об этом, — истово возмутился мистер Уильямсон.

— Нет, — с ударением воскликнул Роджер, — вы не были пьяны. Что бы ни произошло, полиция не должна знать, что вы были пьяны. Если у них только появится такая идея, они подумают, что мы все были пьяны. Пойдут разговоры о пьяных оргиях, при которых погибают люди, и в результате мы в большинстве своем рискуем оказаться на скамье подсудимых — по обвинению в убийстве.

— Можем, дьявол нас всех дери! — заверещал Уильямсон. — Слушайте, Шерингэм! Вы же так на самом деле не думаете, правда?

— Я именно это и думаю. Так что лучше всего вам будет припомнить как следует то, что вы делали прошлой ночью, а потом явиться в полицию с повинной, как подобает мужчине. В конце концов, дело житейское, и я не думаю, чтобы вам грозило что-то большее, чем обычный нагоняй. А может, и вообще обойдется.

— Но слушайте, что же я сделал-то? — в отчаянии вопросил мистер Уильямсон.

Роджер ему рассказал.

— Теперь помнишь, Осберт? — спросила миссис Лефрой.

— Ну, не то чтобы совсем, — горестно признался мистер Уильямсон. — Так, туманно. Расскажи еще раз. Агата. Ты спросила, нет ли у меня платка…

Миссис Лефрой рассказала еще раз. И в третий раз — чтобы уж наверняка. После чего Роджер все снова повторил ему от начала до конца.

Под конец мистер Уильямсон все превосходно вспомнил самостоятельно.

* 3 *

Роджер замер на минутку под дверью зала, бесстыдно подслушивая. Изнутри доносился то хрипловатый басок, то звонкий голос Рональда. Там явно шел допрос с пристрастием, но не было никакой возможности разобрать ни вопросов, ни ответов.

Роджер открыл дверь и вошел. За ним, робея, просеменил мистер Уильямсон. Кроме Рональда и его собеседника, в зале, чуть в сторонке, стояли Силия Стреттон, с видом крайне встревоженным, и инспектор Крейн — с видом, как всегда, виноватым.

— А вот и мистер Шерингэм! — объявил Рональд с явственным облегчением в голосе. — Он вам подтвердит мои слова. Роджер…

— Если позволите, мистер Стреттон, — перебил его обладатель хриплого баска, крупный мужчина с властной повадкой, в котором Роджер мгновенно и безошибочно определил суперинтенданта полиции, — если позволите, я сам расспрошу этого джентльмена. Мистер Роджер Шерингэм?

— Он самый, — бодро отозвался Роджер. — А вы, разумеется, суперинтендант…?

— Моя фамилия Джемисон, сэр. Рад нашей встрече, — сказал крупный мужчина, впрочем, без особого энтузиазма. — Я расспрашивал мистера Стреттона о ссоре, случившейся перед тем, как миссис Стреттон покинула это помещение. От мисс Стреттон мы уже узнали, — сурово изрек суперинтендант, покосясь на совершенно расстроенную Силию, — что таковая имела место. Был бы рад услышать вашу версию.

— Силия все преувеличивает, — торопливо сказал Рональд Роджеру. — Я говорил суперинтенданту…

— Мистер Стреттон! — загремел суперинтендант так свирепо, что инспектор Крейн прямо-таки съежился. — Итак, мистер Шерингэм?

— Но никакой ссоры не было, — вежливо ответил Роджер.

Суперинтендант поднял свои чудовищные брови.

— Тогда как вы объясните тот факт, мистер Шерингэм, что мисс Стреттон признала, что такая ссора была?

— Я ничего не признавала, — с сердцем возразила Силия. — Вы так говорите, будто я уже сижу на скамье свидетелей. Я сама, по доброй воле вам рассказала, что…

— Прошу вас, мисс! — Суперинтендант поднял ладонь, похожую на хлебную доску. — Мистер Шерингэм?

— Не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, — любезно улыбнулся Роджер. Произошла очень простая вещь. Не было никакой ссоры, и ничего даже похожего на ссору. Мистер Стреттон, мистер Дэвид Стреттон и миссис Стреттон позволили себе немного пошалить — затеяли возню, немного шумную, а потом вдруг миссис Стреттон без малейшего перехода вспылила и в ярости вылетела из зала, хлопнув дверью. Не было времени ни на ссору, ни на что подобное.

— Пф! — фыркнул суперинтендант несколько разочарованно. Очевидно, эта информация в точности совпадала с той, что он услышал из другого источника, а разочарование объяснялось провалом его попытки придать ей больший вес. Тогда на каком основании, — он обернулся к Рональду, — вы утверждали, будто бы не было вообще никаких осложнений?

— Оставьте этот тон, суперинтендант, — вспылил Рональд. — Это же, в конце концов, оскорбительно! Если желаете, чтобы я и впредь отвечал на ваши вопросы, будьте любезны задавать их повежливей!

— Заткнись, Рональд, — рявкнул Роджер, с тревогой замечая, как краска заливает и без того не бледную физиономию суперинтенданта.

— Я, пожалуй, позвоню майору Беркетту и попрошу его приехать, проворчал Рональд.

Роджер заключил, что майор Беркетт, по всей вероятности, начальник местной полиции.

— С майором Беркеттом уже связались, — ответил суперинтендант с грозным металлом в голосе.

— Да, собственно, ничего кроме этого и не произошло, суперинтендант, постарался смягчить ситуацию Роджер. — Миссис Стреттон впала в неистовую ярость буквально ни с того ни с сего, и прямо опрометью вылетела из зала. Это вам любой подтвердит из всех, кто тут был. И разумеется, мы с вами понимаем, что это весьма и весьма важный момент.

— Что за такой важный момент, мистер Шерингэм?

— Как же — состояние, в котором она выбежала на крышу. Все это наводит на определенные соображения, правда? Впрочем, это не по моей части, — добавил Роджер лукаво, припомнив собственные намеки на тот же самый момент, адресованные доктору Митчеллу. — Вам лучше спросить кого-нибудь из наших врачей, не могло ли такое состояние стать импульсом к немедленному действию.

— Благодарю вас, сэр! — ядовито прошипел суперинтендант, явно и сам знавший не хуже, о чем ему спрашивать врачей, а о чем нет.

А неприятный тип этот суперинтендант Джемисон, подумал Роджер, лишь теперь осознавая, кто же на самом деле заварил всю эту кашу. Нет, явно пора переключаться на его подчиненного. Он небрежно подошел к инспектору:

— Кстати, инспектор, — заметил он небрежным тоном, — утром вы интересовались расположением кресла под виселицей. Я тут забавы ради попробовал отследить всю историю, и теперь мог бы рассказать, если вам это по-прежнему интересно.

Роджер умышленно обратился к инспектору, а не к суперинтенданту, как если бы это кресло и все, что связано с ним, было слишком незначительно, чтобы заинтересовать столь важную персону; но спиной он буквально расслышал скрип, с которым мощный корпус суперинтенданта вытянулся и застыл в позе напряженного внимания.

— Неужели, сэр? — оживился инспектор. — Да, разумеется, я бы послушал.

— Дело в том, что миссис Лефрой зацепилась за него юбкой, когда вставала с него, и уронила. Вы помните, на ней было такое старинное платье с кринолином.

— Миссис Лефрой сидела на этом кресле? — за спиной Роджера послышался сдавленный голос. — Она на нем сидела?

Роджер обернулся.

— Что? О, я понимаю, о чем вы. Сажа, а она в белом платье. Но она конечно села в кресло только после того, как его тщательно вытерли.

— Его — тщательно — вытерли? — повторил суперинтендант, отделяя слово от слова многозначительными паузами.

Роджер изумился.

— Так вы это знали? — произнес он с немалой долей издевки. — Тогда вы конечно знаете, что это мистер Уильямсон вытер кресло для миссис Лефрой.

Суперинтендант развернулся столь стремительно, что мистер Уильямсон с перепугу отпрянул.

— Вы вытерли это кресло?! — зарычал он.

— Д-д-да. Ну, то есть — а, собственно, почему бы мне этого не сделать?пошел в контрнаступление мистер Уильямсон, сразу осмелевший, как только понял, что остался в живых. — А? Почему бы мне его не вытереть? Или вам хотелось, чтобы она себе платье испортила?

— А с чего это ей вдруг захотелось присесть?

— Потому что ей стало нехорошо, — с достоинством произнес мистер Уильямсон. — То есть у ней чуть обморок не сделался. Э? А что, и этого нельзя? Что? Это ж все так действует на слабые нервы, правильно? Так какого черта ей не упасть в обморок, я вас спрашиваю? А? — напирал мистер Уильямсон.

Суперинтендант повернулся к своему инспектору.

— Крейн, сходите вниз и приведите миссис Лефрой.

— Инспектор! — мягко окликнул его Рональд Стреттон.

— Да, мистер Стреттон?

— Передайте миссис Лефрой наилучшие пожелания от суперинтенданта Джеймисона и спросите ее, не будет ли она так любезна подняться сюда на минуточку.

Роджер покачал головой. Раздражать полицию — последнее дело.

— А теперь, мистер Уильямсон, — сурово произнес суперинтендант, не подавая виду, что заметил этот обмен репликами, — я был бы вам крайне признателен, если бы вы оказали мне такую дьявольскую любезность и сообщили, какой вы такой хреновиной там занимались с этим креслом, что устроили всем нам столько проблем!

— Проблем? — искренне изумился мистер Уильямсон. — Каких проблем? Почему проблем?

— Что вы делали с креслом? — грубо рявкнул суперинтендант.

Мистер Уильямсон изложил ему свой рассказ.

И хорошо изложил. Роджер, восхищенно слушавший этого ученика, поставил ему пять с плюсом. Ничто так не убеждает, как искренняя убежденность самого рассказчика. Мистер Уильямсон не имел ни малейшего сомнения в подлинности каждого из описываемых им фактов. А его благородное негодование, что такой в сущности обыкновенный поступок, как вытереть кресло для дамы, видите ли, возмутил полицию, подделать было и вовсе невозможно.

Миссис Лефрой подыгрывала ему с таким талантом, что сама ее игра, как у всякого большого артиста, была незаметна.

— Из-за чего столько шума? — недоуменно обратилась она к Силии. — Что, я не имела права упасть в обморок или как?

— Лучше меня не спрашивай, — сказала Силия. — Я просто теряюсь.

— Отпечатки пальцев? — удивленно повторила миссис Лефрой спустя мгновение после очередной вспышки суперинтендантского темперамента. — Боюсь, мне это как-то не пришло в голову. А что такое? Или, может, отпечатки подошв?

— О, да-да, кстати о подошвах, — бойко вставил Роджер, — удалось вам, суперинтендант, подтвердить наличие песка на сиденье кресла, или мистер Уильямсон в своем стремлении уберечь наряд миссис Лефрой начисто стер и его?

— Ухитрился-таки немного оставить, — пробурчал суперинтендант.

Мистер Уильямсон подытожил все это фразой, дышащей безупречным благородством:

— Если я правда сделал что-то, чего не должен был, то приношу извинения, но я до сих пор в толк не возьму, что стряслось-то. А?

Но именно Роджеру предстояло нанести решающий удар. Увы, это оказался скверный ударчик, коварный не только своей колкостью, но и тем, что вдруг сам собой повернулся в разящей руке и пришелся плашмя, превратившись в довольно плоскую и к тому же не особенно тактичную реплику.

— Я заметил, — беспечно сообщил Роджер, — что вы велели забрать кресло, и не мог вообразить почему. Пока сам не провел некоторое расследование и, услышав о том, что кресло вытерли, подумал, уж не отсутствие ли отпечатков вас так обеспокоило; однако все-таки в это как-то не верилось, ведь вы наверняка провели точно такое же элементарное расследование, как и я, и выяснили, что произошло. Надо будет рассказать про это Морсби из Скотленд-Ярда — ему будет забавно. Да, суперинтендант, — добавил Роджер, весело рассмеявшись, — вы сейчас наверняка спросите у меня, что не знаете, откуда взялись синяки не теле!

Суперинтендант, похоже, потерял дар речи от такой наглости, но инспектор Крейн все же не утратил способности спросить:

— Как вы угадали про синяки, мистер Шерингэм?

— Угадал? Что бывает, когда вы бьетесь головой о нижний край рояля? Роджер драматическим жестом указал на упомянутый инструмент. — Что бывает, когда вас поднимают и швыряют об пол? У вас появятся синяки или нет — в особенности, инспектор, если вы — женщина?

Последний луч надежды на мгновение озарил темнеющее лицо суперинтенданта.

— Как так? Значит, тут все-таки была какая-то драка?

— Драка? — изящно скривился Роджер. — Нет, дорогие мои! Танец "апаш"!

* 4 *

Полиция уже покинула дом, и теперь Роджер укоризненно качал головой в адрес Рональда Стреттона, стоя у него в кабинете. Все остальные попивали коктейли в гостиной — был вечер воскресенья, и состав компании не изменился. Роджер, однако, оторвал хозяина дома от гостей и затащил в кабинет, чтобы сообщить, что о нем думает.

— Честное слово, Рональд, не стоило тебе так срываться на суперинтенданта, — с несчастным видом выговаривал он, — Теперь ты сделал человека своим врагом, а делать полицейских своими врагами просто никуда не годится — в особенности в таком щекотливом деле, как наше.

— Да, наверное, — признал Рональд. — Но я просто не смог с собой справиться. Не выношу, когда мне угрожают.

— Ерунда!

— Ты же не думаешь, что это могло нам всерьез навредить? — все-таки спросил Рональд.

— Искренне надеюсь. Но беда в том, что мне пришлось тебе подыгрывать и разговаривать с Джеймисоном как с оппонентом, а не как с возможным союзником.

— А это что-то меняет?

— Пожалуй, что теперь уже нет. Да, думаю, теперь все в ажуре.

— Ты что, не очень уверен, Роджер? — Рональд чуть встревожился.

— Никто ни в чем не может быть полностью уверен, когда имеет дело с полицией, — четко и с назиданием проговорил Роджер. — И все-таки, по-моему, у них теперь осталось куда меньше сомнений в том, что это — самоубийство. По крайней мере, мне непонятно, что еще может показаться им сомнительным. И все-таки, — задумчиво добавил он, — не помешало бы еще чуть-чуть укрепить доказательную базу, если это возможно.

— А как?

— Слушай, мне только что пришло в голову. У нас куча свидетельств, что миссис Стреттон всем только и говорила, что про самоубийство, но если полиция нас все еще подозревает, то с удовольствием признает все эти свидетельства сфабрикованными. Нет ли у тебя чего-нибудь такого, по поводу чего у них бы не было сомнений? Письма, например. Собственноручный письменный текст куда убедительнее, чем устные реплики в чужом пересказе.

— Мысль понятна, — Рональд кивнул. — Но боюсь, мне она на подобные темы никогда не писала. Разве, может быть, Силии.

— Сбегай и спроси сестру, — велел Роджер.

Рональд сбегал.

— Нет, — доложил он. — Силия таких писем не получала. А что, если Дэвид?

— Позвони и спроси.

Рональд позвонил брату.

Дэвид, как выяснилось, тоже ничем подобным не располагал, но предположил, что если такие письма существуют, то они могли быть адресованы некой Дженет Олдерсли.

— Из Уэстерфорда, — объяснил Рональд. — Инина подруга и наперсница, ей она всякий раз плакались на жестокость и всяческие пороки недостойного супруга.

— Выводи машину, — скомандовал Роджер. — До обеда еще полчаса. Съездим навестим подругу.

— Точно! — поразился Рональд.

Мисс Олдерсли обитала в большом доме в дальнем конце Уэстерфорда. Рональд сумел устроить свидание с ней так, чтобы не беспокоить старших Олдерсли. Мисс была в слезах, однако очень воодушевилась, узнав, что может помочь.

Роджер объяснил цель их визита.

— Если бы у вас нашлись какие-нибудь подобные письма, — сказал он вкрадчивым голосом, — это бы, пола гаю, сильно упростило и сократило процедуру дознания, и помогло бы нам сделать все, что в наших силах, чтобы замять скандал.

— Это все так ужасно, — рыдала мисс Олдерсли, светленькая, мягонькая, судя по всему, благодарный зритель всех мелодраматических выходок покойной подруги. — Бедная, бедная Ина! Как только она могла пойти на такое!

— Так что же, неужели она никогда вам об этом не писала? — терпеливо выспрашивал Роджер.

— О да, писала, и часто, бедняжка! Но я не верила, что она и правда сможет на такое пойти. Никогда себе этого не прощу, никогда! По-вашему, я могла как-то это предотвратить? Вы же так не думаете, мистер Шерингэм, правда?

Роджер ответил тактично и перевел разговор в ту плоскость, что неплохо бы эти письма заполучить. Мисс Олдерсли, поверившая наконец что выполнит этим свой долг перед памятью подруги, скрепя сердце согласилась их отдать и пошла за ними.

И Роджер, торжествуя, унес их с собой.

— Не отдавай их в полицию, — наказал он Рональду, садясь в машину минутой позже. — Я им что-то не доверяю. Передашь письма коронеру лично в руки, сам, сразу после обеда. Он наверняка будет только рад возможности перекинуться с тобой словечком — на правах старого приятеля.

Вот из каких пустяков, сказал Роджер сам себе, строятся неопровержимые доказательства.

Но заскочив перед сном к Колину, Роджер обнаружил, что между ним и приятелем по-прежнему остается некоторая натянутость.

— Наша история прошла на ура, — сообщил он, усаживаясь на кровать и глядя, как Колин расчесывает волосы, — но надо быть готовым к неожиданному. Не думаю, что теперь полиция станет просить о переносе завтрашнего дознания; но после выходки Рональда, если у них и есть против нас хоть какой-то мелкий козырь в рукаве, уж они вмажут будь здоров.

Колин, стоявший у туалетного столика, обернулся.

— Да что у них за козыри могут быть, старик?

— А бог их знает. Но лучше бы я провел беседу с суперинтендантом потактичнее. А, ладно, наше дело — сидеть тихонько, мы ничего не знаем, и все тут. Вот только бы Дэвид не подкачал…

Глава 14

Дознание

* 1 *

Коронер зашуршал бумагами.

— Итак, джентльмены, перейдем к опросу свидетелей. Мистер Стреттон, не желаете?.. Я хотел сказать — мистер Дэвид Стреттон. Да, мистер Стреттон, мне вполне понятно, что вся эта процедура для вас крайне мучительна. Крайне! Можете быть уверены, что мы не побеспокоим вас более, чем требует необходимость, однако я обязан задать вам несколько вопросов. Погодите-ка. Да. Пожалуй, будет лучше, если вы в точности сообщите нам, что предшествовало этому огорчительному событию.

Роджер затаил дыхание.

Но тревога оказалась напрасной. Дэвид изложил свои показания четко и без запинки. Он говорил в той же рубленой, почти дерганой манере, как в тот раз, когда впервые отвечал на вопросы инспектора Крейна, но теперь она воспринималась лишь как маскировка страдания.

Коронер был к нему предельно милосерден и вел допрос крайне мягко. Подозрительному суперинтенданту полиции, подумал Роджер, это вряд ли понравится — Рональдов вчерашний звонок коронеру возымел превосходное действие. Когда Дэвид завершил свой рассказ, ему задали несколько вопросов относительно его дислокации в тот вечер, но только, казалось, с целью выяснить, почему он не вышел из зала следом за женой — может быть, это предотвратило бы трагедию; на что Дэвид со всей откровенностью признался, что его жена нередко вела себя странно, и он совершенно не подозревал, что на сей раз эта сцена может иметь серьезные последствия. Что до последующего звонка в полицию, то когда-то давно доктор Чалмерс говорил ему, что его жена не всегда способна вполне отдавать себе отчет в собственных действиях, и, обеспокоившись ее отсутствием, он решил принять подобную предосторожность; он не делал этого прежде, потому что раньше таких ситуаций не возникало. Молодец, с восхищением подумал Роджер: будь Дэвид и правда невиновен, он не смог бы выглядеть убедительнее.

— Да-да, — закудахтал маленький пожилой коронер. — Именно так. Это все страшно тяжело для вас, мистер Стреттон, понимаю, понимаю, но я вынужден еще спросить вас вот о чем. Вы говорили о странностях поведения вашей жены…

Дэвид приводил примеры, скупо и с явной неохотой. У миссис Стреттон случались приступы тяжелой депрессии; она имела обыкновение иногда, в компании, демонстративно напиваться, хотя пьяницей ее назвать нельзя; она часто выходила из себя по пустякам, и тогда рвала и метала и вела себя крайне неуравновешенно; она по нескольку дней тревожилась по крайне незначительным поводам и так далее.

Наконец Дэвида оставили в покое, и Роджер решил, что самое страшное миновало. Полиция, очевидно, не просит отложить дознание, так что, надо думать, больше никаких сюрпризов не предвидится.

После брата пришел черед и Рональда Стреттона. Он тоже не подвел. Подтвердив показания Дэвида относительно поведения Ины на вечеринке и ее внезапного приступа ярости во время их шумной возни — каковую затею Рональд мужественно признал ошибочной и неподходящей для столь возбудимой натуры, он рассказал о тревоге, вызванной исчезновением Ины, следствием которой стали продолжительные поиски и в конце концов обнаружение тела. Он говорил искренне и откровенно и явно произвел благоприятное впечатление на жюри присяжных.

Отвечая на вопросы коронера, он не только подтвердил слова Дэвида о неуравновешенности умершей, но, не говоря этого открытым текстом, сумел создать такое впечатление, что Дэвид как преданный муж сильно преуменьшил ее патологию, которая на самом деле была куда серьезнее. А также привел другие примеры неадекватного поведения невестки.

Силия Стреттон тоже подтвердила все это, добавив, что, бывая в гостях у Дэвида, она не раз с огорчением слышала, как его жена в спальне пронзительно кричит на него по утрам, как сумасшедшая.

— Как сумасшедшая? — неодобрительно повторил коронер. — Вам не кажется, мисс Стреттон, что это слишком сильно сказано?

— Ничуть, — отрезала Силия. — Если бы вы ее слышали, вы бы сами это поняли. Это был прямо вой, словно человек уже совершенно собой не владеет.

— Господи боже мой, — огорчился коронер. — Крайне печально слышать. Крайне!

Роджер, правда, счел, что Силия малость перестаралась, зато теперь не оставалось сомнений, что до жюри присяжных дойдет: как ни крути, а Ину Стреттон нормальной никак не назовешь.

Силия уже собралась покинуть свидетельское место, когда коронер задал еще вопрос:

— Если вы понимали, мисс Стреттон, что ваша невестка была и в самом деле до такой степени неуравновешенна, то почему вы не посоветовали вашему брату проконсультироваться насчет нее с психиатром?

— Как же не советовала! — с негодованием возразила Силия. — Я советовала. И я, и мой старший брат, мы оба очень этого хотели. Но Дэвид сказал, что уже консультировался с доктором Чалмерсом и, хотя на взгляд доктора, у Ины и в самом деле имеются некоторые признаки психического расстройства, однако не настолько выраженные, чтобы немедленно отправить ее в лечебницу. Но он говорил, что возможно, это может потребоваться когда-нибудь потом.

— Понимаю, понимаю, — торопливо закивал коронер. — Да, мы можем спросить об этом и самого доктора Чалмерса. Да.

Роджер, улыбнувшись, подивился правилам коронерского дознания. Суд, руководствующийся доказательным правом, не позволил бы Силии договорить ее последнюю фразу до финала — очень, между прочим, полезного. Однако, пожалуй, не для доктора Чалмерса, которого, чего доброго, еще и привлекут за халатность.

Кроме того, Роджер не без удивления отметил, что до сих пор ни слова не было сказано о креслах.

Следующим вызвали его самого.

По просьбе коронера он принялся весьма обстоятельно описывать собственную роль в эпизодах, предшествовавших обнаружению тела.

— В соответствии с сообщением, полученным от мистера Уильямсона, я тихонько отозвал мистера Рональда Стреттона в соседнюю комнату и мы вместе с ним направились на крышу, сопровождаемые мистером Уильямсоном.

— Да. Одну минутку, мистер Шерингэм. Что за сообщение вы получили от мистера Уильямсона?

— Он сказал, что нашел миссис Стреттон, — Роджеру, решившему было, что он неплохо овладел языком юриспруденции, пришлось объясняться попросту. — И смею заявить, мистер коронер, что беру на себя всю полноту ответственности за то, что перерезал веревку и сиял тело, не дожидаясь прибытия полиции, — не без елейности ввернул он.

— Ну разумеется. Именно так. Да, вы, разумеется, должны были удостовериться в отсутствии признаков жизни. Да, мистер Шерингэм? А дальше?

Роджер продолжил.

О креслах не было сказано ни слова.

— Именно, именно. Ваш опыт, о котором мы все, разумеется, наслышаны, весьма пригодился. Мы можем не сомневаться, что все было проделано с соблюдением всех надлежащих правил. Да. Итак, мистер Шерингэм, вы слышали свидетельства относительно душевного состояния миссис Стреттон. А сами вы не замечали в ее поведении ничего необычного?

— Замечал. Я еще в начале того вечера обратил внимание на миссис Стреттон в связи с услышанным замечанием мистера Уильямсона, обращенного к мистеру Рональду Стреттону, — тут Роджер умолк, нарочно держа паузу.

— Думаю, вы могли бы нам рассказать, что это было за замечание, мистер Шерингэм. Ведь здесь, как вам известно, нас не связывает закон о свидетельских показаниях.

— Мистер Уильямсон сказал: "Твоя невестка, она что, совсем ненормальная, Рональд?"

Смех в зале.

— А-а! — сказал коронер, тоже не без улыбки. — В самом деле? Очень любопытно. Мы спросим об этом у самого мистера Уильямсона. Именно это заставило вас, мистер Шерингэм, обратить на миссис Стреттон более пристальное внимание?

— Именно это. В результате чего я пришел к заключению, что предположение мистера Уильямсона хоть и содержит в себе некоторое преувеличение, однако не лишено оснований.

— Что из замеченного вами привело к подобным выводам?

— После этого я отметил, что миссис Стреттон явно склонна к некоторой аффектации и демонстративноеTM. Ей хотелось постоянно быть в центре внимания, — тут Роджер напомнил о ее дефиле по стропилу, о танце "апаш", упомянуть о коем было просто необходимо, и дополнил это, изложив суть своей беседы на крыше с миссис Стреттон, в ходе которой она угрожала самоубийством. — Боюсь, однако, что не придал тогда значения этой угрозе, сочтя ее очередным проявлением страсти миссис Стреттон к театральным эффектам.

— И вы по-прежнему придерживаетесь этого мнения?

— Нет, теперь я считаю, что ошибался. Не то чтобы меня переубедило последовавшее событие, но теперь мне представляется, что на самом деле миссис Стреттон была куда более психически неуравновешенна и ее мания величия простиралась куда дальше.

— Вы, значит, полагаете, что она простиралась вплоть до самоубийства?

— При достаточно эффектных внешних обстоятельствах, — мрачно ответил Роджер, — да.

И получил позволение покинуть свидетельское место.

О креслах — по-прежнему ни слова.

Роджера это начинало всерьез удивлять. Он был совершенно уверен, что последуют один-два вопроса — где находилось кресло на момент, когда тело сняли с виселицы, или хотя бы о том, было ли там кресло. Но вопросов не последовало. Ему снова сделалось не по себе. Может, все-таки у полиции и правда остался еще какой-то козырь в рукаве?

Следующим свидетелем оказался мистер Уильямсон, и Роджер не сводил с него встревоженных глаз. Прорепетировать с Уильямсоном его роль еще раз утром не хватило времени, и со вчерашнего вечера переговорить с ним практически не удалось, если не считать поспешной инструкции ссылаться на миссис Лефрой в случае, если какая-то подробность вдруг выпадет из памяти. Это было выше человеческих сил — сидеть и молча ждать, выкрутится Уильямсон или нет.

Тут Роджеру припомнилась несколько странная реплика Уильямсона в ответ на его инструкцию. Как это он выразился? Все в порядке, как-то так, он утряс все с Лилиан. Знать бы, что он этим хотел сказать? Это было легкомысленно не переспросить сразу. Просто невероятно легкомысленно! Не могла миссис Уильямсон перехватить своего супруга и разрушить все с таким трудом созданное, сообщив, что никакого кресла для миссис Лефрой он не вытирал? Но, с другой стороны, откуда ей это знать?

— Тем временем мистер Уильямсон продолжал свои показания.

— Как я обнаружил тело, а? Ну, знаете, мы все ходили, искали, и я подумал, догадался ли кто-нибудь посмотреть на крыше, взял и поднялся туда. И там ее нашел, знаете ли.

— Но почему она привлекла ваше внимание? Как я понял, другие на крыше уже побывали.

— О, ну, просто они, наверное, на нее не натолкнулись. Э? Да. А она показалась мне слишком тяжелой для соломенной куклы, и это, — сказал мистер Уильямсон, тоже мало-помалу усваивая соответствующую фразеологию, — вызвало определенные подозрения.

Коронер вкратце поспрашивал его про последовавшую общую тревогу и попытки оказать первую помощь, а затем, возвратившись к пресловутому вопросу, адресованному мистеру Рональду Стреттону и нечаянно услышанному мистером Шерингэмом, спросил, что могло навести мистера Уильямсона на подобную мысль.

— Ну, понимаете, я тогда только-только с ней поговорил, — смутился мистер Уильямсон, — то есть это она со мной говорила.

— И в чем состояла суть вашей беседы?

— Да вот, она толковала о своей душе, — по мере объяснений легкая робость Уильямсона уступала место негодованию. — Ага! Глушит двойной виски и толкует о своей душе, и не лучше ли, мол, сунуть голову в газовую духовку и со всем покончить. Что? То-то!

Под общий смех Роджер, сидевший между Рональдом Стреттоном и Колином, шепнул последнему:

— Великолепный штрих! Такого не отрепетируешь! Какая убедительность!

— Будем надеяться, что свой урок он отбарабанит не хуже! — шепнул Колин в ответ.

Коронер, утихомирив публику, продолжал расспрашивать мистера Уильямсона о той беседе, мягко педалируя тот факт, что миссис Стреттон уже вынашивала план самоубийства еще до инцидента в зале.

— Он правильно настроен, — радостно зашептал Рональд Стреттон, обращаясь к Роджеру. — Я на это и рассчитывал — вчера вечером.

Наконец пришел черед вопросов, так ожидаемых Роджером.

— А скажите мне, пожалуйста, мистер Уильямсон, когда вы снова вернулись на крышу после того, как тело оттуда убрали, к вам туда кто-нибудь заходил?

— Да, правильно, — учтиво отвечал мистер Уильямсон. — Миссис Лефрой.

— Да, и что дальше?

— Что дальше? Ну, рассказал я ей, сами понимаете, и показал виселицу и конец той веревки и все такое.

— Да. А потом?

— А? О, ей сразу стало нехорошо. Вы ведь об этом спрашиваете, а? Думаю, чуть в обморок не свалилась. С женщинами такое бывает, — добродушно объяснил мистер Уильямсон.

— Да. Вполне понятно. Миссис Лефрой стало нехорошо, и что потом?

— Ну, она подтащила какое-то кресло, а я его вытер платком, — храбро выпалил мистер Уильямсон.

— Да. А почему вы это сделали?

— Она сама попросила. Я ж и понятия не имел, что этого нельзя делать, сокрушенно забормотал мистер Уильямсон, — очень сожалею, прошу меня простить и все такое.

— А вам не приходило в голову, что на это самое кресло становилась миссис Стреттон?

— Да нет, боюсь что не приходило. Э? Не приходило, говорю, в голову-то. Что нет, то нет.

— Полагаю, вас не следует за это судить слишком строго, с учетом обстоятельств, хотя существует железное правило ничего не трогать в непосредственной близости от погибшего внезапной смертью.

— А? Ну, понятно. Нет. Да, то есть.

— Как бы то ни было, скажите нам, где находилось это кресло, когда миссис Лефрой его подняла?

— Где находилось это кресло? — рассеянно повторил мистер Уильямсон. — Да где-то, знаете, посреди крыши.

Роджер позы не изменил. Лишь едва заметно напряглись мышцы всего тела, скрывая обуревавшие его чувства. Он ощущал, что глаза всех присутствовавших устремлены на него и нельзя себя выдать ни взглядом, ни жестом.

Колин оказался не столь чувствителен. Сиплым шепотом, слышным, как показалось перепуганному Роджеру, на весь зал, он заметил:

— Ах, кретин! Все испортил!

Как выяснилось, урока мистер Уильямсон так и не выучил.

* 2 *

Миссис Лефрой вместе с Силией сидели в другом конце зала. Силия настояла на том, что сажать рядом миссис Лефрой и Роджера было бы неблагоразумно. Теперь Роджер клял это решение: не мог же он, перегнувшись через Рональда, шептать новые инструкции! Единственное, что ему оставалось это исступленно ловить взгляд миссис Лефрой.

Но взгляд миссис Лефрой упорно уходил от погони. Она сосредоточенно смотрела на мистера Уильямсона, и лицо ее не выражало ничего, кроме осмысленного интереса. Роджер мог лишь отчаянно надеяться, что интерес этот достаточно осмысленный. Если миссис Лефрой не станет оспаривать этот кошмарный ляпсус мистера Уильямсона и если как-то подкрепить ее позиции, то вариант самоубийства все равно пройдет.

Он едва слышал последние вопросы, поставленные перед мистером Уильямсоном, однако мрачно отметил, что коронер не только воздержался от каких-либо комментариев касательно кресла, но вообще больше о нем не спрашивал. Теперь Роджер почти не сомневался, что это — прощупыванье почвы. Затянувшееся зловещее затишье означает только одно: что коронера уже загодя проинструктировала полиция и что переноса дознания не миновать. И, однако, странное дело, Роджер вспомнил вдруг, что и суперинтендант тоже ничего не спрашивал у мистера Уильямсона про местоположение кресла; единственное, что волновало его вчера в зале — это то, что кресло вытерли. А о его расположении, что куда важнее, вообще не упоминалось. Да что они, черт их побери, затевают?

И все-таки Роджер, положа руку на сердце, не имел права винить мистера Уильямсона. Во время вчерашней репетиции невозможно было втолковать ему прямым текстом, что кресло лежало точно под виселицей — разве что исподволь и более или менее невзначай. Но ведь Роджер повторил это, пусть невзначай, столько раз, что был уверен, что до того дошло. Получается, что нет. И теперь все зависит от миссис Лефрой, которой, по идее, должно было хватить сообразительности понять то, на что и ей лишь слегка намекнули.

— Миссис Лефрой, — воззвал голос.

Роджер затаил дыхание.

* 3 *

Коронер заглянул в свои записи. Суперинтендант Джемисон, чье кресло помещалось за его спиной, подошел и что-то прошептал ему на ухо. Коронер кивнул.

— Да. Итак, миссис Лефрой, не расскажете ли вы нам, что произошло после того, как мистер Уильямсон показал нам, где именно обнаружили тело?

Миссис Лефрой объяснила, что еще накануне в своих показаниях полиции кратко изложила основные события того злополучного вечера, но предупредила, что ей ни разу за всю вечеринку не случилось переговорить с Иной Стреттон, и поэтому относительно каких-либо личных моментов ничем помочь не сможет.

— Разумеется, — спокойным, чистым голоском она продолжала отважно и элегантно лжесвидетельствовать в пользу брата своего жениха. — Для меня это явилось страшным шоком, я ужасно расстроилась. У меня даже в глазах потемнело, и пришлось присесть. Там, на крыше, поблизости валялось кресло, и я его подняла. Я была в белых бархатных перчатках, и они испачкались. Я решила, это, видимо, сажа, на крыше. На мне было белое шелковое платье, и я попросила мистера Уильямсона вытереть кресло, чтобы мне сесть, и он его вытер. Теперь я понимаю, что кресло нельзя было трогать, но тогда я об этом не подумала.

— Да. Вы, несомненно, слышали, как я сделал на этот счет замечание мистеру Уильямсону. Ведь такие действия, знаете ли, в другом случае могли бы иметь очень серьезные последствия.

— Да, теперь я поняла, — с покаянным видом признала миссис Лефрой.

— А скажите, то кресло, что вы подняли — оно что, лежало на боку?

— Да, лежало на боку на крыше.

— А где именно на крыше?

— По-моему, — ничтоже сумняшеся отвечала миссис Лефрой, — где-то посередине.

— О боже мой! — застонал про себя Роджер и уронил голову на руки.

* 4 *

— Если тебя вызовут, — Роджер лихорадочно нашептывал Колину, — скажи, что, когда ты поднялся на крышу, кресло было точно под виселицей. Ничего объяснять не нужно. Просто скажи!

— Не буду, — так же шепотом ответил Колин. — Чтобы всех нас привлекли за дачу ложных показаний и еще бог знает за что? Нет, не буду я этого говорить.

— Мистер Николсон! — раздался глас судьбы.

* 5 *

— Но ваши усилия по оказанию первой помощи не дали результата?

— Нет, никакого.

— Нет. А дальше?

— Я спустился, чтобы не выпускать дам из зала — незачем им было видеть, как мистер Стреттон и мистер Шерингэм несут тело вниз.

— Да, конечно. Похвальная предусмотрительность. Ну, а когда вы только поднялись на крышу, мистер Николсон, вы не видели там кресла?

— Видел.

— Где оно находилось?

— Примерно на линии между виселицей и дверью на лестницу, но пожалуй, что к виселице ближе, чем к двери.

— Понимаю. А скажите, ваше внимание к нему привлекло что-то конкретное, или вы просто случайно его заметили?

— Я его сперва не заметил. Я об него споткнулся. Почему и запомнил, что оно там было.

— О, неужели? Вы об него споткнулись?

— Да. Между прочим, даже ногу об него ободрал.

— Правда? Что вы говорите! Вы мне не покажете вашу ссадину? Я, знаете ли, сам не чужд медицине, и…

— О, да пустяки, — Колин обошел стол и торжественно подтянул брючину; коронер столь же торжественно осмотрел представшую его взору незначительную царапину.

— Так-так. Да. Ничего серьезного, вы правы. Тем не менее рану всегда рекомендуется тщательно обрабатывать, какой бы незначительной она ни казалась. Да. А это кресло — на каком расстоянии, на ваш взгляд, оно находилось от виселицы?

— Футах в двенадцати — пятнадцати.

И вот наконец коронер открыл карты:

— Как по-вашему, не многовато ли, чтобы миссис Стреттон смогла сама оттолкнуть его так далеко, перед тем как она сама — э-э — если она сама шагнула в небытие?

— Пожалуй.

— Благодарю вас, мистер Николсон. Это все. Э, что такое? Что? Врачи хотели бы?.. Да, очень хорошо, очень хорошо. Сейчас мы заслушаем результаты медицинского освидетельствования. Доктор — дайте-ка посмотреть — да, доктор Чалмерс выступит первым. Прошу вас.

Конин, совершенно спокойный, снова уселся рядом с Роджером.

— Да будет тебе известно, — свирепо прошептал ему Роджер, — что ты только что накинул петлю на шею Дэвиду Стреттону — ни больше, ни меньше.

* 6 *

Показания всех троих врачей были безупречны.

Доктор Чалмерс и доктор Митчелл сошлись во мнении, что смерть наступила очень скоро после того, как миссис Стреттон покинула зал, возможно, через несколько минут, и почти наверняка — не более чем через полчаса; у доктора Брайса практически никаких сомнений не вызывало происхождение синяков на теле — он, похоже, признал, что они были вызваны чересчур буйным танцем "апаш", который, как он понял, миссис Стреттон отплясывала вместе с Рональдом Стреттоном. Уныло внимавшему им Роджеру было совершенно очевидце, что вся троица провела ночную конференцию, в ходе которой идеи, старательно насаждавшиеся им самим в сознание доктора Митчелла, принесли общий и единодушный плод.

Красивые слова и ученые обороты вроде "эгоцентризм", "алкогольная депрессия", "острый приступ меланхолии", "суицидальный тип личности", "проявление трупных пятен" витали над восхищенным залом.

Миссис Стреттон была в последнем градусе безумия, и все три врача без колебаний это подтвердили. К несчастью, однако, все трое так же твердо сошлись в невозможности признать ее недееспособной, равно как поместить в лечебницу без ее согласия. Так что при всем своем безумии она была не настолько уж невменяема. Ни единой фальшивой ноты не прозвучало в превосходном выступлении врачей!

Но малым утешением послужила Роджеру собственная предусмотрительность. Что проку от нее теперь, когда Уильямсон, миссис Лефрой и Колин с ними вместе взяли его отменно выстроенные доказательства самоубийства и порвали в мелкие клочья перед самым его носом.

Что ж, он сделал для Дэвида Стреттона все что мог. Парень заслуживает того, чтобы ему дали шанс, и Роджер его ему дал. Теперь пусть сам выкручивается.

Коронер тем временем продолжал что-то бубнить.

— …еще одного свидетеля, прежде чем мы заслушаем заключение полиции, каковое и завершит сегодняшнее дознание. Миссис — да, миссис Уильямсон. Прощу вас.

Роджер поднял голову. Он не ожидал, что вызовут миссис Уильямсон, чья роль в происходящем была ничтожной. Чего от нее хотят? Наверняка очередных подтверждающих показаний о вечеринке, притом что у них вроде бы и так этих показаний пруд пруди.

— Я не собираюсь, миссис Уильямсон, задавать вам какие-либо вопросы про начало вечеринки. Думаю, с этим все ясно. Я хотел бы, чтобы вы сообщили жюри присяжных одну-единственную вещь. Вы поднимались на крышу дома мистера Стреттона в ту ночь?

— Да.

Роджер оцепенел. Боже милостивый! Неужели она видела, как он это сделал?

— В котором часу это было?

— Сразу после ухода доктора Чалмерса и доктора Митчелла.

Роджер взглянул на Колина.

— Какого черта?.. — прошептал он.

Колин пожал плечами.

— Да, — кивнул коронер. — Это получается примерно через час после того, как миссис Стреттон покинула зал, не так ли?

— По-моему, так.

— Да. Вы поднялись туда с какой-то конкретной целью?

— Нет. Просто захотелось немного побыть одной. Отдохнуть от всех и подышать ночным воздухом.

— Да-да, конечно. Вполне понятно. А теперь, миссис Уильямсон, не будете ли вы так любезны рассказать как можно подробнее, что вы делали на крыше.

Роджер и Колин изумленно переглянулись.

— Я постояла одну-две минуты, дыша прохладным воздухом. А затем взобралась по лесенке на верхнюю крышу. Я…

— Да. Одну минуточку, миссис Уильямсон. Думаю, мне стоит пояснить вам, господа, — более подробно мы услышим об этом чуть позже от суперинтенданта Джеймисона, но я думаю, лучше объяснить вам теперь же, что крыша в доме мистера Стреттона весьма необычная. Помимо просторной плоской ее части, о которой шла речь все это время, имеется и другая, небольшая плоская крыша, образованная перекрытием между двумя фронтонами и располагающаяся с краю основной крыши. Туда ведет небольшая железная лестница, помещающаяся возле двери на крышу. Именно эту лестницу и имеет в виду свидетельница. Да, миссис Уильямсон?

— Я влезла по лесенке на верхнюю крышу и стояла там какое-то время и смотрела на далекие огни Лондона — оттуда их видно. Ночь была такая прекрасная, что я решила притащить туда кресло и немножко посидеть вот так, в одиночестве. Я спустилась на большую крышу и увидела, что одно кресло валяется под виселицей. Я его взяла и уже снова полезла наверх, когда услышала, что муж меня зовет. Я оставила кресло и снова спустилась в дом.

— Да. Вы помните, где вы оставили кресло?

— Где-то между виселицей и той железной лесенкой, но точно не помню.

— Железная лестница находится у самой двери. Получается, господа, что лежавшее на боку кресло, о котором мы слышали от троих свидетелей, было тем самым креслом, которое миссис Уильямсон унесла из-под виселицы, что и объясняет его последующее местоположение. Да, миссис Уильямсон. Вы говорите, что оставили кресло. Вы его аккуратно поставили или, скажем так, уронили?

— Я его поставила не очень аккуратно и слышала, как оно упало, но не пошла его поднимать.

— Разумеется. Теперь мы знаем, на основании медицинского освидетельствования, что миссис Стреттон была уже мертва в тот момент, когда вы забрали кресло почти из-под ее ног. Вы этого не осознавали?

— Нет, — ответила миссис Уильямсон, непритворно вздрогнув.

— Вы и правда не знали, что она пропала?

— Нет.

— Вы сказали, что кресло лежало под виселицей. Не могли бы вы уточнить? Находилось ли оно, например, под какой-то из перекладин?

— Нет. Насколько я помню, оно было посередине треугольника.

— Как по-вашему, не могла миссис Стреттон толкнуть туда кресло, в случае если она им воспользовалась для того, чтобы повеситься?

— О, думаю, вполне могла.

— Благодарю вас, миссис Уильямсон. Это все.

Роджер стиснул локоть Колина отчаянной хваткой.

— Колин! Ты понимаешь? Это правда самоубийство! Она все-таки это сделала, — возбужденно шептал он под общий гул, сопровождавший возвращение миссис Уильямсон на место. — Все наши хлопоты выеденного яйца не стоят!

— А я никогда и не верил, что это бедный крошка Дэвид, — невозмутимо отозвался Колин.

* 7 *

Вердикт никаких сомнений не вызывал.

Итоговая речь коронера оказалась краткой и милосердной. Он не воспользовался возможностью, которая доставила бы немало удовольствия многим его коллегам, и не счел своим долгом прочитать мораль Рональду Стреттону, что виселица — вряд ли уместный комплимент даже для его прославленного гостя, хотя был вынужден указать на то, что ее провоцирующего воздействия на неуравновешенную, впечатлительную психику нельзя не отметить. И облегчив таким образом душу, он приступил к обобщению доказательств, причем делал это так, чтобы была ясна не только его собственная точка зрения, но и то, что в столь простом деле никакой иной просто быть не может. И правда, судя по свидетельским показаниям, все выходило именно так. А психические особенности умершей только подчеркивали очевидность подобного вывода.

— В конце концов, господа, — завершил коронер свою речь, — все, что вам остается, — это спросить себя, убеждены ли вы, во-первых, в том, что миссис Стреттон умерла в результате удушения, и если да, то, во-вторых, произвела ли она его сама без всякой посторонней помощи. Если вы согласны с обоими пунктами, тогда фактически возможно вынести только один вердикт.

И жюри присяжных его вынесло.

Глава 15

Последние штрихи

* 1 *

Роджер с Колином шли пешком из Уэстерфорда назад в Седж-парк на ленч. Для них хватило бы места в машине Уильямсонов, но после краткой, но пламенной дискуссии по выходе из зала, где проводилось коронерское дознание, Роджер решил, что лучше пройтись и выпустить из себя лишние эмоции. Он надеялся, что Колин в этом ему поможет.

— Она все рассказала полиции еще вчера утром! — патетически восклицал Роджер. — Ходила, оказывается, на крышу, чтобы посмотреть, что поделывает муженек. Вот взяла и все выложила суперинтенданту. Но сказать мне об этом хоть слово — это нет, об этом она даже не подумала.

— А какого, собственно, лешего? — резонно поинтересовался Колин.

Роджер, однако, резонов не принимал.

— Ну могла бы она по крайней мере упомянуть об этом хоть Рональду, да хоть кому-нибудь. "Как-то не придала этому значения!" Точь-в-точь моя набожная тетка!

— Да хватит, Роджер, не принимай так близко к сердцу!

— Нет, но ты подумай, как мы могли лажануться! Это просто милость божья — что меня об этом не спросили, а то я бы точно ляпнул, что, когда мы снимали тело, кресло лежало под виселицей. Непременно так бы и сказал!

— Тогда ты бы совершил лжесвидетельство, — невозмутимо указал ему шотландец.

— А вот и нет.

— Как это?

— Потому что я не приносил никакой присяги — что мог видеть и ты сам, и остальные, у кого есть глаза. Равно как этого, к твоему сведению, не делала и миссис Лефрой.

— А, не выкручивайся, старик.

— А я и не выкручиваюсь. Но штука-то не в этом. А в том, что если бы Лилиан Уильямсон хотя бы словечком обмолвилась об этом феноменальном факте, Рональд не заподозрил бы брата в убийстве, я бы мог не заниматься ерундой, да и совесть многих не была бы травмирована.

— К тебе-то это точно не относится, Роджер. Нельзя травмировать то, чего нет.

— Но это все-таки самоубийство. Что ж, я рад, в самом деле.

— А я тебе больше скажу — полиция это прекрасно знала со вчерашнего утра.

— Да, и весь этот сыр-бор разгорелся только из-за того, что мы вытерли кресло, — услуга не только непрошеная, но и бессмысленная.

— Чем меньше ты будешь разглагольствовать, почему да зачем я вытер кресло, тем будет лучше. В тот раз, Роджер, я, по крайней мере, застал тебя врасплох.

— Застал, что и говорить, — с напускным великодушием согласился Роджер. Хоть вычислил убийцу не лучше, чем я. Но слушай, если ты правда хочешь мне помочь, замолви за меня словцо инспектору. Нет, ну каков змей — развлекается с этим порошком при совершенно явном случае самоубийства! В сыщика играет! Кстати, теперь понятно, что, когда мы с Рональдом были на крыше на другое утро и инспектор делал вид, что его очень беспокоит положение кресла, это был чистейший блеф. Он нанес порошок на кресло еще раньше и, естественно, воодушевился полученным результатом, но решил нам ничего не говорить, прежде чем не сообщит этой потрясающей новости своему суперинтенданту.

— И суперинтендант понял, что хотя причина смерти, может, сомнений и не вызывает, но тут что-то такое было, какой-то шахер-махер, и решил докопаться до истины.

— Именно. И продолжал нагонять на нас тоску и тревогу в убойных дозах. Что ж, видимо, он решил, что это его долг, и соответственно его исполнял.

— Все-таки удачно, — задумчиво произнес Колин, — что я не послушался тебя, когда ты велел мне сказать, будто кресло с самого начала было прямо под виселицей.

— Получается, — холодно отвечал Роджер, — что так.

— И удачно, что весь этот вздор, что ты нагородил, Роджер, — будто Агате стало плохо, а Осберт выступил в роли сэра Уолтера Рейли, со своим платком, не привел к серьезным последствиям.

— Теперь это несомненно, — ответил Роджер еще холоднее.

— И что еще удачно, — продолжал размышлять Колин, — так это то, что Осберту хватило ума упомянуть об этом Лилиан вчерашней ночью в спальне, и еще — распутать всю эту путаницу, и еще — сказать про это миссис Лефрой сегодня утром, чтобы она смогла подогнать свою версию под их. Агата великая женщина. Она сразу видит, в чем соль.

— А самое удачное, видимо, — спросил Роджер ледяным тоном, — что никто из них даже не удосужился сообщить об этом мне?

Колин призадумался.

— Ну, зато это ведь предотвратило дальнейшие сложности, да, Роджер?

И с надеждой посмотрел на спутника.

Но Роджер успел уже заморозиться до совершенно арктического состояния.

Да и все равно — что бы он мог сказать?

* 2 *

В гостиной возбужденно щебетали Силия Стреттон, Агата Лефрой и Лилиан Уильямсон.

— Милочка, второй раз я бы этого просто не выдержала. Это было так ужасно. Мне прямо чуть дурно не сделалось, как только я снова села на место.

— Милочка, ты была великолепна. А скажи, милочка, что моя шляпка? А то мне показалась, что она прямо съезжает мне на ухо.

— Милочка, ты выглядела изумительно. И так держалась! А шляпка была там, где нужно! Милочка, а я, что, выглядела страшной дурой?

— Милочка, ты была чудесна! А я?..

— Милочка, ты…

— Милочка…

* 3 *

В кабинете Рональд и Дэвид Стреттоны припали наконец к такой нужной для каждого из них вещи, как шерри.

— Ну, будем, Дэвид!

— Будем!

— Слава богу, все позади.

— Да.

— Ты как, ничего?

— Порядок.

— Сад растет замечательно?

— Не то слово.

— Ну, слава тебе господи, все устроилось. И главное, что это несомненное самоубийство — после всего.

— После всего?

— По-моему, у Шерингэма была как-то безумная идея, что это сделал ты.

— Что сделал?

— Ину удавил. Я все думал — догадываешься ты или нет?

— Так вот он к чему гнул. А я-то не мог понять.

— Он прямо наизнанку выворачивался ради благородного дела — спасти тебя от виселицы.

— Что делает ему честь — если он правда так считал.

— Хотя идея дурацкая.

— Ну, не знаю. Я-то часто подумывал о чем-нибудь таком. Но у меня бы просто пороху не хватило.

— Что ж, она сама избавила тебя от хлопот. Что, повторим?

— С удовольствием!

— Ну, будем!

— Еще как будем!

* 4 *

В саду мистер Уильямсон сражался с этической проблемой. Можно ли считать лжесвидетельством, если человек присягает, причем не кривя душой, в том, о чем ему напомнили другие и чего сам он ну совершенно не помнит.

Или все-таки нельзя?

Мистера Уильямсона это беспокоило не на шутку.

* 5 *

У себя в аптечной комнате доктор Чалмерс снял с полки бутыль с раствором хлороформа и отлил в пузырек. Совсем некстати получилось — коронер промариновал их всех почти весь рабочий день, да еще его фармацевт слег с сильной простудой; все это здорово выбило доктора из графика.

Ладно, дознание прошло вполне гладко. Доктор Чалмерс никогда в этом и не сомневался, но все равно приятно, что все уже позади.

Освидетельствование оказалось штукой на редкость неприятной, но тут уж ничего не попишешь.

Что ж, отличная работа, и выполнена как следует. Доктор Чалмерс ни на мгновение не сожалел о содеянном. Только несколько удивился, что его ни единого раза не терзали ни совесть, ни тревога. Он-то считал раньше, что убийц тянет на место преступления, что они вздрагивают, стоит к ним обратиться. А доктор Чалмерс, наоборот, был очень доволен собой; он никогда бы прежде не подумал, что способен на такой необыкновенный поступок, и находил некоторое удовлетворение в том, что, оказывается, способен.

Но ведь риска-то не было ни малейшего.

Он завинтил бутыль с хлороформом и поставил ее на место, заткнул пробкой пузырек, налепив этикетку, и аккуратно завернул его в чистую белую бумагу.

— Фил! — донесся страдальческий голос из глубины коридора.

— А?

— Ты что, за стол сегодня вообще не сядешь?

— Иду, дорогая моя.

И доктор Чалмерс уселся за стол и съел свой ленч с огромным аппетитом.

Доктор Чалмерс не был чересчур впечатлительным человеком.

* 6 *

В половине седьмого вечера Майк Армстронг появился в крохотной гостиной крохотной квартирки Марго Стреттон в Блумсбери.

— Здравствуй, милый! — с чувством приветствовала его Марго.

— Здравствуй.

— Как день прошел?

— Да неплохо. Вот, принес вечернюю газету, там заметочка про Ину и дознание.

— Ой! Дай-ка сюда. Где?

Майк Армстронг ткнул пальцем в заметку. Марго поспешно пробежала ее глазами.

— "Самоубийство в результате временного помешательства". Ну, все правильно, — произнесла она со вздохом облегчения.

— Кроме слова "временного".

— Это точно.

Уронив газету на колени, Марго устремила взгляд на жениха.

— Значит, на этом точка?

— Ну да.

— Их это вполне удовлетворило? Я хотела сказать — они не сомневаются, что это было самоубийство?

— Ну, очевидно.

— Ты уверен, что больше никаких дознаний не будет?

— Думаю, не будет. А с какой стати их устраивать?

Вместо ответа Марго сообщила:

— Милый, я тебе не говорила, но я чуть не умерла, когда вчера вечером сюда заявился тот мужчина.

— Кто, этот парень, инспектор? А что? Ведь он сказал, что это обычная процедура. Они обязаны опросить всех, кто там был.

— Знаю. Но я испугалась, что он заставит меня сегодня давать показания.

— Да, но твои показания не дали бы ничего нового — всё уже рассказали остальные свидетели.

— Неужели всё?

— Ты о чем, милая?

— Милый, если я не откроюсь кому-нибудь, я просто лопну. Ты можешь хранить тайны?

— Надеюсь.

— Да, я знаю, ты падежный. Слушай — Ина на самом деле не совершала самоубийства.

— Что?

— Понимаешь, я это точно знаю.

— Откуда?

— Можешь поклясться, что не скажешь ни словечка ни единой душе?

— Клянусь!

— Слушай — Фил Чалмерс пытался ее убить!

— Что?!!

— Я случайно узнала.

— Как? Почему?

— Потому что она собиралась стукнуть королевскому адвокату насчет Рональда с Агатой и потому что она устроила Дэвиду сущий ад.

— Но ты-то, милая, ты-то откуда все это знаешь?

— Милый, сейчас все расскажу. Помнишь, я пошла тебя искать — как раз перед тем, как Чалмерс уехал? Так вот, я пошла на крышу.

— Да?

— Милый, но ты обещаешь молчать об этом?

— Конечно!

— Значит, так, я стою в дверях и окликаю тебя. Сперва мне показалось, что там никого нет. А потом слышу, кто-то зовет "Марго!" таким сдавленным голосом. Я смотрю по сторонам — никого. И вдруг вижу Ину. Сначало-то я не узнала ее, но это была Ина. И знаешь, дорогой, где она была?

— Не могу себе представить!

— Дорогой! Она висела на веревке! Правда! На веревке!

— Что? — недоверчиво переспросил Майк. — Девочка моя, если бы она висела на веревке, то не смогла бы говорить!

— Но она висела не за шею! Она уцепилась руками за веревку над головой и подтянулась, чтобы ослабить петлю. Она болталась на этой самой веревке дорогой, это, наверное, звучит ужасно. Но она правда болталась — качаясь, как мартышка на лиане.

— О господи!

— Я, конечно, бросилась к ней, но она крикнула мне, таким же придушенным голосом, принести кресло. Я оглянулась, вижу — кресло валяется у самой двери, взяла его и поставила ей под ноги, и она на него встала.

— Да разрази меня господь!

— Вот почему я чуть не умерла, когда приходил тот мужчина. Я думала, кто-нибудь вспомнит, что она сумела подтянуться на стропило в гостиной, и сообразит, что она могла точно так же подтянуться и по веревке. Но к счастью, никто об этом не вспомнил.

— О господи. Ну, и что же произошло?

— Значит, стоит она на кресле, все еще с петлей на шее, и дышит, дышит тяжело. Отдышалась — и как понесла!

— Понесла?

— Дорогой мой, она была прямо черная. В смысле, от злости. Наверное, и перепугалась тоже, но злости было явно больше. Какие вещи она обещала устроить! Оказывается, мы все виноваты — Рональд, Дэвид, Агата, Силия, это не считая Фила. Она, видимо, решила, что мы тайно сговорились ее убить, и послали на это дело Фила. В общем, она собиралась тут же вызвать полицию, сдать Фила по обвинению в попытке убийства и не дать Рональду с Агатой пожениться, а Дэвиду устроить такое, чтобы он пожалел, что на свет родился (думаю, он, бедняга, только этим и занимается с первого дня своей женитьбы!), и бог знает что еще!

Знаешь, милый, в каком-то смысле это было даже забавно, хотя сама она, конечно, этого не сознавала, — представляешь, стоит и грозит всех предать огню и мечу, а у самой петля на шее! Она была в таком бешенстве, что даже не потрудилась ее снять, только чуточку ослабила, а может, решила, что так оно будет эффектнее. Понимаешь, эдакий агнец на закланье!

— Но как она не задохнулась еще прежде, чем успела ухватиться за веревку?

— Ну понимаешь, веревка была довольно толстая и грубая. Она что-то даже сказала об этом — что если б ее деверь не просчитался и не взял такую толстую веревку, то петля затянулась бы быстрее и ее бы уже не было в живых.

— Ну, а дальше?

— Ну, постояла я там какое-то время и уже стала жалеть, что я вообще туда поднялась. Знаешь, Дэвид мне немножко поплакался, пока играли в шарады, а я, прости господи, и раньше ненавидела эту женщину за все, что она мне устроила. К тому же мне так хотелось, чтобы и у Рональда все хорошо сложилось — а у него все сложилось бы прекрасно, если бы я сразу ушла с крыши вместо того, чтобы подтаскивать ей кресло. Она сама сказала, что еще полминуты — и все, она бы не выдержала.

— И?..

— И тут я перебила ее и сказала, что она несет чепуху. Фил никогда бы такого не сделал. Это ее еще больше взбесило, и она сказала, что Фил еще как это сделал! Он с ней говорил и подзадоривал, чтобы она влезла на кресло и сунула голову в петлю, а когда она это сделала, просто взял и вытащил кресло из-под ног; и теперь она позвонит в полицию и обвинит его в попытке убийства, и все тут. И…

— Да?

Марго колебалась.

— Мне нравится Фил, а тебе?

— Да, он славный мужик.

— Да. И… Милый, ты ведь меня все равно будешь любить, что бы я ни сделала, правда?

— Само собой.

— Точно не разлюбишь?

— Железно. Так что же ты сделала?

Марго кашлянула чуть укоризненно.

— Понимаешь, милый, — просто сказала она, — я снова вытащила кресло.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА: "Попрыгунья"

Книга начинается со сцены, достойной пера Джона Диксона Карра, а заодно подсказывающей читателю, что дело обстоит не совсем так, как это кажется на первый взгляд. Роман и правда причудливо соединяет в себе смешное и ужасное, простое и нелепое. Постепенно раскрываемый образ Ины Стреттон — не только реалистичное изображение переходящего за рамки нормального эксгибиционизма. Он делает повествование чем-то большим, чем просто детективное приключение. Исподволь книга поднимает проблему о социопатах и о том, как один безответственный человек может безнаказанно терзать большой коллектив из (у нас нет оснований полагать иначе) вполне приличных людей. Психологическая убедительность происходящего и пассивная реакция доктора Чалмерса укладываются в неоднозначную общую картину, заслуживающую, возможно, более серьезного подхода, чем последующие суетливые старания Шерингэма.

В массе разговоров, составляющих вторую часть романа, проступает цепочка нелепостей и случайностей, являющая собой юмористическую канву произведения. Шерингэм носится от одного свидетеля к другому, как настоящая ищейка. В качестве некоей компенсации читатель видит, как ему приходят в голову правильные идеи (его образ мышления раскрыт как никогда обстоятельно), но в целом его менее опытные в вопросах следствия друзья оказываются мудрее его в житейском плане. Мимоходом следует отметить, что такие обстоятельства, как положение кресла и наличие на нем отпечатков пальцев, должны были быть куда более очевидными для сведущих в криминалистике людей, так что, опять же, лидерская роль Шерингэма кажется ненужной и нелепой. Недаром некоторые критики отмечали его удивительную неэффективность по сравнению с другими детективами того времени. Получается, что даже желание полицейских снять отпечатки с кресла оказывается непредугаданным.

Помимо прочих сюрпризов, в конце романа читателю будет дана возможность посмеяться и над самим мистером Шерингэмом, и поделом — его необычная смесь из самовозвышения и боязливого отношения к собственным успехам начинает потихоньку склоняться к манию величия. На протяжении романа он неоднократно отзывается о себе как о Великом Сыщике и усиленно пытается разыграть партию так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. За это автор позволяет Колину Николсону то продемонстрировать ему недостатки его мышления, то просто в открытую поиздеваться над ним.

Сунув голову в петлю по собственной инициативе, а точнее, от невозможности оставаться в стороне от событий, Шерингэм по ходу развития сюжета все меньше думает о защите преступника и все больше — о том, чтобы не потерять доверие Скотленд-Ярда. Его эгоистичное желание исполняется, а вот читатель так и остается в недоумении, как оценить то, что произошло, кто и в чем прав, либо не прав. Ведь подобная концовка может удовлетворить только англичан с их культом "офицера и джентльмена". Очередная игра Шерингэма прошла в стиле "аристократия начинает и выигрывает", хотя, конечно, полицейским все же удалось заставить поволноваться всех участников драмы. Пусть увлекательные и смешные, трюки тем не менее начинают подменять собой детективный сюжет и социальную подоплеку детективного жанра вообще.

Вышел в Англии в 1933 году.

Перевод выполнен Е. Чевкиной специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Примечания

1

Имеется в виду малолетний английский король Эдуард V (1470–1483) и его младший брат Ричард, герцог Йоркский. Оба были убиты в лондонском Тауэре в 1483 году по приказу их дяди Ричарда III.

2

Миссис Пирси — женщина-убийца, в 1890 году зарезала мясным ножом миссис Хогг и ее грудного ребенка.

3

Криппен Хоули Харви (1862–1910) — один из самых знаменитых убийц XX века, врач, осужденный и повешенный за отравление собственной жены.

4

Бленди Мэри — знаменитая английская убийца XVIII века, по совету возлюбленного, на брак с которым ее отец не давал согласия, отравила отца, давая ему мышьяк в малых дозах. Повешена в 1753 году.

5

Де Бренвильер Мари Мадлен, маркиза д'Обрэ (1630–1676) — французская отравительница, жена маркиза де Бренвильера. В отместку за то, что ее отец посадил в Бастилию ее любовника Годена де Сент-Круа, отравила мышьяком его (предварительно испытав яд на бедняках под видом благотворительного обеда) и двоих братьев. Была поймана и обезглавлена.

6

Ле-Нев Этель — любовница и сообщница доктора Криппена, бежавшая вместе с ним в США на корабле, переодевшись мальчиком.

7

Смит Маделейн двадцатиоднолетняя красавица из Глазго, вошедшая в историю как роковая женщина Викторианской эпохи. В 1857 году против нее было выдвинуто обвинение в отравлении бывшего любовника, однако доказать его не удалось и суд ее оправдал.

8

Палмер Уильям (1824–1856) — английский лесопромышленник, отравил свою жену, приятеля и брата Уолтера ради страховки. Казнен через повешенье.

9

В Великобритании — чиновник Высокого суда, ведающий, в частности, делами о разводах.

10

Норец бальджуанский, многолетняя лиана семейства гречишных, декоративное растение.

11

О мертвых — ничего, кроме правды (лат.).

12

По-тулузски (фр.).

Content

Беркли Энтони
Попрыгунья

Глава 1 Виселица

Глава 2 Невоспитанная дама

Глава 3 Убить кое-кого

Глава 4 Кое-кто убит

Глава 5 Поисковая группа

Глава 6 Запахло жареным

Глава 7 Факты и домыслы

Глава 8 Дело против Роджера Шерингэма

Глава 9 Дело против доктора Чалмерса

Глава 10 Дело против Дэвида Стреттона

Глава 11 Кактус под фуражкой

Глава 12 Неблаговидный поступок Великого Сыщика

Глава 13 Стирая все следы

Глава 14 Дознание

Глава 15 Последние штрихи

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА: "Попрыгунья"

Примечания