Яна Дубинянская

Иной мир

Да-ниэль, Да-ниэль, Да-ниэль… Это ее зовут Даниэль. Лучше бы кого-нибудь другого звали Даниэль, тогда из этого могла бы получиться песня…

Почему так долго нет автобуса? Ведь это… да, правильно, это остановка автобуса, номера четырнадцатого. Его нет уже целую вечность. а со спускающегося ниже деревьев неба моросит неуловимо-мелкий дождь, и их всего двое на этой остановке — она и этот короткий плотный человек со связкой длинных железных палок в руке.

Да-ниэль… Нет, нелепо сочинять песню со своим собственным именем. Лючия будет нетерпеливо сводить и разводить подвижные короткие бровки, а потом непременно скажет — не успеет потухнуть последний аккорд — «У нашей маленькой Дани мания величия.»

Когда же наконец придет автобус? И почему всегда, стоит ей выйти, из дому. тут же начинает сеяться, этот невыносимый дождь? И что она вообще делает на этой остановке? Надо бы вспомнить, что за нелепость — забывать обо всем в девятнадцать лет…

Да! Два господина. Отец сказал: «Если придут два господина, проводи их в зеленый кабинет.» Или в коричневый? Нет, разве можно, чтобы чужие люди заходили в коричневый, ведь там висит фотография мамы, разве можно, чтобы они видели невозможно прекрасное лицо мамы, мамы, которая уже четыре года никого не узнает, кроме старой кормилицы, и только все время умоляет вернуть ей какого-то ребенка…

Но в коричневом кабинете стоят бездонные мягкие кресла, покрытые длинным пушистым ворсом — ручная работа из Кашмира. Да, папа просил провести их именно в коричневый кабинет — он хотел им угодить, он их боится, это преступники, мафия, убийцы!..

И они пришли, и один и в них был огромен — костюм от Кардена не скрывал широчайших горилловых плеч, а у другого, худого, как сухое дерево, и веснушчатого, были блекло-зеленые глаза садиста… И пришлось улыбнуться им, и провести в дом, а потом исчезнуть в зарослях зимнего сада. Вот почему она на остановке.

Этот невидимый, неосязаемый, но выматывающий душу дождь… Человек смотрит на часы… Нет! Он только наклонил голову к часам, а глаза в это время сладят за ней. Хотя… Надо проверить. Три шага вперед, и потом еще два влево… Да. они двигаются, эти маленькие, глубоко посаженные глаза! Где автобус?! А капли дождя тускло поблескивают на его железных палках, неровных, будто перевитых спиралью. У них есть какое-то название, у этих палок…

Надо поехать к Лючии. Сказать, что пришла спеть ей новые песни, ее самолюбию это жутко льстит… Про убийц говорить нельзя. Даже в кино никто никогда не помогает людям, которых преследует мафия. Лючия просто не впустит ее в дом. Да-ниэль… Как привязался этот мотив… Гитара!

Ничего не выйдет, ведь у нее нет с собой гитары, и куда вообще идет этот номер четырнадцатый? А, не все ли равно…

Вот он, наконец-то! Как много там людей… Но этот, маленький и плотный, тоже входит вслед за ней. О Боже, ну конечно же, ведь он тоже ждал того же автобуса, какая ты глупая, Да-ниэль… Арматура! Вот как они называются, эти палки.

В плохую погоду эта автобусы ходят вдвое реже, чем всегда, хотя, казалось бы, куда уж реже. И когда перед тобой, вымокшим до нитки, наконец-то раскрываются двери, ввинтиться в переполненный салон труднее, чем штурмовать Эверест. Особенно, если у тебя связка арматуры под мышкой.

Впрочем, Антуан был от природы флегматичен и не обращал внимания на сыпавшиеся вокруг не очень доброжелательные реплики. Самое обидное, если вся эта поездка окажется напрасной. А это вполне может случиться. Автобуса не было сорок минут, Антуан же рассчитывал, что он придет самое большее через двадцать, и вполне вероятно, что Бернара уже четверть часа нет на условленном месте. А что, ведь Бернар такой занятой человек, не исключено, что у него сегодня вечером самолет на съемки, или встреча с продюсером, или же он приглашен на какой-нибудь званый ужин…

А все-таки приятно иметь своим другом такого блестящего киногероя. Теперь даже смешно вспомнить, что в колледже он был тонким, щуплым, похожим на девочку, и все дразнили его Сара Бернар, в то время, как Антуан носил гордое имя Домкрат. Он тогда был выше и сильнее всех сверстников. и если бы не курение…

Если Бернар до сих пор стоит перед дверьми супермаркета, то это прямо-таки фантастический сюжет. Кинозвезда ждет скромного рабочего мастерской! Хотя, если бы ему не была так нужна эта арматура, он бы и не позвонил. Дружба дружбой, а когда они последний раз виделись просто так, не по делу? А хотелось бы забыть про все это кино и просто посидеть со старым другом Бернаром за стаканчиком…

А вот и эта остановка — супермаркет. Надо потихоньку выбираться из автобуса, а не высматривать машину Бернара. И еще эта арматура… Осторожнее, чтобы никого не зацепить.

Ей-то куда легче, вон как она выпорхнула на тротуар, эта девушка, которая стояла рядом с ним на остановке. Вообще странно, что такая девушка ездит в общественном транспорте — одета с иголочки, сразу видно, что из хорошей семьи. Такая красивая, яркая…

Где же, черт возьми, машина Бернара? Так не хочется ехать назад с этой арматурой…

Он стоял, облокотившись на жемчужно-мерцающий корпус серого «Вольво», а мелкие, как бисер, капли дождя оседали на зеркальной поверхности очков. Бернар снял их, протер стекла, но надевать снова не стал. Что с того, если несколько человек из бесконечной толпы, льющейся в проеме дверей супермаркета, узнают знаменитого киноартиста?

Злости на Антуана не было. Только легкая, почти незаметная досада. Бернар переменил положение ног. Что-то в этом было — вот так стоять неподвижно под дождем, скрестив руки на груди, и скользить взглядом по лицам совсем чужих и незнакомых людей…

Маленькая девушка в красной газовой косынке. Она соскочила со ступеньки подошедшего автобуса — так легко, словно никогда и не слышала о земном притяжении. И устремилась, заскользила над асфальтом в сторону супермаркета. Наверное, идет покупать подарок своему возлюбленному. Она влюблена — только у влюбленных бывает такое странное выражение глаз, чудных светлых глаз с каким-то потаенным, неземным сиянием.

Девушка замелькала, затерялась в толпе, и никогда больше ему ее не увидеть — а жаль…

— Бернар!

— Антуан!

Антуан совсем не изменился — такой же приземистый и чистосердечно-добродушный. И все та же широченная улыбка между круглых щек.

— Вот, Бернар, принес.

— Спасибо. Что бы я без тебя делал? — он открыл багажник и принял из рук друга арматуру — такая тяжелая, с его стороны было недопустимо заставлять Антуана везти ее через весь город. — Садись в машину, поговорим.

— Нет, ну что ты, Бернар, не стоит…

Он съежился и стал как будто меньше ростом. Да, бедный Антуан чувствовал бы себя неловко внутри этого роскошного автомобиля, мягкие сиденья и неуловимо-специфический запах кондиционера не для него… Они занимают слишком разные ниши в сложной мозаике общества, и встречаться лучше на нейтральной территории…

— Ну, не стоять же нам под дождем, Антуан. Давай хотя бы зайдем в супермаркет.

Да-ниэль, Да-ниэль, Да-ниэль-Даниэль-Даниэль… Быстрее, быстрее… Быстрее! Нет, не так быстро. Иначе он поймет, что она заметила его, разгадала его намерения — этот страшный человек с арматурой в руках. Он следит за ней, он сошел на той же остановке, и эта арматура… Он хочет ее убить! Убить!!!

Только не оборачиваться. Можно наблюдать за ним в зеркальных витринах супермаркета. Красная косынка совсем сбилась на затылок, лучше вообще ее снять. Или повязать, как шейный платок — да, так красивее… Он делает крюк, свернул с пути, это он для отвода глаз… Бежать! Туда, в гущу людей, в чрево этого огромного супермаркета, там он ничего не сможет ей сделать.

Боже мой, как светло… Лимонно-желтый, холодный, мертвенный люминисцентный свет. Он пришпиливает к полу и опускает сверху купол стеклянного колпака — вот она! Все, все смотрят на нее! Сейчас вот этот… или этот… Кто-нибудь обязательно спросит: «Что делает здесь эта девушка?»

Что она делает здесь? Зачем она сюда пришла? Придумала! Она пришла покупать платье. Короткое яркое платье на лето. И никто не догадается. Вот кошелек… Как, и это все? Наличные деньги Даниэль Ван Рейбеккен — только не надо хохотать вслух… На самое простенькое платье, наверное, хватит.

Так много разных отделов! Забавное место — этот супермаркет. Телевизоры! Зачем ей телевизоры, боже, как смешно, в жизни не встречала ничего смешнее…

Но где же платья? Где? Искать, искать… Сейчас эти люда заметят, что она не в состоянии ориентироваться здесь, и тогда… Кстати, почему они все попадаются ей навстречу? Трудно идти вперед… Как против течения бурной реки… Они уходят! Куда?!

— Мадемуазель, наш магазин закрывается.

Пустота, пустота, пустота… Да-ниэль, Да-ниэль, Да-ниэль… Ей что-то сказали. Надо вспомнить, надо немедленно вспомнить, что именно… Вот что! Они хотят, чтобы она ушла. Ушла под дождь, в сумерки, во мрак, туда. где ее ждет убийца… Они все заодно! Где же, где же, где же отдел с летними платьями? Как все кружится перед глазами…

Нет!!!

Он стоит в проеме стеклянных дверей, у него уже нет арматуры, но зато он не один… А они о чем-то шепчутся между собой, эти продавщицы, они все в одинаковой форме, как солдаты карательной армии…

— Мадемуазель, если вам угодно, мы задержим закрытие магазина, но будьте добры выписать чек — сто пятьдесят франков за каждую минуту вынужденной…

Как она посмела?!!

Продавщица отняла руку от щеки — красные пятна проступали прямо-таки на глазах. В душе Антуан был всецело на стороне той девушки, чьи каблучки сейчас стучали где-то вверху, на втором зтаже. Эта накрашенная девица напрашивалась как раз на такую оглушительно-звонкую пощечину.

Они о Бернаром аккуратно пристроились у стенки рядом с выходом и проболтали до самого закрытия. В супермаркете уже никого не осталось, они тоже собрались уходить, когда случился этот скандал.

— Ни за что, — стонала накрашенная продавщица. — Ни за что! Эти богачи думают, что если простая девушка…

— А ты уверена, что это она? — спросила другая продавщица.

— А как же! Их все время показывают в светской хронике. Ван Рейбеккен с дочерью! Самая богатая наследница в Европе!

— Но ведь тогда, — продавщица постарше наморщила лоб, — что она здесь делает? И почему не хочет уходить? Знаете, девочки, по-моему, у нее не все дома.

Первая девица покрылась смертельной бледностью, и следы маленьких пальцев Даниэль Ван Рейбеккен еще ярче выступили на ее напудренной щеке.

— Но она опасна! У нас есть оружейный отдел! Надо немедленно вызвать полицию!

Антуан стоял слишком далеко, чтобы как следует разобрать их птичью трескотню. Но это слово он услышал хорошо. Полиция! Уж он-то знал, что это такое. Полиция — это когда тебя хватают и запихивают в машину, и обещают разобраться потом, но никто ни в чем не разбирается, а только ломают человеку жизнь, и счастье, если удается восстановить ее через какое-то время. Когда-то Антуан прошел через все это, и ни за что не желал подобного этой незнакомой сказочно-красивой девушке…

— Не надо… полицию, — выговорил он, непроизвольно трогая за рукав Бернара.

Бернар кивнул головой и шагнул вперед. И тут же, как по команде, повернулись головы в наколках, и продавщицы хором выдали сдавленный стон. Узнали! Антуан усмехнулся и отступил в тень. У Бернара получится лучше. У него всегда все лучше получалось.

— Девушки, вы разрешите мне подняться наверх?

Наверх, наверх… Как болят ноги и свистит дыхание — это потому что она не занималась спортом. На втором этаже они ее не найдут. Кому придет в голову искать на втором этаже? И здесь никого нет… Никого!

Краски… Музыкальные инструменты… Летние платья! Какая же ты глупая, Дани, зачем они тебе теперь? Меха… Огромные, как пещеры, косматые шубы — вот где можно спрятаться!

Как душно! Мягкая пещера засасывает, обнимает мохнатыми щупальцами, беззвучно урча от удовольствия… Меховая лапа придавливает лицо, и уже совсем нечем дышать…

Вырвалась! Бежать, бежать подальше от этих шуб-ловушек… Мебель, хрусталь, косметика, карнавальные костюмы… Шаги? Нет, этого не может быть, ведь никому не догадаться, что она… Шаги!!! Что делать?! Зачем она убежала из мехового отдела?..

Вот он поднимается по лестнице — высокий, широкоплечий, элегантный. Где-то она его видела — да, он стоял внизу рядом с тем убийцей, нет, еще где-то раньше… Она даже знала когда-то его имя… Имя… Да-ниэль… Куда деваться от этой навязчивой ненаписанной песни?

Уже не скрыться… Он идет прямо на нее, фатальный, неотвратимей, как горная лавина, Мучительно знакомое лицо, обрамленное длинными, до плеч волосами и перерезанное линией аристократических усов. Лицо… Карнавальные костюмы!..

В этой черной полумаске со спадающей ниже искрометной вуалью, он ее не узнает. А если надеть еще эту широкополую шляпу с топорщащейся по краю оборкой…

— Здравствуйте, мадемуазель.

Улыбнуться. Непременно улыбнуться, иначе он убьет ее сразу. Она не даст! Она будет бороться за свою жизнь во что бы то ни стало!

— Добрый вечер, мсье. Вы, вероятно, удивлены, встретив меня здесь. Я сама удивляюсь странной необычности сегодняшнего вечера. Меньше всего я ожидала встретить здесь вас…

Вспомнила! Кабальеро Хуан — вот его имя.

— …кабальеро Хуан.

И вот так же и дальше. Говорить, говорить, говорить! Заставить его поверить в свою ошибку. Как сверкают продолговатые светлые глаза… Глаза наемного убийцы, не знающие жалости.

— Вы не предложите мне руку? Знаете, я с детских лет не могу долго находиться на одном месте. Начинает казаться, что мимо проходит что-то неповторимо-важное…

Какая ледяная рука! Только бы не отдернуть свою, только бы не закричать от ужаса близости этого человека… Это должно получиться, то, что она задумала, непременно должно, только бы выдержать, не сорваться, не покатиться вниз по чудовищной осыпи…

Неужели это она хохочет — дико, неудержимо, как морская птица? От хохота сотрясаются стены, лопаются стекла, прорываются ливнем небеса… Прекратить! Немедленно прекратить это!

Вот. Они пришли.

— Вы любите музыку, кабальеро Хуан? Мне кажется, все должны ее любить… — ее руки тянутся за полированной гитарой, а он рванулся между ней и стеллажами, и сейчас… Нет, он только снял гитару с высокой полки и протянул ей. — Ведь нет ничего прекраснее музыки… Да-ниэль…

Негнущиеся пальцы поддерживают мелодию дрожащим аккордом. Нет, только не это! Другую, про отважного кабальеро и девушку в башне. Кабальеро… Кабальеро Хуан… Изысканно-утонченный овал лица и длинные глаза, вспыхивающие изнутри бриллиантовыми огнями Бесконечно прекрасные глаза заклятого, непримиримого врага. Врага, которого надо убить.

Бернар взбежал вверх по длинной и широкой лестнице. Эта девушка должна быть где-то здесь. Он еще сам не знал, зачем решил поговорить с ней, он действовал, повинуясь какому-то смутному, неосознанному чувству. С каждым шагом это чувство крепло, но не могло принять конкретной формы. Медленно двигаясь вперед, он повернул голову чуть влево — и вдруг увидел ее.

Тонкая, как луч света, девушка стояла, вся подавшись вперед, и узкие туфельки на высоких каблуках создавали иллюзию, будто она висит в воздухе в нескольких миллиметрах от пола. Романтически-изогнутые поля черной шляпы бросали тень на ее лицо, и Бернар не сразу заметил, что эта девушка в маске. В маске! Так странно было видеть это не в безумной пестроте карнавала, а здесь, в таинственной тишине, залитой холодноватым светом.

Они стояли друг против друга, и Бернар вдруг понял, что может простоять так вою жизнь. Он смущенно улыбнулся и, словно в первый раз в жизни размыкая губы, произнес:

— Здравствуйте, мадемуазель.

За черной искристой вуалью он уловил ответную улыбку. Ее необыкновенные распахнутые глаза чудно светились в прорезях маски, и Бернар вспомнил, что уже видел сегодня эту девушку. Нет, там, на первом этаже, он не рассмотрел ее, но он видел ее раньше, на мокром от дождя асфальте, и теперь он узнал то же странноватое влюбленное выражение глаз и ту же красную газовую косынку.

— Добрый вечер, мсье, — ответила она, и звонкий певучий голос отразился от стен и потолка. Вы, вероятно, удивлены, встретив меня здесь. Я сама, удивляюсь странной необычности сегодняшнего вечера. Меньше всего я ожидала встретить здесь вас, кабальеро Хуан.

Она узнала его по одной из ролей. Она узнала его, а сама осталась незнакомкой, прекрасной незнакомкой в непроницаемей маске.

— Да, очень странный вечер, — согласился он.

Девушка шагнула вперед — не шаг, а маленький полет вопреки силе тяжести.

— Вы не предложите мне руку?

ВЫ не предложите мне руку… В жизни женщины так не говорят уже много десятилетий… Он слышал эту фразу от партнерши в кино, но как фальшиво звучала она в их устах — и как она волшебна, произнесенная этим чистым голосом.

Он медленно поднял руку, и ее рука легла сверху — доверчиво-маленькая горячая рука…

— Знаете, я с детских лет не могу долго находиться на одном месте, — заговорила она размеренно, в такт их шагам. — Начинает казаться, что мимо проходит что-то неповторимо-важное…

Она повела главами и вдруг рассмеялась — такой смех в романах называют серебряными колокольчиками. Только ее смех — не серебряные, а золотые колокольчики, и вся она золотая, напоенная солнцем…

У отдела музыкальных инструментов она остановилась и отняла свою руку.

— Вы любите музыку, кабальеро Хуан?

Он улыбнулся этому сказочно-ненастоящему имени и кивнул. Она продолжала:

— Мне кажется, все должны ее любить… Ведь нет ничего прекраснее музыки.

Она царственным жестом тонкой руки показала на гитару, и Бернар стремительно метнулся к стеллажу и преподнес ей инструмент на вытянутых руках, как верный паж — своей королеве.

Ее пальцы пробежали по струнам, а нежный голос пропел чудесную мелодию: «Да-ниэль» — и оборвался.

— Даниэль? — переспросил он. — Это ваше имя — Даниэль?

Но она молчала, глядя мимо него своими чудесными, чуть рассеянными глазами, которые одни заменяли все лицо, скрытое маской, и только гитара тихонько звучала под ее пальцами. А потом она запела — что-то удивительное, волшебное, похожее на старинную балладу, но неизмеримо более трепетное, и Бернар понял, что она сама сложила эту песню…

То, что случилось потом, Бернар не хотел вспоминать. Был надрывный звук сирены, люди в белях халатах и высокий мужчина с надменными холодно-серыми глазами: «Я знал, что рано или поздно это случится. Ее мать уже четыре года находится в психиатрической лечебнице. Моя бедная маленькая Дани…»

Антуан и Бернар сидели за столиком в полутемном кафе. Как водится, после второго стаканчика Антуана потянуло на философию, и на сей раз это была философия счастья.

— Вот я часто думаю: ты в своем кино и я в мастерской. Казалось бы, и говорить не о чем. А я вот думаю: кто из нас счастливее?

Бернар был задумчив, все ниже опускал голову, и казалось, он уже никогда ее не поднимет. Но он поднял ее, встряхнув длинными волосами, и снова опустил одни лишь веки.

— Ты знаешь, Антуан… Я думаю, счастливее всех на свете та девушка… помнишь, в супермаркете? Да-да! Ведь она живет в своем, в ином мире, и этот мир прекрасен…

Content

Яна Дубинянская
Иной мир