Яна Дубинянская

Кукла на качелях

— Мой компьютер знает все, — сказал бородатый парень в клетчатом свитере, подмигивая мне смеющимся синим глазом. И продолжил:

— Все, что касается нашей телекомпании. А это мно-ого — даже если бы он знал только то, что положено знать.

Я нервно повела плечами и подвинулась на самый край оббитого кожей дивана. Когда они, наконец, за мной придут? Может быть, они вообще обо мне забыли? Пальцы обеих рук крепко стиснули сумочку — какой закомплексованой идиоткой выгляжу я, наверное, со стороны! А если бы — снова хлопнула вертящаяся дверь, и я снова едва не вздрогнула — если бы он действительно сейчас вошел и увидел меня такую…

Я с ослепительной улыбкой повернулась к разговорчивому компьютерщику.

— А что, здесь есть что-то такое, чего ему знать не положено?

Продолжая одной рукой что-то набирать на клавиатуре, он заговорщически наклонился ко мне.

— А как же! Есть общая информация — ее он скажет каждому, кто способен клацнуть мышкой. А если речь идет о чем-то более важном, так сказать, интимном — я заношу эту информацию в секретный файл, и открыть ее сможет только тот, кто знает пароль. А пароль знают двое: я и генеральный директор компании, но, — он беззвучно засмеялся, — наш уважаемый шеф ближе, чем на пять шагов к компьютеру не подходит. Излучение, мол, или что-то в этом роде.

Я тоже рассмеялась. Двери открывались и закрывались беспрестанно, разные люди постоянно проходили через помещение с кожаным диваном и компьютером, но это уже не так действовало мне на нервы. В конце концов, телекомпания большая. А если мне повезет — а мне должно, непременно должно повезти! — ему придется видеть меня довольно часто. Может быть, мы будем встречаться в коридоре… обмениваться ничего не значащими словами… Все может быть. Но столкнуться с ним сейчас я ни в коем случае не хотела. Сейчас, когда все еще на умозрительном уровне расплывчатой надежды, которая вполне может рассыпаться в пыль, и тогда будет вообще неясно, что я здесь делаю. А он, конечно, подумает…

— Но мой компьютер ничего не знает о вас, — сказал веселый парень. — Как вы сюда попали?

Я повела глазами и лукаво, чуть иронически улыбнулась. Когда-нибудь если все получится — я буду рассказывать Роми эту историю перед сном, как сказку. А журналистам — как легенду о чудесном счастливом случае, который может произойти с каждым из вас, как это однажды случилось со мной. Сейчас я расскажу об этом в первый раз — жаль, если он окажется единственным.

— Я сама не знаю. Меня поймали на улице, сказали, что у вас тут проводится конкурс на ведущую какой-то новой интеллектуально-творческой программы. Что у меня есть все шансы, что сегодня последний день — в общем, не дали опомниться.

Компьютерщик отвернулся от дисплея и смотрел на меня во все смеющиеся глаза.

— Здорово, — сказал он. — А что за проект, не говорили?

— Кажется, нет. Сказали, что программа будет суперпопулярной — разве это можно знать заранее?

— Ну-у, — он даже присвистнул, — на телевидении известно заранее все. Если бы вы только знали, сколько существует разных секретиков, невинных и не очень, чтобы сделать программу популярной! Мой компьютер мог бы кой-чего рассказать на этот счет. Вот, например, надо раскрутить человека, у которого, в общем-то нет никаких данных, ну скажем… Вы ведь смотрите «Шоу с Дэнни»?

Нет, я не вздрогнула и не покраснела. Все-таки три года. Было бы смешно, если бы я так и не научилась держать себя в руках. Хотя… существуют и более смешные вещи. Например — что я каждую субботу смотрю это чертово шоу, смотрю почти без звука, потому что Роми спит за тонкой стенкой, я всегда укладываю ее пораньше по субботам…

А голос у меня равнодушный и даже чуть скучающий — разве я не привыкла обсуждать с соседками «этого душку Дэнни»?

— Ну я бы не сказала, что у него совсем нет данных. Он, конечно, не красавец, но очень обаятельный, умеет общаться с людьми…

Вот так-то. Я его защищаю!

— То, что вы видите на экране — результат вложения кучи денег плюс авторитет папы д'Аржантайля. Вы, наверное, не знаете: его отец аристократ и к тому же член парламента. А посмотрели бы вы, какое брюшко у этого Дэнни. Мой компьютер…

— Вы с вашим компьютером — две старые сплетницы, — обрезала я. Мне сейчас участвовать в конкурсе, с меня хватит! Когда они, наконец, придут?

Он все время слегка посмеивался, но теперь расхохотался по-настоящему раскатисто и звонко. Все, кто в это время проходил через помещение, удивленно повернули головы.

— Ну ладно, отсмеявшись, сказал он. — Надо, в конце концов, внести вас в память. Открываю секретный файл — пароль «ник», это меня зовут Ник… вот, мой компьютер уже все знает о вас.

— То, что положено? — улыбнулась я. — Берегитесь, я могла и запомнить пароль.

И вдруг глаза Ника перестали смеяться — это были теперь глаза совсем другого человека.

— Мой компьютер знает кое-что такое, чего не откроет никому ни за какой пароль, не откроет даже мне, если у меня будут хоть чуть-чуть дрожать руки. Мой компьютер знает все… Все об этой телекомпании.

* * *

Большое зеркало занимало всю стену, противоположная стена была прозрачной и звуконепроницаемой — за ней, по моим представлениям о телевидении, находилась сама студия записи. Я сидела у зеркала на вращающемся стуле и ждала обещанного визажиста. Яркая лампа заливала мертвенно-белым светом мое лицо, и на его матовой бледности отчетливо проступали две морщинки от крыльев носа к губам, делая меня скорбной и немыслимо-усталой. И эти гладко зачесанные волосы… если бы все не так внезапно, я хотя бы вымыла голову.

Кроме меня, тут находилась юная блондиночка, очень тоненькая и очень красивая. По крайней мере лет на шесть меня моложе… У нее было розовое детское личико, длинные золотистые локоны и маленькие нервные ручки, все время что-то теребившие. Ее я должна победить. Не только ее, конечно… Я должна победить всех.

— Я так волнуюсь, — вдруг звеняще сказала блондиночка. — Представляете, я здесь совершенно случайно. Я исполняла в варьете свой номер, а ко мне потом подошли и предложили принять участие в конкурсе. А я подумала, — она накрутила на палец прядь волос, — подумала: что я теряю? А вы как сюда попали?

— Я просто шла по улице, — сказала я.

Не просто. Я шла, высоко подняв голову и напряженно всматриваясь во встречные лица, потому что где-то в этом городе живет Дэн, и нервная ломаная линия моего пути должна рано или поздно пересечь прямую. Дэн д'Аржантайль всегда и всюду шел по прямой. Он ходил пешком, потому что у каждого из д'Аржантайлей была своя шикарная машина, и еще он утверждал, что непременно прославит свое имя, собственно имя — вопреки фамилии. И ему это удалось, ему всегда все удавалось — по крайней мере, я свято в это верила до разговора с бородатым компьютерщиком. Мне почему-то казалось, что настоящий аристократ должен чуть ли не проклясть своего сына, решившего стать шоуменом, а не вкладывать влияние и деньги в его карьеру. Но, видно, времена серьезно изменились… смешно. Наверное, это действительно был он, тогда, в длинном сине-стальном автомобиле — на мгновение встретились глаза через дымчатое стекло, и я опрометью бросилась в сверкающие недра супермаркета, запрещая себе оглянуться… Потому что я была не одна, мы были вдвоем с Роми. С моей маленькой хрупко-фарфоровой Роми, у которой мои большие серо-зеленые глаза, мой прямой носик и четко очерченные губки — и фамильные д'аржантайлевские складки на лбу, когда она упрямо сводит бровки у переносицы… Это случилось, пожалуй, месяц назад… только с тех пор я ко всему не могу спокойно видеть автомобили тусклого сине-стального цвета.

А брюшко Дэн, оказывается, все-таки отрастил, — а ведь я его предупреждала!

Зеркало отразило меня — откинувшую голову назад, в щелочки сощурившую глаза, от всей души звонко хохочущую. Блондинка, над которой уже давно работал визажист, изумленно смотрела на меня распахнутыми глазами, на одном из ее верхних век соскользнувшая кисточка оставила размашистый черный след. Я снова перевела взгляд с ее отражения на свое — теперь у меня был вид раскрепощенный и победительный, я себе нравилась. Вот только морщинки от смеха стали еще глубже…

В гримерную вошли две женщины и уверенно, целенаправленно направились ко мне. В следующий момент одна из них уже густо покрыла мое лицо тональным кремом, а другая представилась режиссером будущей программы.

— Сейчас мы снимаем пробу, — говорила она. — Вы должны войти в студию, сесть за столик, поздороваться с телезрителями, представиться и немного рассказать о себе. Вы замужем?

— Нет.

— В любом случае говорить об этом не стоит. Девушка с экрана должна быть потенциальной невестой для каждого зрителя. Потом вы исполняете свой номер — ведущей нашей программы будет не просто смазливая мордашка, а яркая творческая личность. Да, я забыла, вы поете или танцуете?

Я недоуменно обернулась — визажистка едва успела отдернуть кисточку от моего лица. За стеклянной стеной уже беззвучно двигалась с микрофоном в руке красивая блондиночка. На взбитых локонами золотистых волосах у нее была надета коричневая ковбойская шляпа, из-под которой смотрели смертельно испуганные глаза с огромными ресницами. Правильно, она же поет в варьете, а я…

— Я пишу детективные романы.

Год назад один местный журнал печатал мой детектив с продолжением, в четырех номерах. На маленькой фотографии у заголовка я была сосредоточенной и красивой, и, может быть, — как мне этого хотелось! этот журнал, хотя бы один номер, попался в руки Дэна д'Аржантайля… Но фотография была маленькой, а журнал — местным, в то время как каждую субботу на всю страну смотрел с экрана умный, ироничный, обаятельный Дэнни. Наверное, и в его обязанности входит быть потенциальным женихом каждой телезрительницы.

— Детективы? — удивленно переспросила режиссер. Ее брови сошлись на переносице, а пальцы забарабанили по моим плечам. Визажистка повязала мне на шею яркий шелковый шарфик немыслимых цветов, мое обработанное лицо тоже было слишком ярким и контрастным, резким. Я перестала себе нравиться, мной все больше овладевала тревога. Из студии — там, наверное, случайно нажали какую-то кнопку — вдруг донесся голос блондиночки, звонкий и чуть дрожащий, она пела о каком-то ковбое, и тут же звук оборвался на полуслове.

— Детективы — это оригинально, — бесповоротно решила режиссер. Расскажете о том, как вы их пишете, потом попрощаетесь, встанете из-за столика и уйдете из студии. Вам все ясно? Пойдемте.

Я встала и бросила последний взгляд в зеркало. Вроде ничего, даже волосы под слоем лака выглядят чистыми и блестящими. Лицо в зеркале победительно улыбнулось, а потом чуть капризно сложило губки и стало моим. Все, теперь я была готова.

На двухметровом отрезке между двумя дверями нам встретилась блондинка, уже без шляпы, ее выпуклый лобик усеивали капельки пота. Режиссер одобряюще кивнула ей и попросила подождать.

Столик у дальней стенки помещения казался таким маленьким и затерянным. Низенький круглый табурет был чуть отодвинут от него, и я прикинула, где именно поместятся мои красиво скрещенные ноги. Еще посередине стола стояла вазочка с композицией из сухих цветов, а чуть ближе к краю — хрустальный бокал, и лучи прожекторов фокусировались в яркую точку на одной из его граней.

— Запись, — негромко сказала за моей спиной режиссер.

Ноги перестали быть моими, меня по-настоящему бросило в жар — нет, я не готова, не сейчас, еще несколько минут! Небольшая отсрочка — и все будет хорошо, но не прямо же сейчас, так же нельзя… Я почувствовала легкий толчок в спину и совершенно неосознанно сделала шаг вперед.

И вот я подошла к этому столику — шаг от бедра, упор сначала на носок, потом на пятку; села на низкий табурет — спину прямо, одну ногу чуть выставить вперед, а руки так свободно, словно они и не мешают, сложить на коленях… Я улыбнулась — только ни в коем случае не опускать глаз! — я представилась, я поздоровалась с телезрителями…

Мониторы многократно повторяли и увеличивали меня — сначала напряженно-неподвижную, потом улыбнувшуюся, поправившую волосы, отпившую из хрустального бокала, снова поставившую его на стол, и вот уже оживленно жестикулирующую вслед словам, которые я говорила самой себе, ведь только я одна присутствовала и царила в этой студии…

— …Когда я пишу, бывает, что я даже забываю о преступлении как таковом, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не потерять динамичности сюжета. Ведь обычно действующие лица в детективе — просто условные шахматные фигуры, так или иначе расставленные — но я не могу так писать. Я не могу вывести на сцену человека — и не интересоваться, о чем он думает, что чувствует, что видит во сне… Каждого из своих героев я должна понять до конца, нет, даже больше: я должна слить его сознание со своим, прочувствовать изнутри все его поступки и мысли и, может быть, где-то помочь ему… Каждый из моих героев получает какую-то часть моего собственного сознания…

Хрустальный бокал долго, медленно падал, а потом, коснувшись пола, взорвался острыми, сверкающими, ослепительными брызгами…

Фантасмагория-1

Я звонко смеюсь, запрокинув голову, а в глаза светит яркое слепящее солнце, я щурю веки, но острые, как стрелы, лучи проникают сквозь черную сетку ресниц. Его слишком много, этого солнца, я хочу обмануть его, подставить спину, я прикрываю голову руками — но оно со всех сторон, оно все-таки достает мои горячие волосы… Я знаю, куда можно спрятаться — в маленький деревянный домик в самом конце детской площадки, там ему никогда меня не найти! Я умная, я снова смеюсь, я бегу — но меня окликает этот властный голос, которого надо слушаться, и я возвращаюсь. Возвращаюсь и снова начинаю раскачивать качели.

Это качели для самых маленьких, такие смешные — сиденье, как детский стульчик со спинкой, весь разрисованный цветочками. На качелях сидит кукла. Она в розовом платьице, у нее кучерявые волосы и большущие серо-зеленые глаза, она не щерит их от солнца, она же кукла. Я раскачиваю качели, потом оббегаю их с другой стороны и опять раскачиваю, это очень весело. Кукла взмахивает розовыми ручками и ножками в белых туфельках, если раскачать качели посильнее, она обязательно упадет…

Но тот человек — на нем длинный плащ, и у него голос, которого я всегда слушаюсь, и еще у него есть лицо, только сейчас его не видно из-за солнца, — он не хочет, чтобы кукла упала. Ведь, если кукла упадет, ее розовое платьице выпачкается в пыли, у нее может сломаться ручка или ножка — а эта кукла, наверное, кому-то нужна, я даже знаю, кому: она мне нужна, эта кукла. Я без нее не смогу жить — и он знает об этом.

Он откуда-то достает веревку и привязывает к верхней перекладине качелей, а потом своей большой рукой приостанавливает их и надевает на шею куклы петлю, которая завязана на другом конце веревки. Я знаю, он это делает, чтобы кукла не упала, но еще я знаю, что делать так нельзя, даже с куклами. И мне становится страшно, а он, который всегда прав и у которого есть лицо, просто сейчас его не видно — он вдруг отворачивается и уходит черная фигура в длинном плаще на фоне ослепительного солнца. Я остаюсь одна, я не знаю, что делать, больше всего я хочу спрятаться в тот дощатый домик, но кукла смотрит на меня своими глазищами, кукла просит:

— Покатай!..

И я раскачиваю качели, сначала чуть-чуть, а потом все выше и выше, кукла смеется, солнце светит ярко-ярко… Я толкаю качели изо всех сил — и вдруг кукла соскальзывает с цветастого стульчика, но она не падает, она повисает между землей и высокой перекладиной и еще продолжает качаться из стороны в сторону…

Фантасмагория-2

Я лечу вниз, и все внутри меня сжимается в один маленький комочек, я взмываю вверх и отчаянно вцепляюсь обеими руками в деревянные перекладинки, потому что знаю, что сейчас снова задохнусь от стремительного падения. Вверх-вниз-вверх-вниз-вниз… Вниз страшнее. Наверху я вижу солнце и на мгновение зажмуриваюсь, но потом на меня снова падает эта громадная бесформенная тень. Если бы не она, не было бы так жутко. Этот человек… разве он не знает, разве ему не сказали, что я маленькая, что меня нельзя катать так высоко?!..

Качели взлетают к самому небу и падают к самой земле, к дорожке, посыпанной песком, и мелкие ракушки на глазах вырастают, темные и тусклые в густой тени. Новый толчок сотрясает все вокруг, земля и небо, как в калейдоскопе, меняются местами — и вдруг я выпускаю перекладины и взмахиваю руками в воздухе. Мои пальцы ловят солнце, пытаются ухватиться за тень, но в зажатых кулачках — ничего, кроме пустоты. Мне страшно, я хочу заплакать, потому что, когда я плачу, потом все становится хорошо, но сейчас у меня нет на это даже секунды… Я еще раз судорожно хватаю воздух и ощущаю в руках шершавое, надежное дерево.

Кошмарная черная тень надвигается на меня и становится еще кошмарнее. Я отчаянно зажмуриваюсь, и вдруг качели сотрясает дрожь, я уже не взлетаю к свету… Подбородок царапает что-то жесткое и колючее, сползая на шею, я бы сорвала, отбросила это, но боюсь даже на мгновение выпустить перекладины…

И вдруг становится светло. Я широко раскрываю глаза — и сощуриваю их от ослепительного солнца. Мир изменился, из него исчезло что-то очень плохое — я знаю, что: черная тень от черного, враждебного человека. Я вижу вдали его маленькую и нестрашную спину, мне весело, я забываю о шершавом воротнике, который давит шею, я смеюсь, я хочу снова взлететь к самому небу!

И качели начинают раскачиваться — все выше, выше! Как я могла раньше бояться, ведь это так здорово! Я разжимаю руки, я смелая, если бы еще чуть выше — я могла бы дотянуться до солнца, яркого, бело-золотого, слепящего солнца…

Я наклоняюсь вперед и уже не чувствую спинки качелей, а сиденье такое гладкое, и вдруг оно делается наклонным и скользким, с него можно съезжать, как с горки, слишком короткой горки… Я хочу снова ухватиться за перекладины, только и они выскальзывают из-под моих рук…

Резкая боль петлей охватывает шею — это правда, у меня на шее петля!!! А под ногами — пустота, и я уже целую вечность, то есть несколько бесконечных мгновений не дышу, и сейчас порвется тоненький, как травинка, позвоночник…

И я вспоминаю о девочке по имени Роми, нет, я всегда помнила о ней, ведь это я сама, нет, это часть меня, и поэтому — без меня она не может, как и я без нее. Я не умираю, мне запрещено умирать.

Фантасмагория-3

Я лежу ничком, лицом в подушку, кажется, я кусаю ее, потому что мне нечем, совсем нечем дышать. Я заставляю себя повернуть голову, вижу тусклый свет, сквозь стиснутые зубы прорывается стон, и я рывком встаю. Невыносимо душно, и я стягиваю с шеи чужой ярко-разноцветный шелковый шарфик. Я ничего не помню.

Кажется, я видела сон, страшный, фантасмагорический сон, в котором было слишком много солнца… А еще я вспоминаю прожекторы, со всех сторон направленные на меня, беспощадные, слепящие. И этот шарфик, у меня никогда не было такого шарфика, и я никогда не завязала бы его петлей вокруг шеи…

Надо сосредоточиться, надо припомнить, надо собрать воедино разрозненные пятна видений — или реальности? Но что-то мешает. Что-то, ворвавшееся в мой тяжелый сон и с тех пор ни на секунду не прекращающееся… звук.

Сколько времени звонит телефон — десять, двадцать минут? Почему он звонит, не перестает? Медленно, очень медленно я протягиваю руку…

— Алло… Что?.. Пансион?.. Простите, плохо слышно… Да, я мать Роми…

Трубка падает и мерно раскачивается, с глухим стуком ударяясь о тумбочку. Тук-тук-тук… Мои руки, отдельные от сознания, крутят пестрый шарфик, а глаза не видят ничего…

Потом я срываюсь с места, набрасываю, не застегивая, плащ, сую ноги в туфли, сминая задники… Лестничные пролеты, ступеньки, ступеньки, ступеньки… на последней я спотыкаюсь, падаю на одно колено, вскакиваю, выбегаю из подъезда прямо на дорогу, навстречу какой-то машине, может, такси, которая с визгом тормозит, едва не врезаясь в кромку тротуара… Водитель что-то кричит, я не слышу, я сама кричу, и уж он-то не может не услышать меня… Мы едем слишком медленно, быстрее!.. Я вижу за окном ажурную решетку пансиона для детей, я не жду, пока остановится машина, не жду, пока широко откроют ворота, я лечу, чтобы убедиться, что это все неправда, что это другая, не моя девочка…

…Вечность… Я выхожу из ажурных ворот — как это трудно и медленно, куда-нибудь дойти, добрести… Взгляд блуждает по серым решеткам, серым деревьям, автомобилям. Я не знаю, куда иду, я ничего не знаю, ни о чем не думаю, ничего не чувствую… Из какой-то машины выходит человек, я поднимаю глаза к его лицу, это Дэн, он подходит ко мне близко-близко… Сорванным, звенящим шепотом я выговариваю:

— Роми…

Он отвечает:

— Я уже знаю. Нам сообщили на телевидение, в отдел криминалистики… Это ужасно.

И я падаю лицом ему на грудь, я всегда знала, что когда-нибудь упаду ему на грудь лицом, я знала, что он придет… что он будет рядом, когда я никак не смогу сама…

Фантасмагория-4

Мои пальцы судорожно сжимают руку Дэна, она в перчатке, в мокрой перчатке, потому что идет дождь. На похоронах всегда идет дождь… Слуга держит огромный черный зонт над госпожой д'Аржантайль, высокой, прямой, со снежно-белыми волосами из-под черной шляпки. Господин д'Аржантайль, сухощавый, элегантный — тоже под зонтом, и только с густых волос Дэна медленно сползают капли дождя… Я встречаюсь взглядом с его глазами, с его бесконечно родными глазами, от уголков которых тоже ползут крупные капли. Своей замшевой рукой Дэн накрывает мои посиневшие пальцы — я не чувствую их, я ничего не чувствую, и я не плачу.

— Как это ужасно! Двухлетний ребенок… Каким надо быть извергом, чудовищем… нет, у меня не хватает слов! А какое горе для родителей…

— Но она… смотрите, у нее совсем сухие глаза!

Они очень далеко, у самого входа в склеп, и они не знают, как болезненно-тонко обострены все мои ощущения… Разговоры, разговоры под барабанную дробь дождя… Все эти люди, которых я вижу впервые, без спросу вломившиеся в мою жизнь и теперь распоряжающиеся ею — разве они реальны? Неподвижные фигуры, по три-четыре сгруппированные под дождем, словно грибы, я слышу, как жирная грязь прогибается под их каблуками…

— Похоронить девочку в фамильном склепе д'Аржантайлей — как это благородно с его стороны… Ведь они давно расстались.

— Да, но он все эти годы заботился о ребенке…

Ненастоящие разговоры о ненастоящих, никогда не происходивших вещах… так и должно быть. Я соглашаюсь со всем, я уже давно живу по законам фантасмагории, я не живу вовсе… Невыносимые капли барабанят по моим незащищенным плечам, прожигают черную ткань жакета, пронзают кожу — одна, другая, третья, это слишком! Моим рукам неудобно и тесно между перчатками ладоней Дэна. И еще что-то не так, мучительно неправильно — вот что: я ведь не думаю, совсем не думаю о Роми! Роми, она настоящая, ей не место в этом ирреальном мире, пронизанном дождем и шепотами. Дэн… Он сжимает мои руки, он с отчаяньем смотрит на меня, он молчит. Вот он на месте здесь, такой красивый, печальный и близкий, ведь он никогда не был по-настоящему реальным для меня…

Фантасмагория-5

Нависающая портьера ломается тяжелыми темно-бордовыми складками, такого цвета бывает только бархат. Винный отблеск на белом, покрытом светлыми волосками изогнутом запястье Дэна. Он опирается лбом на оконное стекло через жесткий сгиб руки, он не смотрит на меня… Это я смотрю на него, на запястье и густые волосы, на полоску шеи над траурным воротником — я просто не могу не смотреть, не в моих силах отвести взгляд… И главное все это уже происходило когда-то.

— Ты должна меня понять, — голос Дэна глухо отражается от стекла. — Все, что было, все, что могло быть между нами, уже кончилось. Если бы мы даже попытались что-то вернуть, возродить из пепла, у нас бы ничего не получилось, мы только увлекли бы друг друга в пропасть. Мы слишком разные, в общем-то, чужие люди. Особенно теперь…

Это уже было, и тогда он тоже не мог взглянуть на меня, а я не могла опустить глаз. Это уже было, и поэтому то, что происходит сейчас неправильно, фальшиво, так просто не может быть… Я должна что-то ответить ему, я отвечала тогда — но теперь это не имеет значения. Мои слова были бы таким же пустыми, как и его, как бессмысленно пуст весь этот неизвестно кем выдуманный окружающий мир…

— …Особенно теперь, когда погибла Роми. Раньше я, возможно, не понимал… но она — единственное, что нас связывало. А ты скрыла, ты украла ее у меня, как ты решилась на такое?! Ведь мы могли бы попробовать все начать сначала… но теперь уже поздно.

Бродячие слова из дамского романа. Они не имеют к нам никакого отношения, Дэн просто цитирует не к месту неизвестно кого… Вот он гневно оборачивается и в какое-то мгновение даже взглядывает на меня. Три года назад он бы этого не сделал… но три года назад не было Роми… и сейчас ее нет. Ничего не изменилось.

Я медленно отвожу взгляд, я больше не вижу Дэна, какого-то далекого Дэна, которого, может быть, и вовсе не существует… Во всем мире есть только тяжелая портьера с чуть потертым ворсом на изломе, а так — ничего. Пустота.

— Мир велик, — слова, рожденные пустотой. — Я нашел в нем свое место, неплохое место, и тебе желаю того же. Я помог тебе в трудную минуту, моя совесть чиста, но теперь я ухожу из твоей жизни. И прошу, нет, советую тебе тоже уйти из моей.

Все это уже было.

Фантасмагория-6

На столике лежит прямоугольная рамка из черной пластмассы, а рядом фотография Роми, серьезной, хрупкой, фарфоровой Роми с большими, в упор глядящими глазами. Отдельно — рамка, отдельно — фотография. Сейчас я их соединю, и Роми больше не будет. Я знаю, почему-то я твердо знаю это — и я отказываюсь, не могу их соединить, я обманываю саму себя и весь мир, не хочу отдать мою девочку прошлому в пластмассовой рамке…

Но Роми нет. И она не умерла — ее убили. Тот, кто сделал это… я найду, я уничтожу его! Мои ногти с резкой болью врезаются в ладонь. Да, я, только я… Я способна на такое, я способна на все — кроме того, чтобы вставить фотографию в черную рамку. Все остальное в моих силах… господи, какое наваждение…

Нет, мне только казалось, что фантасмагория кончилась, что я могу мыслить, могу что-то делать. На самом деле — нет, я не в состоянии даже сфокусировать блуждающий взгляд, собрать воедино рассыпающиеся обрывки мыслей… И, может быть, это уже никогда не кончится…

Оказывается, я хожу по комнате, одеваюсь, ищу сумочку, ключи. Я выхожу из дому, пересекаю площадь, стою на остановке, сажусь в автобус. Я не знаю, куда еду… я и не должна этого знать, ведь все, что происходит — отдельно от меня, совершенно ирреально. Я схожу на конечной остановке за городом, сворачиваю в сторону от трассы, я уже была когда-то здесь… давно… совсем недавно… нет, я не имею ни малейшего представления о времени.

Я вижу красивый, такой ярко-белый особняк, но он мне не нужен, мне нужно низкое, длинное строение в глубине парка, за чугунной оградой.

— Госпожа, это частные владения, и посторонним нельзя…

— В склепе похоронена моя дочь. Не думаю, чтобы господа д'Аржантайли имели что-то против моих посещений. Я никого не буду беспокоить.

Я прохожу мимо швейцара, мимо неподвижного мраморного дога, мимо живой изгороди, мимо решетки, потом, уже под низкой крышей, мимо бесконечных рядов каменных плит с электрическими крестами… Розмари-Энн д'Аржантайль.

Я касаюсь гладкой поверхности плиты. Она не каменная, это какой-то пластик, полированный и очень легкий… я понимаю, что легкий, когда он бесшумно уходит вбок под моими пальцами.

Под ресницами Роми голубоватые тени, а вся она розовая, фарфоровая, полупрозрачная. На ее шейке стоячий воротничок белого кружева, плотный, крахмальный, и такие же манжеты на пухлых ручках, пальчики сложены на груди, Роми никогда не сложила бы их так… Я касаюсь ее гладких, теплых ручек, и Роми берет меня за палец, крепко, как всегда. И открывает широко расставленные серо-зеленые глазки, и хочет что-то сказать, но я прижимаю к губам палец свободной руки, и моя умная, все понимающая Роми только улыбается. Я наклоняюсь к ней, и она обхватывает меня обеими ручками за шею, а я, насколько возможно, прикрываю ее полой широкого плаща.

…Мы приходим домой, где на столике лежит детская фотография, а на ней, косо — черная прямоугольная рамка.

Фантасмагория-7

Роми никто не должен видеть.

Никто из тех, кто читал газеты с громадными жуткими заголовками над фотографиями детской площадки пансиона и широко раскрытых детских глаз. Никто из тех, кто случайно встречал меня на лестнице и отводил взгляд от моего белого лица под черной повязкой. Никто из тех, кто звонил мне в первые дни, совершенно не зная, что сказать. И вообще никто.

Я стою перед дверью в ту маленькую полутемную комнатку, где прячу свою дочь. Живую. У нее гладкая, полупрозрачная кожа, под которой пульсируют маленькие жилочки, и еще у нее сине-фиолетовая полоса вокруг тоненькой шейки. Я не хочу видеть эту полосу. Может быть, поэтому я стою перед дверью и не могу заставить себя войти. Я боюсь. Боюсь Роми, своей маленькой, нежной, беззащитной девочки?!

Резкий, как выстрел, звонок в дверь. Я вздрагиваю всем телом, бросаюсь прочь от двери Роми, с двух шагов возвращаюсь, чтобы обезопасить эту дверь поворотом ключа. Ведь Роми нет ни для кого, она существует только для меня… И самое страшное: я все время неотвязно допускаю мысль, что ее действительно нет, что я сошла с ума, что украла из склепа то, что когда-то было моей дочкой… нет, это не так, сумасшедшие никогда не осознают своего безумия…

— Здравствуй! Что, не ждала меня увидеть?

— Лорейн!

Да, я ее не ждала, я никого не ждала, я хочу только одного: чтобы она ушла поскорее, не приближаясь к двери в соседнюю комнату. Моя лучшая подруга… Сейчас она начнет меня утешать — и я не выдержу, я знаю, я точно сломаюсь…

— Ну, как ты тут живешь? — Лорейн говорит быстро, не оставляя места для ответа. — По-моему, неплохо устроилась, только шкаф я бы подвинула ближе к батарее. Вчера видела по телевизору твоего красавчика — он как, не объявился еще? Кстати, где твоя дочурка? Она здорова?

Я стою лицом к окну, она не видит, как отливает кровь от моего лица. Правильно, Лорейн ведь ездила за границу, она не знает… Я должна это сделать, должна решиться, пусть фантасмагория кончится, рассыплется в один момент!..

Я слышу свой голос:

— Она, наверное, еще не проснулась. Но все равно, уже время полдника…

Зачем я закрывала дверь на замок?! Ключ не хочет поворачиваться в моих дрожащих руках, дверь скрипит, в глазах Лорейн удивление… Открывается!

— Роми, малышка! Узнаешь тетю Лорейн?

Роми сидит на кроватке, глядя на нас своими серо-зелеными глазками, часто моргающими от неожиданного света. Лорейн смеется, она вынимает из сумочки шоколадку, она видит Роми — живую, мою! Я бросаюсь к моей девочке, подхватываю ее на руки, целую, отламываю кусочек шоколада и кладу ей в ротик…

И Роми кусает мои пальцы — больно, с настоящей, осознанной злостью.

Я улыбаюсь, я прячу руку за спину — Лорейн не должна была заметить. В глазах Роми зеленые искорки — странные, потусторонние. Но ведь это моя девочка, маленькая, фарфоровая, и она любит меня!

Звенящим полушепотом, медленно, словно заклинание, я говорю:

— Поцелуй маму.

Роми послушно тянется ко мне, прикасается мягкими губками к моей щеке, но не целует — втягивает в себя мою кожу, как присоска, от такого поцелуя останется след, надолго… Мне страшно, я сажаю Роми на кроватку, отрываю, отталкиваю ее от себя — что-то жуткое, чужое, враждебное…

— Что это у тебя на шейке? — слышится голос Лорейн. — Кто это сделал?

Все смещается, смешивается, переворачивается в дикой фантасмагории. Потолок, углы и стены надвигаются на меня — как и глядящий мне в грудь розовый детский пальчик.

* * *

Я проснулась поздно, яркий луч, пробивавшийся сквозь щелку между ставнями, уже дотянулся до середины комнаты. Если бы не ставни, солнце давно бы меня разбудило — и зачем это я закрыла их?

Я отдернула шторы, распахнула ставни — солнце светило ярко, по-летнему, и окно я тоже открыла. В лицо ударил свежий ветерок, душистый и довольно прохладный, так что я отошла от окна в глубину комнаты. Почему-то захотелось сделать зарядку — бывают же иногда благородные побуждения! Наклоняясь из стороны в сторону, я начала прикидывать примерный план на день: привести себя в порядок, позавтракать; сходить на рынок уже не успею, надо сразу ехать в пансион за Роми, привезти ее, накормить, а пока она будет спать, закончить ту главу, в которой убивают жену лорда. Если получится, начать следующую. Потом погулять с Роми в парке, а вечером можно позвонить редактору журнала… или не стоит, все-таки сегодня суббота. Да, если Роми пораньше уснет, включу, может быть, «Шоу с Дэнни».

Что-то в этом распорядке меня не устраивало — как если бы кто-то другой предложил его мне, совершенно не считаясь с моими собственными планами и обстоятельствами. Я пожала плечами, удивляясь несуразности этой мысли, и прошла в ванную. Душ не работал, я наклонилась над раковиной, энергично плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды — и взглянула в зеркало…

На меня смотрела почти незнакомая женщина, просто страшная в своей крайней степени изможденности. Серое лицо с коричневыми пятнами под выступающими скулами и резкими морщинами от крыльев носа к уголкам бескровного рта. Глаза тонули в бездонных черных провалах, волосы свешивались по краям лица тусклыми сбившимися прядями, мокрыми у лба и висков. Женщина, которая долгие недели не видела света и воздуха, пережила страшное несчастье, потеряла смысл и цену жизни… Нет, это не я!!!

Я — не такая. У меня блестящие волосы, выразительные глаза, яркое лицо, на которое с профессиональной тщательностью нанесен макияж. Я победительно улыбалась и держала в руке хрустальный бокал — где и когда это было?! Я вспомню, я обязана вспомнить, я не позволю себе снова впасть в безысходный омут фантасмагории…

— Мама, мамочка!

Голосок Роми едва пробился сквозь шум стекающей воды. Я резко закрутила кран, приотворила дверь ванной:

— Иду, девочка моя! — и схватилась за щетку, ожесточенно вонзая ее в спутанные волосы. Не могла же я показаться в таком виде своей дочери. Волосы поддавались с трудом и болью, в большом количестве оставаясь на щетке — похоже, что я уже месяц как не мыла голову. А как же я ходила на работу, например, вчера — а что, собственно, я делала вчера? Последнее яркое воспоминание — мониторы, прожекторы и хрустальный бокал, а все, что было потом, расползалось в смутное впечатление кошмарного сна…

— Мама!

Да, кстати, как Роми оказалась дома? Сегодня суббота, должна быть суббота, в другие дни я не сплю до обеда. По субботам я забираю Роми из пансиона, я как раз собиралась ехать. Но она каким-то образом уже здесь, она проснулась и зовет меня…

Я заколола волосы в бесформенный хвост на затылке, еще раз умылась, вытерла лицо махровым полотенцем, энергичными движениями пытаясь вызвать на щеках хоть какой-то румянец, и пошла в комнату Роми. Дверь почему-то оказалась закрытой на ключ, внутри было темно и душно — и я держала своего ребенка в таких условиях?! Сколько времени? В памяти снова зашевелились отблески ночных кошмаров, готовые стать воспоминаниями реальности — но я легонько прикусила губу и усилием воли заставила их раствориться. Не сейчас.

Я подошла к окну, отдернула шторы и открыла форточку. Потом обернулась к кроватке Роми и улыбнулась.

— Что-то мы с тобой сегодня разоспались. Ну-ка, давай вставать, умываться, одеваться! Как ты думаешь, с чего мы начнем: с завтрака или с обеда?

Роми засмеялась — розовая, заспанная, фарфоровая. На ее шейке виднелся едва заметный след, кожа в этом месте слегка шелушилась. Я не стала осматривать этот шрам и думать о нем — просто отметила, что он есть.

— А потом пойдем гулять в парк, посмотрим на уточек. Ну давай, спящая красавица, поднимайся скорее! Где наше платьице?

После завтрака я вымыла голову, навела косметику, стараясь смягчить выступающие скулы и синие тени пол глазами. Перед тем, как выходить, я до пояса высунулась в окно — и, поразмыслив, надела на Роми легкий джемперок и комбинезон, а сама — тонкое шерстяное платье в дырочку с укороченными рукавами.

Тогда — с прожекторами и бокалом — я была в теплом пуловере и еще оставила в прихожей свой длинный непромокаемый плащ… Да, из моей жизни непостижимо исчезли целые недели и даже месяцы, оставив по себе только черную тень ирреальности и фантасмагории. Но я разберусь во всем этом… потом.

* * *

Роми спала на моей кровати — маленькая нежная головка на слишком большой подушке. Время от времени я оборачивалась посмотреть на нее — через плечо, ведь моя спина закрывала ее от света настольной лампы. Было как-то спокойнее слышать ровное дыхание девочки здесь, рядом, тем более, что я не собиралась включать этот проклятый телевизор, и вообще сегодня была не суббота.

Передо мной лежала кипа бумаги — чистой бумаги должно быть много — и я нервно покусывала ручку, как всегда, когда не могла найти нужного, единственного для этой фразы слова. Только сейчас слова не имели никакого значения — никто, кроме меня, не будет читать того, что я напишу. А мне самой нужна только зацепка, реальное графическое оформление неясных кошмаров, происходивших — или не происходивших — со мной. Они вспоминались смутно и хаотично, и я пыталась расставлять их по порядку — начиная от разбитого бокала — и записывать как можно короче, как если бы это были главы будущего романа.

Кукла на качелях. Та же ситуация, но на качелях — я. Известие о гибели Роми. Дэн. Похороны Роми в склепе д'Аржантайлей. Еще один разрыв с Дэном. Похищение Роми из склепа. Приход Лорейн и мой страх — кульминация всей фантасмагории. Вот, кажется, примерно так.

Лорейн можно позвонить. Если она действительно вернулась из-за границы и заходила ко мне, у нее должно было сложиться здоровое, непредвзятое мнение обо всем увиденном. Нормальному человеку это должно было показаться странным: душная полутемная комната, в которой заперт на ключ маленький ребенок, изможденная женщина с нечесаными волосами и блуждающим взглядом если я уже тогда была такой… Когда это было? Если уже давно — почему Лорейн не зашла снова? Нет, наверное, она приходила вчера, ведь после ее визита я вообще ничего не помню…

Теперь самая важная часть кошмара: смерть и воскресение Роми. Моя дочь жива — я невольно обернулась, через плечо взглянув на спящую фарфоровую головку — да, жива: мы с ней сегодня гуляли в парке, встречали множество разных людей, пожилые женщины улыбались Роми, потом она кормила уточек вдвоем с каким-то мальчиком постарше, пока я разговаривала о детских болезнях с его мамой. Теперь я не могу сомневаться в реальности своей девочки — как тогда, перед приходом Лорейн. А след на шейке Роми… он почти незаметен: бороздка шелушащейся кожи и несколько подсохших царапинок под подбородком, так пораниться она могла где угодно, например, играя с другими детьми в пансионе…

Когда мы возвращались из парка домой, я купила газету из-за бросившегося в глаза жирно-черного заголовка: «Убийцы маленькой Роми до сих пор на свободе». Но информация оказалась самой общей, из нее никак не следовало, что речь идет именно о моей дочери. А может быть, действительно… Может, два месяца назад я прочитала в газете об этом убийстве, об убийстве двухлетней девочки по имени Роми. Так, дальше… я снова невольно оглянулась и стиснула голову руками, пытаясь сфокусировать расплывчатую и нелепую мысль. Убили какую-то девочку, и это настолько потрясло меня, я настолько отождествила ее со своей дочерью, что поверила в смерть моей Роми и во все остальное… конечно же, созданное моим воображением… Проще говоря, я сошла с ума.

Конечно, я не могла вот так сразу принять эту версию, такую вероятную в своей простоте. Завтра я пойду в библиотеку, подниму подшивки газет, прочитаю все об этом убийстве. Там должна быть и фамилия Роми, и название пансиона, и, наверное, фотография… А еще я позвоню в пансион, хотя бы от имени той же Лорейн, и мне скажут… я знала, что: вот уже два месяца, как эту девочку перестали привозить к нам…

И есть еще один человек, тот, который занимал центральное место в моих безумных грезах — или же реальной фантасмагории. Дэн может точно сказать, примчался ли он к воротам пансиона, узнав раньше всех о смерти маленькой девочки, которую при жизни он ни разу не назвал дочерью. Дэну известно, хоронили ли эту девочку в фамильном склепе д'Аржантайлей, под серым дождем, в присутствии абсолютно чужих черных людей. О том, похищала ли я ее из склепа, он может и не знать, это вообще могло остаться незамеченным… Но Дэн знает, без сомнения, предлагал ли он мне — слабой, разбитой, уничтоженной — снова исчезнуть из его жизни, приводя доводы с той же логичной беспощадностью, как и три года назад.

Но звонить Дэну д'Аржантайлю я не буду.

* * *

От свежего воздуха и яркого солнца у меня закружилась голова, и, чтобы не упасть, я прислонилась виском к тяжелым резным дверям библиотеки. Потом я медленно спустилась по ступенькам и, почувствовав под неуверенной ногой твердую землю, устремилась к ближайшей телефонной кабине. Иначе я не могла.

— Алло! Лорейн? Привет, как там моя маленькая?.. Дай ей трубку, пожалуйста… Роми?! Ну как тебе у тети Лорейн?.. Рыбок покормила?.. и ходили гулять?.. Умничка моя, красавица… Веди себя хорошо, я вечером за тобой приеду… Спасибо, Лорейн… Как это не стоит, ты меня очень выручила… Счастливо, до вечера.

Стало немного легче. Голосок Роми, заливистый, как птичье щебетание, с ее только мне одной понятными словечками, звучал радостно и звонко, он был таким живым, до непостижимого живым… Роми жила, она только что разговаривала со мной, и теперь я должна была как-то увязать это с тем, что точно, неопровержимо узнала десять минут назад.

Что мою Роми убили.

Когда мне утром сказала об этом начальница пансиона — «как, разве вы не знаете? Случилась трагедия, ужасное, ужасное несчастье», — я ответила, не забывая изменять голос, что этого не может быть. В конце концов, они тоже могли заблуждаться, связав известие о смерти какой-то Роми с отсутствием в пансионе моей дочери… Я понимала, что такое объяснение высосано из пальца, но поверить в него было несравнимо легче, чем… Но потом я пошла в библиотеку и долго сидела над толстыми подшивками газет, выискивая, одну за другой, все публикации, относившиеся к этому страшному убийству, потрясшему всю страну — хотя уже в первой заметке имя и фамилия моей девочки были названы полностью, а центральная газета напечатала фотографию Роми с закрытыми глазками и жутким шрамом на шее — мертвую…

Я пошла по улице, вдоль липовой аллеи с ее медовым, одуряющим запахом медленно, медленно. Надо было снова прокрутить в памяти все этапы фантасмагории, этого жуткого, темного провала в моей жизни. Теперь я знаю: Роми убили. Это сделал маньяк — вернее, как установила полиция, их было двое. Ее повесили на верхней перекладине качелей на детской площадке пансиона, во время тихого часа… Дежурную воспитательницу подозревали в сговоре, но потом оказалось, что она просто бегала на свидание, кажется, ее уволили… Но это неважно, это не вызывало у меня никаких ассоциаций. Что-то другое… качели.

Качели присутствовали в моей фантасмагории, в той ее части, которую я безоговорочно считала сном и продолжала считать, даже убедившись в реальности всего остального. Но теперь… теперь я не была так в этом уверена.

Кукла, которую я катала на качелях. Черный, жуткий раскачивающийся силуэт на фоне голубого неба… теперь я вспомнила, та кукла была похожа на Роми. Но ведь все это было раньше, чем мне позвонили из пансиона, а подробности убийства я узнала еще позже… Настолько вещих снов не бывает.

Кроме меня, там присутствовал человек в плаще, лица которого я так и не смогла рассмотреть. Это он надел на шейку Роми… куклы ту петлю, но ведь потом он ушел, а я осталась раскачивать качели, до тех пор, пока кукла не соскользнула с них. Да, нас было двое, как и написали потом в газетах, и, если предположить, что все это непостижимым образом было реальностью… Мои шаги все убыстрялись, я уже почти бежала, давно свернув с широкой липовой аллеи, срезая резкие повороты петляющих улиц, глядя вперед и ничего не замечая перед собой… Если так, если я действительно раскачивала все выше и выше детские качели… Это я убила Роми! «Кто это сделал?» — спрашивала Лорейн, и моя дочь в упор показывала розовым пальчиком — на меня! А я, я боялась, панически боялась ее — живую…

Я резко остановилась и пошла медленнее, опустив голову, внимательно глядя себе под ноги. Я еще не разобралась во всем, и я не отдамся снова во власть фантасмагории. Не могла же я признать безусловной реальностью тот ее фрагмент, в котором я сама сидела на тех качелях. Пожалуй, именно он был самым необъяснимым, а с другой стороны, именно он давал ключ к тому, что Роми осталась жива. Ведь и я тогда не умерла… А потом я проснулась, и мою шею сдавливал чужой разноцветный шарфик, его повязали мне на телевидении…

Телевидение. Я опять ускорила шаг в такт с новой силой заработавшей мысли. У фантасмагории были свои четко очерченные границы. Она кончилась с моим вчерашним пробуждением, распахнутыми ставнями и майским ветром. А началась — два месяца назад, на телестудии, когда я пробовалась на роль ведущей какой-то программы. Разбился бокал…

Я смотрела вниз, а теперь почему-то вскинула голову, и вдруг… Наши взгляды не встретились, они лишь черкнули друг о друга, словно высекли искру. Я должна была что-то сказать, крикнуть, а он… он должен был хотя бы оглянуться… Но он сделал вид, что не заметил меня, а я сделала вид, что поверила в это — и Дэн д'Аржантайль прошел мимо, мимо, мимо…

Нет, не сметь! Сосредоточиться, мне есть о чем думать — только о важном, о необходимом, ни в коем случае не позволять себе — о нем…

Итак, разбился бокал. Что было со мной потом? Там, на телевидении, должны знать хоть что-нибудь. Я пойду туда прямо сейчас, пока нет риска столкнуться там с Дэном. Только надо придумать легенду, к кому и как обратиться…

Я шла, ориентируясь на самый высокий в городе небоскреб с огромной тарелкой на крыше, когда вдруг поняла, кто мне поможет. Просто неожиданно вспомнился высокий бородатый парень и его компьютер, который знает все.

* * *

Стеклянные двери вращались без перерыва, выпуская небольшими партиями все новых людей. Для большинства служащих телевидения рабочий день закончился, хотя вообще-то эта махина работала круглосуточно. Я в нерешительности остановилась около аккуратно подстриженного кустика недалеко от выхода. А ведь меня могут и не пустить на территорию, во всяком случае сегодня. Что я им скажу, кто я такая? Девушка, которая еще в марте участвовала в каком-то конкурсе, а потом потеряла память и сорвалась в пропасть фантасмагории? Или бывшая возлюбленная Дэнни д'Аржантайля — «Шоу с Дэнни», вы же знаете — да, знаем мы таких, как вы, его нет, приходите завтра…

Дверь снова повернулась, из огромного здания вышла группа молодых людей, они смеялись и шутили, в их жизни никогда не было фантасмагории, и громче всех смеялся тот, что был на голову выше остальных, худощавый и нескладный, с бородой, в просторном клетчатом свитере… как хорошо, что я запомнила тогда его имя.

— Ник!

Он обернулся, и я издалека увидела, как взъехали вверх его черные брови. Он тут же что-то сказал своим друзьям, и через несколько секунд уже оказался возле меня.

— Здравствуйте, — заговорил он просто и естественно, словно мы расстались сегодня утром. — Что-то вы не заходите — болели, наверное? Вы похудели немножко.

Я посмотрела на него, потом опустила глаза и произнесла заранее заготовленную фразу:

— Мне нужно с вами поговорить.

— Хорошо, — компьютерщик мельком взглянул на часы. — К девяти мне опять на студию… а, черт с ним, не обращайте внимания. Идемте, посидим в кафе.

С этим человеком я виделась один раз в жизни, в течение десяти минут, два месяца назад. Я боялась, что он вообще меня не узнает…

Мы прошли буквально два шага и тут же свернули в маленький карманный погребок в полуподвале за деревянной дверью. Тут было довольно темно, не очень накурено и, в общем-то, уютно. Ник провел меня за крайний круглый столик, сам сбегал за двумя чашечками кофе и уселся рядом, сдвинув набок длинные ноги.

— Я все время забегаю сюда после работы, — сказал он. — Очень удобно, ведь я часто просиживаю ночи за компьютером, ночью можно полазить по сети… Потом отсыпаюсь днем.

Он подул в чашку, вызвав волны на поверхности кофе, и отпил большой глоток.

— А та передача, на которую вы пробовались… хотя вы, наверное, в курсе… нет? Проект прикрыли. Не знаю, почему — ведь в конкурс, наверное, вогнали кучу денег. Вам была очень нужна эта работа? Я мог бы прокрутить каталог, может, что-то для вас подвернется…

— Спасибо, работа у меня есть.

Была два месяца назад. Скорее всего, меня давно уволили… странно, мне даже не пришло в голову позвонить туда, все заслонили более важные вещи…

— А я читал вашу книжку, — сказал Ник. — То есть роман в журнале. Это здорово, честно. Вы сделаете себя и без этого чертова телевидения. Оно только кажется цветным и привлекательным, а на деле — очень неприятная штука. Мой компьютер фиксирует все, что происходит в компании, и иногда попадаются такие вещи…

— Ник, — сказала я, чашка кофе вздрогнула в моих руках, и несколько капель пролились на стол. — Ник…

И я разом рассказала ему все, сбивчиво, бессвязно, путаясь в жутком лабиринте фантасмагории, рассказала о качелях и ярком солнце, о пестром шарфике и телефонном звонке, о сером мире и траурной рамке для фотографии, о потусторонних глазах моей дочери и ее поцелуе… Ник смотрел на меня, его глаза были серьезны, его большая, с длинными пальцами рука накрыла и слегка сжала мою на деревянном столе. Я верила, верила ему, как никому в жизни… но про Дэна д'Аржантайля я ему не рассказала.

Я замолчала, перевела дыхание и выпила глоток холодного кофе. Ник встал.

— Пойдемте, — сказал он. — Мой компьютер поможет… я помогу вам.

* * *

И снова я присела на самый краешек оббитого кожей дивана — больше в этой узкой комнате сесть было некуда, на единственный вращающийся табурет перед компьютером привычно опустился Ник. Его широкая спина почти полностью закрыла от меня монитор. Я подвинулась чуть влево, и, угадав позади себя мое движение, Ник сам сдвинулся в сторону и развернул дисплей ко мне.

— Так хорошо?

По темно-синему экрану бежали желтоватые строчки. Не глядя, Ник периодически нажимал какую-то клавишу.

— Загружается, — сказал он. — Чертовски медленно, я всегда удивляюсь. У меня в детстве был допотопнейший компьютер, одиннадцатая модель, отказывал на каждом шагу — но зато загружался в два счета. Он и сейчас стоит у меня дома, если мама никому не отдала. Знаете, я ведь с юга. Уже года четыре как не был дома с этой работой…

— Разве у вас нет отпуска? — спросила я скорее из вежливости. Бегущие по экрану строчки гипнотизировали меня, напряженно всматриваясь в них, я пыталась поверить, что где-то здесь прячется подсказка, хотя бы маленький намек на разгадку фантасмагории…

— Есть, конечно, — руки Ника забегали по клавиатуре, словно жили своей отдельной жизнью, а он продолжал:

— Но я еще не разу им не пользовался. Глупо, конечно, но как-то не хочется пускать кого-то другого к нему, — он кивнул на компьютер. — Но это пустяки, летом точно возьму. Сразу все четыре отпуска, здорово, правда? Да, кстати: приезжайте ко мне в гости! У нас там море, скалы… Вместе с дочкой приезжайте, хорошо?

Я машинально кивнула — хотя Ник, конечно, не мог видеть этого жеста согласия. Тем временем на дисплее выстроились ровные столбики цифр, курсор пару раз пробежался по ним и остановился в самом верху одного из них.

— Вы здесь были четырнадцатого, правда, — вопросительной интонации в голосе Ника не было. Это я даже приблизительно не помнила числа, я вообще мало что помнила…

— Для начала посмотрим запись вашей пробы, — сказал Ник. — Может быть, это что-то нам даст, какую-то зацепку. А там будет видно.

Он коротко коснулся клавиши, и на экране возникла блондинка в ковбойской шляпке, на мгновение зазвенел ее высокий голосок — но в следующую секунду Ник лишил ее дара речи, а потом заставил двигаться гротескно-быстро, проматывая запись. И тут появилась я.

Ник включил звук, когда, пройдя через студию, я опускалась на табурет слишком громко скрипнуло сиденье, даже сухие цветы на столике зашуршали наверное, от движения воздуха. Я выставила вперед совершенно деревянные ноги, нарочитым движением поправила волосы. И вся я была какая-то слишком декоративная, ненастоящая, словно раскрашенная кукла или манекен в витрине. Стало даже неудобно, что Ник видит меня такую — хотя это, конечно же, не имело никакого значения…

Я заговорила — и чуть не передернуло от этого фальшивого, развязного и в то же время испуганного голоса. И эти надуманные, книжные фразы… боже мой, как я могла подумать, что имею какие-то данные для телевидения! А Дэн — он всегда такой обаятельный, вкрадчивый, ироничный на экране… ну когда я перестану по любому поводу вспоминать Дэна…

Я в компьютере отпила из бокала — так громко, с бульканьем. С резким стуком поставила его на столик.

— Что это было, — вдруг спросил Ник, — в бокале? Что вы пили?

— Не помню… газированная вода, кажется…

Ник остановил изображение и обернулся ко мне.

— Газировки быть не могло, она бьет в нос.

— Значит, просто вода… Ник, я не помню…

Он так старался мне помочь, а я… глазеть на себя в упоении антинарциссизмом я могла, а кроме этого… На глаза вдруг навернулись нервные, неуправляемые слезы бессильной злости на собственную беспомощность, и Ник, конечно, не мог их не видеть… Он пересел, почти не разгибая ног, на диван рядом со мной, и я опустила потяжелевшую голову ему на плечо. Краем глаза я видела, как по экрану дисплея вновь побежали желтоватые строчки, сплошные, без букв, и расплывающиеся с каждым мгновением…

* * *

— Роми!

Стремительным рывком я села — кожаный диван, Ник за компьютером и яркое солнце из бокового окна. Уже утро, я отключилась, заснула здесь, я забыла о Роми!.. Лорейн, наверное, ищет меня по всему городу, хоть бы она не напугала мою девочку, хоть бы… Позвонить, срочно позвонить!

— Ник!

Он повернул голову и улыбнулся — морщинки вокруг сощуренных глаз и белые зубы в темной бороде.

— Доброе утро. Ну и как вам тут спалось?

— Ник, мне нужно немедленно позвонить. Где здесь телефон?

Смеющиеся синие глаза сузились до щелочек, Ник беспечно махнул рукой.

— Не волнуйтесь, я еще вчера вечером позвонил. Ваша дочка передавала вам привет и обещала быть послушной девочкой. А сейчас у нас шесть утра, вы ее разбудите.

Я спустила ноги с дивана, машинально нащупывая туфли и одновременно не отрывая взгляда от лица Ника. Я ничего не понимала.

— Но как же?..

Он пожал своими широкими угловатыми плечами.

— В городе двести восемнадцать Адамсов, но Лорейн Адамс только шесть. С четвертой попытки я попал на вашу подругу — проще простого.

На прозрачном защитном экране компьютера я поймала под каким-то углом свое отражение и попыталась пригладить рукой растрепанные волосы. Так странно, а я и не помню, когда успела назвать Нику фамилию Лорейн наверное, она проскользнула случайно, между зубами, а он запомнил, и даже не в этом дело, удивительно то, что он догадался позвонить, он не забыл о моей дочери, в то время, как я…

— Ник, я даже не знаю… Спасибо огромное!

— Да что там, — он встал и уже стоя пробежался одной рукой по клавиатуре на экране возникла красивая узорчатая заставка, а потом он стал спокойно-серым. — Скоро начнет собираться народ, так что давайте спасать вашу репутацию. Тут есть боковой выход, он вообще-то на элементах, но мой компьютер связан со всей системой, он эту защиту запросто снимает. Идемте, я ввел пятнадцать минут.

Мы прошли через помещение, смежное с той самой студией — огромное зеркало резануло глаза отраженным солнечным светом, а в студии за прозрачной стеной было темно, наверное, она освещалась только искусственно. Я повернула голову, словно всматриваясь в темное пространство — на самом деле я просто отворачивалась от зеркала, ни за что на свете я не взгляну больше в это зеркало…

В узком коридоре тоже было темно, я споткнулась и схватилась за руку Ника. Внезапно снова всплыло, возникло из непроглядной тьмы жуткое, наползающее, неотвратимое — фантасмагория… Ведь она родилась где-то здесь, еще немного — и я перестану верить, что она закончилась. Твердые пальцы Ника, эта единственная опора в бесконечной темноте… Удалось ли ему узнать хоть что-нибудь? Он ничего не сказал, но ведь я сама все время говорила о телефонном звонке. А спросить его сейчас — нельзя, как нельзя говорить в полночь о привидениях и в доме приговоренного — о смерти… Фантасмагория затаилась где-то здесь, она только и ждет… Перестать, немедленно взять себя в руки!

Когда мы вышли на свет позади огромного здания телекомпании, на руке Ника темнели круглые отметины моих пальцев. И глаза у него были в мелкую красную сеточку, с припухшими утомленными веками, сощуренными от солнца. Снова стало нестерпимо-стыдно: человек работал всю ночь, он делает все, чтобы помочь мне, мне — боящейся обыкновенной темноты… Наверное, мне всегда будет стыдно и неловко перед этими спокойными, все время улыбающимися глазами. Жаль.

— Запись кончается раньше, чем у вас разбился бокал, — заговорил Ник так, словно мы уже полчаса развивали эту тему, и я не вздрогнула, не напряглась — просто слушала, заглядывая на ходу в его лицо. — Или он вообще не разбивался. Понимаете, по вашему рассказу выходило, что вы потеряли сознание перед камерой или что-то вроде того. Но если бы произошло что-нибудь подобное, мой компьютер бы это зафиксировал, он фиксирует все, что хоть как-то выходит за рамки. Получается, что вы отснялись и просто ушли, без всяких происшествий.

Просто ушла — в фантасмагорию. Просто сошла с ума. Удивительно, насколько отстраненно я могу это воспринимать сейчас. Просто шагая по узкой пыльной улочке, каких много на задворках широких центральных кварталов, рядом с нескладным компьютерщиком. Того, о чем он говорит, не может быть… а почему? Потому что все случившееся произошло реально, я уже доказала это себе… А теперь вот: не разбивался бокал.

— Бокал — что-то вроде спецэффекта, — продолжал Ник. — Что в нем было, не знает даже мой компьютер, но я так думаю — обыкновенная вода. И вот, как только я это допустил и начал прокручивать другие варианты, почти сразу же попал в точку. Вы слушаете?

— Да? — я вздрогнула, сбрасывая эту ненормальную отстраненность, такую же безумную, как страх в темном коридоре. Фантасмагория… нет, есть что-то реальное, зафиксированное в памяти компьютера, я должна вдуматься в то, что скажет Ник, переспросить, если чего-то не пойму, это мой единственный шанс разобраться…

— Все довольно просто. Я разложил освещение по спектру, и оказалось так, как я и думал: в двух крайних прожекторах был «восьмой луч». Вы, конечно, никогда о нем не слышали, это вещь совершенно запрещенная, даже в военной промышленности. Но на телевидении его используют довольно часто.

— Восьмой луч?

— Или восьмая составляющая спектра, это, конечно, условное название, по физике оно гораздо сложнее, не в этом дело. Понимаете, на экране можно сотворить все, что угодно, сделать неотразимым красавцем и умником любого ничем не примечательного парня. Но если снимается программа с аудиторией, режиссура и компьютерная графика посредственному ведущему не помогут. Живых зрителей надо обрабатывать, и «восьмой луч» — самая удобная штука.

— Это воздействует на психику?

— Да, что-то вроде расщепления сознания. Каждый присутствующий какой-то частью своей личности ощущает себя единым целым с шоуменом. А результат полное взаимопонимание, самое что ни на есть раскованное общение ведущего с публикой. Чтобы это выглядело на экране, надо еще работать и работать, но живая аудитория совершенно счастлива. Страшная вещь этот «восьмой луч». Если бы его использовали, скажем, в предвыборной компании… но политики этого друг другу не позволяют. Иначе никакой политики не было бы вообще. А телевидение — это же так безобидно, на телевидении можно все…

— Но ведь я была в студии одна…

— Тем более. Это излучение, если не реализовано сразу, может сохранять воздействие на довольно длительный срок. В студии вас только облучили, а потом…

А потом ярко светило солнце, и на качелях качалась кукла, а я… нет, это была не я! Что-то вроде расщепления сознания, сказал Ник. Моего сознания но зачем?!

— Ник, может быть… это было случайно?

Я смотрела на него в упор, и он кивнул головой — нетвердо, несмело, он отвел утомленные покрасневшие глаза, слишком честные, чтобы не быть открытой книгой. Как было бы хорошо — если бы случайно, если бы просто забыли убрать прожекторы после очередного жульнического шоу, а я по неприятному, но не настолько уж роковому совпадению попала под воздействие этого безусловно запрещенного «восьмого луча». Если бы можно было на этом поставить точку, ведь все кончилось хорошо, моя девочка жива и здорова, и летом мы с ней поедем в гости к хорошему бородатому парню-компьютерщику, веселому и честному… Слишком.

— Нет, — медленно сказал Ник. — В предыдущей записи, где девушка-блондинка, те два прожектора светили нормально. Фильтры на объектив накрутили перед вашей пробой.

Я напряглась — самая верхняя, тонкая, готовая лопнуть струна. Расщепить мое сознание. Непостижимым образом слить его с сознанием убийцы Роми одного из двух, о которых писали в газете. Не случайно, целенаправленно… Кому-то зачем-то это было нужно, мне не важно, зачем, важно — кому. Сейчас я возьму себя в руки, я буду спокойна-спокойна, и я узнаю.

— Ник, — мой голос звучит извне, звучит твердо и почти равнодушно. Теперь нам надо выяснить, кто был тогда на студии, кто мог это сделать. Кто имел доступ к этому «восьмому лучу», уже пользовался им, наконец… Ваш компьютер должен это знать.

И тут Ник остановился, и это получилось так резко, неожиданно, страшно. Он повернулся вполоборота, лицом ко мне, наши глаза встретились.

— Мой компьютер знает все, — сказал Ник, — но я не буду его об этом спрашивать.

— Почему?!

Медленно, раздражающе медленно Ник вынул из кармана джинсов пачку сигарет, зажигалку, закурил — а я и не знала, что он курит, да что там — я его совсем не знала… Мы стояли так близко, друг против друга, и ветерок нес клубы дыма прямо мне в лицо — и это выводило меня из себя, меня вдруг стало выводить из себя каждое его движение. Я повторила — тихо, сквозь зубы:

— Вы мне можете объяснить, почему?

— Могу, — Ник затянулся и отбросил сигарету. — Кто бы это ни был: это слишком могущественные люди, чтобы вы вступали с ними в борьбу. Вы погубите и себя, и свою дочь. Я же вижу, вы не сумеете вовремя остановиться.

— И делаете это за меня?!

Нет, я не могла спокойно смотреть на это заросшее, помятое, красноглазое лицо. Вовремя остановиться… вовремя струсить! Ну что ж, я узнала от него достаточно, больше, чем если бы докапывалась сама. И куда это мы шли по этой пыльной задворочной улочке, ведь мне совсем в другую сторону…

— Спасибо вам за помощь. До свидания.

…Стремительными, широкими, уверенными шагами я вышла к телекомпании, обогнула ее и направилась к автобусной остановке. Прежде всего — поехать к Лорейн и забрать Роми. А потом… потом я что-нибудь придумаю.

Я завернула за угол, подняла голову — и вдруг поняла, что напрасно думала последние дни, будто избавилась от фантасмагории, будто в моей жизни что-то изменилось, будто это вообще жизнь… Нет, фантасмагория продолжалась, потому что там, на нашем месте, под ажурной вывеской с часами, стоял Дэн, и он сказал:

— Здравствуй.

Фантасмагория-8

Его глаза… Я совсем забыла его глаза — а они небольшие, карие, глубоко посаженные, такие мягко-бархатные… А впрочем, у него глаза грустной собаки. У него уже совсем обрюзгшее лицо, мягкие белые щеки, даже почти двойной подбородок. И белый воротничок из-под ворсисто-серого дорогого пиджака. И тяжелая, неспортивная фигура, и чересчур ухоженные руки с ногтями, покрытыми бесцветным лаком… И брюки, легким изломом ложащиеся на поблескивающие модельные туфли.

Я оглядываю тебя с ног до головы, и я вижу тебя насквозь, Дэн д'Аржантайль. Я вижу тебя такого, какой ты есть — ни на грамм не стройнее, ни на секунду не моложе, ни на взгляд не обаятельнее. Я — отдельна от тебя, и я свободна. Я могу долго, неподвижно, целую вечность смотреть в твои бархатные собачьи глаза, чужие, не имеющие надо мной власти…

Его пальцы сплетаются, расплетаются, скручиваются жгутом — они всегда были такими подвижными и такими нежными, его белые ухоженные пальцы. Ему трудно, мучительно трудно заговорить со мной — и, наверное, поэтому я не ухожу, я жду, пока он соберется с силами, мне его просто по-человечески жаль. Я имею право на жалость, я — сильная, я — свободная.

И он говорит:

— Я знаю, ты можешь просто отказаться меня слушать, ты можешь уйти, и это будет уже навсегда. То, что произошло между нами — страшно. Мне понадобилось три года, чтобы понять, насколько это страшно — но лучше три года, чем целая жизнь. Я не знаю, как ты прожила эти три года. Наверное, я заставил тебя страдать, наверное, я разрушил какую-то часть твоего светлого, прекрасного мира, и ты перестроила его заново, ты возненавидела или даже забыла меня. Я не пытаюсь оправдаться. Я хочу, чтобы ты поняла: даже если я пытаюсь вернуть невозможное, я делаю это не ради себя самого и, может быть, не ради тебя. Ты знаешь, я общаюсь с очень многими людьми и по работе, и по своей натуре — и нигде, никогда, ни у кого я не встречал такого союза, как тот, что соединял когда-то нас. Мы убили его… хорошо, я убил, но и ты дала ему погибнуть. Это страшно, понимаешь? Не только для нас, страшно вообще.

И я, конечно, отвечаю ему:

— Ты всегда умел красиво говорить, Дэн. У твоих слов только один недостаток — я им не верю. Может быть, я поверила бы тебе, если бы ты банально сказал, что любишь меня — и мне было бы только хуже, если бы я этому поверила. А оказывать нашим союзом услугу человечеству — заманчиво, конечно, но я уже не играю в эти игры. Наверное, то, что я говорю слишком, извини меня, Дэн, но ты опоздал.

Он смотрит на меня, он покусывает губы, он ждет — ведь я же молчу, я не могу заставить себя сказать ему все это. Я знаю, что должна произнести именно эти слова — единственно правильные, единственно достойные. Этот человек, он же ничего не значит для меня…

Я делаю шаг вперед, и еще один, я кладу руки ему на плечи, я долго, целую секунду смотрю в его глаза, а потом прячу лицо на его груди.

Фантасмагория-9

Скрипач играет только для нас двоих, он перебирает быстрыми пальцами нити мерцающего света, и темно-бордовое вино вспыхивает алыми искрами на дне двух бокалов. Мой почти полон, а Дэн уже допил до половины. Он кладет свою белую, узкую, теплую руку поверх моей, холодной и напряженной до побелевших косточек. В его глазах — те же пурпурные отблески, и от этого они еще более теплые, его глаза… А мне холодно, моя выпрямленная спина не касается мягкой спинки стула — потому что все это неправда. И вино, и скрипка, и касание пальцев Дэна, и его улыбка… И вместе с тем это реальность, единственно возможная реальность — слишком сложно, слишком много для меня, нервный озноб пробегает сверху вниз по напряженной спине.

— Ты счастлива? — мягко спрашивает Дэн.

Да! Я счастлива. Сейчас я поверю в это… моей руке уже становится тепло. Я подношу к губам бокал — терпкое красное вино, немного света и скрипки… Я счастлива…

— Теперь все будет хорошо, — говорит Дэн. — Страшно разбить рукой стекло, но зато потом осколки сверкают, как бриллианты.

Осколки… Бокал в моей руке… В бокале ничего не было, зачем я вообще думаю про какой-то бокал? Разве существует что-то за размытыми границами мерцающего света, что-то, кроме карманного мира круглого столика на двоих, кроме человека, который всю жизнь будет вот так смотреть на меня и касаться моей руки?..

Существует. Роми.

— Роми никогда тебя не видела, — медленно, словно преодолевая напряжение, говорю я. — Она у Лорейн, поедем туда, сейчас?

Стоп-кадр. Это когда лицо живого человека внезапно превращается в маску. Останавливаются глаза, губы, даже мельчайшие, неуловимые движения мышц лица, которые делают его живым. И только по зрачкам бродят красные блики, отдельные на мертвом лице.

Я успеваю удивиться, испугаться, полуоткрыть губы не то для вопроса, не то для крика — но через мгновение лицо Дэна снова обретает подвижность, словно опять пустили пленку, и он говорит:

— Нет, я не могу… это слишком сразу, — и вдруг, резко и неожиданно для меня:

— Помнишь водопад?

Я вздрагиваю, потому что помню. Потому что это слово растворяет прошедшие годы, поднимает со дна разочарование и боль обманутого доверчивого ребенка. Дэн обещал отвезти меня на водопад — и не сделал этого, только и всего. Но вечность назад это было важно для меня, настолько важно, что потом мне было больнее вспоминать этот водопад, чем все остальное, чего Дэн не сделал, а он не сделал слишком многого… Вечность назад…

— Хочешь, поедем туда завтра? — спрашивает он так просто, но в голосе замерла внутренняя дрожь. — Завтра воскресенье, я свободен. Ты, я и Роми…

Длинную секунду он смотрит на меня, он уже знает, что я согласна, что не в моих силах отказаться от себя — прошлой, юной, верившей, что когда-нибудь так и будет… Потом он встает.

— Извини, я должен идти. У меня еще дела на студии…

Он залпом допивает вино, а мой бокал еще полон, и лучи тусклого света, и блики, и скрипка…

Фантасмагория-10

Мое отражение в длинном узком зеркале — это зеркало на одного, и я одна. Швейцар приоткрывает дверь, он смотрит на меня недоуменно: почему я не ухожу? Я медленно провожу рукой по волосам… действительно, почему?

Что-то держит меня, что-то привлекает и никак не может полностью завладеть моим вниманием. Узкое высокое зеркало, оно отражает только меня… и светящийся прямоугольник над моей головой. Экран телевизора.

Я оборачиваюсь, и, угадав мое движение, портье нажимает на кнопку пульта, прибавляя звук. И я отступаю на шаг назад, и еще на один, я касаюсь локтем холодной поверхности зеркала, потому что…

— Субботний вечер, и с вами снова «Шоу с Дэнни»!

Несколько минут я стою неподвижно, я слежу за его уверенными движениями и гибкой, сильной фигурой, за обаятельной улыбкой и большими сверкающими глазами. Просто слежу, наблюдаю отрешенно и даже без удивления. Безупречная работа компьютера, примерно такого же, как стоит на столе у Ника. Странные они, эти люди в студии, они-то должны видеть того реального человека, который только что ушел отсюда… Камера скользит по аудитории влюбленные глаза женщин, мужчины с готовностью подхватывают реплики, брошенные в зал экранным, ненастоящим Дэном. Так забавно: я, только что простившаяся с ним — холодна, критична, а они, совсем чужие ему люди…

…Портье отшатывается назад, потому что я — вихрь, страшный, неуправляемый, способный сбить с ног, уничтожить:

— Можно позвонить?!!

Гудок в трубке, и еще один, гудок за гудком, непереносимо-медленные… Я знала — гудок — знала это уже давно. Как только увидела его под часами гудок — нет, раньше, когда Ник говорил о шоу-программах и «восьмом луче»… Нет, я знала — гудок — с самого начала, знала, что это он, что некому кроме него… гудок, и еще…

— Алло?

— Лорейн?!

— А, это ты… я была в ванной, я вообще не хотела…

— Где Роми?!!

Голос — далекий и безмятежный:

— Твой только что приходил и забрал ее. Сказал, что свозит на водопад…

Падает трубка, и с отчаянным звоном соскальзывает со стойки телефон, и надрывно стонет, задрожав, огромное зеркало…

Фантасмагория-11

Ветер со свистом врывается в полуопущенное окно, рвет мои волосы, залепляет ими отчаянное лицо. Автомобиль несется по автостраде, и быстрее уже нельзя, и поэтому хочется кричать, но ветер бьет в лицо, перехватывает дыхание, и я только стискиваю руки, сейчас я сломаю свои пальцы… И сумерки, жесткие, давящие сумерки, закрывающие горизонт непроглядной пеленой. И ветер, холодный, резкий, пыльный…

Черный человек, спокойно надевающий петлю на пластмассовую шейку куклы. Только на самом деле она не была куклой. Она была его дочерью.

Резкий, помноженный на скорость поворот — я ударяюсь виском о край спущенного стекла, острая боль пронзает меня всю, до кончиков онемевших пальцев, все это реальность, а не дикий, кошмарный сон. Нет, не реальность — фантасмагория. Он был уверен, что убил Роми и что убедил меня, будто я сама убила ее… А потом увидел меня, идущую на телестудию, что-то подозревающую, способную что-то раскрыть… Он забил тревогу, он запаниковал, он захотел во что бы то ни стало все узнать — и встретил меня там, на нашем месте, под часами… А потом — потом я все сказала сама, я сказала ему, что Роми жива. Роми, которая по его дикому, страшному, непостижимому желанию должна быть мертвой.

Машина несется на закат, на один из тех неповторимых закатов, что каждый вечер пылают над водопадом. Над водопадам, где я не была с Дэном. Где я не была с Роми. Где сейчас…

Скрежещут тормоза, я бросаю кошелек водителю, я перебегаю перед потоком встречных машин автостраду, я бегу по камням и траве наперерез тропинкам, мои острые каблучки проваливаются в землю и скользят по щебню и валунам, я позволяю себе полусекундную остановку — сбросить туфли — я лечу, почти не касаясь мокрой земли. А вокруг непроглядные сумерки, и только впереди ало-багровый пожар, мне нужно туда, на закат…

Негромкий, неумолимый, непрекращающийся рокот — я так внезапно начинаю слышать его, этот страшный голос водопада. Под ногой — пустота, я падаю в мокрую траву, я поднимаюсь, взбегаю на возвышенность — и вижу там, впереди, на тускнеющем фоне заката, черную плоскую фигуру мужчины с ребенком в поднятых над головой руках.

И вот тогда я кричу — беззвучно, хрипло — я уже не бегу, внешняя, посторонняя сила несет меня туда, и черный человек оборачивается мне навстречу…

* * *

Я медленно провела рукой по мокрому лбу, облепленному спутанными волосами. В траве громко звенели сверчки, накладываясь на мерный рокот водопада. В воздухе дрожали мириады мельчайших, почти неощутимых брызг, и они мягкой прохладой оседали на мои горячие щеки.

— Красиво, правда? — сказал Ник.

Закат потухал, он был уже не багряным, а бледно-лиловым, последние блестки отражались в бурлящей пене там, где разбивались струи водопада. В сгущающихся сумерках блеснула улыбка Ника, засветилось, обернувшись ко мне, фарфоровое личико Роми. Ник протянул ее мне — маленькие теплые ручки обвили шею, цепкие, настоящие, живые. Я все еще не могла выговорить ни слова, дыхание вырывалось из груди неровными хриплыми толчками.

— Но этой Лорейн Адамс я не доверил бы даже аквариума с рыбками, — сообщил Ник — так спокойно, словно между делом, как умел только он один. — Это ж надо — так просто отдать ребенка совершенно постороннему мне, и хоть бы что. Даже не спросила, куда мы пойдем, пришлось самому десять раз повторять, чтобы она запомнила. Представляю, что б вы подумали, если бы позвонили, а эта красавица ничего не знает…

Роми крепко прижалась к моей неровно вздымающейся груди — словно прислушиваясь к сердцу, которое отбивало дикий, совершенно сумасшедший ритм. Я наклонила голову и поцеловала завитки ее мягких, нежных, душистых волосков. Боже мой… Если бы Ник хоть что-то представлял себе, он ни за что бы не привез ее сюда. Зачем ему вообще понадобилось забирать Роми у Лорейн, вмешиваться не в свое дело, вынуждать меня снова испытать невозможный кошмар фантасмагории?

Хотя фантасмагория началась намного раньше. Когда Дэн…

Я попыталась перевести дыхание — но глубоко вдохнуть не могла, слишком тесно прижалась ко мне Роми. Я вдруг почувствовала острую застежку на ее комбинезоне, она больно впивалась мне в грудь… И одновременно накатила страшная, непобедимая слабость, Роми стала большой и тяжелой, а ноги, которых я совсем не чувствовала, могли подогнуться в любую секунду…

Ник шагнул вперед, взял Роми у меня из рук.

— Обопритесь на меня, вот так. Здесь мокрая трава, лучше не садиться, а т простудитесь. Сейчас выйдем на трассу, там полно такси, довезу вас домой.

Я почти не видела его — на серо-лиловом фоне сумерек перед глазами плясала сеть мелких черных точек. Я широко раскрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, мертвой хваткой вцепившись в плечо Ника. Я должна взять себя в руки. Ничего пока не случилось. Пока. Я не имею права на слабость.

Я выпрямилась, сделала несколько шагов, а потом присела на корточки, чтобы надеть туфли. Очищая мокрые чулки от налипших листьев и травинок, я, наконец, смогла заговорить.

— Простите меня. Я чересчур перенервничала, Лорейн не сказала мне, что это вы… и я вообще переживаю, когда Роми с кем-то посторонним…

Пожалуй, получилось как-то невежливо. А впрочем, он сам первый произнес это слово. Я встала, чуть покачнувшись на высоких каблучках, и мы пошли вперед, по направлению к трассе. Ник молчал — так непохоже на него наверное, мои слова все-таки его обидели. Надо бы хоть как-то их смягчить…

Не глядя на него, я сказала вперед, в темноту:

— Я всегда слишком волнуюсь за Роми. Мне кажется, что мы с ней — одно целое, у нас с ней общее сознание…

Это было как вспышка — яркий всепроникающий свет в огромной темной комнате. Я даже остановилась, и Ник обернулся — все ли со мной в порядке? — но в следующее мгновение я уже шла вперед, шла легко, стремительно, летяще. Само собой было сказано ключевое слово, и теперь я понимала все, абсолютно все.

Восьмой луч, позволяющий сливать воедино сознания совершенно посторонних людей. Дэн облучил на студии меня, а затем — того, кто должен был убить Роми. Хотя настоящим убийцей был он сам, тот безумец даже не понимал, что совершает — я помню, кукла на качелях. Кукла или маленькая девочка… не все ли равно, это воспоминание, став моим, должно было деморализовать меня, навсегда связать мне руки. Дэн д'Аржантайль продумал и просчитал все — кроме одного.

Ведь это была не чужая, посторонняя, отдельная от меня девочка. Это была моя Роми.

У нас всегда было общее сознание. Я и моя, только моя маленькая девочка мы всегда были частью друг друга. Восьмой луч обострил, возвел в превосходную степень нашу внутреннюю связь, и она была куда сильнее, чем слияние сознаний с чужим, случайным человеком. Первая фантасмагория сменилась второй, более жизненной, настоящей, яркой. Я — на качелях. Роми на качелях. Я — Роми. Они не смогли убить ее, потому что я была с ней, я не позволила ей умереть. А может, не так-то легко убить двойное сознание, двойную силу, двойной запас жизни. Не знаю, как именно — но Роми осталась живой, хотя внешне, для всех умерла. А потом взяла и воскресла — боже, до чего же это все просто…

Я опустила голову и тихонько рассмеялась от огромного, несказанного облегчения. Теперь фантасмагория уже не вернется. Никогда.

— Тише, — шепнул Ник.

Я обернулась. Мы уже вышли к трассе, и фары проезжающих машин периодически освещали его лицо. И безмятежное личико Роми, приникшей к его плечу. Она спала.

— Ник, — прошептала я. — Я знаю, как это было.

Он повернул голову и вытянул шею, стараясь отодвинуть лицо как можно дальше от спящей Роми.

— Простите, из-за меня вам пришлось волноваться. Но теперь-то вы понимаете, это мог быть и он. Ваша подруга отдала бы девочку ему так же запросто, как и мне. Мне пришлось поторопиться, нельзя было рисковать.

Полоски света пробегали по его лицу — а я смотрела на него во все глаза. Он знал! Но как же так — ведь я же ни разу, ни единого разу не упомянула имени Дэна д'Аржантайля… «Мой компьютер знает все. Но я не буду спрашивать его об этом…» Снова мелькнули фары, и глаза Ника встретились с моими.

— Как только всплыл «восьмой луч», я запросил данные по всем, кто мог иметь к этому отношение. Не смотрите так, я-то должен был знать, кто ваш враг. Я, конечно, не мог сразу быть уверен — но когда увидел вас с ним… — Ник не договорил и, придерживая Роми одной рукой, проголосовал проезжающему мимо автомобилю.

Машина затормозила где-то позади, мы с Ником развернулись и пошли к ней, ускоряя шаг. По дороге Ник прошептал быстрой скороговоркой, как нечто само собой разумеющееся:

— Завтра вы с Роми едете к моей матери. Там ему вас не достать, это точно.

Я устроилась на заднем сиденье, взяла на руки спящую Роми и взглянула через боковое стекло в темноту, туда, где приглушенно, но все-таки ощутимо рокотал водопад. Все было закономерно в происходящем, кроме одной единственной случайности: водопад. Ник зачем-то привез сюда Роми. А я это простое совпадение — завтра я приеду сюда с Дэном.

* * *

— Здравствуй, Дэн.

Он грузными, нервными шагами мерил маленький пятачок асфальтированного пространства по чугунными витыми часами. И вздрогнул — так, будто бы не ждал меня. В глазах — мгновенный, не стертый вовремя испуг, надбровные валики сведены в напряженную морщину — точно так же их умела сводить двухлетняя Роми, и поэтому лицо Дэна вдруг показалось мне совсем детским и беспомощным.

— Здравствуй, — он улыбнулся и, подойдя, взял обеими руками мою неподвижную и послушную руку. — Ты одна? А где… наша дочь?

Пауза была слишком заметной, еще немного — и его голос бы дрогнул. Честное слово, я думала, что Дэн д'Аржантайль, профессиональный телеведущий, беззастенчивый негодяй и убийца, сможет куда лучше владеть собой. Даже теперь я ухитрялась думать о нем лучше, чем следовало бы. Смешно. Я улыбнулась и слегка пожала его мягкие холодные пальцы. Это я могла железно, безупречно владеть собой, я!

— Роми в пансионе, — сказала я беззаботно. — Мы можем заехать за ней, это по дороге. Ты ведь на машине?

— Да, конечно, — Дэн выпустил мою руку, и его пальцы стали сплетаться привычным бессознательно-нервным движением. — Это было ребячество — ходить пешком и все такое. Деловому человеку, особенно моей профессии, без автомобиля невозможно…

Я слишком хорошо его знала — Дэн сейчас меньше всего вникал в смысл своих слов. Я могла бы конспектировать его мысли. Придется заезжать в пансион… машина… могут запомнить номер… а может, лучше на сегодня?.. И страх. Дэну так и не удалось полностью стереть его со своего лица. С лица, которое еще вчера имело надо мной такую власть. Что в одну секунду бросило меня в пучину фантасмагории. А теперь вот об этом странно вспоминать. Я чувствовала себя абсолютно, противоестественно спокойной: ни страха, ни ненависти, ни презрения, ни даже азарта предстоящей борьбы. Я опиралась на руку совершенно чужого человека и не могла до конца ощутить его своим настоящим врагом.

Мы нырнули в узкую пыльную улочку — ту самую, на которой я вчера сбежала от Ника. Дэн вел меня в сторону телекомпании. Но, не доходя до стеклянно-бетонной громадины, мы свернули вправо и вышли на стоянку автомобилей.

Машину Дэна я узнала сразу. Еще издали — длинную, тускло поблескивающую, сине-стальную. Еще один жутковатый призрак моего только что закончившегося прошлого — но теперь даже это не имело для меня настоящего значения. Только воспоминание: сверкающие витрины супермаркета, недоуменные глазки Роми и бегство от единственного в мире лица в окне автомобиля… Я встретилась с Дэном глазами — он как раз открывал дверцу сине-стального цвета и принужденно улыбнулся. А ведь именно тогда он впервые увидел Роми, а до этого даже не догадывался, что она уже почти два года живет на свете. Да будет проклят тот день — так можно было бы написать в романе, сознательно стилизуя выспренность. Дэн д'Аржантайль узнал, что у него есть дочь… и решил ее убить. Почему?! Я обманула Ника, я оставила в пустой квартире Роми, я пришла сюда — потому что должна узнать. Чтобы обезопасить Роми и себя — но не только поэтому. Сейчас я холодна и спокойна, я могу иронически усмехнуться, глядя на сведенное неодолимым страхом лицо Дэна, но где-то в глубине я знаю: пока этот человек несет в себе какую-то загадку, он все еще что-то значит для меня.

Машина рванулась вперед, и Дэн отключился от меня, сосредоточился только на дороге. Распределять внимание на много объектов он никогда не умел… Боже мой, да ведь трудно даже представить человека, менее подходящего на роль телешоумена, чем Дэн д'Аржантайль! Постановка, монтаж, компьютерные эффекты, наконец, «восьмой луч» и, может быть, множество других тайных и недозволенных приемов, — вот что делает его популярность. Но почему именно его? Удача? Древняя, как мир, совершенно случайная улыбка фортуны?

Дорого впереди была пустой и ровной, как стеклышко. Дэн сбавил скорость и обернулся ко мне.

— Ты говорила, пансион Роми по дороге. Как туда ехать?

А еще у тебя слабая воля, Дэн д'Аржантайль. И на тебя можно просто нажать.

— Дэн, — я смотрела на него в упор, глаза в глаза. — Поехали на водопад сейчас, вдвоем. Я хочу.

Я не отрывалась от его глаз, беспомощных карих глаз под фамильными складками на лбу. А Дэн лихорадочно думал о том, что все сорвалось, что поспешность может его погубить, и что теперь единственно правильное просто отвезти меня на этот проклятый водопад, и все. Придерживая руль одной рукой, он вытер тыльной стороной ладони мелкие капельки пота на лбу. Наконец-то Дэн д'Аржантайль принял самое простое, ни к чему не обязывающее решение, и я физически ощутила, насколько ему стало легче.

…Я выскользнула наружу раньше, чем Дэн, обойдя вокруг машины, успел распахнуть передо мной дверцу. Горячее солнце стояло прямо над головой, и трава, такая влажная вчера вечером, теперь была совсем выцветшей и жухлой. Словно и не весна. И водопад — он рокотал негромко и назойливо, как не выключенный ночью телевизор, и резал глаза, многократно отражая в каждой капельке палящее солнце. Я прищурилась, заслонила глаза ладонью и почувствовала на плече руку человека, которого три года изо дня в день, из минуты в минуту мучительно представляла рядом с собой — именно здесь.

— Я люблю тебя, — прошептал Дэн.

Вот оно — о чем ты так упорно мечтала. Почти как настоящее.

Я резко обернулась, и безвольная мягкая рука Дэна упала с моего плеча.

— Почему ты хотел убить Роми?

Полмгновения — и передо мной стоял человек, казалось, навсегда потерявший способность двигаться. И лишь лицо — белое и плоское в лучах солнца, только с черными пятнами глазниц — его лицо напоминало брошенную книгу, страницы которой быстро-быстро перебирает ветер. Сотни мелких, неуловимых выражений, перегоняющих друг друга, противоречивых, взаимоисключающих. И внезапно, в самый разгар этой сумасшедшей чехарды губы Дэна шевельнулись.

— Ты… должна понять меня.

Фантасмагория-12

Капля, две, три, миллиард капель… с оглушительным грохотом низвергаются струи водопада — сверкающие, слепящие, непостижимые. И в этом сумасшедшем, перевернутом мире человек, убивавший мою дочь, говорит: ты должна понять меня.

Я отворачиваюсь — не видеть его! — я отхожу к водопаду, к обрыву, к самому краю. То, зачем я сюда приехала, вдруг делается бессмыслицей. Я не хочу знать того, что он скажет, я не хочу ничего понимать, не в моих силах понять такое…

Грохочет водопад, но я слышу дыхание — его дыхание — совсем близко, возле шеи. Он стоит у меня за спиной, кажется, в нескольких миллиметрах, он не смеет так приближаться ко мне!

Но я не ухожу, я лишь не замечаю его — только сверкание дрожащего облака брызг, только я и шум водопада. И вуаль ресниц над сощуренными глазами, и слезы — потому что его слишком много, этого ослепительного блеска… И все-таки слова — бессмысленные, ненужные, но ведь они есть, от них никак не скроешься.

— Моя жизнь, — говорит он, — она ведь не такая, как у других… у большинства людей. По твоим меркам я, может быть, и несчастный человек: я не способен потерять голову от любви, я никогда — это точно, никогда — не женюсь. Но зато я любим миллионами людей, очень разных — и одиноких, и влюбленных, женатых, многодетных — всех! И я, в отличие от этих миллионов, войду в историю. Пойми, это не мания величия, я имею право так говорить. Только не думай, что все это легко. Моя жизнь — она как пожарная лестница. Можно идти только вперед и вверх — шаг в сторону, и ты разбился, ведь падать придется с умопомрачительной высоты. Ты же всегда говорила, что понимаешь меня, так скажи: мог я позволить себе этот шаг?

Его слова уже влились в гул водопада, и вдруг он молчит — почему? Наверное, потому что в конце был вопросительный знак — что-то здесь неправильно, неужели он действительно нуждается в моем ответе?

Что ж, я отвечаю.

— Я никогда не разыскивала тебя, хотя, поверь, это было бы нетрудно. Мы с Роми не нуждались в тебе, мы не трогали твою… пожарную лестницу.

Мой голос — иронический и спокойный, он не должен дрогнуть… так почему же он дрожит и переливается слезами, почему?!

— Ты не понимаешь! — Дэн повышает голос, и я, не видя его, отчетливо представляю детски-капризные складки на его лбу. — Место на вершине только одно. Ты думаешь, я занял бы его с фамилией Смит? Карьера одиночки — это сказка для маленьких детей. За мной стоит моя семья, семья д'Аржантайль, и я не мог, — теперь голос дрожит у него, мелким, но ощутимым тремором, — я не мог показать себя недостойным этой фамилии. Если бы отец узнал… что у меня есть внебрачный ребенок… а я ничего не делаю для него…

Я медленно оборачиваюсь — круглые собачьи глаза, почти черные и влажные, он вот-вот расплачется, маленький ребенок с дрожащей нижней губой. Я должна его понять… Понять, что иначе быть не могло — только кладбище, серый дождь и чужие черные люди, готовые принять в свою семью мертвую Роми. Что богатый, знаменитый мальчик не мог поступить по-другому — только похоронить ее в фамильном склепе, а меня с красивым монологом изгнать из своей жизни в пустоту, очерченную траурной рамкой. Чтобы папа не рассердился.

И я слышу, как кто-то другой, посторонний, куда более любопытный, чем я, спрашивает:

— А сегодня… ты хотел все-таки убить нас обеих?

И он пожимает плечами. Словно я спросила, который час, а часов у него нет. Словно жизнь продолжается просто и нормально, словно мир вовсе не перевернулся.

— Я не знаю… Я не хочу знать, это мистика какая-то. Как ты ее оживила? И вообще, даже если бы… Я сразу запаниковал, но потом подумал… Это уже не имело бы смысла.

И не хватает дыхания, и уже давно потеряли смысл слова, и с какой-т неудержимой, неуправляемой силой взлетает моя рука, и плоское, невыразительное подобие лица искажается от боли, а звук этих пощечин перекрывает грохот водопада… Одна-другая, третья-четвертая, нет, я не могу находиться так близко к нему!..

Его глаза — и мои, одна сплошная ненависть. Я делаю шаг назад, и мою спину обдает холодное дыхание водопада. Почему я не могу заставить себя оторваться от этих трусливых глаз? — еще шаг…

И перевернутый мир раскалывается, разламывается надвое, последняя опора предательски уходит из-под ног, я взмахиваю руками, словно никогда не умевшая летать птица, я вижу перекошенное небо, все в сверкающих брызгах, я на миг ощущаю жгучую невесомость падения… И вдруг — мертвое кольцо, сомкнувшееся вокруг запястья.

— Не бойся, — я не вижу лица Дэна, один негромкий голос и прерывистое дыхание. — Попытайся… упереться ногами в скалу. Только не паникуй и потихоньку выбирайся… слышишь?

* * *

— Нет, Ник, я никуда не поеду.

Мы с Роми сидели на полу, и, отогнув угол ковра, строили из красных и желтых кубиков сказочный дворец для кукольной принцессы. Большой, нескладный Ник остановился в дверях, боясь неосторожным шагом разрушить наше строение. Роми тоже этого боялась и поэтому не сделала попытки побежать навстречу Нику — моя маленькая практичная девочка — а он совсем расстроился и мялся у дверного косяка, такой неприкаянный, что невольно становилось и смешно, и жалко.

— Проходи около стенки и садись на диван, вот так, — я улыбнулась, глядя, как он осторожно переставляет свои длинные ноги. — Я сейчас приготовлю кофе.

— Подожди, — Ник сел и подхватил на колени все-таки подбежавшую к нему Роми. — Я не понимаю… Я уже позвонил матери, она ждет, и я позаботился, чтобы на телевидении никто не узнал… Вам обязательно нужно ехать! — он покосился на исследующую его свитер Роми и следующую фразу произнес, старательно подбирая нейтральные, не окрашенные опасностью слова. — Я не думаю, что эта история окончилась.

— Она окончилась, Ник.

Вчера я все-таки сумела осознать и по-настоящему поверить в это. Я возвращалась домой в машине Дэна, дорога была медленной и долгой, мы молчали и не смотрели друг на друга, и между нами уже не было ничего. Никаких взаимных претензий и обязательств, никаких эмоций и никаких долгов. Эта история окончилась. Немного неожиданно, достаточно быстро и слишком просто. Как мои романы с лихо закрученным началом и легким разочарованием в конце. Разочарование… Как легко и незаметно удалось ему занять место законного облегчения, которое я непременно должна была испытать, когда поняла, что весь этот кошмар остался позади…

Потому что — фантасмагория. Жутковатый театр, в котором я была чуть-чуть больше зрителем чем героиней. Эти воспоминания никогда не станут жизненными, в лучшем случае они останутся сильным впечатлением от театрального действа. У Роми, я надеюсь, их не останется вовсе. А у Дэна… такого человека больше не существует.

Ник что-то прошептал на ухо Роми, спустил ее с колен, и она убежала в спальню. Не вставая, Ник длинной рукой осторожно прикрыл дверь.

— Пойми, нельзя быть такой беспечной. Этот человек, раз он уже решился на такое… ты отдаешь себе отчет, насколько он опасен?

Ник смотрел на меня серьезно, слишком серьезно, этот взгляд никак не подходил к его вечно смеющимся длинным глазам. Он ничего не знал, да и никогда не узнает. Ему достаточно факта: Дэн для меня больше не опасен. И я уже не опасна для него.

— Ты… действительно в этом уверена?

— Да.

Ник встал и, меряя комнату большими шагами, задел сказочное строение. Несколько кубиков со стуком откатились к стене. Он нагнулся, неловко пытаясь пристроить их на прежнее место, и, потерпев неудачу, выпрямился.

— На всякий случай запомни, — сказал он. — Мой компьютер знает все. О «восьмом луче» и не только. Если вдруг… я бы не хотел, но если так случится, что тебе понадобится… Все об этой телекомпании.

Я кивнула. Может быть, и понадобится. Для нового детективного романа.

Ник помолчал, а потом в уголках его глаз вновь возникла улыбка, но не лукаво-бесшабашная, а какая-то застенчивая, чуть ли не умоляющая.

— И все-таки… моя мать ждет. У нас же очень красивые места, море… поехали!

— О чем ты говоришь? Мне надо искать работу, придумать, куда устроить Роми, связаться с издательством… Надо как-то налаживать жизнь, ты это понимаешь?

— Мама!!!

Дверь спальни широко распахнулась. На пороге стояла маленькая принцесса гордая и прямая, как струночка, фарфорово-белая, мечущая молнии из круглых серо-зеленых глазок под грозно и обиженно сведенными бровями. Роми гневалась — и что поделать, я была вынуждена признать, что она имела на это право.

— Маленькая моя, — я подхватила разгневанную инфанту на руки, — я помню, я тебе обещала… Ник, но только на неделю, не больше!

Content

Яна Дубинянская
Кукла на качелях