Грозный призрак

Книга первая трилогии

«В царстве тьмы»

Оккультный роман

Глава I

— Садись, Нита, и подожди немножко. Через пять минут я закончу письмо и буду в твоем распоряжении, — сказал Михаил Михайлович Суровцев, указывая жене кресло около стола и снова принимаясь за писание.

Анна Петровна села, взяла со стола газету и стала рассеянно пробегать ее глазами.

Это была красивая женщина лет тридцати восьми, с темными большими бархатистыми глазами и густыми волосами. Тонкое изящество костюма и роскошь обстановки кабинета свидетельствовали о богатстве семьи. Михаил Михайлович раньше был помещиком, но затем, продав имения, он пустился в различные предприятия и теперь занимал видное положение в финансовом мире.

Запечатав письмо и надписав адрес, он закурил сигару, откинулся в кресло и сказал, улыбаясь:

— Теперь говори, Нита, на полчаса я вполне принадлежу тебе.

— Слава Богу! Обыкновенно потеряешь терпение, карауля минуту, чтобы говорить с тобою о делах семьи, — ответила Анна Петровна с не совсем довольным видом. — Я хочу посоветоваться насчет Мэри. Как тебе известно, ввиду моей поездки с кузиной Ольгой в Виши, мы решили отправить Мэри и Наташу с м-ль Эмили и няней к твоей сестре, в деревню. Но ведь поместье маленькое, в захолустье, соседи ничего не представляют собой, да и живут довольно далеко, значит — ясно, что Мэри будет там не особенно весело. Совершенно неожиданно я получила сегодня утром во многих отношениях приятное приглашение для нее, но не хочу ничего решать без твоего совета. Была у меня баронесса Козен, мы говорили с нею о планах относительно лета, и Анастасия Андреевна сказала, что уезжает в свой замок поблизости Ревеля. Узнав же, что мы отправляем Мэри в деревню, она просит отпустить к ней девочку на два месяца, уверяя, что та не соскучится, потому что у них множество соседей. Что ты думаешь об этом, Миша? Как я уже говорила, дело это имеет свою выгоду. Баронесса много принимает, а кроме того поблизости от нее будут жить двое молодых людей, которые, по-видимому, интересуются Мэри. Моряк Поль Норденскиольд гостит у бабушки, близкой соседки Козен. Это красивый юноша, со средствами и на хорошей дороге. Затем и Эрик Раутенфельд проводит лето в своем имении около Ревеля. Это тоже хорошая партия: он дипломат, богат и с хорошими связями. Мэри восемнадцать лет и пора пристроить девочку, а у баронессы оба эти претендента встретят ее. Может быть, что-нибудь и выйдет?

Суровцев задумчиво покачал головой.

— Ты права, Нита! Соображения твои очень заманчивы, и я не имел бы решительно ничего против них, если бы не Вадим Викторович… Двусмысленная или, вернее, не двусмысленная роль его в доме баронессы коробит меня, и я не знаю, право, удобно ли сближать Мэри с таким семейством.

Анна Петровна на минуту задумалась.

— Конечно, с одной стороны, ты совершенно прав, Миша. Роль Вадима Викторовича относительно баронессы — «секрет полишинеля», но наружно приличия вполне соблюдены, а я считаю Мэри слишком чистой натурой, чтобы подозревать истину. Вспомни только, что Вадим Викторович — друг барона, притом, он врач, а благодаря этому вдвойне охраняет вверенную ему семью. Доктор временно состоит опекуном детей, и этим вполне объясняются его слишком частые и продолжительные посещения.

— Все это прекрасно с внешней стороны, но, между нами говоря, глупо было со стороны барона отправиться путешествовать по Индии. Уже более двух лет он отсутствует, обрекая жену на вдовство, а баронесса еще во цвете лет: ей с небольшим тридцать пять и близость такого красивого и умного человека, как доктор Заторский, представляет большую опасность.

— Полно! После пятнадцатилетнего супружества, имея дочь тринадцати лет и сына одиннадцати лет, можно вполне успокоиться и, не ставя мужу рогов, позволить ему осуществить мечту всей его жизни: посетить Индию, эту страну чудес, — насмешливо возразила Анна Петровна. — Впрочем, барон предлагал жене сопутствовать ему, но та отказалась, предпочитая, вероятно, общество Вадима Викторовича. О, прелестный доктор очень мил, так добросовестно исполняя возложенную на него другом обязанность! Ха! Ха! Ха!

— Помимо этого для меня загадка: каким образом Заторский, во всяком случае умный и замечательно умный человек, мог заинтересоваться таким ничтожеством, как баронесса. Он мог найти что-нибудь получше.

— Несомненно, но мы отдалились от предмета: как ты решишь насчет Мэри? Я обещала баронессе дать ответ сегодня вечером, посоветовавшись с тобой. Можно ли, не обижая твоей сестры, изменить наши намерения?

Суровцев подумал с минуту.

— Отпусти Мэри. Надеюсь, что в присутствии молодой девушки у Анастасии Андреевны хватит ума не выставлять напоказ свои отношения к доктору. Ты права, говоря, что надо пользоваться случаем пристроить девочку, а у Вали она действительно скучала бы смертельно. Однако мне пора, меня ждут в совете бельгийского общества, я едва успею доехать.

Спешно поцеловав жену и взяв портфель, он вышел. Анна Петровна тоже ушла из кабинета и по коридору направилась в помещение дочери, состоявшее из двух комнат: розового будуара, наполненного редкими цветами и драгоценными безделушками, и спальни. Тут стены были обтянуты белым, мебель крыта белым шелком, а постель и туалет отделаны кружевами. Перед большим зеркалом стояла сама хозяйка и оглядывала себя, пока горничная заканчивала ее туалет.

Мэри Суровцева отличалась редкой красотой. Это была стройная, грациозная, как мотылек, девушка с цветом лица матовой белизны, которую еще ярче оттеняли сине-черные волосы. Она унаследовала от матери бархатистые глаза, но у нее они были еще больше и с иным выражением. Взгляд Анны Петровны был ясный, веселый и спокойный, а в темных глазах Мэри светились гордость, энергия и пылкая душа, в глубине которой должны были таиться страсти, если жизненным испытаниям суждено будет пробудить их. Пока, впрочем, это был наивный ребенок, поглощенный в эту минуту единственно своим нарядом и с удовольствием любовавшийся своим пленительным образом. На мгновение мать с любовью и гордостью взглянула на нее, а потом спросила:

— Еще не уехала, дитя мое? А ты разве не опоздаешь на шоколад к своей подруге?

— Нет, мама, у меня еще минут двадцать времени, да и м-ль Эмили еще не готова. Петя придет сказать, когда автомобиль будет подан. Но ты хочешь что-нибудь передать мне? Я вижу по твоим глазам, мамочка. В таком случае садись на диван, а я тебя слушаю.

Она придвинула табурет и села, бережно расправляя складки платья так, чтобы видеть себя в зеркале. Мэри сознавала свою красоту и была непрочь всегда полюбоваться собою. Слабая и слишком снисходительная мать с улыбкой следила за ее уловками.

— Я хочу сообщить свежую новость, которая, надеюсь, доставит тебе удовольствие. Баронесса Козен предлагает тебе провести два месяца в ее замке около Ревеля, а так как у милой тети Вали порядочно скучно, то папа разрешил мне за тебя принять это приглашение.

Глаза у молодой девушки радостно вспыхнули.

— О! Как вы добры оба, папа и ты! Благодарю, благодарю! Я очень люблю тетю Валю, но, конечно, мне будет гораздо веселее у доброй, очаровательной баронессы.

— Несомненно, замок ее, как говорят, один из самых любопытных, даже как исторический памятник, и, кроме того, она много принимает. Ты даже встретишь там знакомых: Эрика Раутенфельда и молодого Норденскиольда, родственника барона. Оба они ухаживают за тобою, и это совсем не испортит дела: мне казалось даже, что Павел Федорович тебе нравится.

Заметив, что Мэри покраснела, она радушно прибавила:

— Ты знаешь, дорогая, что мы с папой представляем тебе полную свободу выбора, а оба жениха люди вполне порядочные и представляют прекрасную партию. Но повторяю — ты сама должна решить свою судьбу.

— Милая мамочка, Эрик Оскарович не нравится мне: он напыщенный, сухой и холодный, а взгляд у него пронизывающий. Нет, нет, он не герой моего романа, я предпочитаю скорее Норденскиольда. Хотя мне кажется, что к тому, за кого выходить, должна питать иное чувство. Как знать, дорогая мама? Может быть человек, которому суждено покорить мое сердце, не выступал на моем жизненном пути, — заключила она, смеясь. Шумное появление мальчика лет тринадцати-четырнадцати, в форме кадета, прервало разговор. Это был брат Мэри, ехавший с ней на рождение их общей подруги детства. Петя объявил, что автомобиль у подъезда, а м-ль Эмили готова и ожидает их в прихожей.

— До свидания, дорогие мои. Веселитесь хорошенько, — сказала Анна Петровна, когда молодежь поспешно уходила, унося подарки: футляр с кольцом и коробку конфет.

В большом собственном доме на Сергиевской баронесса Козен занимала целый этаж, и вечером того же дня хозяйка сидела в будуаре, небрежно проглядывая французский роман.

Комната была большая и обтянута изумрудно-зеленым шелком с атласной того же цвета мебелью. В углублении, образовывавшем фонарь и выходившем на улицу, стояли на возвышении два кресла и стол, а на нем красовались в хрустальной вазе фиалки и нарциссы, наполняя комнату чудным ароматом. Стены украшали дорогие картины, а редкие растения в больших японских вазах оживляли роскошную комнату, ярко освещенную электрическими лампами.

Хозяйка этого прелестного уголка была женщиной средних лет, высокая и худая, но ширококостная, что придавало ее фигуре нечто увесистое и массивное. Лицо у нее было приветливое, свежее и очень белое, а большие темные глаза можно было счесть даже красивыми, не страдай они отсутствием выразительности, как и все лицо, в котором не проглядывало ни ума, ни доброты, а оживлялось оно только в минуты гнева. Тем не менее, в общем, это была хорошенькая женщина, а пышные, ярко рыжие волосы, составлявшие редкий контраст с темными глазами, придавали ей что-то своеобразное, пикантное. Она была нарядно одета и на руках, державших книгу, сверкали бриллианты, но короткие, толстые пальцы были грубы, как и большая, выглядывавшая из-под платья, плоская нога, которая, несмотря на шелковый чулок и изящную туфлю из золотистой кожи, лишена была и тени чего-либо породистого.

Впрочем, Анастасия Андреевна была действительно довольно темного происхождения. Отец ее, мелкий чиновник какого-то министерства, обремененный многочисленной семьей и с очень ограниченными средствами, прозябал чуть ли не в нищете. Таким образом, из детей старшая, Настя, выросла почти в бедности, приучена была к строжайшей бережливости и поставлена в необходимость помогать матери как в хозяйстве, так и в уходе за остальными детьми. По достижении восемнадцати лет она научилась писать на машинке и уже своим трудом содержала себя. Лет в двадцать, благодаря счастливой случайности, она нашла работу у барона Козена, археолога-любителя, очень богатого человека, бывшего тогда лет тридцати шести. Как случилось, что Насте удалось возбудить страсть в бароне, перестукивая на машинке его ученые писания, осталось тайной. Но, в результате, Козен женился на ней, а она, даже через пятнадцать лет замужества, еще не утратила влияния на него. Поистине было изумительно, как мог умный, даже ученый человек увлечься ограниченной, пошлой женщиной. Хотя немало примеров, что для возбуждения чувственности мужчины особенного ума от женщины вовсе не требуется…

Добившись, наконец, независимости и богатства, которого жаждала, Настя быстро преобразилась: забыв нищету детства и юности, забыв время, когда не на что было купить шляпу и приходилось закладывать в ломбарде тряпье, она стала швырять деньгами и накупала без разбора все, что попадалось на глаза. Особенно не жалела она ничего на туалеты, а так как в своем узком умишке она воображала, что все дорогое должно быть непременно хорошо, то и наряды ее, несмотря на их изумительные цены, зачастую оставляли желать многого со стороны вкуса и изящества. В одном, впрочем, осталась у нее скаредность прошлой бедности: в мелочной придирке в расходах по хозяйству, которую она из тщеславия старалась скрыть перед знакомыми, желая блистать, особенно перед людьми, менее обласканными судьбой.

Когда первый угар страсти миновал, барон вернулся к своим научным занятиям, а пресытившаяся и свыкшаяся уже с богатством Анастасия Андреевна начала скучать, находя своего «ученого мужа» довольно скучным. Наружно, однако, она высказывала серьезную любовь и неустанно рассказывала направо и налево, что муж без ума от нее, а единственной соперницей является страсть барона к археологии и путешествиям.

Анастасия Андреевна не обладала никакими талантами: она не пела, не рисовала и не знала никаких художественных работ, которыми занимаются женщины света. Бесчисленные часы досуга она посвящала лишь заботам о тряпках и чтению бульварных романов, разжигавших ее воображение. Она стала мечтать о пикантных приключениях и пожелала завести возлюбленного — обычное утешение праздной женщины без нравственных устоев. Однако пока еще ее удерживал некоторый страх, и она не рисковала осуществить свою прихоть. Первый случай к исполнению ее затеи представился ей благодаря одному путешествию.

Спустя около года после рождения второго ребенка барон отправился в Египет и взял с собой жену. Вначале для Анастасии Андреевны это была настоящая пытка: невежественная и ограниченная, она нисколько не интересовалась чудесными памятниками и древними сокровищами земли фараонов и думала, что умрет от скуки. На выручку ей явилось ухаживание немецкого туриста: она затеяла с ним флирт, интересный уже по самой представлявшейся им опасности и удавшийся как нельзя лучше. Барон был уверен в добродетели жены и занят мумиями, а потому не видел, что проделывали живые, и ничего не подозревал. Баронессе же пришлись по вкусу тайные авантюры и она не преминула завязать новые интрижки. Одна из них, впрочем, чуть не закончилась бедой и заставила ее быть впредь осторожнее. Для сына, которому тогда было шесть лет, она пригласила учителя-англичанина, а для девочки — молоденькую бонну-француженку. Англичанин был молод и красив, а у Анастасии Андреевны вдруг явилось непреодолимое желание учиться английскому языку. Уроки шли превосходно, пока бонна-француженка не положила им конец. Она пользовалась уже расположением англичанина и раньше, нежели тот понял, что нравится хозяйке дома, сделала баронессе такую сцену ревности, что той пришлось отказать обоим. К счастью для нее, когда разразился скандал, барон уехал на несколько дней. Анастасии Андреевне пришлось быть осторожнее и она придумала менее опасную игру. Она была не умна, но хитра, особенно когда дело шло об ее интересах. У нее были поклонники, настойчиво ухаживавшие за нею и безумно влюбленные в нее: она же только потешалась над ними. Более прежнего выставляла она напоказ любовь к мужу с детьми, и тем заставляла молчать злоязычников. Барон же был так наивен, что не вдумывался в похождения жены и ему не приходило в голову поближе присмотреться к обожателям, сопровождавшим баронессу на гулянья и в театр. Так проходила жизнь, и у прекрасной Анастасии Андреевны всегда находились сострадательные люди, готовые утешить очаровательную молодую женщину, «одинокую и заброшенную мужем», который был всегда поглощен своими учеными работами.

Года за три перед тем произошел некий эпизод, положивший конец всем мимолетным флиртам и воспламенивший сердце баронессы сильной и упорной страстью.

Барон опасно заболел и к нему пригласили молодого врача, уже пользовавшегося некоторой известностью. Он имел репутацию строгого и добросовестного человека, врага женщин и всяких удовольствий, всецело преданного науке и больным. С первого взгляда на доктора баронесса была точно поражена: ей показалось, что она еще никогда не видела такого красивого и интересного человека, а его холодная сдержанность и скользнувший по ней равнодушный взгляд еще больше взвинтили ее.

«Он должен быть моим. Никто не нравился мне так, как он», — в душе решила она.

С этого дня началась упорная и умелая атака, постепенно приближавшая ее к намеченной цели. В полумраке комнаты больного разыгрывались сцены утонченного кокетства: в пеньюарах, превосходивших ценою бальные туалеты, с наитрогательнейшим самоотвержением проводила баронесса ночи у постели больного мужа, едва уделяя время необходимому отдыху. Когда болезнь, казалось, усиливалась, она упрашивала доктора оставаться иногда даже на ночь, и доктор уступал, когда прекрасные темные глаза, полные слез, устремлялись на него с мольбой, а эти совместные бдения и ужины с глазу на глаз их сближали и устанавливали связь, которая должна была подчинить молодого доктора.

Барон был спасен, и это почти чудесное исцеление сразу создало доктору известность. Никого не удивляло, хотя больной и поправлялся уже, что врач был ежедневным гостем, и свидания с глазу на глаз в будуаре за чайным столиком продолжались по-прежнему. Поддавшийся баронессе доктор Заторский уже засматривался на нее, а та была пуще прежнего соблазнительна в откровенно домашних платьях и почти не скрывала кипевших в ней чувств. Наконец, разыгралась решительная сцена.

Однажды вечером вставший уже с постели барон приводил в порядок, с помощью секретаря, накопившуюся за время болезни корреспонденцию, а доктор, не бывший целую неделю, появился в будуаре. Баронесса уже несколько дней терзаемая сомнением и ревностью, вскочила с места и бросилась ему навстречу: пылавшие щеки, дрожавшие губы, выражение глаз, все явно выдало ее чувства.

— Почему вы не были целую неделю? — пробормотала она, сдавленным от волнения голосом.

Вадим Викторович провел рукой по лицу и ответил вполголоса:

— К чему лгать? Я хочу сказать вам, что буду являться как можно реже, потому что… мне предписывает долг честного человека.

Анастасия Андреевна глухо вскрикнула от радости и схватила руку доктора.

— Да говорите же… Скажите, правда ли то, что, казалось, я прочитала в ваших глазах? Неужели мне выпало высшее блаженство быть любимой вами?

— Да, — прошептал Заторский, задыхаясь.

В ту же минуту две руки обвились вокруг его шеи и к губам прильнули пылавшие уста. Ослепленный на мгновение страстью, он прижал к груди эту трепетавшую от любви женщину, но затем он порывисто оттолкнул ее от себя и спросил нерешительно:

— Вы любите меня? Ведь вы же любите вашего мужа!..

— Я любила его… пока не увидела вас, и продолжаю питать к барону смешанное чувство уважения, дружбы и благодарности, потому что он вырвал меня из нужды. Но сердце мое встрепенулось только, когда я увидела вас и поняла, что такое любовь: это божественное чувство, заставляющее все забывать.

Какой мужчина, если он не особенно даже ослеплен собственными достоинствами, не будет польщен, выслушав подобное признание? Это не просто «успех» — ПЕРВОМУ возбудить истинную страсть в душе женщины, бесспорно молодой и красивой, но уже бывшей двенадцать лет замужем, которая не нашла своего идеала до встречи с ним, несмотря на жизненный опыт. Это не то, что легкая победа над наивным сердцем молодой девушки, еще открытым и готовым воспринять всякие впечатления. Заторский был побежден. Труженик, ученый, до той поры он испытывал лишь легкие любовные похождения, а эта страсть к чужой женщине ослепила его, заставила забыть свои принципы и совесть.

Под влиянием чувственной и развратной женщины он на время сделался таким же циником, как и его современники. Однако лежавшая в его основе честность внушила ему мысль заставить любовницу развестись с мужем и жениться на ней. Но Анастасия Андреевна была слишком осторожна и практична, чтобы променять свою роскошную жизнь «большой барыни» на гораздо более скромное существование. Поэтому она отвергла предложение возлюбленного под тем будто бы предлогом, что чувства признательности и преданности не допустят ее нарушить спокойствие мужа таким громким разрывом, и дело на том остановилось. Доктор остался только «другом дома».

Барон, бесконечно признательный спасшему ему жизнь человеку, искренне привязался к нему и всюду восхвалял его, доставив ему богатых и многочисленных клиент в, а на молодого врача смотрел как на члена семьи. В свою очередь Вадим Викторович широко воспользовался столь выгодным положением: он стал другом и поверенным обоих детей, засыпал их подарками и конфетами и, постоянно заменяя занятого своими работами барона, всюду сопровождал Анастасию Андреевну. В конце-концов, он забросил почти всех своих знакомых, отдавая свое время лишь больным и семье барона. Такое положение тянулось уже год, как вдруг случилось неожиданное событие.

Барон отправился в Лондон для участия в археологическом конгрессе. Там, исследуя незадолго перед тем доставленный транспорт древностей, Козен познакомился с молодым индусом и его приятелем, русским князем Алексеем Елецким, родных которого барон хорошо знал.

Оба они намеревались вернуться в Индию для изучения оккультизма и производства раскопок, и предложили барону сопутствовать им. Предложение было, однако, слишком заманчиво, чтобы страстный археолог мог устоять, и он согласился, но по возвращении домой ему лишь с трудом удалось победить противодействие жены.

Хотя в душе Анастасия Андреевна была рада его отъезду, но притворялась огорченной и обиженной разлукой. Роль свою она так прекрасно провела, что барон уехал убежденный в серьезной любви жены и поклялся, ради ее спокойствия, давать знать о себе как можно чаще. Так как путешествие предполагалось продолжительным и представляло множество опасностей, то барон перед отъездом сделал завещание. Жене он оставлял солидный капитал, а Вадима Викторовича назначил временным опекуном детей, прося того охранять его семью в качестве врача и друга.

Влюбленные чувствовали себя превосходно: муж сам простер покровительственную руку на их тайную связь и освятил, до некоторой степени, частые посещения доктора.

Вначале все шло хорошо и приличия сохранялись, но баронесса, будучи неуравновешенной, ревнивой и страстной натурой, несмотря на личину лицемерия, позволила себе выходки, которые скомпрометировали ее. Весьма скоро не одна только прислуга, но и знакомые стали недвусмысленно переглядываться и усмехаться по этому поводу, а в обществе доктора называли человеком потерянным и считали, что ему никогда не удастся вырваться из цепких ручек своей зрелой возлюбленной.

Таково было положение дел в начале рассказа, и мысли, обуревавшие баронессу, пока она нетерпеливо перелистывала книгу, были, по-видимому, не из приятных.

Несмотря на то, что связь с доктором тянулась уже более трех лет, страсть ее не остывала. Между тем, она замечала, что он изменился и, очевидно, пресытился ею. Ее мучила злоба. Наружно все оставалось по-прежнему. Вадим Викторович посещал исключительно ее дом, терпеливо подчинялся ее тиранической, почти грубой власти, а она, тем не менее, чувствовала, что он ускользал от нее. Вдруг она вздрогнула, услышав в соседней комнате твердые и легкие шаги, и через минуту на пороге будуара появилась высокая фигура мужчины.

Несколько бледное лицо его с правильными чертами было строго и спокойно, густые черные волосы были коротко острижены, а в больших, стального цвета серых глазах под густыми ресницами светились ум и сила.

Баронесса бросила книгу, кинулась навстречу вошедшему и хотела обнять его, но тот резким досадливым движением отбросил протянутые руки и подвел ее к стулу.

— Боже мой, как вы неосторожны! Сколько раз я просил вас беречь излияние нежностей для закрытых дверей, когда мы бываем одни. Какой бы был скандал, войди кто-нибудь из детей или слуг! — заметил он вполголоса.

Баронесса густо покраснела, и губы ее дрожали от злости, когда она отвечала:

— Прежде ты не был так осторожен. Дети могут войти только когда я их позову, что касается слуг, так не достает только того, чтобы я стеснялась их.

— Да я-то стесняюсь! О нас и так слишком много говорят в обществе, и мне уже начинают действовать на нервы двусмысленные взгляды и насмешки! — возразил Вадим Викторович, — опускаясь в кресло и закуривая. Его лицо чуть вспыхнуло от неудовольствия. — Ах, право, я желал бы, чтобы барон вернулся… А теперь, прошу вас или позвать детей, или пойдемте к ним. Лиза очень бледна, — прибавил он, нарушая тягостное молчание.

— Да у нее ничего нет, незначительная простуда, вот и все, — сердито заметила баронесса, стремительно поднимаясь и направляясь в детскую.

Краснощекий мальчуган-крепыш, и худенькая, хрупкая, бледная девочка бросились к доктору и стали ласкаться к нему.

— Наконец ты приехал, дядя Вадим. Целую неделю тебя не было видно, и когда я спрашивал по телефону, твой Яков всегда отвечал, что тебя нет дома.

— Это правда. У меня было несколько серьезных больных, и вообще, я был занят, — ответил Вадим Викторович, усаживаясь на диван между мальчиком и девочкой.

Дети, очевидно, любили его: они без умолку болтали, усердно угощая доктора миндалем в сахаре и фруктами, а поездка в Ревель была главной темой разговора.

— Когда ты приедешь к нам, дядя Вадим? — спросила девочка.

— Я буду приезжать каждую пятницу вечером и оставаться до утра понедельника, а в июле приеду недель на шесть. Я очень утомлен и хочу отдохнуть.

Говоря, Вадим Викторович исподлобья наблюдал за баронессой. Мрачно насупившись, она кусала губы и не вмешивалась в разговор: злость за полученный отпор еще не улеглась в ней.

— А вы, баронесса, одобряете наши планы и согласны оказать мне столь продолжительное гостеприимство? — спросил Вадим Викторович, наклоняясь и целуя лежавшую на столе руку Анастасии Андреевны.

Баронесса слегка просветлела.

— Конечно, конечно, мы будем рады вам. Только, милый доктор, захватите с собой лучшее расположение духа. Нервы ваши растрепались и, случается, я не узнаю вас.

— Вы правы, я стал нервен и несносен. В деревенской тишине и на свежем воздухе я поправлюсь.

— Это будет вам очень легко: сад — огромный, море — в двух шагах и есть лодки для катания. Кроме того, будут гости: хорошенькая Мэри Суровцева и тетка мужа, Елена Орестовна — очень остроумная женщина. Надеюсь, такое общество будет вам приятно.

— Для партии в карты — несомненно, — засмеялся доктор.

Слуга с докладом о приезде каких-то дам прервал разговор.

Глава II

Был вечер в начале июня, за несколько дней до отъезда баронессы в имение около Ревеля, где она рассчитывала пробыть до окончания сентября.

Анастасия Андреевна сидела в будуаре в обществе доктора Заторского, они только что окончили чай, который пили вдвоем, так как дети с гувернанткой были в Павловске у знакомых и возвращались в одиннадцать часов. Под предлогом проверки денежных счетов баронесса увела возлюбленного к себе, а так как теперь двери были заперты, то она без церемонии уселась к нему на колени, обвила ему шею руками и запечатлела на его губах горячий поцелуй. Вадим Викторович ответил ей тем же, но теперь поцелуй его не был вовсе похож на прежние, огненные, и баронесса почувствовала это. Злой огонек вспыхнул на миг в ее глазах, хотя наружно лицо оставалось веселым. Нагнувшись к доктору, она шаловливо заглянула в его задумчивые и озабоченные глаза.

— Послушай, вечный ворчун, я должна сказать тебе нечто, давно озабочивающее меня, и пора, наконец, осуществить это: ты должен жениться!

Вадим Викторович привскочил от удивления.

— Какая глупая шутка, — с негодованием произнес он. — И на ком могу я жениться? Меня считают связанным…

— Тем более оснований заткнуть рот злоязычникам. Как только барон вернется, ты должен жениться, чтобы положить конец всем пересудам.

— И ты согласилась бы уступить меня другой? — спросил Вадим Викторович, недоверчиво, с оттенком насмешки.

— Да, если это надо для счастья твоего и барона, который имеет, по крайней мере, право на то, чтобы я щадила его честное имя. — Она как-то вдруг осунулась, закрыла лицо руками и прошептала, слезливо:

— Бедный мой Макс! Он вполне уверен, что я люблю его одного, а он всегда был так добр ко мне.

Баронесса была искусная комедиантка и ее маневр удался, как нельзя лучше. Взволнованный и растроганный Вадим Викторович прижал ее к себе, целовал и поклялся любить ее вечно что бы ни случилось. Однако мысль о женитьбе, пущенная ею в качестве пробного шара, запала в душу доктора глубже, нежели баронесса предполагала. Несмотря на клятвы верности, эта связь тяготила его страсть давно улеглась, а скандал принимал все большие размеры, отражался на его репутации и ставил его в обществе в ложное положение. Одним словом, чем дальше он думал, тем женитьба рисовалась ему все яснее в виде надежной пристани спасения. Сам он, правда, не любил никого, но знал, что нравится многим, и мог выбирать. Он так был озабочен, что это заметила жившая с ним тетка, старшая сестра покойной матери доктора, вдова генерала, женщина богатая и независимая.

Заторская умерла родами, и генеральша, взяв на себя заботу о новорожденном, воспитала его, как собственного ребенка. Отец его, тоже доктор, был слишком занят, чтобы заниматься сыном, и охотно доверил его своей бездетной свояченице.

Вадим Викторович любил и уважал Софью Федоровну, как настоящую мать, и знал, что его связь с баронессой очень огорчала тетку. Религиозная и глубоко честная Софья Федоровна считала низким и безнравственным обманывать человека, который оказал ее племяннику полное доверие, и этот щекотливый вопрос не раз бывал предметом пререканий, которые на несколько дней приводили молодого врача в нервное состояние.

Вечером следующего дня, после вышеприведенного разговора с баронессой, доктор был дома. Он вел прием. Отпустив около половины одиннадцатого последнего больного, он прошел в столовую, где за пасьянсом его ожидала за чаем тетка. Раскладывая карты, Софья Федоровна озабоченно наблюдала за племянником, который, видимо, был поглощен своими думами и молча пил чай.

— Чем ты так озабочен? Нет ли у тебя какой неприятности с больными или с… той дрянью? — спросила она, понижая голос.

— Нет, тетя, никакой неприятности у меня нет и совсем другое тревожит меня. Да если бы у меня и была какая-нибудь невзгода, почему ее причиной должна быть непременно ненавистная тебе бедная баронесса?

— Потому что эта негодная баба составляет несчастье твоей жизни, и я постоянно боюсь какого-нибудь скандала. Вы ведь в руках людей: неужели ты думаешь, что прислуга Козенов слепа? К тому же ты так неосторожен, и по карманам у тебя валяются письма этой особы. Начать с твоего лакея: из мести за какой-нибудь выговор он может передать барону одно из таких писем. Что тогда будет? Какими глазами будешь ты смотреть на человека, оказавшего тебе полное доверие, и честь которого ты опорочил? Да еще неизвестно, чем может кончиться подобная история. Случалось, что самые мирные люди при таких обстоятельствах становились бешеннее тигра и заставляли платить кровью за позор. — Взволнованная Софья Федоровна смешала карты и отбросила их в сторону.

— Ну, тетя! Не сочиняй ты разных романтических ужасов в наше прозаическое время, — проговорил доктор, пожимая плечами.

— Ах, не смейся, милый Вадим. Ты не знаешь, что с некоторых пор меня мучает предчувствие чего-то дурного, какая-то болезненная тоска и смутный страх, что тебе грозит несчастье…

Голос Софьи Федоровны дрожал, глаза наполнились слезами. Заторский наклонился к ней, поцеловал ее морщинистую щеку и нежно сказал:

— Успокойся же, дорогая. Я скажу тебе, что озабочивает меня, и это, надеюсь, положит конец твоим опасениям. Я понимаю, что пора положить конец слишком нашумевшей уже связи. Поэтому, чтобы покончить с этими сплетнями и пресечь все толки, я решил жениться…

Радостный возглас прервал его.

— Ах! Благослови тебя Бог на такое решение, дитя мое. А, скажи мне, ты уже сделал выбор, любишь кого-нибудь? Не могу думать, что ты хочешь сделать из жены ширму для продолжения низкой игры. Впрочем, ни одна женщина не потерпит этого.

— Боже мой, как ты волнуешься, тетя! В данную минуту я знаю только, что намерен жениться, а так как у меня есть на примете несколько особ, которые, я полагаю, не откажутся от меня, то посмотрю пока, а к осени остановлюсь в выборе.

— Это будет нетрудно. Я уверена, что всякая женщина с радостью примет твое предложение. — Видя, что доктор от души рассмеялся, тетка прибавила, убежденно: — Я говорю серьезно, ты представляешь серьезную партию.

— Будем надеяться, что прекрасный пол окажется столь же хорошего мнения обо мне, как и ты. Повторяю, что к осени я выберу, но мне необходимо несколько месяцев на то, чтобы найти подходящую особу. Еще скажу, что отнюдь не собираюсь брать девчонку. Я уже не юноша, мне тридцать шесть лет, и я хочу иметь представительную хозяйку дома, а, главное, мать: я обожаю детей и желаю иметь их, чтобы была цель в жизни. Руководствуясь такой точкой зрения, я выберу девушку лет двадцати семи — двадцати восьми, здоровую, положительную и хорошую хозяйку, а не глупенькую, какую-нибудь семнадцатилетнюю наивную, романтическую жеманницу.

— Ах, все это неважно, друг мой: понятно, ты выберешь по своему вкусу и подходящую тебе девушку. Главное — создать собственный очаг и порвать связь с баронессой. По совести говоря, для меня всегда оставалось загадкой: чем она очаровала тебя, она так ничтожна и не способна возвыситься над уровнем пошлости.

Вадим Викторович ничего не ответил и только провел рукой по лбу как бы отгоняя докучные мысли, потом, выпив чай и ссылаясь на работу, он простился с теткой и ушел к себе.

Дня три спустя Мэри была занята в своей комнате укладкой вещей: вечером баронесса должна была заехать за ней, а на следующее утро они будут в Ревеле. Молодая хозяйка была еще в утреннем наряде и указывала старухе-няне, здоровой, добродушной женщине, как укладывать в большую плетеную корзину платья и белье. Сама она завертывала в кожаный сак золотые вещи и туалетные принадлежности.

Накануне уехали Анна Петровна и гувернантка с младшей девочкой. Петя отправился в Петербургский лагерь, а на другой день Суровцев собирался на неделю к приятелю в Финляндию. Дом принял тоскливый, опустелый вид: ковры, портьеры и безделушки были убраны, люстры и картины затянуты кисеей, мебель покрыта холщовыми чехлами, спущенные шторы погрузили все в сероватый сумрак.

Но это не мешало Мэри быть в наилучшем расположении духа: утром отец подарил ей на мелкие расходы двести рублей, а предстоявшие ей два месяца полной свободы приводили ее в восторг. Она могла делать, что хотела, одеваться по своему желанию, болтать, флиртовать и кокетничать с тем, кто ей понравится, не будучи под надзором матери, у которой всегда находились замечания по поводу ее манер или туалета. Мэри брала с собой горничную, так как баронесса сказала: «При хорошем обиходе лишний человек ничего не значит, а потому, возьмите свою камеристку, милая Мэри. Она будет причесывать вас, и вам удобнее с прислугой, к которой вы привыкли». В настоящую минуту горничную отпустили проститься с родными и в укладке помогала старая няня, ходившая за барыней со дня ее рождения.

Запиравшая сак Мэри вдруг поймала недовольный взгляд старой няни и обратила внимание на ее молчаливость, так странно отличавшуюся от ее обычной болтливости.

— Няня, что с тобой сегодня? Ты точно сердишься и не разговариваешь со мной. Не больна ли ты?

— Нет, но мне не нравится, что ты одна едешь к этой баронессе. Это что за новые выдумки! Девушка не должна уезжать от матери, да и ты всегда ездила с Анной Петровной, а теперь, на поди, вдруг отпускают тебя одну, без надзора! Где это видано! — сердито проворчала старушка.

— Но я ведь буду не одна, няня, а под надзором самой баронессы.

— Хорош надзор, что и говорить! «Барыня!» Разве ее дом такой, как должен быть? Муж в отлучке, а у нее с утра до вечера болтается какой-то дохтур, а что он за человек, не разберешь, одно слово! Молва о нем дурная, вот что! Тьфу! — и няня со злостью плюнула в сторону. — И не нашли, знать, другого места, куда тебя отправить? Ведь ты — ребенок, этакая молоденькая, неопытная. Бог весть, что может случиться!

Мэри громко расхохоталась.

— Ну, няня, я уже взрослая, мне восемнадцать лет, и, слава Богу, я умею держать себя. Да и что мне за дело до этого доктора! Я не больна, и он мне ни на что не нужен. Зато у баронессы я повеселюсь: она такая веселая и дети у нее прелестные.

— Бесстыжая она морда, вот что! Хоть детей-то постыдилась бы, — проворчала Аксинья, с шумом захлопывая корзину, но увидав, что Мэри продолжает смеяться, она сердито прибавила: — Не смейся, голубушка. Ох, чует мое сердце, ничего-то хорошенького не выйдет из этой поездки, да и дурной сон видела я этой ночью, тоже не к добру, знать.

— Няня, милая, расскажи, что ты видела! Я так люблю слушать сны! — вскричала Мэри, обхватив шею старушки и усаживая ее рядом с собой на маленьком диванчике.

Сначала Аксинья поломалась, а потом начала, с тревогой в голосе:

— Видишь, спервоначало, это, была я в доме будто одна: все уехали, не знаю куда. Бог весть с чего, а лютая тоска меня грызла, и пошла я посмотреть в окно, не ворочается ли кто из вас. А вместо нашей конюшенной-то перед домом расстилается море, такое море, что и конца ему не видно, а к окну на всех парусах подходит большущий корабль. И вот на палубе вижу я высокую женщину, эфиопка она должно была, страшная такая, а глазища злые и вся усыпанная бриллиантами. Спустилась она, и я подумала, что в воду, поди, упала, а тут примечаю, что море исчезло, и мы очутились в комнате, какой я никогда не видывала. Черная женщина посередке на табуретке сидела, а вокруг хоровод плясали: ты, баронесса и еще несколько незнакомых. Женщина эта вставала, иногда, хватала одного из плясавших и давила его, в ту же минуту тот исчезал и на месте его оставалась большая лужа крови. И так я боялась, чтобы она тебя не удавила, что ровно подсумная стала, а не знаю, что случилось с тобою. А уж кровь-то о ту пору словно волна пенилась, ударяла в дом, а дом-то трещал и начал рушиться. Со страху я так закричала, что проснулась вся в поту. Ой, ой! Плохое сулит этот сон.

Мэри слушала с тревогой в душе, но минуту спустя энергично тряхнула головой.

— Нет, няня, все это пустяки. Наш доктор говорит, что сны бывают от желудка, и чем он полнее — тем страшнее сон. Наверно, ты слишком много поела вчера галушек. И не мучь себя дурными предчувствиями: я взрослая девушка и не позволю ни обидеть себя, ни задушить. А теперь помоги мне одеться, — прибавила она, целуя старушку.

Когда она была готова, Аксинья перекрестила ее, поцеловала и шепнула на ухо:

— Держись как можно дальше от дохтура. Ты хорошо знаешь его?

— Нет. Когда я бывала у баронессы, то никогда не заставала его и видела мельком раз или два, да и не обратила никакого внимания. А ты, няня, видела его, что так ненавидишь?

— Баронессина кухарка моя землячка. Один раз была я, это, у нее, она порассказала мне всякой всячины про свою барыню, а потом они с горничной свели меня в уборную и показали, как те двое пили чай. Такие мерзкие хари!

Мэри засмеялась, но пообещала быть настороже и сторониться доктора, как разбойника, затем она поспешно направилась в зал, где были уже отец и только что приехавшая баронесса.

Прощание было веселое и дружеское. Михаил Михайлович извинился, что важные дела не позволяли проводить их, поднес им цветы и конфеты, а через полчаса автомобиль Анастасии Андреевны мчал их на Балтийскую железную дорогу. При входе дам в зал 1-го класса, где их уже ожидали дети баронессы с гувернанткой, Анастасия Андреевна весело воскликнула:

— А, Вадим Викторович, вы приехали проводить нас? Это очень мило! Дорогая Мэри позвольте представить вам доктора Заторского, старого друга нашего дома и опекуна моих детей в отсутствие мужа.

В первый раз с любопытством оглядела Мэри господина, так охаянного няней, и результат смотра оказался благоприятен для доктора.

Она нашла бледное и правильное лицо его красивым, спокойное, уверенное и строгое выражение его больших, стального отлива глаз, внушало почтение, а обворожительная улыбка, освещавшая лицо доктора во время их краткого разговора, положительно очаровала ее. Она сразу решила, что старая няня глупа и суеверна, а если этот красивый, интересный молодой человек действительно любит баронессу, то можно только завидовать ее счастью.

Анастасия Андреевна была в наилучшем настроении: она забрала громадную бонбоньерку, привезенную доктором детям, пригласила Вадима Викторовича поскорее приехать к ним, и вообще, смеялась и шутила, пока они не сели в вагон. Когда поезд тронулся, усталая баронесса растянулась на диване и вскоре уснула, а сидевшая напротив Мэри внимательно рассматривала ее. Прежде всего она заметила, что баронесса уже чуточку мазалась, а вокруг глаз были морщинки, и вообще, наружность незначительная. Возможно ли, чтобы доктор, человек бесспорно умный и с характером, мог влюбиться в эту жалкую особу, способную только на грубую чувственность?

От Ревеля до замка было немного более часа пути, и эта поездка в открытой коляске доставила Мэри большое удовольствие, а при виде самого замка у нее вырвался восторженный крик изумления. Здание было старинное, но расширено и украшено новейшими дополнениями, а весь массив, с высокой, зубчатой башней сбоку, покоился на громадном утесе, о подножие которого разбивались морские волны. Высеченная в скале лестница с перилами вела к небольшой бухте, где стояли на причале лодки различной величины. С моря замок сохранил мрачный феодальный вид, а с противоположной стороны раскинулся обширный сад и зеленой пеной опоясывал новейшие постройки. Несколько лет назад барон Козен наследовал замок Зельденбург по смерти последнего представителя старейшей ветви, но вследствие того, что по одному пункту завещания старой родственнице предоставлено было право проживать в замке пожизненно, Анастасия Андреевна никогда не хотела там жить. Она ненавидела старую деву — сухую, строгую, чопорную, ледяной взгляд которой словно пронизывал ее насквозь, а на губах появлялась презрительная усмешка при малейшей ее выходке или непринужденном слове. И только с намерением сделать назло методичной девице, баронесса придумывала ряд нововведений, которые нарушали привычки обитательницы замка. Наконец, минувшей зимой Элеонора фон Козен умерла, и тогда баронесса решила провести лето в Зельденбурге.

Помещение Мэри состояло из спальни и маленькой гостиной, голубого и розового кретона. Вид на море и сад были великолепны и Мэри была положительно очарована.

Все послеобеденное время посвящено было осмотру прекрасного содержимого сада с множеством цветов, а с высокой беседки открывался вид на морскую даль и направлявшиеся в ревельский порт суда.

Веселая и довольная легла Мэри в постель и вдруг взглянула на висевший на стене портрет, который невольно рассмешил ее. Портрет изображал покойную фрейлен Элеонору, а рассказами о ней баронесса потешала общество в продолжение целого вечера, осмеивая ее маленькие слабости и устарелые воззрения.

Мэри тоже много смеялась вместе со всеми, и теперь вид портрета вызвал у нее новый взрыв хохота, но постепенно строгие и вдумчивые глаза, глядевшие со злобою и насмешкой, вызывали у нее неприятное впечатление. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть их, и скоро крепко уснула, но сон ее был неспокоен. Мэри тревожно ворочалась на постели, мучили причудливые видения или кошмары.

Ей снилось, что она находится в замковом саду, как вдруг на горизонте появилось огромное черное облако и быстро заволокло небо, заслонив собою дневной свет. Было бы темно, как ночью, но из темных туч поминутно сверкали красные, как кровь, струи света, озарявшие предметы каким-то зловещим оттенком.

Затем темные облака растаяли и открылся грот, среди которого на троне восседал сам Сатана и протягивал к ней свои волосатые, когтистые руки, стараясь схватить ее. Пораженная ужасом она хотела бежать, укрывшись бывшим на ней черным широким плащом, как вдруг из каждой складки плаща стали появляться бесчисленные тучи отвратительных маленьких существ и, словно рой пчел, наполняли воздух. Крошечные чудовища кусали и щипали ее, она же, как безумная, бросалась во все стороны, спасаясь от своих преследователей. Затем внезапно послышались стоны и выстрелы, и Мэри поскользнулась на чем-то мокром и липком, увидев, что то была лужа крови. В нескольких шагах от нее стояла тощая Элеонора, указывала на нее пальцем и смеялась звонким смехом, потрясавшим каждый ее фибр. Мэри вскрикнула и проснулась вся в поту, дрожа, как в лихорадке.

— Фи, какой страшный кошмар! — прошептала она и встала, чтобы достать из саквояжа успокоительные капли. Выпив их, она легла и вскоре заснула здоровым, молодым сном.

За завтраком баронесса спросила, смеясь:

— Хорошо ли вы спали, Мэри, и что видели во сне? А у меня был отвратительный кошмар. За мной гнался тигр, а я с криком спасалась от него и все падала. В эту минуту раздалось несколько выстрелов, и я почувствовала, как тигр укусил меня. Затем я проснулась.

— Боже мой, да у меня также был кошмар и я слышала выстрелы! Моя старая няня сказала бы, что это плохая примета, — воскликнула Мэри.

— О! Кто же верит приметам в наш просвещенный век! — заявила м-ль Доберо, француженка-гувернантка, блиставшая «здравомыслием». — Объяснение легко найти: какой-нибудь охотник, вероятно, стрелял поблизости воробьев, отсюда и сходство снов м-ль и мадам, которые обе слышали выстрелы.

Все засмеялись и не думали больше об этом случае.

Глава III

В пятницу приехал доктор Заторский, и его появление оживило замок. Играли в крокет и лаун-теннис, катались по окрестностям и возвратились только к вечернему чаю.

Украдкою, но с живейшим интересом, наблюдала Мэри за доктором. Раньше она даже не смотрела на него, но толки о том, что он — возлюбленный баронессы, возбудили ее любопытство.

В настоящее время не щадят слух молодых девушек и многое, что им не следовало бы знать, громко обсуждается в их присутствии, не говоря уже о газетах, столбцы которых, полны описаний драматических страстей и срамных романов, которыми молодежь потихоньку зачитывается.

Восемнадцатилетняя Мэри считалась уже взрослой девушкой и знала многое, а потому в ней пробудилось то болезненное любопытство, которое зарождает в молодом, нетронутом воображении преждевременное познание грубой житейской действительности. У Мэри было много поклонников, особенно среди «зеленой» молодежи, едва сошедшей со школьной скамьи: студенты, пажи и юные офицеры, с едва пробивавшимися усиками, но ко всем этим юнцам она относилась несколько пренебрежительно: она знала их школьниками и в ее глазах они были несерьезными кавалерами. Даже молодой моряк и дипломат, о которых говорила ее мать, не сумели затронуть ее сердце, хотя они и открыто ухаживали за ней. Теперь представлялся случай увидеть «роман» настоящий, тайный роман. Но, как Мэри ни присматривалась, она не замечала ничего, кроме некоторой фамильярности, которая казалась обычной у баронессы и объяснялась, может быть, давнишним знакомством.

По возвращении с прогулки баронесса пошла к себе переменить платье, а Мэри отправилась в маленькую гостиную рядом со столовой и села на подоконник. Комната находилась в старой части замка и глубокая амбразура скрывалась тяжелой плюшевой занавеской. Из окна было видно залитое яркой луной море, и Мэри залюбовалась чудной картиной.

Она сидела там несколько минут, но вот в зале послышались шаги: она повернула голову и сквозь щель портьеры увидела доктора, который сел у стола, взял книгу и рассеянно перелистывал ее.

Впервые Мэри могла свободно, вволю рассмотреть его: лампа освещала лицо, и он не подозревал, что черные глазки с любопытством рассматривали его. В первый раз ощутила Мэри несколько больший интерес к почти незнакомому ей человеку. Но это был человек с известным общественным положением, медицинская знаменитость, о которой говорили с восторгом, притом он еще был бесспорно красив. Тонкие, правильные черты, строгое и энергичное очертание рта и большие, стального отлива глаза — все нравилось в нем Мэри. И этот интересный, вполне молодой еще человек, любит баронессу, которая уже прикрашивается, а фигура, несмотря на худобу, казалась грузной и утратила ту грацию и гибкость, которые придают обаяние молодости. Мэри обдумывала этот вопрос, когда вошла баронесса, видимо взволнованная, с телеграммой в руке.

— Вообразите, Вадим, вот депеша от матери, которая пишет, что отец серьезно заболел и желает меня видеть. Она просит меня немедленно приехать в Стрельну.

— Ну? Что же вы намерены делать?

— Я не могу отказать и выеду ночным поездом. Утром я будув Петербурге и тотчас отправлюсьв Стрельну, а послезавтра утром вернусь сюда.

С минуту она помолчала, а потом закинула руки на плечи доктора и, близко нагнувшись к нему, так, что коснулась его щекой, сказала:

— Поедемте со мной!..

Заторский спокойно взял ее руки и снял с себя.

— Сколько раз надо мне просить вас, Анастасия Андреевна, воздерживаться от такой фамильярности, которую могут подметить. Теперь более, чем когда-либо, это неудобно. Поезжайте, и я, конечно, проведу вас на станцию, но мне лично не хочется возвращаться в Петербург. Я приехал сюда отдыхать и дышать чистым воздухом, а не тащиться целую ночь в вагоне, да еще в город. У вашего отца есть свой доктор, значит, я ему не нужен. Уложитесь поскорее, и мы еще успеем поужинать до отъезда.

Баронесса покраснела, закусила губы и злой огонек сверкнул в ее глазах. Не говоря ни слова она повернулась и вышла, а доктор тоже встал и пошел в столовую.

Как тень, выскользнула Мэри из своей засады и хотела, сделав крюк, войти в столовую с противоположной стороны, но, войдя в будуар баронессы, она увидела ту стоящей перед открытым шифоньером. В это время горничная ставила на стол раскрытый дорожный мешок.

— Оставьте мешок, Матреша, и идите скорей уложить маленькую корзинку и одеться, я возьму вас с собою, — произнесла Анастасия Андреевна, отпуская горничную, а потом, увидев стоявшую в недоумении Мэри, весело попросила ее: — Помогите мне, милочка, наполнить эти флаконы одеколоном, духами и т. д. и уложить все в этот сак, а я достану платки и другие мелочи. Только здесь слишком темно, — она повернула выключатель.

Розовый свет озарил будуар и белую стройную фигуру девушки, принявшейся усердно наполнять флаконы. Анастасия Андреевна с минуту смотрела на нее с загадочным выражением, а потом небрежно заметила, нагнувшись над ящиком:

— Какая незадача Вадиму Викторовичу: он так радовался возможности провести со мною эти два дня, а мне надо ехать. Он, конечно, хотел сопровождать меня, но я положительно отказалась. Бедняга безумно влюблен в меня и слоняется за мною, как болонка, но так как ему настоятельно необходим отдых, я воспротивилась такой глупости и беру с собой горничную, для его успокоения, что я не одна.

К счастью, баронесса продолжала рыться в ящике, иначе она подметила бы взгляд Мэри, смущенной столь наглой ее ложью. Ведь она же слышала собственными ушами как Вадим Викторович отказался ехать с нею, и видела нетерпеливый жест того, когда он старался избежать ее объятий. Но к чему Анастасия Андреевна лжет? Почему хвастается и выставляет напоказ внушенное ею чувство, когда в ее же интересах следовало бы скрывать это ото всех? Мэри не находила ответа на все эти вопросы и, чтобы скрыть свое смущение, усердно принялась за укладку флаконов и носовых платков.

Сынишка баронессы, прибежавший сказать, что ужин подан, дал другое направление разговору, и все пошли в столовую.

Крайне заинтересованная, Мэри украдкой наблюдала за предполагаемыми возлюбленными, но не могла уловить ни одного нежного взгляда со стороны доктора. Баронесса же трещала, словно сорока, и не обращала внимания на своего обожателя. Когда доложили, что экипаж подан, Анастасия Андреевна объявила, что Вадиму Викторовичу незачем провожать ее.

— Путь довольно далекий, а вам необходим отдых, да и лошади с кучером устанут, а потому им гораздо лучше отдохнуть до завтра в Ревеле, — прибавила она, нежно прощаясь с детьми и Мэри. — Вам же, Вадим Викторович, я поручаю развлекать без меня мою юную приятельницу. Конечно, вы не так молоды, чтобы забавить Мэри, но постарайтесь, встряхните свои старые кости: это вам тоже будет полезно.

В глазах баронессы светилось выражение лукавства, а в голосе слышалось словно какое-то глубокое значение. Но доктор будто ничего не заметил и не обиделся на причисление к разряду стариков: с любезной улыбкой поцеловал он руку баронессы, пожелал ей доброго пути, а затем все проводили ее до экипажа.

Когда все вышли на террасу, откуда виднелось море, Заторский неожиданно спросил:

— Мария Михайловна, не желаете ли прокатиться в лодке? Ночь роскошная и еще не поздно. Если вы боитесь довериться мне, то могу вас уверить, что гребу хорошо, да и море, как зеркало.

— О! Я нисколько не боюсь и очень рада прокатиться, — ответила Мэри, с заблестевшими от удовольствия глазами.

— В таком случае переоденьтесь поскорее, ночью на воде все-таки свежо, и вы можете простудиться.

— Да мне вовсе не холодно, уверяю вас, я накину оренбургский платок.

— Нет, нет, надо надеть шерстяное платье, а пока вы будете одеваться, я угощу конфетами Лизу и Бориса.

Мать не позволяет им кататься по морю, и потому я не могу взять их с собой.

Совет одеться теплее был высказан таким властным тоном, что Мэри без дальнейшего спора побежала в свою комнату, а доктор задумчивым взором проводил стройную фигуру молодой девушки и потом кликнул Лизу с братом.

В своей комнате Мэри быстро сообразила, что надеть, чтобы было тепло и к лицу. Позвонив горничной, она приказа подать ей белое суконное платье с таким же кимоно, на белой атласной подкладке. Бусы из горного хрусталя, которые на ней были днем, она сохранила и, наконец, внимательно оглядела себя в зеркале. Она не отдавала себе отчета почему, но ей хотелось быть сегодня интересной и нравиться, а глянувшим из зеркала образом она осталась довольна.

Счастливая, спустилась она опять вниз, где встретила ожидавшего ее у лестницы Вадима Викторовича.

— Ну вот, теперь я не боюсь, что вы простудитесь, — улыбнулся он.

Они сошли к берегу и сели в лодку. Море тихо дремало, и дремотное волшебное сияние белой ночи заливало все кругом точно дневным светом. Они были еще недалеко от берега, когда Мэри заметила:

— Ах! Жаль, что со мною нет мандолины, а то я бы спела итальянскую песенку, которой выучилась у гондольера, когда в прошлом году была с мамой в Венеции. Там ночи были чудные, и мы каждый вечер катались по каналу Гранде.

— А разве вы не можете петь без мандолины?

— Нет, без аккомпанемента я не пела.

— В таком случае, я могу сходить за инструментом, пока мы еще ушли недалеко.

Не дождавшись ответа, он несколькими ударами весел вернул лодку в бухту, привязал ее и проворно взбежал по лестнице. Мэри внимательно следила за ним глазами, а потом подумала, пожав плечами:

«Да он вовсе не кажется старым! Хотела бы я знать, почему Анастасия Андреевна так настойчиво твердит всегда, что он стар?..»

Через несколько минут Вадим Викторович вернулся с полученной от горничной мандолиной, и Мэри после небольшой прелюдии запела итальянскую баркаролу.

Голос ее был не особенно велик, но восхитительно мягкого бархатного отлива и обработан в хорошей школе, а пела она с чувством и огоньком.

Со странным волнением слушал ее Заторский и не отрываясь смотрел на очаровательное личико молодой девушки. И вдруг, неожиданно для него самого, возникло в уме сравнение баронессы, уже увядшей женщины, с этим весенним, едва распустившимся цветком.

Звуки ее чудного, ласкающего голоса пленяли его, а цепи, связывавшие с баронессой, показались ему тяжелыми, словно железными.

Когда Мэри кончила, он попросил ее спеть еще, что та охотно исполнила, а доктор слушал все с большим восторгом. В эти минуты он совершенно забыл все благоразумные проекты, которые излагал тетке относительно своего будущего, и ему казалось, что обладание этим юным и чистым существом должно было быть упоительным счастьем.

Мэри также была радостно взволнована: катание вдвоем приводило ее в восторг, и веселые глазки ласково глядели на спутника. Вадим Викторович представлялся ей теперь совсем другим, нежели бывал в присутствии баронессы: холодное равнодушие исчезло, пленительная улыбка скрашивала и молодила черты лица, и глаза оживились, точно с них спала завеса и открыла под личиной бесстрастного и непроницаемого ученого подлинного человека, душе которого сродни все свойственные смертному слабости и страсти.

Говорили сперва они мало, и оба находились под обаянием охватившего их настроения. Доктор первый нарушил молчание:

— Пора покинуть заколдованный мир ундин и вернуться к прозаической действительности, — сказал он, улыбаясь и направляя лодку к берегу.

Когда Мэри выскочила на пристань, из волос ее выпала украшавшая голову красная роза. Вадим Викторович поднял цветок и спросил, прицепляя его к бутоньерке:

— Могу я сохранить ее?

Мэри утвердительно кивнула головой, но сопровождавший вопрос взгляд был так загадочен, что она вспыхнула, и, чтобы выйти из замешательства, поспешила сказать:

— Благодарю вас, Вадим Викторович, за огромное доставленное мне удовольствие.

— Оно было взаимно, — ответил он, задержав на секунду протянутую ему ручку.

Вернувшись в свою комнату он открыл окно, прислонился к нему и задумчиво стал нюхать розу. И точно с ароматом цветка в голове его зашевелились бурные мысли. В его воображении встал образ Мэри, такой, какой он ее сейчас видел: очаровательной, как воплощенное искушение. Невольно сравнивал он ослепительно свежий цвет ее лица с подмалеванной физиономией баронессы, большие, ясные и веселые глазки Мэри с лукавым взглядом той и ее Несносной, грубой страстью. В эту минуту его возлюбленная была ему положительно противна. Эта ведьма преграждает ему путь к счастью и не выпустит его из когтей, а согласие ее на его женитьбу — притворно: чтобы закрыть ему доступ к сердцу прелестного ребенка, она будет глумиться над ним в присутствии Мэри.

Он встал и в волнении зашагал по комнате, но уравновешенная и благоразумная натура вскоре взяла верх: он бросился в кресло и думал, отирая лоб:

«Я в самом деле, кажется, схожу с ума! Можно ли поддаваться таким нелепым бредням? Ведь я действительно стар для такой девочки! Да и никогда я не отделаюсь от баронессы: полип этот крепко вцепился в меня и является Немезидой за мой подлый поступок… И зачем только ввязался я в эту гнусную связь?!.»

Мрачный и раздраженный он встал и пошел спать.

Под впечатлением ночной прогулки Мэри долго не могла уснуть и думала о Вадиме Викторовиче: она сравнивала с доктором двух своих поклонников — Поля Норденскиольда и Эрика Раутенфельда — и, странное дело, преимущество оказывалось на стороне Заторского: он красивее и привлекательнее обоих. Сердце ее билось сильнее при воспоминании о загадочном выражении его глаз и тех вспыхнувших искрах, которые открывали скрытый мир и никогда не загорались в присутствии баронессы…

На другой день, за завтраком, Вадим Викторович принял свой обычный тон, хотя казался веселее обыкновенного. Он играл с детьми в крокет и лаун-теннис, бегал на гигантских шагах, а развеселившаяся Мэри совсем подружилась с ним, забыв даже о превосходстве своей юности.

После, игры в мяч Борис остановился, чтобы перевести дух, и отирая потный лоб, неожиданно спросил:

— Слушай-ка, дядя Вадим, почему это мама все говорит, что ты старик? А ты и бегаешь скоро, и ноги у тебя не хуже, чем у нас.

Мэри громко расхохоталась, а доктор повернулся и пристально посмотрел на нее.

— Мария Михайловна, а вы также находите, что я очень стар?

— Совсем нет. Наоборот, я нахожу, что вы молоды, — ответила она, сильно краснея.

— Благодарю. А теперь, чтобы оправдать вашу хорошую аттестацию, предлагаю еще партию лаун-тенниса, — засмеялся он.

День прошел весело. Только что кончился чай, как, к общему удивлению, явилась баронесса, которую ожидали только на другой день. Она пояснила, что болезнь отца оказалась ложной тревогой, а так как старик чувствовал себя хорошо, то она и поспешила вернуться.

Присутствие баронессы подействовало на Вадима Викторовича: он перестал смеяться и болтать, отказавшись затем играть в мяч, когда дети пришли звать его.

— Почему вы не хотите, доктор? Идите, идите. В ваши годы полезно иногда движение, — заметила баронесса.

Слова казались веселыми и шутливыми, но в тоне и взгляде слышалась злая насмешка. Ввиду резкого отрицательного жеста доктора, Мэри с детьми ушла с террасы. Вадим Викторович поставил бывшую в его руках тарелку с земляникой и, весь красный, повернулся к баронессе, насупив брови.

— Серьезно прошу вас, Анастасия Андреевна, воздержаться впредь от шуток дурного тона, к которым вы пристрастились. Я не считаю себя такой развалиной и настолько дряхлым, чтобы приходилось удивляться, если я сделаю какое-либо движение.

Баронесса разразилась взрывом грубого смеха и дружески похлопала его по плечу.

— Успокойтесь, мой милый! Конечно, вы не старик, но если вздумали бы прыгать и бегать с такими ребятами, как Лиза, Мэри и Борис, которые могли бы быть вашими детьми, то это было бы смешно. Мэри, правда, восемнадцать лет, и она так прелестна, что я думала одно время предложить ее вам в невесты, но затем я убедилась, к сожалению, что она слишком наивна и юна, а потому положительно не годится в жены такому серьезному человеку. Возможно даже, что в виду разницы в летах и родители ее не согласились бы, тем более, что по некоторым намекам Анны Петровны можно догадываться, на ком они остановили свой выбор. Но поговорим о другом: я забыла сказать, что завтра у нас будут гости. Я встретила Поля Норденскиольда и пригласила его с двоюродными братьями, тоже моряками, на несколько дней в Зельденбург. Надо же как-нибудь развлечь молодежь, а мы с вами немного стары для этого.

Доктор молча выслушал эту веселую и как будто произнесенную невинным тоном тираду, но он чувствовал выпущенные когти, которые невзначай поцарапали его, выставляя на вид разницу лет, отделявшую его от всего юного и прекрасного, могущего ему нравиться. В эту минуту он ощутил почти ненависть к надоевшей ему и стареющей женщине, язвительный язык которой ставил преграды и вырывал пропасти между ним и очаровательным существом, соблазнительным видением носившимся в его воображении минувшей ночью. Ему казалось, что невидимая тяжесть давит на него, что темнело и задергивалось пеленой все: и солнце, и веселость, которая со вчерашнего дня охватила его существо и наполняла сердце. Грубая правда, беспощадно бросаемая ему в лицо, гласила: «Ты стар и преступно было бы связать с собою этот весенний цветок». А ему так хотелось быть молодым: для нее одной и ни для кого другого…

Наступило продолжительное молчание. Доктор взял газету и, казалось, был поглощен чтением, а баронесса ела землянику, перелистывая привезенный из города модный журнал.

Прошло может быть с полчаса, как донесся шум голосов, а минуту спустя Мэри с Борисом ураганом вбежали по ступенькам террасы и запыхавшись остановились перед доктором.

— Вадим Викторович, пойдемте играть с нами. Пришли две дочки управляющего и его сын, студент, у нас ничего не выходит. Пойдемте, пойдемте! Вы так хорошо умеете устраивать игры! — умоляла Мэри, а Борис в это время повис на шее доктора.

Видя, что он молчит в нерешительности, Мэри обратилась к баронессе:

— Анастасия Андреевна, скажите Вадиму Викторовичу, чтобы он шел играть! Пожалуйста!

— Но дитя мое, я не имею такой власти над ним и не держу его: пусть идет играть с молодежью, если ему это нравится и приятно, — ответила баронесса, принужденно смеясь.

Доктор не слушал ее и видел только чудные, с мольбой и лаской обращенные на него глаза Мэри. Поддавшись их обаянию, он встал, и шалуны увели его.

Анастасия Андреевна продолжала сидеть, сумрачная и, видимо, обозленная: ее не пригласили участвовать в играх. Почему? Разве считали слишком старой? В эту минуту она почувствовала внезапную тяжесть в ногах. Конечно, это просто нервная слабость после дороги, а, впрочем, и лучше, может быть, не принимать участия в игре. Что, если бы она оказалась слишком тяжелой на бегу? Было бы ужасно смешно… Но она свое возьмет!

Когда крики и веселые голоса игравших возвестили, что оживление достигло высшей степени, она встала и оперлась о перила. Играли на усыпанной песком площадке недалеко от террасы, и ее взгляд впился в Вадима Викторовича. Как он проворен и ловок, ни на минуту не отставая от своих юных товарищей. И завистливое, злобное выражение исказило лицо баронессы. Он действительно еще молод и может претендовать на восемнадцатилетнюю жену, не рискуя казаться смешным: но только она никогда этого не допустит.

Вечер прошел весело и было уже довольно поздно, когда усталая и разгоряченная Мэри ушла в свою комнату, но ей не хотелось спать, и она собралась написать несколько писем. Она разделась, накинула пеньюар, отпустила горничную и уселась в своей гостиной.

Комната выходила в сад и из окна была видна стеклянная галерея, соединявшая со старым замком новое крыло. Там помещался доктор, и он тоже, вероятно, у себя, так как окна были освещены, а на спущенной шторе вырисовывалась тень двигавшегося взад-вперед человека.

Окончив три длинных письма — отцу, матери и тете, Мэри решила лечь, так как было уже около двух часов. Лампу она погасила, но желая еще насладиться воздухом открыла окно и полной грудью вдыхала чистый и свежий аромат ночи. Окна Вадима Викторовича все еще были освещены, значит, он еще работал. «Какой он любезный и обаятельный, когда захочет», подумала Мэри, вспоминая весело проведенный вечер. Вдруг она вздрогнула и откинулась: в стеклянной галерее появилась женская фигура, очевидно направлявшаяся к комнате доктора. Общий образ был хорошо знаком Мэри, а несколько минут спустя на опущенной шторе отразились две тени.

Мэри стояла неподвижно, не сводя глаз со шторы, не отражавшей более ничего, и неведомое ранее, но жгучее, горько-мучительное чувство охватило ее сердце. Значит, правда, что все рассказывают, и эта бесстыдница ночью идет к постороннему мужчине! А если он допускает это, значит любит ее?..

Жгучие слезы брызнули из глаз Мэри, а сердце забилось чувством, близким к ненависти. Какое отвращение! Эта отжившая, намазанная женщина, мать двоих детей, ведет грязную интригу, а он, презренный и бесчестный, нагло обманывает доверие отсутствующего друга!..

Мэри не сознавала, что волновавшее ее новое и болезненное чувство было ревностью: она наивно думала, что в ней кипит одно благородное негодование.

Она отвернулась и легла в постель. О! Как презирает она эту подлую парочку и сумеет показать доктору, что он не существует для нее.

Хорошо, что завтра будут гости…

Глава IV

Утром она проснулась поздно и приказала подать кофе в свою комнату. Настя, ее горничная, доложила, что к обеду ждут много гостей: баронесса получила несколько телеграмм о приезде знакомых, и на станцию уже отправлены экипажи.

Обед был назначен в два часа, а к часу ожидали моряков и остальных гостей. Раздражение Мэри против Вадима Викторовича не улеглось. Она собиралась кокетничать, хотела нравиться Норденскиольду и флиртовать с ним: она знала, что тот влюблен в нее, и ей легко довести его до белого каления. Туалет она считала главным средством для одержания победы, а потому надела белое фуляровое платье, богато вышитое, отделанное кружевами и опоясанное белым же шелковым кушаком, и одела белые кожаные туфли. После зрелого размышления она решила оживить белоснежный туалет, прибавив колье из розового коралла, а к поясу и волосам приколола пучки белых роз. В последний раз оглядывала она в зеркале свой пленительный образ, когда прибежала ее горничная с известием о приезде части гостей.

Выйдя на террасу Мэри заметила среди собравшихся генерала Сомова, приятеля и двоюродного брата ее отца. Она и обрадовалась и удивилась ему, так как считала его в отпуске в имении на юге России.

— Дядя Петя, вот сюрприз! — воскликнула она, целуя старого генерала, который очень любил и баловал ее.

— Я приехал по делам службы, но узнав, что баронесса здесь, заехал повидаться и с большим удовольствием узнал, что ты тут, — ответил генерал.

С гадливым, но тщательно скрытым чувством поцеловала Мэри баронессу, поздоровалась с гостями, а потом, чуть покраснев, протянула руку доктору. Как всегда строгий и бесстрастный он стоял у балюстрады и курил. Вскоре приехали трое моряков с остальными приглашенными, И все перешли в столовую.

Рядом с Мэри баронесса посадила Поля Норденскиольда, который принялся усердно ухаживать за соседкой, нисколько не скрывая своего восхищения, а Мэри смеялась, кокетничала, болтала и, видимо, благосклонно принимала знаки внимания соседа. По другую сторону стола, почти напротив Мэри сидел Вадим Викторович, около дамы неопределенных лет и бессовестно накрашенной, но он оказывал ей внимание насколько того требовала вежливость, не замечал ее кокетливых взглядов и казался задумчиво сосредоточенным. Иногда его мрачный взгляд скользил по Мэри и при этом каждый раз ее веселость туманилась рассеянностью: она смущалась и невпопад отвечала на любезность соседа.

После обеда Анастасия Андреевна предложила потанцевать. Хозяйка была в прекрасном расположении духа и довольно интересна в черном газовом платье, с изумрудного цвета бантами в рыжих волосах: искусная гримировка, конечно, тоже немало содействовала миловидности.

В первом этаже замка была большая зала, которую баронесса превратила в концертную: там стоял рояль, и м-ль Доберси, гувернантка предложила поиграть. Итак, танцевали под рояль, и даже баронесса дала себя уговорить принять участие. После нескольких удачных туров вальса она, смеясь, пригласила Вадима Викторовича, но тот холодно отказался и отошел к входной двери, где прислонился к косяку, скрестив руки. Он издали следил за Мэри, легко и грациозно переходившей от одного кавалера к другому, постоянно окруженной роем ухаживателей. Очутившись поблизости от доктора Мэри уловила его взгляд, в котором отражались грусть и уныние. Он был бледнее обыкновенного и в выражении лица его было столько тоскливой покорности судьбе, что у Мэри мгновенно исчезли всякая злоба и враждебность против него. Отчего ему, еще молодому и красивому, суждено только со стороны смотреть на минувшие его радости? И в сердце Мэри вдруг вспыхнуло такое теплое участие и сожаление, что даже слезы подступили к горлу, а одновременно с этим всколыхнулась злоба против баронессы. Сама она танцевала и разыгрывала молоденькую, а его старалась высмеять и называла стариком. Впечатлительная Мэри быстро решилась, не обдумывая первое побуждение. Как только кавалер довел ее до места, она встала и подбежала к доктору: щеки ее пылали и вместе с тем неловкость и решимость чередовались в выражении ее глаз.

— Хоть и не принято, чтобы дама приглашала кавалера сама, но я думаю, что мой поступок можно извинить относительно ученого, строгого и серьезного профессора, — проговорила она смущенным и вместе с тем лукавым тоном.

Доктор рассмеялся и выпрямился перед ней.

— Благодарю вас, Мария Михайловна, но я больше не танцую. Во-первых, это было бы смешно в мои лета, а во-вторых, я даже разучился танцевать.

— Ах, Вадим Викторович, не извольте кокетничать сединой, которой у вас еще и нет, — засмеялась Мэри. — Идемте же и докажите всем, что вы умеете танцевать так же хорошо, как назначать лекарства больным.

Прелестное ее личико было так красноречиво, что доктор более не колебался, а обхватил ее талию, и они смешались с другими танцующими. Танцевал он хорошо и красивая пара скоро привлекла внимание общества. Баронесса тотчас увидела их и побледнела, что было заметно даже под штукатуркой, но, быстро овладев собою, она первая стала восхищаться — хлопала в ладони и кричала так, что слышала вся зала:

— Браво, браво! Смотрите на нашего строгого профессора: он помолодел на двадцать лет и легок, как корнет!

Дамы аплодировали и окружили Заторского, так что ему пришлось танцевать со всеми. Наконец, он остановился, вытер мокрый лоб и объявил, смеясь:

— Баста, на сегодня довольно!

В девять часов ужинали, и доктор ухитрился сесть возле Мэри. Он был весел, разговорчив и воодушевлен, как никогда, а баронесса, хотя и притворялась веселой, на самом деле была нервна и раздражительна. В десять часов гости разъехались и Заторский с ними, так как хотел попасть на ночной поезд, отходивший в Петербург. Прощаясь, он весело предупредил, что на следующей неделе приедет уже в отпуск:

— В течение шести недель не хочу видеть ни одного больного, — прибавил он, рассмешив всех присутствующих.

Когда через неделю доктор приехал в замок, гувернантка с обвязанной головой объявила хриплым голосом, что баронессы два дня нет дома, а приедет она с последним поездом.

— Что с вами? Почему у вас завязана голова? — спросил доктор.

— О, у меня ужасно болят зубы и стреляет в левое ухо, — жалобным голосом ответила гувернантка. — Это еще пустяки, а вот Лиза и Борис ужасно кашляют, да и мадемуазель Мария нездорова: у нее лихорадка и болит голова. Я поила ее лимонадом с ромом, но это не помогло.

— Да это целый госпиталь! Где же это вы все простудились?

— Накануне отъезда мадам. Она повела всех гулять на берег моря, а было холодно и нас застал сильный дождь. Вернулись мы промокшие до костей и промерзли, потому что ветер с моря был ледяной. В первый день ничего не было, а вечером мы все заболели.

— А что, Мария Михайловна уже легла? — спросил доктор, качая головой.

— Нет еще, но она в своей комнате. Ей хотелось немного уснуть из-за страшной головной боли.

— Пошлите, пожалуйста, предупредить ее, что я зайду посмотреть, что с нею, а пока пройду к Лизе и Борису.

Известие о приходе Вадима Викторовича очень смутило Мэри, хотя ей действительно было нехорошо: голова горела, как в огне, а по всему телу пробегала ледяная дрожь. Поэтому она уже переоделась, накинув пеньюар из розовой фланели на шелковой подкладке и с большим кружевным воротником.

При появлении доктора она встала и, краснея, протянула ему свою горевшую руку.

Вадим Викторович покачал головой, пощупал пульс, а потом попросил разрешения выслушать ее. Щечки Мэри ярко зарделись, и она робко пыталась отказаться, однако с привычной доктору, относительно больных, мягкой, но строгой настойчивостью, он заметил, шутливо:

— Не стесняйтесь, Мария Михайловна, ведь я — старый доктор.

Мэри покорно расстегнула капот, но когда Заторский прикоснулся ухом к ее груди, сердце ее усиленно забилось.

— Часто у вас бывает такое сердцебиение? — спросил он, поднимая голову и испытывающе глядя в смущенные глазки больной.

Мэри ничего не ответила, так как горло ее сжимало чувство стыда, страха и смущения. Ей было крайне неловко: а вдруг он догадался, что волнение ее вызвано его присутствием? Под его глубоким, испытующим взглядом, который, казалось, читал ее сокровенные мысли, она вдруг перестала владеть собою и расплакалась. С загадочным выражением всматривался Вадим Викторович в ее прелестное, залитое слезами личико, а потом взял лежащий на стуле оренбургский платок, укрыл им Мэри и встал.

— Надо сходить за градусником и смерить температуру, а потом я дам вам успокоительных капель из своей дорожной аптечки. А пока вы успокойтесь.

Но едва он вышел из комнаты, как Мэри бросилась на диван, спрятала лицо в подушки и начала рыдать.

— Боже мой, Боже мой! Он заподозрит, что его присутствие так взволновало меня: он слышал, как билось мое сердце. Что подумает он обо мне, когда любит баронессу? О!.. Зачем я приехала сюда!..

А слезы все лились и лились.

Через четверть часа вернулся Вадим Викторович с градусником, каплями, облатками и не заметил, по-видимому, красных глаз Мэри, но когда градусник показал почти сорок градусов, он приказал немедленно лечь и прибавил:

— У вас серьезная инфлуэнца и вам придется пролежать несколько дней в постели.

— Ах! Я не думала, что так простудилась лишь оттого, что слегка промокла, — грустно проговорила Мэри.

— Будем надеяться, что все скоро пройдет. Постарайтесь уснуть, а в двенадцать часов я зайду опять. До свидания.

Доктор еще был занят Лизой и Борисом, у которых была лихорадка с кашлем, когда приехала баронесса, в весьма жалком виде: она хромала и одна щека так распухла, что все лицо перекосило. Увидя ее, Заторский громко расхохотался.

— Как, баронесса, и вы тоже расплачиваетесь за свою чудную прогулку? Во всяком случае вижу, что мне хватит работы на время моего отпуска.

Сконфуженная и сердитая Анастасия Андреевна принуждена была лечь. Оказалось, что нога ее и колено распухли, одной рукой она не могла шевельнуть и, сверх того, заполучила страшный насморк. Пришлось посылать верхового в Ревельскую аптеку с рецептами доктора.

Около полуночи Заторский отправился к Мэри: она спала тревожным сном и горела, как уголь. Лихорадка разрумянила ее лицо, она была очаровательна во сне: длинные и густые черные косы отчетливо выделялись на одеяле, а от пушистых ресниц на щеки ложились тени. Доктор наклонился над ней, и его сердце сильно забилось. Жалея тревожить ее, он сел у постели и залюбовался, а в голове роились мятежные мысли. Если этот очаровательный ребенок действительно любит его, то не пожертвовать ли ради счастья их обоих ложным предрассудком, будто он стар для нее?.. Но раньше, чем протянуть руку за этим невинным и чистым созданием ему нужно сбросить с себя позорное ярмо, уничтожить странную, но злополучную власть баронессы над ним. Конечно, борьба будет тяжелая, но ее надо преодолеть, так как он хочет свободы, чтобы сказать Мэри: «Прости и забудь прошлое. В ту пору я еще не знал тебя». Зато, когда он перешагнет через это препятствие, перед ним откроется безоблачное счастье…

Мэри продолжала спать, и он потихоньку вышел.

Через неделю весь домашний лазарет был на ногах, и когда в первый раз все сошлись за обеденным столом, то выпили за здоровье доктора; благодарила его и баронесса, которая произнесла даже небольшую трогательную речь, выражавшую общую признательность.

Вслед за тем в замке почувствовалась тяжелая, точно грозовая атмосфера, наружно прикрываемая беззаботной, как будто, веселостью. Баронесса была встревожена и мучилась ревностью; она чувствовала, что от нее ускользает человек, которого она страстно, упорно любит. Уже за много месяцев перед тем она догадывалась, что Вадим Викторович тяготится их отношениями, а теперь он увлекся обаятельной девушкой, которую она сама так некстати поставила на своем пути.

Да и на самом деле Мэри нравилась Заторскому, как ни одна женщина, а что она его любила было ясно для него, врача, привыкшего вчитываться в душу человеческую: загоравшиеся в его присутствии глаза невинным образом выдавали чувства Мэри. Ее болезнь сблизила их: она с нетерпением ожидала утром и вечером тех часов, когда Вадим Викторович приходил ее проведать. Когда он садился у ее изголовья и дружески с нею беседовал, а она чувствовала себя счастливой, успокоенной и желала только, чтобы он никогда не уходил.

Незаметным образом чувство доктора к Мэри обратилось в страсть, хотя он все-таки владел собою и тщательно скрывал свою любовь, потому что никак не мог победить страх и сомнение, упорно поддерживаемые злыми и лукавыми словами баронессы. При всяком удобном и неудобном случае-не упускала она твердить, что нет ничего опаснее и губительнее неравного по летам брака, а слишком зрелый муж всегда рискует надоесть и опротиветь молоденькой жене, которая, став женщиной, почувствует, конечно, что ее сердце расцветает, и будет инстинктивно искать любви человека своего возраста. Такие ядовитые речи, как змеиные укусы, поражали сердце Заторского, поселяли разлад в его душе и убивали энергию, а баронесса в душе торжествовала, зорко и ревностно следя за ним.

Таково было положение в замке, когда приехала тетка барона, Елена Орестовна Бармина, богатая и независимая вдова, женщина развитая, остроумная и, несмотря на лета, живая и ловкая.

Елена Орестовна ненавидела и презирала баронессу, потому что не сомневалась относительно роли, которую Вадим Викторович играл в доме племянника. Она жалела барона за его слепоту и уверенность в добродетели жены, а тот еще поручил волку стеречь свою овчарню. Впрочем, она была достаточна тактична, чтобы не вмешиваться в такие щекотливые дела, и не обнаружила своих чувств. Детей барона она очень любила, особенно Бориса, ее крестника: для них, собственно, недели на две они и приехали в Зельденбург. С Суровцевыми генеральша была знакома давно, потому что они были соседи по имению, а Мэри она знала с детства и очень изумилась, встретив ее у баронессы.

Все сидели еще за утренним чаем, когда принесли почту; доктор и баронесса просматривали письма, как вдруг генеральша глухо вскрикнула и газета выпала у нее из рук.

— Боже мой, что случилось? Что вы прочли? — послышалось со всех сторон.

— Ника Селиванов убил свою жену и поручика Балуева, — ответила генеральша в сильном волнении, и прибавила, протягивая газету доктору: — Прошу вас, Вадим Викторович, прочтите подробности. Я так волнуюсь, что у меня словно завеса перед глазами. Бедный Ника! Какой ужасный конец!

Зоторский взял газету и по мере того, как читал, густая краска заливала его лицо. А между тем, это была одна из тысячи обычных «семейных драм» с трагической развязкой. «Молодой инженер Николай Петрович Селиванов, женатый уже пять лет, заметил по возвращении из командировки слишком частые посещения поручика Балуева. Ревность разгорелась, а некоторые признаки утвердили его подозрения по поводу тайной связи жены. Наконец, для очищения совести, он придумал поездку и возвратясь невзначай застал виновных на месте преступления. Под влиянием бешеного отчаяния он выхватил револьвер и уложил на месте жену, а ее возлюбленного смертельно ранил. После этого он сам отдался в руки полиции и теперь находится в доме предварительного заключения. Двое детей, трех лет и одного года, остались сиротами, а мать Балуева, потерявшая единственного сына, сошла с ума». Несмотря на тяжелое впечатление доктор читал твердым голосом, а затем положил газету на стол и глубоко задумался. Он встречал в обществе всех трех героев драмы, и знал, что Селиванов приходился сродни генеральше.

Баронесса первая прервала тягостное молчание.

— Селиванов болван и мерзавец, убивая двух людей из-за своей глупой ревности: притом он разбил и свою жизнь, потому что, наверное, пойдет на каторгу, — с презрением проговорила она.

Генеральша вытерла влажные глаза и порывисто встала.

— Я полагаю, моя милая, что обманутый муж вовсе не мерзавец, а вот парочка, которая, по совести говоря, только получила заслуженное наказание, подлая действительно. Рано или поздно, а подобное болото всегда засасывает виновных, которые наивно воображают, что никто не видит их грязную интригу. Поэтому с ее стороны преступно было заводить интригу, имея двух детей и прекрасного мужа — я его хорошо знаю. Жаль и несчастную Балуеву, а он — негодяй, опозоривший чужое честное имя, — наказан совершенно справедливо. Господи! Сколько в распоряжении мужчины свободных женщин и молодых девушек, есть, кажется, из кого выбрать любовницу или жену, не посягая на чужой очаг и не забывая Божественную заповедь, древнюю, как мир: «Не пожелай жены ближнего твоего!»

Мэри слушала, смущенная и бледная от страха. Неужели и любовь доктора и Анастасии Андреевны кончится так же трагически?

— Боже мой, дитя мое, как вы расстроились! Воспользуйтесь этим уроком на будущее и не затевайте такой опасной игры. Развращенность современного общества слишком часто вызывает подобного рода драмы. Давно уже опасалась я этой дурной развязки, потому что как-то раз Селиванов сказал мне, с затаенным раздражением: «Этот Балуев мне положительно противен. Я делаю усилие над собою, чтобы терпеть его за столом, подавать ему руку и видеть самодовольство, с каким он ухаживает за моей женой. Боюсь, что выброшу его когда-нибудь за окно или сверну ему шею».

— Конечно, имея дело с таким бешеным дураком, тому надо было порвать с мадам Селивановой. Балуев был такой красивый мальчик, что мог легко найти другую, — заметила хмурая и обозленная баронесса.

— Порвать? О! Это еще вопрос — выпустили бы его? Человек, очутившись в подобном положении, нелегко освобождается и очень часто погибает, как муха, попавшая в паутину. Я знавала некоего господина, который жил с замужней сперва, а потом овдовевшей дамой. Лет через пятнадцать он пресытился связью и решил жениться. Все было готово, как вдруг, за несколько дней до свадьбы, здоровый совершенно человек внезапно умирает от разрыва сердца. О!.. Любовные западни бывают иногда страшнее всякой войны.

Тон генеральши был саркастический и взгляд выражал скрытое презрение. А баронесса едва сдерживалась.

— Вы очень скоры и крайне… строги в своих приговорах, Елена Орестовна, — хрипло проговорила она. — А знаете ли вы супружескую жизнь этой женщины? Может быть, она была невыносима и, возможно, что бедняжка чувствовала себя несчастной, а когда судьба послала ей человека, который ее понимал и утешал, то она, естественно, привязалась к нему. Тот, конечно, всегда нашел бы женщину, которая полюбила его, а она, привязанная к мужу раба, осуждена была влачить жалкое существование и, естественно, не захотела упустить любимого человека, свою опору, свой якорь спасения.

— И подобно боа-констриктору предпочла задушить своего утешителя, чем вернуть ему свободу? — сурово заметила генеральша. — Нет, моя милая, ваша защита ничего не стоит. Кто мешал этой «несчастной» развестись и выйти за «утешителя», который один, будто бы, понимал ее и, услаждая часы ее одиночества, те самые часы, пока муж работал в поте лица, чтобы добывать средства на ее наряды и удовлетворение прихотей «несчастной жертвы», представляя ей все прелести праздной жизни. Жалеть приходится мужа, принужденного в своем же дому каждую минуту сталкиваться с господином, которому не подыщешь и названия за исполняемую им роль относительно жены, с человеком, пожимающим без зазрения совести руку мужа и зовущимся его другом. Глубоко презираю я людей, подобных Балуеву, которые не желают завести собственную семью и предпочитают паразитом втираться в чужое гнездо, позорить его, а иногда и совершенно разорить.

Вадим Викторович был бледен и чайная ложка дрожала в его руке, а баронесса бесилась, ее лицо покрылось красными пятнами. Надрывающимся голосом она выкрикнула: — А я все-таки беру под свою защиту обоих несчастных: они умерли и их могилу можно бы не забрасывать грязью… А если между ними была только платоническая, честная дружба? Если он приходил просто, чтобы поболтать и развлечь ее? К несчастью, в свете немало устаревших кокеток, которые не могут уже завести любовника, а потому завидуют каждой молоденькой женщине. Эти ведьмы клевещут, устраивают семейные скандалы, рассылают анонимные письма и науськивают против невинных мужа, а тот, если не дурак, плюнет на такие злостные наветы и спокойно наслаждается своим счастьем и любовью жены, которая обеспечивает ее верность.

Генеральша залилась едким, презрительным смехом.

— Вы, милая моя, рассуждаете совершенно, как институтка. Когда чужой человек прилипнет, как пластырь, к замужней женщине и проводит с нею все время, только очень наивные души могут предполагать платоническую дружбу. А если простоватый муж удовлетворяется преподносимой ему притворной любовью и не сознает своего смешного положения, тем лучше для него и да здравствует глупость! Но оставим эти подробности, мы забыли, что юной Мэри не идет слушать подобные споры. К тому же я кончила завтрак и иду гулять.

Она встала, любезно поклонилась присутствующим, взяла зонтик и вышла со своим кинг-чарльзом.

Мэри слушала разговор бледная и смущенная, каждый нерв ее дрожал, а наивный взор был прикован к генеральше, осмелившейся говорить этой нежной паре, в глаза, такие истины. Когда Бармина вышла, Мэри также поспешила встать и нетвердым голосом сказала, что желает писать матери; ей страстно хотелось остаться одной, и она заперлась в своей комнате. Выходя из столовой Мэри еще слышала визгливый голос баронессы, кричавшей:

— Старая змея, чтоб отсох твой проклятый язык! Но как вам нравятся такие намеки, Вадим Викторович?

— Скажу, что нельзя выколоть людям глаза и заткнуть рот, — отрывисто и глухо ответил доктор, а потом с шумом отодвинул стул и вышел.

Словно лев в клетке шагал он по своей комнате, и все в нем кипело. Возмездие впервые поразило его: он назван подлецом и похитителем чужой чести публично, да еще в присутствии Мэри. Что подумала бы она о нем, если бы узнала, в какую грязь окунулся он по шею? Любовь превратилась бы в презрение. А он опутан животной страстью надоевшей ему до отвращения женщины, которая не выпускает его. У него явилось страстное желание все бросить и бежать, чтобы не переступать больше порога этого дома: баронесса способна ведь на такую выходку, которая вызовет еще больший скандал. С тяжелым, как стон, вздохом он бросился в кресло и закрыл лицо руками.

За обедом разговор шел вяло. Баронесса едва сдерживала кипевшее в ней бешенство, а доктор старался выйти из неловкого положения, болтал с детьми и предложил после обеда прогулку с ними и Мэри в развалины старого монастыря. Молчавшая до этого с надутым видом баронесса вдруг заговорила о важном денежном деле, по которому ей необходимо вечером же ехать в Петербург, и просила Заторского сопутствовать ей, с тем, что завтра вечером они вернутся. Вадим Викторович ответил, что обещал ехать в Бригитовку и в Петербург не поедет.

— Но дети могут прокатиться без вас, а мне нужны деньги и я должна ехать.

— У меня с собой две тысячи и я могу одолжить вам сколько потребуется, а в город можно поехать на будущей неделе.

— Нет, я хочу ехать именно сегодня, и вы отправитесь со мною, — вызывающим тоном настойчиво заявила баронесса.

— А я попрошу оставить меня здесь, — возразил доктор, хмурясь.

— Нет, я хочу, чтобы вы ехали со мною! Я хочу и вы поедете! — кричала уже баронесса, краснея, как мак.

Доктор ничего не ответил, но после этой выходки обед кончился при общем молчании.

По выходе из-за стола баронесса с доктором исчезли, а спустя час перед крыльцом остановился экипаж, куда, наскоро простившись, села баронесса, а через минуту вышел и Вадим Викторович и поместился рядом с нею.

Мэри из окна видела эту сцену и в ее сердце вспыхнула такая злобная горечь, что она кусала платок, чтобы не разрыдаться. Какими же тайными чарами обладала эта распутная женщина? Какою властью располагала она, чтобы держать человека, по-видимому, сильного и гордого, а между тем следовавшего за нею, как побитая собака? Прибежавший звать ее играть Борис прервал ее мысли и принудил овладеть собою; но под предлогом головной боли она наотрез отказалась от прогулки, и дети пошли с гувернанткой, а Мэри осталась на маленьком диванчике в амбразуре окна. Она чувствовала себя разбитой и несчастной, и, оставшись одна, горько расплакалась.

Утром за обедом Елена Орестовна внимательно следила за Мэри и без труда, разумеется, читала в наивной душе волновавшие ее чувства. Ей было сердечно жаль это юное существо, а между тем, тяжелое мучение готовило девушке ее необдуманное увлечение. Она решила поговорить с Мэри и, если возможно, отрешить ее от неудачной любви. Она нашла Мэри в маленькой гостиной, на диванчике, в позе глубокого отчаяния. Бармина села рядом, ласково привлекла ее к себе и поцеловала.

— Бедная Мэри, родители ваши сделали большую оплошность, отпустив вас сюда. Я вижу, что вам нравится доктор, но, милое дитя, с вашей стороны безумно отдавать ему ваше сердце. Баронесса никогда не отпустит его. Вы слышали, что я говорила утром этой гадкой твари? Другая умерла бы со стыда, а она ответила наглостью. Вы думаете, мне приятно жить здесь? Вовсе нет, и я приношу эту жертву только ради детей, а, главное, чтобы своим присутствием несколько смягчить семейный скандал, над которым смеется все наше общество. Максимилиан — славный малый, честный и ученый человек, но для меня всегда было загадкой, как мог полюбить он эту пошлую, глупую, развращенную женщину, которую вытащил из нищеты, прикрыв своим честным именем ее сомнительное прошлое. Начинаешь верить в колдовство, до того невероятно, чтобы умный человек, с сердцем, принимал за чистую монету разглагольствования баронессы о любви, долге, радостях семейной жизни и других прекрасных вещах, которые она повторяет как попугай.

— Между тем, Вадим Викторович тоже любит ее и делает все, что она захочет, — задыхаясь, прошептала Мэри и в ее голосе послышались слезы.

Бармина покачала головой и сказала после некоторого раздумья: — Вадим Викторович превосходный врач, даже ученый, и мастер своего дела, но… если он влюблен в эту глупую и некрасивую корову, да еще позволяет ей третировать себя, как лакея, то это дает лишь довольно жалкое представление о нем, как о человеке. То, что я хочу сказать, Мэри, вам еще не следовало бы знать, по правде говоря, но вам восемнадцать лет и вы, очевидно, скоро выйдете замуж, а главное дело в том, что вы очень неудачно влюбились в человека, которому не должны доверять, так как его нравственный облик во многом разнится от созданного вашим воображением образа. Замужество готовит вам, Мэри, много неожиданностей, но пока вы еще не в состоянии понять, какими уловками некрасивая, глупая и пошлая баба забирает в руки мужа или возлюбленного, а что еще важнее — те остаются годами верны ей и из-за нее остаются слепы ко всякой другой молодой, красивой и умной женщине. Бесспорный факт — что весьма зрелые и лишенные всякого обаяния женщины одерживают победы и подолгу сохраняют обожателей.

— Но разве неизвестно, каким секретом пользуются для этого подобные женщины? — в смущении спросила Мэри.

— Секрет в том, что есть мужчины, которые остаются холодны перед честной и чистой любовью молодой девушки, а ценят только пошлую, чувственную любовь опытных женщин, которые удовлетворяют их развращенные вкусы. Манера обращения баронессы с доктором заставляет меня предполагать в нем развратного, по существу, человека, который ищет в женщине только удовлетворяющую его вкусы наложницу. Значит, еще большой вопрос: оценит ли Заторский вашу любовь и не готовит ли вам в будущем это увлечение одни неприятности и унижение. Послушайте моего совета, милое дитя, вырвите из сердца любовь, которая еще не могла пустить глубоких корней, и не поддавайтесь обману мнимого благородства, которое опровергается фактами.

Мэри, конечно, не все усвоила из слов Барминой, но одно ей стало ясно, что Вадим Викторович человек развращенный, а она, несмотря на молодость и красоту, не может соперничать с баронессой. И слезы потоком полились из ее глаз.

— Никогда я не выйду замуж: одного его я люблю, а если он такой дурной и я не могу покорить его сердце, то останусь свободной. Папа и мама не будут принуждать меня выходить за кого-либо, кто мне не нравится.

— Какие пустяки вы болтаете, Мэри, — невольно рассмеялась Елена Орестовна. — Хоронить свое блестящее будущее, целую жизнь свою из-за грязненького господина, который равнодушно проходит мимо розы, отдавая предпочтение чертополоху?

— Боже мой! А по-моему он так красив, так интересен! — шептала Мэри.

— Снимите розовые очки и увидите его в настоящем свете, погрязшего в помойной яме, где он неизбежно и потонет. Только воздух здешний для вас совсем не годится, и я напишу вашему отцу…

— Нет, нет, милая Елена Орестовна, не пишите ничего: я сама напишу папе, потому что понимаю, что вы правы. Позвольте мне поблагодарить вас за ваши добрые и разумные советы. Сознав, что я не могу соперничать с Анастасией Андреевной, я покоряюсь и сделаю все возможное, чтобы осилить это недостойное чувство. А теперь, разрешите мне уйти в мою комнату: от всех этих волнений у меня разболелась голова.

Генеральша поцеловала ее и ласково сказала:

— Идите, дорогая, отдохните, и не отступайте от своего благого и разумного решения. Молитесь Богу и да поможет он вам.

Мэри вернулась к себе сильно взволнованная. Она забилась в угол дивана и старалась привести в порядок свои мысли. А пока она обдумывала слова Барминой ей пришел на память один скабрезный роман, тайком прочитанный года два назад. Заметив, что гувернантка читала по ночам и тщательно потом прятала какую-то книгу, любопытная и хитрая девочка похитила ее и живо проглотила так, что м-ль Эмили и никто другой не заметили ее проделки. В романе, интересном только по своему грязному содержанию, описывались приключения дамы средних лет, замужней и очень некрасивой, но великолепно сложенной. Особа эта, героиня романа встречает на маскараде молодого богатого аристократа, уже женатого на красивой молодой женщине, которая, однако, не внушала мужу ничего, кроме равнодушия, потому что тот был пресыщен и разочарован жизнью. Тем не менее он поддался обольщению пикантной «Коломбины», которая увлекла его в кабинет ресторана, а там, после хорошего ужина, дама разделась и танцевала в костюме Евы. Маркиз совершенно забыл ее некрасивое лицо и безумно влюбился, упоенный чудными формами ее прекрасного тела. То, чего не могла достичь красавица жена, т. е. встряхнуть его и вывести из состояния пресыщенного равнодушия, сделала некрасивая женщина. И в конце концов она так забрала его в руки, что он бросил жену и стал жить с любовницей, обратившись в ее верного раба.

Когда Мэри прочла этот роман, он показался ей глупым, грязным и нелепым до неправдоподобия, но в настоящую минуту она иначе взглянула на него: очевидно, роман взят из действительности и, может быть, этот холодный, чванный, пресытившийся маркиз служил прототипом доктора Заторского столь же развратного и распущенного, как и тот, и под одинаковой личиной строгой сдержанности.

Тут вспомнилось ей также ночное посещение баронессой комнаты доктора. Мэри сторожила тогда ее возвращение и Анастасия Андреевна лишь на заре появилась в галерее. Что делала она там в продолжение стольких часов? Может быть, тоже плясала нагая, и это было основой ее господства над доктором? Мэри содрогнулась от брезгливого чувства. Да, она решила выкинуть его из своего сердца и забыть: пусть он остается сколько угодно при этой бесстыдной негоднице! Эта решимость и вспыхнувшее презрительное негодование вернули ей спокойствие и самообладание, а когда позднее приехали Норденскиольд и еще несколько гостей, она сошла в гостиную веселая и любезная.

Вечер прошел так приятно, что Мэри почти забыла свое горе и очень веселилась. Когда все разошлись, Елена Орестовна поцеловала ее и шепнула на ухо:

— Браво, вот такой я люблю тебя!

ГЛАВА V

Только через день вернулась баронесса, нагруженная множеством пакетов: конфетами, фруктами и всякими гастрономическими тонкостями.

Мэри осталась в своей комнате и вышла только к обеду. Ей было противно видеть эту подлую пару, а вообще она была слишком молода и неопытна, чтобы таить свои чувства. Поэтому холодная сдержанность за столом, едва скрытое отвращение, с которым она отказалась от предложенных Заторским конфет и пирожков, короткие и сухие ответы доктору, все это бросалось в глаза и обнаруживало перемену в ее взглядах.

После обеда, сославшись на усталость, Мэри ушла к себе. Бармина также удалилась, а дети побежали в сад. Баронесса с доктором остались вдвоем и перешли в гостиную.

— Что сегодня с Марией Михайловной? Она показалась мне странной: не хотела есть конфеты и свои любимые пирожки, избегала разговора… — мрачно проговорил Вадим Викторович.

Баронесса громко и зло расхохоталась.

— Вы наивны, мой милый. Разве вы не понимаете, что эта крокодилица, именуемая Еленой Орестовной, прибывшая сюда лишь для того, чтобы выслеживать и клеветать на нас, воспользовалась нашим отсутствием для того, чтобы раскрыть глаза этой дурочке? Ну, нечего притворяться школьником, мой милый Вадим, вы отлично знаете, что девочка втюрилась в вас, но это не опасно: в ее годы нравится каждый интересный мужчина. Так вот, достойная Елена Орестовна, знающая разумеется то, что все знают, рассказала ей что-нибудь пикантное или нарисовала отталкивающую картину наших интимных отношений, «двух негодяев»… Ха, ха, ха!..

Вадим Викторович порывисто встал, с шумом оттолкнул стул: он был бледен и его губы нервно вздрагивали.

— Оставьте, пожалуйста, свои глупые и злые шутки. Мэри не любит меня. Она так молода и красива, что перед нею свободный выбор среди блестящих и подходящих ей по летам поклонников. Что я такое, в самом деле? Врач, каких тысячи, да и в свете я ничего не представляю собой. Затем, позвольте сказать, что вследствие вашего вторжения в мою жизнь, я вынужден поставить крест на своем будущем и отказаться от всякой надежды на семейное счастье. Я сделался посмешищем общества, и любой порядочный человек вправе назвать меня подлецом, марающим чужое честное имя! Я потерял всякое право протянуть руку невинной порядочной девушке. Какие родители не задумаются отдать свою дочь, не рискуя навлечь на нее ненависть отвергнутой любовницы? Итак, оставьте, наконец, ваши поддразнивания, я вовсе не расположен переносить их.

Позеленев от изумления и бешенства, слушала его баронесса, а его последние слова и сопровождавший их злобно-презрительный взгляд ударили по ней, точно хлыстом.

— Вы, кажется, сошли с ума, мой милый, — произнесла она с резким смехом. — Разве я вас держу? Пожалуйста, ищите счастья в другом месте! Мне надоели ваши капризы, неблагодарность и грубость. Если вам наскучила холостая жизнь и вы влюблены, как мартовский кот, то я добуду вам согласие этой девчонки. — Она встала, нагнулась к нему и прошептала медоточивым голосом, нежно глядя на него: — Неблагодарный! Так-то вы платите за мою любовь? А между тем, я всегда готова отказаться от собственного счастья ради любимого человека. Вы хотите жениться, Вадим? Боже мой! Да я первая помогу вашему счастью. Я останусь, конечно, вашим другом, но дружба наша будет платоническая. Так развеселитесь же, злючка, и не обижайте вашу бедную Настю.

Она обвила его шею и поцеловала, а Заторский не противился. Несмотря на ученый диплом он был достаточно доверчив, чтобы лукавая нежность баронессы обманула его. Он молча поцеловал ее руку и вышел. Но едва за ним закрылась дверь, как лицо баронессы исказилось злобой.

— Постой, — прошептала она, сжимая кулаки. — Я устрою тебе счастье, которого ты не забудешь!

Едва все сели ужинать, как во дворе послышался шум подъехавшего автомобиля.

— Кто это может быть так поздно? Борис, взгляни кто приехал, — сказала удивленная баронесса.

Мальчик выбежал, а вслед затем раздались его громкие возгласы:

— Папа… папа приехал!..

Баронесса удивленно вытаращила глаза и сидела неподвижно, точно пришибленная по голове; ее лицо покрылось красными пятнами, она дрожала как в лихорадке.

Заторский сперва побледнел, но поймав тоскливый взгляд Мэри понял, что она знает все, и покраснел. В эту минуту в соседней комнате раздались шаги и на пороге появился барон.

С глухим криком бросилась баронесса к мужу и обняла его. Нервно рыдая и смеясь, прижалась она головою к его груди, а счастливый и растроганный проявлением радости по случаю его приезда барон поцеловал жену и пробовал успокоить ее, но та не могла оторваться от него. Она обхватила его голову руками и целовала, разглядывая его, осыпая вперемешку с рыданиями нежными именами.

Она успела оправиться и ловко играла двойную игру. С присущим ей апломбом она выражала нежную любовь к мужу и этим пробовала возбудить ревность возлюбленного: подобный прием ей не раз удавался. Наконец, барон вырвался из объятий жены, поцеловал тетку и потом протянул обе руки Заторскому.

— Благодарю, верный друг, за дружбу и заботу о моей семье.

Он не видел презрительной усмешки Елены Орестовны, но Мэри заметила ее и жала генеральше руку, умоляюще смотря на нее и как бы говоря: «Молчите о том, что мы знаем». В это время барон опять обратился к жене:

— Милая Настя, от радости снова увидеть все, дорогое мне, я сделал непростительную оплошность: забыл представить тебе моего друга и путевого товарища, князя Алексея Андриановича Елецкого.

Все обернулись к высокому молодому остановившемуся в дверях столовой человеку, на которого в волнении никто не обратил внимания.

— Князь принял мое приглашение пожить у нас несколько месяцев. Он мой сотрудник и нам придется еще поработать вместе, а так как, на мое счастье, он холост, т. е. никто не ждет его с нетерпением, то я и забрал его. У тебя найдется помещение для моего друга? — весело продолжал барон, пока князь раскланивался с хозяйкой.

Князю Елецкому было лет тридцать. Он был высок ростом и худощав. Правильное лицо его подернулось бронзовым загаром, большие темно-синие непроницаемые глаза глядели строго, а на красиво очерченном рте из-под темных усов проглядывала складка могучей воли.

— Конечно найдется. Подле библиотеки две комнаты и кабинет, который можно обратить в уборную. Надеюсь, Алексею Андриановичу понравится там, — ответила баронесса, любезно улыбаясь. — Но вы, должно быть, голодны, господа? Садитесь за стол, я прикажу подать вам что-нибудь посытнее.

Теперь князь перезнакомился со всеми присутствующими и взгляд его скользнул по лицу доктора, а потом серьезно и испытующе остановился на бледном, взволнованном личике Мэри. Какое-то загадочное выражение скользнуло по его лицу, когда он здоровался с молодой девушкой и садился за стол. Вошла Анастасия Андреевна и разговор сделался общим. Барон был весел, без умолку рассказывал о своем путешествии и привезенных сокровищах, князь же, наоборот, молчал и лишь лаконично отвечал на обращенные к нему вопросы.

Только все встали из-за стола, как лакей доложил, что из Ревеля прибыл фургон с багажом путешественников. Барон приказал внести только два сундука с необходимыми вещами в комнаты его и князя, а прочие ящики осторожно поставить в комнату первого этажа, подле прихожей. Затем все разошлись, так как приезжие были утомлены, а прислуга занялась перенесением и установкой множества всевозможных размеров ящиков.

Пробило полночь, люди собирались достать из фургона последний ящик, как вдруг со двора ворвался бурный порыв ветра, с треском распахнул несколько окон и в воздухе закружились валявшиеся на полу клочки бумаги и соломы. Прислуга изумленно переглянулась, так как снаружи все было совершенно спокойно, а ясное небо усеяно звездами. Откуда же мог взяться внезапный порыв? Но в следующую минуту ветер возобновился; со свистом и воем, точно в бурю, пронесся поток холодного воздуха по прихожей, а с лестницы послышался странный шум, будто из мешка высыпали камни и те катились по ступенькам, устланным, между прочим, ковром. Вслед за тем с лестницы скатилась кубарем смертельно бледная и перепуганная горничная.

— Господи, Боже мой! С нами Крестная Сила! — пробормотала она, крестясь. — Что это творится такое? Была я в галерее, окна закрывала, как вдруг ветром вырвало из моих рук обе половинки и меня чуть не опрокинуло. В это время я услыхала грохот, ровно камнями бросали в дверь князя, а ветер стонал и ревел на разные голоса, ну точно вот режут ребенка. И так стало страшно, что я убежала.

— Мы слышали то же самое… И вправду подумаешь, что сам Сатана приехал с ящиками этими, — прибавил один из лакеев.

Проворно внесли они последний ящик, заперли дверь и ушли в людскую.

Пока это происходило, если бы кто-то мог заглянуть в комнату князя, был бы очень удивлен. Около стола стоял бледный и озабоченный Алексей Андрианович. Из открытого чемодана он вынул крест на металлической ножке, в центре которого была вделана маленькая лампада из голубого хрусталя. Князь зажег ее, как и вставленные в три конца восковые свечи: свеча наверху была белая, а по бокам одна голубая, а другая красная.

У подножья креста была металлическая чашечка и в ней курилось смолистое вещество, разливавшее сильный запах ладана, роз и сандала. Когда раздался шум бросаемых в его дверь мнимых камней, он взял кропило и крестообразно окропил все четыре комнаты сильной ароматической эссенцией. Затем, надев на шею голубую ленту с золотой звездой, посередине которой была глава Спасителя, князь помолился и лег в постель. А в коридоре еще продолжался необыкновенный шум, слышалось глухое ворчание, царапание и мяукание, но постепенно звуки стали затихать в отдалении и, наконец, совершенно смолкли.

Доктор ушел к себе мрачно озабоченным: душу его волновали многие противоречивые чувства. С одной стороны, стыд, угрызения совести и страх за будущее, а с другой — жгучая ревность к этому князю, который часто и внимательно посматривал на Мэри. Молодой человек был красив, богат и титулован: значит — соперник опасный. Как знать? Может он уже произвел выгодное впечатление на молодую девушку, разочаровавшуюся в нем благодаря разоблачениям генеральши. После ужина он несколько раз пытался подойти к ней, но та, видимо, избегала его. О, зачем завязал он эту позорную и преступную связь?..

Странный шум в коридоре он тоже слышал, но из-за плохого настроения не обратил на него внимания и лег.

Заторский чувствовал себя разбитым, голова его болела и сон не приходил. Но вот, мало-помалу его охватило оцепенение, тело налилось точно свинцом, и он не мог пошевелить пальцем. Взамен того все его чувства точно обострились, а вокруг, казалось, все вибрировало, потом вибрация эта перешла в удивительно звонкую мелодию, и звуки эти вызывали острую боль во всем его существе.

Вдруг тьма в комнате озарилась бледным розоватым светом, а подле окна он увидел клубившееся облако. Сероватый туман запестрел красными и золотистыми искрами и радужными переливами, точно на павлиньем хвосте или гигантской бабочке, потом дымка расширилась, удлинилась и посреди комнаты вдруг появилась высокая женщина.

Это было очень юное создание, с обаятельным прекрасным бронзово-смуглым лицом. На ней была газовая, вышитая золотом и блестками туника, столь легкая и прозрачная, что едва-едва скрывала чудной красоты тело. Тяжелые браслеты украшали руки и ноги, блестящие узоры из драгоценных камней покрывали шею и поддерживали пышную массу сизо-черных волос, спускавшихся ниже колен. Большие и черные, изумительно блестевшие глаза жадно глядели на доктора, а сладострастная, но вместе с тем и жесткая усмешка приоткрывала пурпурный ротик. Затем она пустилась плясать. Беззвучно скользили голые ножки, гибкое и тонкое тело извивалось по-змеиному, а руки, словно шарфом, играли длинной веревкой из красного шелка. Продолжая танцевать она приблизилась к посте и и склонилась над доктором, а тот не мог шевельнуться. Ему казалось, что он чувствует горячее дыхание плясуньи, но затем с ужасом он увидел, что она сделала из веревки петлю и накинула ему на шею, говоря на незнакомом языке, который он однако отлично понял:

— Счастливец, ты будешь добычей Богини, а твое дыхание послужит ей живительной силой!

Таково было значение загадочных слов. В то же время незнакомка стала затягивать узел, а Заторский задыхался и отбивался, но его усилия были тщетны. Словно железным кольцом стягивала веревка его шею, мозг, казалось, разлетался и мысль «я умираю» молнией мелькнула в потухавшем сознании. Наконец, ему показалось, что голова его закружилась, и он витает над мрачной бездной, а затем он лишился чувств.

Брезжил рассвет, когда Заторский открыл, наконец, глаза. Он лежал на полу, неподалеку от постели и окоченел от холода, а голова ныла. Он встал, хотел напиться, но с удивлением увидел, что графин и стакан валялись разбитые на полу. И в эту минуту он вспомнил свой «сон». Да, это был сон или глупый кошмар, как следствие вечерних волнений, а «видениям» ученый-скептик не верил, разумеется. Он вытер лицо одеколоном, принял успокоительные капли и опять лег, забывшись вскоре тяжелым сном.

За завтраком баронесса сказала, смеясь:

— Радость приезда и рассказы Максимилиана должно быть подействовали на мои нервы. Он описывал мне разные эпизоды из своего путешествия, и вот я видела себя во сне в джунглях, за мною будто гнался огромный тигр и хотел укусить. Я так закричала, что разбудила своего бедного Макса.

— Да, я действительно имел неосторожность рассказать ей подробности одной охоты на тигра в бенгальских джунглях, — ответил барон, тоже смеясь.

Ни он, ни остальные не заметили странной насмешливой улыбки, мелькнувшей на губах князя, а барон уже повернулся к доктору.

— У вас не было ли тоже кошмаров, Вадим Викторович? Вы очень бледны, — сказал он, шутя.

Доктор ответил, что плохо спал вследствие мучавшей его нервной головной боли, но теперь чувствует себя хорошо.

После завтрака барон объявил, что намерен распаковать ящики, в которых очень много интересного, и пригласил всех сопровождать его. Проходя через маленькую залу возле столовой, барон увидел нишу в стене, где стояла большая ваза с цветами.

— Как хорошо. Вазу эту надо убрать, а на ее место поставить статую, которую я привез. Это крайне любопытная древность, — прибавил он, довольный.

Затем все сошли в залу первого этажа, где стояли ящики, и барон, прежде всего, достал действительно великолепные, привезенные им подарки. Хотя он и не имел ввиду Мэри, а все же преподнес и ей великолепный восточный газовый шарф, словно руками фей вышитый золотом и шелком. Затем вынули древности, оказавшиеся настоящим музеем, и скоро остались нераспакованными только два ящика: один средней величины, а другой — огромный, помеченный красными знаками.

— Случай сберег нам под конец самое драгоценное из моей коллекции, — сказал барон, вынимая из малого ящика завернутый в шерстяные шали продолговатый предмет и бронзовый литой пьедестал.

Под шерстяной обмоткой оказалась сидячая статуя женщины величиной с пятилетнего ребенка. С ее шеи спускался на массивной золотой цепочке медальон в форме сердца, из камня, похожего на рубин.

— Это статуя Богини Кали, весьма почитаемой индусами. Она принадлежала раньше Алексею Андриановичу, но, зная мою страсть к подобным редкостям, он великодушно пожертвовал ее мне. Должен прибавить, что со статуей этой связана трогательная драма на таинственной подкладке, но историю эту слишком долго было бы рассказывать. Кроме того, — пояснил барон, — признаюсь вам, что из атеиста и полного скептика я сделался верующим, даже мистиком, убежденный доказательствами в правдивости изречения Гамлета, что «на свете существует многое, что и не снилось нашим ученым».

Баронесса громко расхохоталась:

— Как, ты, Макс, сделался мистиком? Может быть, даже святошей? Ха, ха! Вот так сюрприз! Только я боюсь, что твое обращение поверхностно, и мне еще нужно время, чтобы убедиться в нем. А пока покажи скорее, что у тебя там, в этом исполинском ящике. Очень любопытно посмотреть.

— Боюсь, что ты разочаруешься, хотя содержимое ящика чрезвычайно интересно, — добродушно ответил барон, приказывая снять крышку.

С помощью слуги он вынул из ящика чучело огромного королевского тигра. Дамы от ужаса вскрикнули, а баронесса заметила с содроганием:

— Фи, какая гадость! Даже от его мертвого вида волосы становятся дыбом!

— Я не отрицаю, что животное страшное, но оно совсем не гадко. Бесспорно, это-один из лучших образцов своей породы. Посмотрите, какое мощное тело, какая богатая окраска его пестрой шкуры, — заметил Максимилиан Эдуардович, придавая с помощью лакея сидячее положение страшному зверю, лапы коего казались мягкими и гибкими, как у живого. — Помимо всего, — прибавил он, у этого тигра существует своя история, связанная, однако, со статуей. Он принадлежал молодой жрице, служившей в Храмё-Кали, и она приручила его. Полагают, что животное погибло таинственной смертью, убитое взглядом одного йога, затем в него впрыснули вещество, секрет коего известен жрицам, а оно превращает тело в мумию, сохраняя ему гибкость и подобие жизни. Вместе со статуей князю подарили и тигра, а он пожертвовал мне их обоих.

— Вместо того, чтобы бросить их в море, как я настоятельно просил вас, — проговорил князь, до того молчавший и почти не вмешивавшийся в разговор.

— Ах, милый мой, у вас расстроены нервы, иначе вам никогда не пришли бы в голову такие нелепости. Бросать в море столь драгоценные и редкие предметы? Извините, это было бы безумием. А теперь, дамы и девицы, подойдите ближе: грозный царь джунглей вас не укусит.

Дамы все-таки обнаруживали опасение, сколь не безобиден был страшный зверь. Ни одна не решилась дотронуться до него, зато доктор рассматривал и ощупывал животное с видимым интересом.

— Препарировано в самом деле необыкновенно хорошо. Тигр совершенно сохранил жизненный вид, даже свирепое выражение глаз, которые кажутся стеклянными, а между тем, фосфоресцируют.

— Совершенно верно. Это потому, что тигр не сдох, несмотря на всю видимость, — с улыбкой заметил князь.

Заторский встрепенулся и пристально, испытующе посмотрел на князя, а потом улыбнулся.

— Вам надо полечиться, князь, говорю вам это, как врач. Подумайте только о том, что вы сказали! Как может просуществовать животное в продолжение недель, а может быть, и месяцев, да еще заключенное в ящике? У вас, вероятно, было какое-нибудь сильное нервное потрясение, и ваши нервы нуждаются в серьезном лечении.

— Однако, дорогой доктор, всем известно, что факиры могут месяцами спать под землей. Я знал такого, который пролежал в земле семь лет, а между тем был совершенно здоров, — возразил князь.

— Положим, но то был факир, особыми приемами приведенный в состояние летаргии, и до которого никто не дотрагивался во время его сна. Здесь же мы имеем дело с попросту околевшим животным.

— Извините, Вадим Викторович, это животное умерло неестественной смертью. А в той стране, где все тайна, никто не в состоянии постичь размеры сил, которыми располагает этот удивительный народ. Мы все невежды, начиная с просто светских людей и до величайших ученых, которые ужаснулись бы знанию тех страшных очарователей. Уверяю вас, что перед ними чувствуешь себя беспомощным, вроде грудного младенца. О! Беда тому, кто неосторожно затрагивает их и вызывает их мщение! — прибавил, глубоко вздохнув, Елецкий.

Доктор замолчал. Ему не хотелось спорить с человеком, которого он считал больным, а не вмешивающийся в их разговор барон дал ему другое направление, показывая древнюю бронзовую вазу и поясняя, каким путем он приобрел ее.

Неделя прошла совершенно тихо. Барон, при участии князя и доктора, устанавливал, нумеровал и записывал в каталог привезенные вещи. Но баронесса решительно воспротивилась, чтобы статуя Кали и тигр были помещены в комнате около столовой, через которую постоянно проходили, и потому Максимилиану Эдуардовичу пришлось временно устроить музей в зале, неподалеку от своего кабинета. В конце второй недели барон объявил, что вынужден поехать на несколько дней в Петербург, устроить кое-какие денежные дела и выбрать помещение для индусского музея, которое хотел приспособить к их возвращению из деревни. Заторский намеревался сопровождать его Для сдачи отчета по опеке, но барон возразил, что это дело не спешное, и просил доктора не прерывать необходимого деревенского отдыха. С бароном уехала Елена Орестовна, тоже ради устройства дел, но обещала вернуться через два дня.

Вечером, после отъезд барона, разговор за чаем шел вяло: каждый был озабочен своими мыслями. Мэри была грустна и украдкой следила за сумрачным и молчаливым доктором, баронесса болтала с князем, но бросала угрюмые взгляды на Вадима Викторовича. При выходе из-за стола все разошлись. Мэри ушла в свою комнату в подавленном, тоскливом настроении. Спать ей не хотелось, и она пробовала развлечься — писала письма, читала, но ничто не помогло: мучившая ее тревога не ослабевала, а, наоборот, усиливалась. С досадой бросила она книгу, показавшуюся ей ужасно скучной, и решила пойти за другой, так как барон разрешил ей свободно пользоваться библиотекой. Она встала, чтобы взять свечу в маленькой гостиной, и взглянув на окна доктора увидела, что свет в них внезапно погас, а через несколько минут по галерее прошла высокая фигура Вадима Викторовича. Сердце Мэри усиленно забилось: значит он шел к ней!..

Тут ее охватило неодолимое желание подслушать их разговор и узнать, наконец, о чем говорят эти «подлые предатели», которые летели на свидание, едва барон очутился за дверью.

Не задумываясь даже о предосудительности своего поступка, Мэри стала соображать, каким образом привести в исполнение план, но прежде надо было знать, где находятся изменники.

Как тень, шмыгнула она к спальне баронессы, но там было тихо и темно, а из будуара виднелся свет и судьба благоприятствовала ей. Вдоль малой гостиной и будуара снаружи шел балкон, на который можно было выйти через дверь из комнаты, смежной с музеем. В будуаре же было высокое и узкое готическое окно, пробитое в старинной стене толщиной около двух метров, и имевшее с обоих сторон углубления. В эту нишу и скользнула Мэри. Окно было открыто, но шелковая штора опущена, и молодая девушка осторожно заглянула внутрь, приподняв уголок. Большие, цветные горшки на подоконнике совершенно скрывали любопытную, давая ей возможность все видеть и слышать.

Трепеща от ревности и нервного возбуждения, осмотрела Мэри комнату, ярко освещенную лампой.

Да, оба были тут, и в эту минуту она ненавидела их всеми силами души. О! Она вырвет из сердца этого подлого, грязного человека, цинично обманывающего друга, который слепо доверяет ему. Он бессердечный развратник, если предпочитает ей, молодой, красивой и невинной девушке, бесстыдную, увядшую и сравнительно некрасивую женщину.

Сердце ее сжалось от чувства унижения и отчаяния. Она прижала руки к грудии на минуту закрыла глаза. Но эта слабость длилась не более минуты. В душе Мэри пробуждались таившиеся там гордость, энергия и страстная смелость. Ей хотелось узнать, наконец, какими они обменивались излияниями, какими тайными чарами эта бесстыдница возбуждала любовь и поддерживала свою власть над мужчиной. Она решительно встряхнулась, выпрямилась и внимательно оглядела будуар.

На столе, где обыкновенно лежали альбомы, теперь была лампа и стоял серебряный поднос, с бутылкой вина и двумя стаканами, хрустальная тарелка с печеньем и коробка конфет.

Доктор сидел в кресле, откинув голову на спинку, и был бледен, а на его лице застыло выражение горечи. У стола, перед ним, стояла Анастасия Андреевна и перебирала конфеты в коробке. На ней был лиловый, шелковый капот, а рыжие волосы были распущены. Она тоже была бледна, а во впалых глазах светилась едва сдерживаемая злость, губы дрожали. Все это вместе делало ее некрасивой и старило лет на десять. Вдруг она расхохоталась сухим', присущим ей глумливым смехом, и оттолкнула коробку.

— Итак, милый Вадим, на старости лет вы влюбились, как гимназист! Ха, ха, ха! Это не удивительно, конечно, но смешно. Буквально смешно, что у вас появилось желание еще в этой жизни расплатиться с кармою за ветвистые рога, которые вы наставили милому барону. Кто будет вашей кармой — трудно сказать, но несомненно, что кто-нибудь возьмет на себя эту трудную роль. Так бывает всегда, когда старый болван влюбляется в наивную пансионерку… Что девочка втюрилась в вас — неудивительно: она только что выскочила из института и не видела света, а ухаживающие за нею юнцы не производят впечатления. Другое дело — столь зрелый и к тому же знаменитый профессор!

Заторский выпрямился, протестуя, что было несвойственно ему относительно женщины, которая годами держала его в оковах, парализуя его волю невидимой гипнотической силой, делая смешным и унижая в обществе. В его голосе слышалось возмущение и презрение, а глаза сверкали ненавистью, когда он ответил:

— Прошу вас оставить свои грубые шутки, Анастасия Андреевна, и вообще изменить тон: прием ваш представить меня стариком устарел. Сколь я ни стар, а все же моложе вас года на четыре, вы уже более пятнадцати лет замужем и пусть кто угодно, только не я, верит сказке, будто вы вышли замуж за барона восемнадцати лет. Не вынуждайте меня документально доказывать ваши лета. Добавлю еще, что замужней сорокалетней женщине, матери двоих детей, не подобает цепляться за случайного любовника. Связь наша длится года четыре и-шутка слишком затянулась для простого флирта, а я не хочу более быть посмешищем общества и ставить рога доброму и доверчивому барону. Женюсь я или нет — дело не в этом, но вас-то я больше не хочу. Понимаете? Мне до отвращения надоели ваши пошлые шутки и грубая фамильярность, которой вы удостаиваете меня, чтобы выставить, словно напоказ наши грязные и преступные отношения. Мне стыдно перед невинной девушкой, которая светлым видением появилась на моем пути. Вы говорите, что Мэри любит меня первой, чистой любовью своего юного сердца? Ну, так вот, да будет вам известно, что я сознаю свою полную несостоятельность перед таким счастьем и не смею высказать более теплое чувство, пока вы роковой тенью преследуете меня и являетесь в моей жизни оковами каторжника. А что касается вашей угрозы скандала, я ее не боюсь. Ваш муж вернулся, и я перестаю быть вашим кавалером или, вернее, холуем. Довольно, я слагаю с себя эту роль. А женюсь я или нет, но вас, повторяю, я больше не хочу!

Онемев от бешенства и злости слушала баронесса эту горячую отповедь, и лицо ее постепенно краснело. Вдруг с проворством кошки сняла она вышитую золотом, но изрядно потрепанную туфлю и проворно, не нарушая молчания, отвесила доктору две звонкие пощечины. Прибегала ли она безнаказанно и раньше к такому способу усмирения бунтовщика — неизвестно, но на этот раз он, видимо, не был расположен выносить это. Глухо вскрикнув, Заторский вскочил и бросился на нее.

Мэри не видела окончания сцены. Дрожа от гадливости, выскочила она из засады и помчалась по балкону в примыкавшую к музею залу. Но едва только она вошла туда, как остолбенела, а ужас буквально приковал ее к месту.

На противоположном конце комнаты сидел тигр, окруженный кроваво-красным ореолом. Страшный зверь с глухим рычанием пополз к ней навстречу. Его зеленоватые глаза фосфорически блестели и ей даже казалось, что она слышит, как тот лязгает зубами. Мэри невольно отскочила назад, но голова закружилась, и она без чувств упала на пол.

В это время Вадим Викторович вырвался из будуара, с шумом захлопнув дверь. На быстром ходу он споткнулся о лежавшую на полу в обмороке Мэри и едва не упал.

Выругавшись, он нагнулся, посмотреть обо что задел и, узнав девушку, вздрогнул, не понимая, как она могла очутиться тут. Убедившись, что она в обмороке, доктор осторожно поднял ее и отнес в библиотеку, а там положил на диван и зажег стоявшие на письменном столе свечи. Живо сбегал Заторский в столовую, где постоянно находилось вино, налил полстакана «мадеры» и вернулся в библиотеку: Мэри все еще лежала без чувств. Как хороша она была в своей неподвижности. Сердце его забилось сильнее, и он не устоял, чтобы не поцеловать ее холодную руку. Но врач взял верх, и Заторский усердно принялся помогать ей: растирал руки и виски, дал нюхать соль, которую всегда имел при себе, и через несколько минут Мэри открыла глаза.

Вся дрожа, привстала она, затем села, с безумным страхом оглядываясь кругом и глухо шепча:

— Тигр!.. Тигр!..

— Про какого тигра вы говорите? — с удивлением спросил Вадим Викторович.

— Тигр из музея. Он полз ко мне, озаренный красным кровавым ореолом, скрежетал зубами и глухо рычал, — и от ужаса она закрыла лицо руками.

— Мария Михайловна, опомнитесь: вы больны и у вас просто галлюцинация. Поймите же, что сдохшее уже несколько месяцев животное не может ни ползать, ни скрежетать зубами. Но что вы делали здесь так поздно?

— Я не могла спать и пошла за книгой в библиотеку, — ответила Мэри, смущенно глядя на него.

Ведь не могла же она признаться, где была, а в то же время искала на лице доктора следы только что полученного им оскорбления. Да, на мертвенно-бледном лице Заторского горели два красных пятна. Как она ненавидела эту подлую тварь. Если бы она, Мэри, вышла за него замуж, то никогда не стала бы его бить.

— Я принесу вам успокоительных капель, а затем ложитесь и усните, — в эту минуту сказал доктор.

— А если тигр опять придет? — боязливо спросила Мэри.

— Нет, нет, не придет, будьте покойны. Я сию минуту вернусь и провожу вас до вашей комнаты.

Действительно, Заторский скоро пришел со стаканом, который Мэри покорно осушила. У двери ее комнаты доктор простился с ней и вернулся к себе.

Но Мэри была слишком взволнована, чтобы уснуть, и в ее памяти попеременно вставали: то видение тигра, то отвратительная сцена, которой она была свидетельницей. Нет, ни за что на свете не останется она здесь, и завтра же напишет отцу, прося взять ее. Он тоже, наверное, уедет после сегодняшней сцены. Затем она сумеет заставить его прийти к ним, если бы даже понадобилось для этого заболеть: в городе он будет свободнее, вне надзора этой ведьмы. Затем ей вдруг становилось страшно: что скажут родители, когда узнают кого она полюбила? С папой еще ничего: он такой снисходительный и покладистый. А мама? Что скажет мама?.. Ей уже виделось недоверчивое и почти испуганное лицо матери и слышался вопрос: «Как, Мэри, ты полюбила любовника этой женщины? Не стыдно ли тебе?»

За всеми этими опасениями и размышлениями усталость сломила ее, и она уснула.

ГЛАВА VI

Но к доктору сон не шел. Отвратительная сцена с баронессой взбудоражила его, а сильнее всего выросла бешеная злоба против этой негодной бабы. Уже начало светать, когда он, наконец, уснул. Еще не было и семи часов, когда его разбудил бледный и испуганный лакей.

— Господин Доктор, беда случилась. Карл, ночной сторож, найден полумертвым, а на шее у него рана. Не знаем, что делать, — бормотал он.

Заторский наскоро оделся. Приказав слуге нести походную аптечку и ящик с хирургическим инструментом, он пошел к раненому.

В людской, где столпилась прислуга, в постели лежал Карл, а в его ногах, закрыв лицо передником, рыдала женщина.

Доктор нагнулся над раненым и внимательно осмотрел его.

Карл был двадцатитрехлетний парень. Еще накануне он был олицетворением цветущего здоровья. Доктор знал его и теперь поразился восковой бледности его лица: точно вся кровь вытекла из его раны, которая между тем не была велика.

— Кто нашел раненого и где? Кто эта плачущая женщина?

— Это Фредерика, прачка: она тетка Карла. Я — Дитрих, садовник, и мой помощник Готлиб нашли парня на садовой аллее, когда пришли утром поливать цветы, — ответил вышедший вперед человек.

— Хорошо. Вы оба и тетка останьтесь помочь мне, а все остальные пусть выйдут, — распорядился Вадим Викторович.

Затем, пока раздевали и укладывали раненого, бывшего без памяти, доктор спросил: много ли крови потерял Карл? Его приводило в изумление обескровление всего тела.

— Вовсе нет. На плитах террасы не было ни капли крови-, да и рубашка с блузой, извольте взглянуть, совсем чистые, — ответил Дитрих, указывая на обе вещи.

По неподвижности больного доктор счел было его умершим, но при осмотре он убедился, что сердце еще билось, хотя и слабо, и ощущалось легкое дыхание. Затем он перешел к более тщательному обследованию и с изумлением увидел по краям раны следы широких зубов.

— Разве у вас здесь водятся волки? — спросил Вадим Викторович. — Кажется, его укусил волк.

— Волки? — слуги удивленно переглянулись. — Уж сколько лет не видели мы их здесь, особенно летом.

Смущенный и озабоченный доктор перевязал рану и приказал давать для подкрепления через четверть часа капли в молоке с коньяком. Потом он сел у постели, держа руку Карла и тщетно стараясь подыскать объяснение этому случаю. Ему не давало покоя желание узнать от самого раненого подробности приключения. Приказав принести хорошего коньку, он влил его в ложку с укрепляющими каплями и насильно принудил выпить.

Минуту спустя дрожь пробежала по телу Карла: он открыл глаза и слабо пошевелил губами, а доктор нагнулся над ним:

— Что с тобою случилось, Карл?

— Тигр загрыз, — едва услышал доктор и почти отшатнулся в ужасе.

Раненый повторил то, что Мэри сказала за несколько часов до того, а его разум между тем отказывался понять эту необъяснимую загадку.

Сделав необходимые указания, Вадим Викторович вышел. Он был убежден, что Карл не доживет до вечера, но ему хотелось настолько укрепить его, чтобы получить более точные показания. Взволнованный и озабоченный он пошел прямо в залу-музей, где находился таинственный тигр, и ощутил необыкновенно жуткое чувство, когда приблизился к неподвижно лежащему зверю: ему показалось, будто глаза тигра фосфорически светятся. Поборов тягостное чувство, он принялся осматривать животное: тело было гибко и, казалось, издавало какой слабый, но острый аромат.

«Вероятно, начинается разложение», с удовлетворением подумал доктор, принимаясь рассматривать пасть животного.

Но тут же он вздрогнул и по коже его пробежал мороз. Между зубами он заметил что-то красноватое, точно капли запекшейся крови, и в то же мгновение ему показалось, что в застывших глазах тигра мелькнул ужасный по своей кровожадности взгляд.

Вадим Викторович побледнел и, отступив, прислонился к стене, не сводя взгляда с обвиняемого в убийстве человека чучела, которое, по его понятиям, ползло к Мэри. Рассудок оказывался бессильным постичь это, столь невозможное, неправдоподобное происшествие, что ему было бы совестно говорить о нем, не то его приняли бы за бежавшего из дома умалишенных. А между тем совершались бесспорные, хотя и непонятные, факты. Неужели слова князя Елецкого не вздорные бредни психопата? Неужели существует действительно «чертовщина» и неведомые для патентованных ученых тайны? Нет, он не может и не хочет верить подобным глупостям… Надо найти разумное объяснение этим загадочным на первый взгляд фактам.

Немного успокоившись таким решением от отправился в столовую, где был уже подан завтрак. Баронесса еще не показывалась, а князь только вошел, и они сели за стол в ожидании хозяйки.

— Знаете ли вы, Алексей Андрианович, какой удивительный случай произошел ночью? Молодой парень, ночной сторож, был укушен в шею волком. Положение бедняги очень опасно, но я никак не предполагал, чтобы волки посмели среди лета подходить так близко к жилью.

— О! А верно ли, что это был волк? — заметил князь, чуть насмешливо.

— А кто же, в таком случае? — сердито проговорил доктор.

— Если бедный Карл выживет, он расскажет подробно об этом приключении. Но он не выживет. Укушенные таким волком не выживают: если он дотянет до заката солнца — это будет чудо. А если хотите, Вадим Викторович, я дам вам индийское средство, которое вернет раненому силу говорить с четверть часа и даже более: этого достаточно, чтобы рассказать случившееся. Правда, это ускорит его кончину, но так как смерть неизбежна, то это не имеет значения.

Доктор провел руками по волосам.

— Карл говорил со мною: но то, что он сказал — невозможно.

— Он сказал, вероятно, что его укусил тигр?

— Да, но ведь вы понимаете, что это недопустимо. Если же считаете подобный факт возможным, тогда объясните мне его, потому что рассудок мой этого не допускает.

— Я мог бы сообщить вам много такого, что вполне истинно, но вы примете мой рассказ за бред сумасшедшего. Однако, если желаете, придите потом ко мне и я расскажу вам некое приключение, которое вы, конечно, назовете «сказкой». Теперь молчите: я слышу приближение баронессы.

Анастасия Андреевна сильно изменилась в лице. Она поздоровалась с гостями, избегая глядеть на доктора, и тотчас завела разговор о ночном происшествии.

— Я сейчас была у Карла. Бедный мальчик умер в то время, когда я пробовала дать ему молоко с коньяком. Какая страшная и удивительная история. Я никогда не слышала, чтобы волки подходили так близко к замку. Между прочим, любопытно, что волк, точно вампир, высосал у него всю кровь. Что вы думаете об этом случае, доктор?

— Думаю, что в лесу водятся волки и что раненый потерял очень много крови, — холодно ответил доктор. — Однако, я должен освидетельствовать труп, — прибавил он, поспешно допивая кофе.

Заторский встал, обменялся многозначительными взглядами с князем и вышел.

Анастасия Андреевна ушла к себе расстроенная и взбешенная. По холодному и враждебному взгляду Вадима Викторовича она поняла, что ночная сцена не забыта, и в ней закипела бессильная злоба. В пылу гнева и ревности она забыла, казалось, таинственное приключение минувшей ночи и что-то глубоко затаила, а затем приказала заложить лошадей. Сказав, что едет в Ревель по делам и вернется к обеду, она уехала.

В городе баронесса отослала экипаж в гостиницу, где тот должен был ожидать ее, пока она сделает несколько визитов и различные покупки. Но как только коляска скрылась за углом, Анастасия Андреевна вышла из магазина, где перед тем высадилась, и отправилась в Катариненталь. Разными обходами она дошла до узенькой улицы, вдоль которой по обе стороны тянулись сады, огороды и дачи, а в ее конце, почти в открытом поле, стоял одинокий дом, окруженный садом и высоким дощатым забором. Баронесса позвонила у калитки, которая минуту спустя отворилась и пожилая женщина угодливо встретила посетительницу, видимо, ей уже хорошо известную.

— Пожалуйте, сударыня, дедушка дома, — сказала она, вводя баронессу в просто меблированную комнату и приглашая присесть в ожидании.

Через несколько минут опираясь на палку вошел высокого роста сгорбленный старик. По морщинистому и высохшему, точно пергамент, лицу ему можно было дать чуть не сто лет, но глаза были ясные и живые, как у молодого человека, и сверкали, словно два угля. Эрик Кесконен слыл опасным колдуном. Он приветливо поклонился баронессе, а та подала ему пакет с табаком и другой, с платьем и гостинцами для его внучки. Поговорив немного, старик провел посетительницу по длинному коридору в запертую на ключ и освещенную керосиновой лампой комнату без окон. Воздух в ней был пропитан острым и едким запахом, по убранству было видно, что это лаборатория колдуна. В углу валялась куча можжевельника, на полках по стенам стояли бутыли, склянки разной величины и лежали пучки сушеных трав. Посередине комнаты был стол, крытый красным сукном, а на нем стояли два шандала, по семь свечей каждый — один с красными, другой с черными, три небольших железных жаровни и круглый таз с водой. Тут же лежала старинная книга в кожаном переплете. В глубине виднелась большая русская печь, а на стене занавеска, что-то прикрывавшая. Около стола стояли два старых кресла, и на одно из них Кесконен пригласил сесть баронессу.

Анастасия Андреевна выложила из кармана на стол десять золотых, которые старик с жадностью спрятал в карман. После этого колдун сел в другое кресло и попросил гостью изложить, что та желает от него.

С негодованием рассказала Анастасия Андреевна, что любимый ею человек ускользает от нее, влюбившись в ничтожную девчонку, которую она имела неосторожность пригласить к себе. Хотела же она сохранить любовника, избавиться от мужа и, если возможно, и от соперницы.

— Сейчас поглядим, возможно ли все это и благосклонны и благоприятны ли нам силы, — внимательно выслушав ее ответил колдун.

Он встал и отодвинул занавеску на стене: там скрывалось большое зеркало без рамы, а стекло казалось черным и тусклым. Старик сделал несколько кабалистических знаков, невнятно произнося заклинания, и поверхность зеркала стала покрываться словно облаками, которые клубились и испещрены были искрами. После этого Кесконен нагреб в печи углей, посыпал на них зерна и можжевельник и желтоватый порошок, полил каким-то маслом и все это поджег. По комнате разлился запах серы, и угли с треском загорелись, а колдун нагнулся и не сводил с них глаз: губы его шептали что-то, точно он с кем-то разговаривал, ставя вопросы и получая на них ответы. По мере того, как шла эта странная беседа, лицо старика становилось землисто-бледным. Потом угли сразу потухли, а старик обернулся и как-то странно поглядел на баронессу.

— Возьмите назад ваши деньги, сударыня, — сказал он, выкладывая золотые на стол. — Ничего не могу сделать для вас: силы не повинуются, потому что препятствуют другие, много значительнее.

— Но почему? Ведь вы же раньше помогали, Кесконен! Постарайтесь, пожалуйста, я заплачу вдвое! — крикнула ошеломленная и взбешенная баронесса.

— Хоть бы и в сто раз! Поглядите сами в зеркало. Вы помните, что видели раньше, вот и сравните, — резко ответил старик.

— Вы просто стареете, милый мой, и скрываете свое бессилие будто бы враждебными силами, — возразила баронесса с присущей ей злостью и подошла к зеркалу.

Она не видела насмешливого и презрительного взгляда, каким окинул ее старый колдун. Горя нетерпением и злобой, приблизилась Анастасия Андреевна к зеркалу и стала всматриваться в его поверхность, которая прежде отражала сцены любви и торжества. Теперь, как и тогда, облака раздвинулись и перед ее глазами открылась странная картина, окутанная сероватой мглой. Она не могла определить, стены ли то были или густой лес обрамлял небольшую прогалину, на которой стояли она сама и Вадим Викторович. Но между ними, разделяя их, бурлил по каменистому дну ручей и пурпурные волны его, разбиваясь о камни, обдавали обоих кровавой пеной. Вдруг из тумана выступила юная и прекрасная женщина в индусском наряде, с длинным шнуром из красного шелка в руке: большие, черные глаза ее смотрели на баронессу неумолимо жестоким взглядом. Потом она начала плясать вокруг любовников, которых все теснее опутывала своим пурпурным шнуром, становившимся все толще. Далее баронесса и Вадим Викторович, связанные между собой, но разъединенные, однако, густой дымкой, свалились в поток, а красные волны повлекли их в разные стороны…

Немая от ужаса и не будучи в состоянии шевельнуться, смотрела баронесса на проносившуюся перед ней страшную картину, а затем зашаталась и, глухо вскрикнув, упала. Кесконен вынес гостью в коридор и там внучка помогла привести ее в чувство. Пока они оба хлопотали около нее, внучка спросила деда, что случилось.

— Я отказался помогать ей, потому что воспротивились враждебные силы.

— Ты, дед, не можешь ей помочь?.. Да ведь ты уже дважды ей помогал! И кто же в силах помешать тебе? — с растерянным видом спросила внучка.

— Да, да. В первый раз я помог заполучить ей мужа, а во второй — любовника, и связь, мною скованная, держалась прочно. Теперь же навезли ей в дом кучу демонов, ужасных по своей силе, а наши много слабее и не могут бороться: вот эти новые-то уже уничтожили все то, что сделал я. А барыня теперь — держись! Не хотел бы я быть на ее месте. Надо полагать, хорошо то, что она увидела в зеркале, если без чувств свалилась. Экая ведьма! Ну, а я воздержусь путаться в ее дела, чтобы не навлечь на себя всю эту дрянь, которая на нее и обрушится.

Он смолк, потому что баронесса пошевелилась и вскоре открыла глаза. Бледная и расстроенная, даже забыв взять возвращенные колдуном деньги, вышла она из дома.

Узнав об отъезде баронессы в Ревель, Мэри не вышла к завтраку и осталась в своей комнате, чтобы свободно подумать и потихоньку подготовиться к отъезду, так как ни за что не хотела оставаться в замке. Она боялась, так как была уверена, что тигр действительно полз к ней, и эта уверенность еще больше усилилась после рассказа горничной о подробностях смерти Карла. Не волк, а тигр укусил его: вспугнутый, вероятно, появлением доктора, он скрылся из комнаты и загрыз сторожа.

Мэри написала отцу, настоятельно прося приехать за ней или позволить ей вернуться. Затем она позвала Пашу, сообщила ей тайну, что хочет уехать, и приказала принести две ее корзины, чтобы уложить вещи.

— Ах, барыня, дай вам Бог здоровья за такое решение.

Кабы только поскорее нам уехать! — воскликнула видимо обрадованная Паша. — Я так боюсь здесь: с приездом барона ровно нечистая сила поселилась тут.

— Почему? Ты видела что-нибудь? — спросила Мэри, стараясь казаться равнодушной.

— Сама-то я ничего не приметила, а другие видели и слышали, — ответила Паша.

И она рассказала о непонятном шуме в тот вечер, когда переносили ящики, и про разные другие случаи. Феня, горничная баронессы, два дня назад видела, как заморский идол высовывал голову из-за двери музея и неоднократно слышала хохот, а так как она уже боялась подметать в будуаре пол, и брала с собою лакея Прокофия, то они оба слышали этот смех. Но самое страшное видел Митя, конюх. Он жил около сарая в маленькой комнате, которая выходит в сад, а из окна видно террасу, где нашли бедного Карла. Окно у него было открыто на ночь, так как было душно, но его мучила зубная боль, и он не мог уснуть.

— Показалось ему, что в окно дует, и он подошел закрыть его: но вообразите ужас бедняги, когда он увидел, что на террасе стоит чучело тигра, зевает, бьет себя хвостом, сходит по ступенькам, а потом поднимается и опять возвращается в дом. Брр! Вот так страх!

— Может быть, Митя лишнее выпил и увидел тигра во сне? — заметила Мэри, принужденно смеясь.

Она верила видению конюха, и со вчерашнего дня сама стала суеверна, но не хотела выказывать этого перед прислугой. Поэтому она притворялась, будто не верит, и смеялась над уверениями Паши, что все сказанное вполне справедливо. Окончив укладку, она отпустила ее.

Несмотря на нетерпение скорее повидать князя и услышать обещанный рассказ о таинственных историях, Заторский был задержан на несколько часов разными формальностями по поводу загадочной смерти Карла. Приезжие власти составили протокол, а труп перенесли до погребения в сарай. Утомленный доктор, освободившись, наконец, от всех этих скучных и неинтересных для него дел, отправился в помещение князя и застал того в маленькой гостиной: князь был так погружен в свои мысли, что будто не слышал, как отворилась дверь.

С минуту внимательно всматривался в него Вадим Викторович, и никогда еще его не поражала такая редкая красота Елецкого. Линии профиля были классически правильны и выражали спокойную энергию, коротко остриженные черные волосы отливали синевой и вились от природы, а большие темно-сапфирового цвета глаза с пушистыми ресницами были глубоко задумчивы.

«Какой красавец и какие бурные страсти должен он внушать!» — подумал Заторский.

— Не всегда приносят счастье страсти, которые мы возбуждаем в женских сердцах, — заметил князь, оборачиваясь к нему.

Доктор вздрогнул. Неужели он подумал вслух, коли тот ответил на его мысль?

— Послушайте, Алексей Андрианович, уж не колдун ли вы, если угадываете чужие мысли? — спросил он, смеясь.

— Почему вы предполагаете во мне такую способность? Неужели вы подозреваете во мне колдуна на основании моего совершенно философского замечания, явившегося результатом моих мыслей в минуту вашего появления? — улыбнулся князь.

— Ваше замечание так странно ответило на мою мысль, что в моей душе засело крошечное подозрение против вас, и я вдвойне жажду услышать обещанные вами необыкновенные рассказы. Я рвался к вам, но меня задержали разные формальности относительно смерти сторожа Карла.

— Ах, его смерть внушает мне опасения. Этот Карл может наделать еще много бед, — озабоченно заметил князь.

— Бед?.. Карл? Да ведь он умер, и тело бедняги перенесли в сарай, а тетка с невестой плачут над ним и молятся. Я с окружным врачом вполне убедились, что он умер, а не находится в летаргии.

— Да, да. Я не сомневаюсь в вашей компетентности, господа, а между тем, могу вас уверить, что человек этот опасен. А больше всего меня беспокоит, что я еще не получил ответа от учителя, и потому не знаю, что делать в предупреждения какого-либо несчастья.

— Вы говорите загадками, Алексей Андрианович. Прошу вас, скажите яснее!..

— Я говорю, что люди, убитые так называемыми «вампирами» низшего разряда, как в данном случае тигром, также становятся в свою очередь вампирами. Такой человек, еще совершенно безобидный вчера, сегодня, хотя и мертвый, представляет большую опасность для живых. Я нисколько не удивлюсь, если на этих же днях кто-нибудь из слуг или других обитателей замка, а то и в его окрестностях, сделаются жертвою первого или второго вампира.

— Но, князь, ведь вампиров не существует, все это бабьи или, если хотите, волшебные сказки.

— Дай Бог, чтобы вам не пришлось в скором времени убедиться в действительности этих сказок! — вздохнул князь.

Заторский нагнулся к собеседнику и испытующе, пристально посмотрел в его глаза.

— Алексей Андрианович, вы — посвященный, исследователь таинственного знания, адепты коего живут, как говорите, в недоступных убежищах Гималаев? — спросил он.

— Нет, я не посвященный и не прошел никакой герметической школы: я — невежда. Но у меня был приятель, молодой индус, с которым я познакомился в Лондоне в доме одного друга. Этот загадочный человек заинтересовался мною и почтил своим покровительством, даже дружбой. Я называю его молодым по внешности, потому что в его непроницаемых и глубоких, как бездна, глазах таятся знание и опытность древнего старца. Кто определит возраст кого-нибудь из этих странных существ, которые подчинены, кажется, другим законам природы, нежели мы, простые смертные. С большой готовностью и добродушием поучал он меня многому, открывал мне новые горизонты, объяснял неподозреваемые ранее тайны и показал необычные явления. Видя мое горячее желание учиться, он похвалил мое усердие и однажды сказал: «Справедливы слова Христа, что — дух бодр, а плоть немощна. Пылкая душа желала бы взлететь на вершины, но обременяющее вас жалкое тело тяжело, как скала, и парализует ваши стремления. Поэтому, друг мой, первая работа, которая ожидает человека, желающего изучить истинную науку, состоит в том, чтобы разрядить густую массу плоти и тем приспособить ее к огненному току, составляющему нашу душу».

— И вы пробовали применить на практике эту удивительно заманчивую и новую, с этой именно точки зрения, задачу? — спросил, видимо пораженный, Вадим Викторович.

— Да, ведь задача разрешалась уже многими неведомыми публике учеными или вдохновенными свыше людьми, которых мы называем святыми. С помощью советов этого выдающегося человека, которого я называю своим учителем, я также работал нар разрешением этой задачи, боролся и борюсь, как с диким зверем, с грубыми инстинктами своего тела, и, благодаря Богу, мне удалось добиться кое-какого успеха на тяжелом, тернистом пути самообуздания. Вы только что были свидетелем загадочного происшествия, и боюсь, что увидите еще не одно подобное этому, а потому, думаю, что вас, как врача и ученого, должны интересовать такие факты.

— Без сомнения, князь. Тем более потому, что мой скептический до сих пор разум требует особого просвещения, чтобы понять явления, которые совершенно опрокидывают все мои прежние убеждения.

Слуга, пришедший объявить, что обед подан, прервал их разговор.

— Зайдите ко мне после обеда, Вадим Викторович. Под предлогом занятий мы проведем вечер вместе, и я расскажу вам странные приключения, в которых мне пришлось принимать участие.

Мэри и дети ожидали в столовой, но баронессы не было.

— Разве мама не вернулась? — спросил доктор.

— Вернулась, и даже много раньше, нежели мы ее ожидали. Но у нее такая мигрень, что она легла в постель и сказала, чтобы мы обедали одни, — сказала Лиза.

— Она была такая расстроенная и бледная, какой я ее никогда не видел! — прибавил Борис.

Обед прошел в молчании. И гости были расстроены, да и слуги имели убитый, встревоженный вид: смерть Карла и присутствие в доме покойника тяготили всех.

Придя позже в комнату князя, доктор увидел на столе бутылку шампанского в вазе со льдом и поднос с двумя стаканами и тарелкой с фруктами.

— Вот какая подруга будет с нами на время ваших странных рассказов, — улыбнулся Вадим Викторович, указывая на бутылку.

— На случай, если вы чуточку содрогнетесь, слушая мой рассказ, тогда оцените пользу стакана хорошего вина, которое согревает тело и поддерживает бодрость духа, — серьезным тоном возразил князь.

Когда оба уселись и закурили сигары, Елецкий сказал, после минутного молчания:

— Прежде, чем начать рассказывать, я должен предупредить, что лишь под безусловной тайной поверяю вам мои странные приключения. Может быть, было бы даже благоразумнее совсем молчать про такие грозные события в моей жизни, но, как и всякий неофит, я одержим страстью проповедничества, а ведь обратить к истине неверующего ученого особенно соблазнительно. — Оба посмеялись, а потом князь продолжил: — Видите, это желание делиться с другими своим сокровенным — новое добытое душевное свойство, первое пробуждение альтруизма. Обыкновенно эгоизм и зависть мешают нам располагать приобретенными благами, и в каждом ближнем своем люди подозревают и боятся соперника: будто те богатство, знания и общественное положение они хотят хранить все в своем исключительном пользовании. Поэтому горячее желание поделиться завоеванным знанием является, может быть, первым пробуждением духа, его первым шагом к высшей цели.

— Я счастлив, что могу воспользоваться вашим великодушным желанием, князь, и вполне ценю оказанное мне доверие. Клянусь честью, что никогда ни одним словом не выдам кому бы то ни было то, что вы мне расскажете, — сказал доктор, протягивая князю руку, которую тот молча пожал и с минуту собирался с мыслями.

— Я должен начать свою исповедь несколько издалека, с одного происшествия, которое, собственно, меня лично не касается, но оно было тем непонятным оккультным явлением, на которое я впервые натолкнулся. В то время я был таким же, как и вы, неверующим, мне не случалось беседовать с настоящим оккультистом, т. е. с человеком, который живет, если можно так выразиться, вне материальной жизни и знает, что происходит там, где наши грубые восприятия не дают ничего.

Я был тогда в Лондоне, намереваясь провести там несколько месяцев, чтобы развлечься и попутно заняться археологией, к которой всегда питал большую склонность. Устроившись, я отправился повидать своего приятеля, Лионеля Ворстед: он служил в Петербурге при посольстве, и я с ним очень подружился. Это был богатый светский молодой человек, и вел он весьма рассеянный образ жизни, но это не мешало ему быть прекрасным, симпатичным малым. Увидев его, я поразился происшедшей с ним страшной перемене: он был так бледен, худ, грустен и мрачен, ну точно встал после тяжелой болезни. Он вел уединенную жизнь, а все его общественные и религиозные убеждения так радикально изменились, что я не узнавал его, хотя до меня уже доходили слухи об одном загадочном приключении, где он являлся главным действующим лицом, и вследствие которого с ним произошла замеченная мною перемена. Я передам вам это таинственное происшествие в том виде, как слышал от самого Лионеля, пробелы же дополнила потом его старшая сестра, леди Эвелина, принимавшая деятельное участие в этой истории.

ГЛАВА VII

— Случилось это вскоре по возвращении его из Петербурга. Лионель отправился на несколько недель охотиться в замок сестры, леди Эвелины, а там влюбился в дочь фермера, Фенимора Вильсона, и молодая девушка тоже полюбила его. По виденному мною портрету, должен признаться, что молодая особа была восхитительна: настоящая головка херувима с белокурыми густыми кудрями, большими голубыми глазами и ослепительным цветом лица. Лионель был без ума от нее. Молодые люди виделись потихоньку и мечтали сочетаться, как вдруг их тайна открылась и вызвала бурю в семье Лионеля. Отец намеревался женить его на дочери богатого соседа, своего старого друга, и Лионель был с ней с детства помолвлен, так сказать, а леди Эвелина сочла даже обидой намерение брата жениться на дочери ее арендатора. Кроме того, Вильсон считался человеком грубым, злым, наглым, а его жена за год до того утопилась с горя: не было также тайной, что фермер решил выдать дочь за соседа, тоже фермера. Значит, Лионелю пришлось выдержать натиск с двух сторон, а так как характера он был доброго, сговорчивого, даже слишком слабого, то и уступил, дав слово отказаться от своей любви и «безрассудного намерения»: он позволил торжественно обручить себя с мисс Эллинор Кроун. Через несколько дней после этого торжества стало известно, что на ферме Вильсона тоже отпраздновали обручение Фенимор с фермером Джонсом и что вскоре состоится свадьба. Все это глубоко потрясло душевно и даже физически Лионеля. Отцу он объявил, что ему необходимо несколько месяцев полного уединения и отдыха, а потому он намерен отправиться в замок на берегу моря, перешедший к нему из рода его покойной матери. Домашние не противились его желанию, и Лионель, будто бы по предписанию врача, уехал подышать свежим воздухом. Дальнейшее я знаю от него самого.

Однажды около полуночи сидел он в кабинете и читал, как вдруг на него пахнул порыв холодного ветра. Он подумал, что открылось окно и оттуда ворвался свежий, морской ветер, но в ту же минуту послышались удивительные звуки: на струнах словно стеклянного инструмента играли такую невыразимо грустную мелодию, что Лионель содрогнулся, не понимая к тому же, откуда шла эта душераздирающая музыка. В эту минуту приподнялась портьера и на пороге спальни появилась Фенимор, в широком белом кисейном платье и черном плаще с капюшоном. Онемев от изумления смотрел он на нее, а потом в порыве радости бросился к ней и сжал в объятиях.

— Ты изменил мне, Лионель, — произнесла она с грустной улыбкой, сбрасывая плащ на кресло.

— Фенимор, не осуждай меня, пока не выслушала! Но откуда ты пришла? Ты совсем мокрая! — воскликнул мой приятель.

— Погода скверная и идет дождь, а я здесь поблизости гощу у дяди, преподобного Вильсона. У нас тут, около церковного дома, семейный склеп, — ответила она.

В ту минуту мой приятель не обратил внимания на эти ее слова и подумал, что она приехала по случаю какого-нибудь поминального дня. Вполне счастливый он угостил ее вином с пирожками, и они болтали. Во время разговора она сказала ему:

— Никогда не буду я женой того, с кем меня обручили. Я люблю тебя и тебе хочу принадлежать.

Человек слаб, а молодому влюбленному еще труднее устоять против таких слов. Лионель признавался мне, что с того дня Фенимор каждую ночь приходила к нему и была страстной… Ее приход неизменно сопровождался холодным ветром и странным звоном, а уходила она всегда до зари: но Лионель был словно околдован и не обращал внимания на эти странности. Несмотря на письма домашних и их убеждения вернуться, он не уезжал из замка. Тем не менее, однако, он заметил, что каждый раз по уходе Фенимор он ощущал слабость, точно уходила вся его жизненная сила, а вслед за этим он впадал в тяжелый и глубокий, словно летаргический сон. Но даже и такому тревожному обстоятельству он не придавал никакого значения… Беспричинное его затворничество стало, наконец, беспокоить леди Эвелину, которая очень любила брата, а потому приехала взглянуть, на него. Она была поражена его мертвенной бледностью и чрезвычайной слабостью. На ее вопросы Лионель отвечал, что здоров и чувствует себя так хорошо в своем уединении, что нескоро расстанется с ним. Весьма смущенная и озабоченная леди Эвелина допросила прислугу, и жена смотрителя призналась, наконец, что к молодому лорду каждую ночь приходит женщина, с которой он беседует и смеется. Никто не знал, что это за особа и откуда она: прислуга не видела даже, когда она входила и выходила. Один только Боб, грум, заметил однажды, что перед восходом солнца с террасы, примыкавшей к кабинету Лионеля, спустилась женщина в черном плаще и так скоро побежала по дороге, что он не смог проследить. Самым странным являлось то обстоятельство, что на плитах террасы всегда оставалась полоска воды, в спальне и кабинете ковер тоже был совершенно мокрый, но сэр Лионель не говорил об этом обстоятельстве, как будто не замечал его. Старая Сара, жена смотрителя, призналась еще, что раз пришла из любопытства в гардеробную посмотреть в замочную скважину и увидела на коленях у лорда красивую, с длинными белокурыми волосами женщину, страстно целовавшую его, а его лицо было бледно, как мел, а глаза горели, как уголья.

Встревоженная леди Эвелина спросила Сару, не слыхала ли та случайно имени посетительницы.

— Да, слышала, — ответила старушка, — сэр Лионель несколько раз назвал ее Фенимор.

При этом ответе леди Эвелина едва не упала в обморок, и повторяла только:

— Невозможно!.. Невозможно!..

Заметив изумление преданной женщины леди Эвелина затворила дверь и объяснила ей причину своего необыкновенного волнения. Она рассказала Саре про любовь Лионеля к Фенимор Вильсон, несогласие домашних на такой неравный брак и разрыв между молодыми людьми. К этому она добавила, что о старом Вильсоне — дурная слава, человек он безнравственный, завел незаконную семью и так тиранил детей с женой, что несчастная утопилась, лишь бы избавиться от страдальческой жизни. Через несколько дней по отъезде Лионеля и обручения Фенимор с тамошним фермером, богатым, но уже пожилым человеком, тело молодой девушки нашли на берегу моря. Она утопилась подобно матери, но обстоятельства, связанные с ее смертью, были так неправдоподобны, что леди Эвелина отказалась верить им. Подробности происшествия леди Эвелина знала от своей ключницы, женщины, заслуживавшей доверия и служившей ей более двадцати лет, а та слышала историю от родной сестры Вильсона, своей приятельницы.

В самый день несчастья Вильсон устроил большой пир в честь обрученных: веселились очень долго и гости разошлись поздно. Тетка Фенимор, две служанки, да еще мальчик-конюх мыли и убирали в кухне горы посуды. Погода была ужасная: лил проливной дождь, а с моря дул бурный ветер, выл в трубах и потрясал вековые деревья в саду. Глухой рокот волн, разбивавшихся о прибрежные утесы, еще более усиливал мрачное впечатление. В кухне работали молча, с искренним и глубоким сожалением поглядывая на бедную Фенимор, по щекам которой катились тихие слезы. Едва пробила полночь, как ясно донесся заунывный звон церковных колоколов, и почти в ту же минуту раздались три сильных удара в дверь. Фенимор пошла отворять, а так как тетка опасалась, чтобы не забрался в дом какой-нибудь бродяга, то и сама пошла со свечой вслед за молодой девушкой, позвав с собою служанок и мальчика. Каков был их ужас, когда Фенимор отворила дверь и на пороге все увидели утонувшую фермершу, в том платье, как ее похоронили, и даже с крестом, который вложили тогда в руку покойной. По платью и волосам призрака струилась вода. Все бывшие тут замерли, понятно, от страха и одна Фенимор бросилась вперед с криком:

— Мама, дорогая! Если бы ты знала, как я несчастна!

— Знаю, дитя мое милое. Ведь люди так злы, а смерть гораздо милосерднее. Пойдем вместе, ко мне, бедная Фенимор, — ответил слабый, но отчетливый голос. Выронив из рук крест, призрак обнял девушку и увлек ее за собою, и мгновение спустя обе исчезли во мраке ночи. В первое время свидетели этой сцены оцепенели от ужаса, затем тетка, мальчик и одна из служанок бросились в погоню за Фенимор, но девушка и призрак исчезли. А на дворе бушевала такая буря, что валила с ног людей, и им пришлось спасаться в дом. Между тем крики и шум разбудили старого Вильсона. Он был взбешен поднятой тревогой и, услыхав о происшедшем, стал ругаться, но когда ему показали оставленный видением крест, он помертвел и, шатаясь, опустился на стул. Крест был несомненно тот, который он вложил в руки покойной жены. Лишь на заре стих страшный ураган и тогда немедленно приступили к поискам Фенимор, но все было тщетно, и уже позднее рыбаки принесли ее тело, найдя его плававшим между рифами. Кроме того, рыбаки утверждали, что буря вовсе не была так ужасна, как утверждали на ферме Вильсона.

Как я уже говорил, леди Эвелина не поверила этому рассказу, но то, что она услышала теперь от Сары, сильно поколебало ее убеждения. С другой стороны, у нее явилось подозрение, что вся эта история могла быть выдумкой или интригой, с целью добиться любви ее брата, наперекор всему, и что молодая девушка была не схоронена, а спрятана. Естественно, что она хотела расследовать эту историю во что бы то ни стало, и приказала позвать грума, которому обещала хорошую награду, если он проследит уход таинственной незнакомки и сумеет узнать, откуда она является и где вообще живет. Боб был малый лет двадцати, смелый, энергичный и ничего на свете не боялся, а обещанная хорошая награда подбодрила его. Он решил непременно проследить даму, как бы она ни была хитра. Впоследствии Боб рассказывал, что намеревался также уловить и самый приход дамы, но когда он занял сторожевой пост в коридоре, неподалеку от террасы, то в первый раз в жизни на него напал страх, которого он не мог себе объяснить, и, несмотря на это, он уснул, а когда проснулся, незнакомка была уже в комнате сэра Лионеля, в чем он убедился, подслушав у двери спальной. Рассерженный, но и озадаченный своим промахом, Боб решил теперь караулить внизу террасы. Кроме того, из предусмотрительности, он оседлал лошадь, чтобы преследовать даму, если та оставила где-нибудь автомобиль или экипаж. На этот раз Боб преодолел валившую его с ног сонливость и, когда запели петухи, он увидел появившуюся на террасе женщину в черном плаще с опущенным капюшоном. Точно порыв холодного ветра пронеслась она мимо Боба и бежала быстро, точно олень, преследуемый сворой собак. Боясь выпустить ее из вида в темноте, Боб вскочил на лошадь и гнался почти открыто, думая, что дама бежит к своему экипажу. А погоня становилась все труднее, потому что незнакомка бежала не по дороге, а полем, а потом направилась прямо к болоту, которое было совершенно непроходимо. Следовать за нею по этому пути было тем более невозможно, что лошадь словно взбесилась: ощетинилась, становилась на дыбы и не хотела идти. Но грум был настойчив: хлыстом и шпорами он заставил коня слушаться и во весь опор мчался по дорожке, огибавшей болото, по которому незнакомка летела, будто не касаясь земли. Ее окружал легкий фосфорический свет, и это навело Боба на мысль, что у нее был потайной фонарь.

Продолжая свою бешеную погоню, грум видел, как незнакомка выбежала из болота и полями направилась к маленькому городку, колокольня которого издали обрисовывалась в предрассветном сумраке. Вдруг дама исчезла, а когда Боб, обливаясь потом, достиг того же места, то очутился перед невысокой стеной. Долго не раздумывая, он закинул поводья на шею лошади, перелез через стену и спрыгнул на землю.

Он оказался на кладбище, со всех сторон виднелись кресты, а в конце длинной аллеи погребальная часовня. По этой аллее бежала таинственная дама, но уже не так быстро, как раньше, и внезапно скрылась. Бобу показалось, что она вошла в часовню.

Он осмотрел небольшой, окруженный изящной бронзовой решеткой, памятник и прочел надпись, что тут находится фамильный склеп семьи Вильсон. Грум предположил, что ловкая незнакомка, видя за собой погоню, спряталась где-нибудь, рассудив, вероятно, что на кладбище, тем более в фамильном склепе ее не будут искать. Однако, чем больше он думал, тем загадочнее казалась ему вся эта история. Каким образом могла эта особа перейти болото и не утонуть в нем, а потом проникнуть в погребальную часовню семьи, к которой она, может быть не принадлежала?

Решив выяснить, насколько возможно, это дело, Боб как только начало светать, пошел в церковный дом и переговорил со служанкой, которая охотно рассказала ему, что Вильсон человек старый и бессемейный, живет уединенно, никого не принимая. Ключ от склепа он хранит у себя и нельзя допустить, чтобы кто-нибудь мог проникнуть туда…

Рассказ грума совершенно расстроил леди Эвелину.

Лионелю она ничего не сказала, потому что он был лихорадочно возбужден и имел очень болезненный вид, жалуясь на нестерпимую головную боль и колики во всем теле.

Но леди Эвелина была умна и поняла, что тут происходит какая-то таинственная драма, объяснение которой она не могла найти по своему незнанию, а потому и помочь не в состоянии. Однако инстинктивно, по чувству любви, она угадывала, что дело идет о жизни брата, попавшего во власть страшных и неведомых сил. Она не знала, что делать и пришла в отчаяние, сознавая, что обращение к «официальной» науке делу не поможет, а кого-нибудь сведущего в темной науке неведомого мира она не знала. На помощь ей пришла жена смотрителя.

Она сообщила, что неподалеку живет один старый господин по имени Брандль, который слывет в окрестностях ученым, занимающимся чернокнижием. О нем рассказывали странные вещи, будто бы он беседует с покойниками, фабрикует волшебные снадобья и совершил несколько чудесных исцелений. Может быть, он прольет свет на эту таинственную историю, а так как он умеет разговаривать с мертвыми, то через них может узнать правду о Фенимор и ее отношениях к сэру Лионелю.

Леди Эвелина ухватилась за эту надежду и не говоря никому ничего отправилась к колдуну.

Мистер Брандль внимательно выслушал рассказ леди Эвелины и никакого объяснения по делу не дал, но зато обещал вечером же приехать в замок и просил ничего не говорить об этом Лионелю. Кроме того, он сделал еще некоторые распоряжения.

Ворстеры были католики и в замке имелась небольшая капелла, где иногда по большим праздникам проводилась служба. Мистер Брандль указал взять престольное Распятие и поставить его в изголовье постели, но скрыв драпировкой, чтобы Лионель его не видел. Затем надо было окропить всю комнату святой водой, а в ящик стола, на который ставился поднос с вином и пирожками, спрятать ковчежец с мощами и освященной остией.

К вечеру Лионелю стало, по-видимому, лучше: он был весел, смеялся и болтал с сестрой, но рано ушел к себе. Около десяти часов приехал мистер Брандль. Он попросил принести два канделябра с престола, зажег их и поставил в комнате, рядом со спальней Лионеля, где и спрятался сам. В полночь к нему должны были прийти леди Эвелина, Сара, смотритель и грум Боб.

Когда они явились, мистер Брандль держал в одной руке ковш, который издавал сильный запах, а в другой маленький кусок зажженной восковой свечи.

Только что пробило полночь, как в спальне раздался шум или, скорее, шипение, точно лили воду на раскаленное железо.

— Она! — прошептал мистер Брандль.

— Боже мой! Что с тобой, Фенимор? С чего… — послышались тревожно-изумленные расспросы Лионеля, но последние его слова заглушил дикий крик, а затем хрипение.

Мистер Брандль кинулся в спальню, за ним вбежали остальные. Лионель полулежал на постели, а женщина в белом, окруженная словно мантией, длинными распущенными волосами, держала его за горло и душила, судя по тому, что лицо Лионеля посинело и глаза были навыкате.

Брандль вмиг очутился возле постели. Женщину отбросило от кровати словно порывом бурного ветра, и теперь она витала в воздухе, а тело ее съеживалось, испуская клубы черного и до того вонючего дыма, что миледи, смотритель, жена его задохнулись и упали, лишившись сознания. Тело Фенимор представляло какой-то пустой, кожаный мешок. В эту минуту окно с шумом открылось, пронесся вихрь ледяного ветра и все исчезло…

Мистер Брандль поспешил достать из кармана флакон и вылил его содержимое на пол: по комнате распространился сильный запах, очистивший воздух.

Все, кроме. Боба, лежали замертво, один он, хотя и дрожал, но держался на ногах, помогая Брандлю перенести Лионеля с прочими в смежную комнату.

Оккультист приказал груму немедленно затопить камин, а тем временем раздел Лионеля и натирал его ароматной эссенцией, использованные же при этом кусочки ваты он бросал в камин. Затем он разжал ему зубы и влил в рот какую-то красную жидкость. Немного спустя Лионель открыл глаза, но был так слаб, что не мог даже говорить. Только после этого Брандль занялся другими, которые вскоре очнулись. Когда все оправились и были на ногах, Брандль посоветовал леди Эвелине немедленно увезти брата к себе, выдержать его несколько дней в постели, давать лекарство, которым снабдил ее, прибавив, чтобы его немедленно известили, если произойдет какое-нибудь тревожное явление. Леди Эвелина только и думала, как бы поскорее покинуть замок, внушавший ей суеверный ужас, и два часа спустя уехала с Лионелем, который спал мертвым сном, так что его должны были вынести в автомобиль.

Мистер Брандль сказал смотрителю, что до восхода солнца надо еще дезинфицировать спальню, но старик наотрез отказался переступать порог дьявольского места, и снова неустрашимый грум предложил оккультисту сопровождать его.

В спальне был неописуемый беспорядок. Поднос, бутылка вина и пирожки лежали на полу, а постель — простыни, подушки, одеяла были буквально растерзаны, и даже шелковые старинные драпри висели в лохмотьях, за исключением, впрочем, занавеси у изголовья, где находился крест, которая осталась нетронутой. Посреди комнаты стояла лужа черной крови, с окровавленными кусками чего-то, похожего на печенку, и в этой гадкой массе плавало точно желтоватое вонючее тесто. На всю эту массу насыпали негашеной извести, а затем оккультист окурил комнату, окропил и сжег в камине все белье и растерзанные занавеси постели. Боб помогал всем этим манипуляциям с мужеством, которое росло по мере работы, так что мистер Брандль похвалил его храбрость и предложил, что если он не боится и поклянется не болтать о том, что увидит, взять его с собою, чтобы помочь в последнем акте драмы. Грум ответил, что после случившегося ничто на свете уже не может испугать его и что он жаждет видеть, чем закончится история «кладбищенской леди», что же касается болтовни, то он воздержится рассказывать трусам и дуракам о таких необыкновенных событиях, которые те не способны даже понять.

На другой день, утром, мистер Брандль с грумом отправились в городок, где оккультист сообщил пастору Вильсону о происшедшем, прося дать ему ключ от склепа и разрешить открыть гроб Фенимор для предупреждения могущих произойти несчастий. Смущенный пастор с некоторым недоверием выслушал этот рассказ.

— Что вы думаете найти в гробе несчастной девушки? — спросил он.

— Следы, которые уничтожили лярву, — ответил Брандль.

По некотором размышлении Вильсон согласился, но с условием, чтобы также взяли и его. Затем все трое спустились в склеп.

Тело Фенимор покоилось в металлическом гробу, еще украшенном венками высохших цветов.

Когда сняли крышку, глазам присутствующих предстала поистине ужасная картина.

На почерневшей голове покойной не осталось ни одного волоса от прежней роскошной золотистой гривы, искаженное судорогами лицо было лицом восьмидесятилетней старухи, полуобнаженное тело, едва прикрытое лохмотьями, представляло скорченные члены и раскрытый живот, запекшийся кровью и клейкой, вонючей, прилипшей к внутренностям массой.

Пастор в ужасе упал на колени и бормотал молитвы, а мистер Брандль поспешил возложить на грудь покойной мистический символ из красной эмали, осыпал внутренность гроба ароматической травой и смолистыми ветвями, потом покрыл тело простыней с кабаллистическими знаками и опустил крышку. Затем, окурив и окропив склеп, все вышли.

В тот же вечер верховой прискакал к мистеру Брандлю с просьбой немедленно приехать к леди Эвелине, так как Лионель впал в летаргическое состояние, из которого его не могли ничем вывести. Брандль тотчас же отправился и нашел больного в состоянии, похожем на смерть, а приглашенные врачи оказались бессильными и считали его погибшим.

Тщательно осмотрев больного оккультист объявил заливавшейся слезами леди Эвелине, что если не оказать быстрой помощи ее брату, летаргия действительно окончится смертью, и прибавил:

— Сэр Лионель — жертва могущественной злой силы, и должен сказать вам, что тут угасает только его тело, а дух унесен в сферу лярв и элементалей. Но для того, чтобы помочь в данном случае, нужен ученый посильнее меня, я же только скромный ученик геометрической науки..

Леди Эвелина была в отчаянии. Она обожала брата, которого вырастила после смерти матери, так как была лет на пятнадцать старше. Она горько плакала и умоляла Брандля спасти Лионеля.

— Попробую последнее средство и постараюсь оказать вашему брату нужную ему помощь. Как только приготовлю здесь все необходимое, я на время уеду.

Он поставил у постели жаровню с угольями и травами, которые посыпал белым порошком и полил густой, как мед, смолистой жидкостью, а когда он зажег этот костер, то повалил густой дым с сильным, но довольно приятным запахом. В запасе Брандль оставил корзину с различными травами, предписав круглые сутки поддерживать курения и следить, чтобы огонь не потух. Одинаково нельзя было отходить от больного, обтирая каждый час его лицо и руки святой водой с примесью небольшого количества ладана. Леди Эвелина говорила мне, что два проведенных без мистера Брандля дня были для нее и ее компаньонки самыми ужасными в ее жизни. Компаньонка, мисс Консуэла Смит, добрая и набожная старая дева, помогала леди Эвелине в уходе за Лионелем, вокруг которого происходили необыкновенные и зловещие явления.

Должен сказать, что обе они видели и слышали одно и то же, а прежде всего непонятный шум: то птицы хлопали крыльями, то волочили тяжелые мешки, то по комнате проносились порывы холодного ветра и по углам слышалось мяуканье невидимой никем кошки. Но более всего пугали появившиеся невесть откуда черные тени, которые толпились около постели.

У бедных леди Эвелины и мисс Смит шевелились на голове волосы: но все-таки они мужественно держались на своем посту и горячо молились.

Наконец, на второй день, вечером, прибыл Брандль и с ним высокого роста человек, с ног до головы закутанный в черный, опущенный на лицо плащ. Брандль осторожно нес большую, черного дерева шкатулку, с серебряными наугольниками… Оба они прошли в комнату больного и затворили дверь. Брандль поставил шкатулку на стол и помог снять плащ спутнику, который оказался худощавым человеком высокого роста, бронзовое красивое лицо чисто индусского типа обрамляла шапка черных волос и такая же борода. На нем была длинная белая одежда и кисейная чалма. С немым изумлением узнала в нем леди Эвелина молодого раджу по имени Веджага-Синг, которого встречала в лондонских салонах большого света и также при дворе, где тот появлялся неоднократно.

Едва индус вошел, как со всех сторон поднялся грохот: в окна хлестал точно дождь песку, бурные порывы холодного воздуха носились по комнате, в камине завывал и стонал ветер и ясно слышался топот большой толпы, которая толклась и теснилась, точно входя в слишком узкий для нее проход. Леди Эвелина дрожала от страха, а на лице индуса скользнула веселая усмешка, но он почтительно раскланялся с хозяйкой и попросил ее успокоиться.

Когда леди Эвелина стала умолять его спасти брата, то тот просто ответил, что явился сюда для этого, а ее попросил выйти из комнаты и молиться.

О том, что произошло дальше, я знаю от самого Лионеля, на которого эта сцена произвела неизгладимое впечатление.

Острая боль во всем теле вывела его из бессознательного состояния. Он словно витал над постелью, где лежало его распростертое тело, связанное с ним огненной нитью, которая то натягивалась, то сокращалась. Но то, второе его Я, лежащее на кровати, было так мерзко, что ему стало страшно. Черные отвратительные существа — полулюди, полуживотные — как пиявки присосались к его телу, окутывая его каким-то густым и липким паром. По другую сторону постели стоял человек, похожий на огненный столб: из его головы, спины, груди и рук исходили широкие лучи или снопы огня, которые колебались и принимали разноцветные оттенки радуги. Но вот светлые лучи пали на бездушное тело, и по мере того, как одна из светлых полос касалась кого-нибудь из мерзких существ, оно загоралось, как факел, отделялось от тела в виде черной спирали и таяло в воздухе. Тогда он увидел, что все его тело покрыто черными кровоточащими укусами и испытал ощущение, будто его пронизывает ток огня, а сам он, кружась, падает в нечто густое и тяжёлое. Затем он потерял сознание. Очнувшись он прежде всего почувствовал пробегавшую по его холодным, окоченелый конечностям теплоту, свинцовая тяжесть быстро таяла и на него сыпалось словно что-то теплое, мягкое, как хлопья пуха, вызывая ощущение невыразимого блаженства. Потом огненная струя пронзила его мозг и горло, и он с радостным болезненным криком открыл глаза. Он увидел склонившегося над ним человека, которого в первую минуту не разглядел, но тот приветливо пожал ему руку и сказал:

— Вот вы и ожили, мой друг. А теперь — Молчите, пейте это лекарство, которое подкрепит вас, а потом усните. С помощью Божией вы скоро поправитесь.

Действительно, он был спасен.

Князь умолк, задумчиво глядя в пространство, будто видел там отдаленную картину.

ГЛАВА VIII

Вадим Викторович также молчал. Услышанный рассказ очень взволновал его, но скептицизм, в котором он вырос, стал для него аксиомой, а потому протестовал и возмущался.

— Алексей Андрианович, уверены ли вы в том, что переданные вами невероятные явления в то же время не галлюцинации слишком возбужденного воображения? — спросил он вполголоса.

— Вы считаете эти явления «невероятными» только потому, что не знаете законов, которым они подчиняются, как не знаете и окружающего вас невидимого мира.

— Без сомнения, я ничего в этой области не знаю и никогда ею не интересовался. Тем не менее, я готов допустить существование потустороннего мира, как и то, что душа переживает тело. Но мой разум отказывается понять, как дух может появляться в настолько осязательном и материальном теле, чтобы поддерживать любовные отношения или убить человека.

— С вашей точки зрения это понятно, однако вы не можете принять во внимание опытов Крукса. Если этот дух дал возможность профессору считать его пульс и слушать сердце, кто же мог бы помешать ему ударить кинжалом кого-нибудь из присутствующих или флиртовать с ним. Но это я говорю вообще, а в частности скажу, что вампиры, вроде Фенимор, духи злые, астральное тело которых перегружено грубым, материальным флюидом.

Впрочем, этот вопрос очень сложен и было бы слишком долго объяснять вам законы, так как вы совершенно несведущи в этих делах. Впрочем, происшедший сегодня случай представляет настолько убедительное и страшное явление, что мог бы, кажется, поколебать самого закоренелого скептика.

— Вы правы, князь, я потрясен случившимся и хотел бы понять его. Но каким путем вы достигли этого понимания? Был у вас учитель? Брандль ли, о котором вы упоминали, таинственный ли индус или бывший лично с вами случай, который вы мне обещали рассказать, просветили вас? Ради Бога, скажите! Повторяю вам торжественную клятву хранить в тайне все, что вы мне скажите.

С глубокой грустью взглянул князь на взволнованного Вадима Викторовича, а тот вздохнул и провел рукой по лбу, точно отгоняя тяжелые мысли.

— Я ни на минуту не сомневался в вашей скромности, Вадим Викторович, а так как в моем рассказе найдется ответ не на один ваш вопрос, то я продолжаю его.

Опять я буду говорить о Лионеле Ворстеде, так как у него и через него я имел счастье познакомиться с учителями, которые просветили меня и руководят на пути к совершенствованию. — Он выпил стакан вина, также налив и доктору, и продолжил:

— Я уже сказал вам, что меня сильно удивила перемена в характере и привычках Лионеля, но так как мне сказали, что он был болен, то я приписал его пуританскую скромность капризу выздоравливающего и ханжеству сестры. Так из кабинета исчезли портреты хорошеньких женщин в слишком откровенных платьях, их заменили ландшафты, в библиотеке вместо порнографических книг и пикантных романов появились описания путешествий, философские сочинения и старинные книги по оккультизму и тайным наукам. Жил он уединенно, выходил мало и я часто встречал у него мистера Брандля и раджу Веджага-Синга. Последнего я немного знал, встречал в свете, но мне неизвестна была его роль в жизни Лионеля. Я же вел веселую жизнь, разнообразя ее только археологическими работами. Так, по утрам я занимался в Британском музее, в его египетском или азиатском отделах, а по возвращении оттуда дурачился. Несколько раз я звал Лионеля на мои увеселительные прогулки — в Петербурге мы были неразлучны, но он постоянно отказывался. Однажды готовилось особенно веселое сборище в обществе артисток, и я опять пришел уговаривать приятеля принять участие, но он снова отказался. Тогда я решил выяснить дело и прямо поставил вопрос:

— Послушай, Лионель, объясни, что с тобой и почему ты ведешь отшельническую жизнь? Здоровье твое восстановилось, ты молод, богат и свободен, так как тебя еще не женили. (Забыл сказать, что вследствие серьезной болезни невесты свадьбу отложили на год.) Прошу тебя, друг, ответь мне откровенно: надеюсь, что имею право на такое доверие. Гложет ли тебя какая внутренняя болезнь, полюбил ли другую и разлюбил невесту, избранную твоей семьей, или дал обет монашества? Я не узнаю тебя и не понимаю необъяснимую, происшедшую с тобой перемену!

Лионель ответил не сразу, я заметил, что он колеблется, но потом он вдруг решился, схватил мою руку и крепко пожал ее.

— Я знаю, Алексей, что ты истинный друг, и скажу тебе всю правду. Да, я дал самому себе обет сделаться другим человеком. Я знал, что недостойно прожигать жизнь — драгоценный дар Отца Небесного — и только оскотиниваться. Вместо восхождения к свету, из которого созданы, мы проводим время в еде, питье и разгуле: другими словами — мы лишь возбуждаем все низменные, плотские инстинкты. Мы думаем только о теле, об удовлетворении сидящего в нас животного, а его главу — дух, сковываем. А, между тем, сколько таится божественных сил и неведомого могущества в этом верховном бессмертном владыке. Я был слеп и не подозревал, какое во мне гнездится неиссякамое сокровище: я перестал быть рабом моих животных инстинктов. Ах, Алексей, друг мой, если бы ты мог видеть окружающие нас опасности, изучать науку души, понять, какой сложный запас неведомых сил представляет собою наше существо, углубиться в удивительные и страшные тайны потустороннего мира, ты снова сделался бы тогда моим верным спутником в этой новой жизни.

Оживившийся Лионель словно преобразился, и глаза его блестели верой и энергией, а я в смущении смотрел на него и не понимал ничего. Я ответил ему, что высказанное им весьма интересует меня, но я хотел бы знать, какое именно стечение обстоятельств вызвало коренной переворот во всем его существе. Тогда он и рассказал мне свое загадочное приключение с Фенимор, ужасные видения во время летаргии и прочее. Затем он прибавил, что такое страшное моральное и физическое потрясение дало совершенно другое направление его мышлению: оно возбудило страстное желание постичь механизм зловредных сил, жертвою которых он сделался, а также узнать, каким таинственным и могучим двигателем Веджага-Синг спас его. Поэтому он стал неотступно молить Брандля и индуса просветить его, но те согласились лишь после того, как он разными поставленными ему испытаниями удостоверил искренность своего намерения. После этого строгого, в течение нескольких месяцев искуса Веджага-Синг ввел его в тайное братство, находящееся в окрестностях Лондона, куда принимались лишь горячие и серьезные искатели истины. Братство, само существование коего совершенно неизвестно, является, однако, центром, откуда выходят миссионеры, достойные распространять свет среди братьев, ослепленных их невежеством и страстями.

Все услышанное мною заставило меня забыть ту попойку, на которую я приехал звать своего друга. Передо мной открылись новые горизонты и я вдруг почувствовал наличность окружающего нас неведомого мира, откуда мы появляемся и снова уходим после кратковременного земного существования. А если он прав? Ведь в самом деле безрассудно и преступно обращать в вакханалию нашу призрачную, постоянно летящую под угрозой смерти жизнь!.. Тогда пренёбрегаемое, увы, воспитание души является необходимостью, нашим долгом.

Я провел вечер с Лионелем, и мы много говорили, а когда, наконец, расстались, уже брезжил рассвет, но во мне выросло желание изучить науку души.

Лионель дал мне книги, которые я пожирал, как голодный, и чем больше я читал, тем глубже уходил в особый мир, о существовании которого раньше и не подозревал. Теперь только понял я глубокий смысл Христа: «Не одним хлебом жив бывает человек».

Понемногу я стал избегать общества, тогда как раньше искал его: гульбища стали мне отвратительны, точно полная грязи яма, потому что теперь я узнал, какие отравленные миазмы представляют собой испарения какой-нибудь оргии. Я отказался также от тяжелой и вредной мясной пищи, и очень скоро получил омерзение к разлагающимся трупам, которыми мы питаемся, воздержание же от них принесло мне истинное, глубокое благосостояние. Я ближе сошелся с Брандлем и Веджага-Сингом, оба они поддерживали меня, а их поучительные, глубокоинтересные разговоры укрепляли во мне решимость сделаться другим человеком. Мало-помалу я набрался смелости и попросил Брандля допустить меня в таинственное общество, так как туда принимали людей благонамеренных. Он ответил, что это зависит от Веджага-Синга, а таинственный индус словно подслушал мои мысли и слова и придя спустя полчаса сказал мне, улыбаясь:

— Вы желаете войти в нашу маленькую общину, между прочим, никому не известную? Знаете ли вы путь туда?

— Нет, — ответил я. — Я знаю, что существует Небо, но кто может без руководителя найти путь в Рай?

— Тот, кто способен проникнуть, найдет туда и дорогу, — ответил он, смеясь.

После этого он наложил на меня шестинедельный искус. За это время я должен был изучить некоторые, касающиеся посвящения книги, приучиться сосредоточиваться, известное время привыкать к мраку и молчанию, а сверх того подвергнуться медицинскому лечению. Выдержав это подготовительное испытание и заслужив одобрение учителя, я удостоился его обещания привести меня на ближайшее собрание. Время, предшествовавшее этому событию, я провел у Лионеля: он заставил меня принимать два раза в день ванну, в которую вливал странную фосфоресцирующую жидкость, а питался я исключительно хлебом и молоком. Наконец, наступил день, ожидаемый мною с лихорадочным нетерпением.

Под вечер я отправился с Лионелем в его автомобиле, но, странное дело, я тотчас уснул, а когда очнулся, то увидел себя одного в комнате с темными обоями и слабосветящей лампой под темным абажуром. Я лежал на шелковом диване и протирал глаза, не понимая, каким образом очутился в этом незнакомом месте, но вдруг вспомнил, что поехал с Лионелем на собрание братства. Недоумевая я сел на диван, но мои размышления прервал мистер Брандль.

— Идемте, я представлю вас учителям, — сказал он, взяв меня под руку.

Через галерею без окон мы вышли в круглую залу, в конце которой была ниша, глубокая и широкая, затянутая красным. Там, на высоте одной ступени, полукругом стояли семь бархатных стульев, а на них сидели люди в длинных, белоснежных одеяниях и кисейных тюрбанах. Их бронзовые, характерные лица были восточного типа. После я узнал, что между этими адептами высшего разряда, в большинстве индусами, были: один араб, египтянин и тибетец. Их имена и прошлое мне неизвестны, за исключением раджи Веджага-Синга, если только и это имя не вымышленное: называют же их просто учителями.

Я не мог отвести глаз от этих величавых людей, от которых веяло торжеством покоя и бесконечной добротой, глаза же, неизмеримые, как бездна, дышали могучей волей, и она заставляла невольно преклоняться перед ними. Без преувеличения могу сказать, что у этих загадочных людей их внутренняя, светлая красота и все великолепие их существа сверкают даже сквозь тело. Никогда я не чувствовал себя таким ничтожным, невежественным, жалким и грузным, как камень. Я с трудом дышал и мне казалось, что сквозь тюрбаны просвечивало золотисто-голубоватое сияние. Меня охватило сознание собственного ничтожества: неловкость, которую должен испытывать нищий, допущенный в богатый зал. Я упал на колени, задыхаясь от судорожных рыданий.

В ту же минуту я почувствовал на голове теплую твердую руку, а затем меня кто-то поднял. Это был один из учителей. Он поцеловал меня в лоб, благословил и ласково сказал:

— Даю тебе свой братский поцелуй. Будь тверда, душа человеческая, пробуждающаяся для лицезрения красоты небесной. Взгляни на других твоих руководителей и братьев, твоих учителей и друзей.

Затем каждый из них по очереди лобзал меня и благословлял, а потом говоривший первым сказал:

— Слушай, сын мой, и запечатлей слова мои в сердце своем, ибо я одновременно передаю тебе мысли других твоих учителей. В этот великий час около тебя образуется магический круг: мы становимся твоими ближними, и ты примешь духовное крещение, которое флюидически соединит тебя с нами. Каждый из нас будет поучать тебя сообразно своей специальности в науке. Однако не надейся, что это единение с нами избавит тебя от борьбы и испытаний, весьма вероятно даже, что ты споткнешься не раз, сделаешься жертвой собственных слабостей, так как падение — удел каждого человека, стоящего у подножия лестницы. Плоть — страшное чудовище, преграждающее путь к восхождению. Но твое мужество не должно ослабевать от этого. После всякого падения, каждого увлечения, будь их хоть сотня, ищущий света должен подняться и снова вступить в борьбу с демонами плоти, чтобы смело идти вперед до полной победы, прекраснейшей и величайшей победы над самим собой. А теперь, сын мой, мы совершим мистическое крещение, которое присоединит тебя к «Братству восходящего солнца». Иди и приготовься к торжеству.

Мистер Брандль и Лионель тотчас взяли меня за руки и повели в смежную комнату, где я разделся. После этого они надели на меня тунику без рукавов, так что открытыми оставались шея, руки и босые ноги. Затем меня повели в другую залу, также круглую, а в ней я увидел бассейн с водой, вокруг которого стояли семь учителей. В зале находились также члены братства, все в белых одеяниях. В руках они держали зажженные разноцветные восковые свечи семи цветов радуги, а на их груди были звезды на золотых и серебряных цепочках: различие в цепях и цвете свеч означало степень полученного посвящения.

Брандль и Лионель подвели меня прямо к учителям и два из них немедленно подняли меня, как ребенка, и трижды окунули с головой в холодную воду бассейна, так что у меня захватило на миг дыхание. Однако мне не говорили выйти и я продолжал стоять по шею в холодной воде. Затем учителя образовали вокруг бассейна цепь и запели, а странная, могучая мелодия гимна потрясала каждый мой нерв. По окончании пения один из учителей спросил:

— Боишься ли ты воды?

— Нет, — ответил я.

— Боишься ли огня?

И я не успел ответить, как вода стала вытекать куда-то, и бассейн быстро опустел.

— Гори, гори грубая оболочка плоти, и сменись одеянием огненным, — торжественно произнес учитель.

В тот же миг бывшая на мне белая туника вспыхнула, окружив меня облаком пламени: между тем я не чувствовал никакой боли, а только сильную теплоту. В ответ я почти крикнул:

— Нет, я не боюсь огня!..

В эту минуту я почувствовал легкие уколы и точно поток огня разлился под кожей. Тогда учителя велели мне выйти из бассейна, одели в вышитый золотом полотняный хитон, опоясали серебряным кушаком, а на шею повесили звезду на серебряной цепи. После этого меня провели в капеллу, где я дал клятву почитать по мере своих сил великие законы, управляющие Вселенной, творить любовь, великодушие, прощение и сделаться «ловцом душ», распространяя приобретенный свет знания между ослепленными эгоизмом и невежеством моими брать ми по человечеству. Когда я закончил мое клятвенное обещание, учитель взял с престола увенчанную крестом чашу и напоил меня чем-то красным и теплым, после чего меня охватило чувство величайшего блаженства.

Собрание закончилось вегетарианской трапезой, во время которой братья пели хором, а учителя беседовали со мной и другими искателями истины.

— Князь, — сказал Вадим Викторович, пользуясь минутным перерывом рассказа, — а вы не боитесь вызвать неудовольствие своих руководителей, разоблачая перед профаном тайны, к которым вас допустили?

— Нет, — ответил Елецкий, тряхнув головой, — мне разрешили говорить, если я буду иметь в виду спасение души. Не скрою, что именно вас, доктор, хотел бы я спасти. Вы ученый, вполне просвещенный человек, но под властью плотских страстей попали в болото, которое грозит поглотить вас. Над вами висит серьезная опасность, и я очень хотел бы просветить вашу душу.

— Благодарю вас за участие ко мне, невзирая даже на ту нравственную грязь, которую вы на мне видите, — ответил доктор, густо покраснев.

— Вам нечего краснеть передо мной, потому что я сам падал жертвой своих плотских слабостей и коварной измены. Если бы не учитель, я был бы теперь в царстве тьмы. Мое падение было еще непростительнее, так как глаза мои приоткрылись и я уже провидел свет. Но продолжаю рассказ, и прежде всего передам суть первого полученного мной урока.

— Первая работа жаждущего истины и света должна состоять в преобразовании крови, — сказал мне учитель. — Знай, сын мой, что существуют разные сорта крови. Вот, например, грубая кровь материального человека, одержимого животными страстями: она очень мало отличается от крови животного, потому что полна разлагающихся веществ, как у всякого вещества, питающегося трупами. Из гордости человек презирает гиену и шакала, осуждая их за то, что те питаются падалью. А сам он что делает? Или воображает, что ростбиф, бифштекс с кровью, околевшая и уже несколько дней хранившаяся птица не падаль? Между тем, он с наслаждением лакомится трупами солеными, копчеными, маринованными или в ином виде. Притуплённое обоняние озверелого обжоры не чувствует зловония, распространяемого этими телами, разложение которых отравляет ядовитыми микроорганизмами его кровь и становится источником многочисленных болезней. Ну как же извлечь чистый огонь из такой химически отравленной массы? Наоборот, кровь людей нравственно высших, аскетов и святых, очищенная в существе от грубой амальгамы, насыщена электричеством и восприимчива: она доступна веянию токов пространства, делается чувствительной ко всяким впечатлениям, возносит духовное тело этих высших существ в чистый эфир, сквозь грязь первой сферы, в область света и блаженства, где душа освежается и приобретает новые силы. Но пройти сквозь хаос первого, окружающего землю пояса — самое тяжелое испытание для духа человека: это путь мученичества сквозь строй полчищ мерзких демонических существ.

В тот же день учитель дал мне вот этот перстень, который я никогда не снимаю, и крест на металлической цепочке, носимый на груди под сорочкой. Этот крест удивительный и таинственный. Он сделан из неизвестного вещества, вроде золота, а между тем отливает всеми цветами радуги, как перламутр. Я чувствую его присутствие во время молитвы, при серьезном чтении или размышлении. Если я делаю какое-нибудь доброе дело, он становится теплым, приятно согревает кожу и все мое тело, если же я поступаю дурно или поддаюсь какой-нибудь слабости, он становится холодным, как лед и тяжелым, как камень. Этот безгласый руководитель указывает мне прямой путь, и учитель объяснил мне, что такие перемены вызываются свойством излучения моих действий и мыслей. Следующие месяцы были самыми счастливыми в моей жизни. Раз в неделю я участвовал в собрании «Братства восходящего солнца», получал наставления от одного из учителей и указания для занятий на следующую неделю. Занятия эти были чрезмерно интересны и по мере того, как шло мое просвещение, я чувствовал, как в меня вливались энергия и сила, а впереди открывались новые, действительно изумительные горизонты. Параллельно с оккультными занятиями я продолжал работы по археологии, и наставники поощряли меня, а Веджага-Синг своими рассказами и объяснениями проливал совершенно новый свет на тайны прошлого, будто он сам жиг в те далекие времена.

В то время в Лондоне открылся археологический конгресс, и я познакомился с бароном Козен, старым Другом моего отца. То, что я рассказал ему относительно некоторых древностей, до такой степени возбудило его интерес, что он привязался ко мне. Однажды, когда мы вместе работали, он познакомился с Веджага-Сингом, а своим усердием и интересом к прошлому Индии снискал расположение учителя, который по свойственной ему доброте стал поучать и его.

Забыл сказать, что учителя, после нескольких лет пребывания в Лондоне, покинули братство и возвратились на родину, а их место заняли новые члены — наставники.

Однажды Веджага-Синг сказал мне, что и он уезжает. Меня очень огорчило это известие, но, заметив это, учитель, улыбаясь, предложил мне сопутствовать ему, обещая указать наиболее интересные места, и приглашал по окончании обзора посетить его гималайский дворец. Это предложение привело меня в положительный восторг и я, не теряя времени, готовился к отъезду, барон же высказал по этому поводу такое отчаяние, что Веджага-Синг, от души посмеявшись, пригласил и его. Решено было прежде всего посетить остров Цейлон, откуда был родом мой учитель.

— Это ни с чем не сравнимое по красоте и археологическому значению место. Вы встретите там такие любопытные нравы, что, наверное, не пожалеете о своей остановке, — прибавил учитель.

— Итак, мы выехали и высадились на Адамову гору, Канди и т. д. Не буду описывать путешествие по волшебному острову, несмотря на его захватывающий интерес: например, развалины Анурадхапура, древнейшей столицы раджей первой расы, или путешествие по провинции Катрагам, которая кишит древними пагодами. Они оставили во мне неизгладимые воспоминания. Но в данную минуту главный интерес представляет рассказ о приключении, связанном с тигром: его я вкратце передам.

Мы странствовали по округу Тамблегам, где еще сохранились в окрестностях озера Кандели непроходимые девственные леса, громадные, окруженные джунглями болота и убежища гигантских змей — боа, стада диких слонов, тигров и других диких животных.

Совершив несколько последних экскурсий по этим местам, мы должны были расстаться: барон ехал в Европу, а я на несколько месяцев к Веджага-Сингу, в его гималайский дворец. Мы охотились в джунглях, изучали нравы, как вдруг ко мне пришла злополучная мысль прогуляться по девственному лесу. Диких зверей и змей мы не боялись, потому что учитель подарил нам несколько факелов с таким удивительно сильным запахом, который отгонял пресмыкающихся и те убегали от нас. Понятно, что мы только в крайнем случае пользовались этими странными факелами, которые будучи зажжены не давали пламени, а только дым, но потушить их можно было лишь прикрыв полотном, смоченным какой-то эссенцией, и ее также дал мне учитель. Итак, однажды утром мы отправились: я говорю «утром», т. е. до восхода солнца. Наш небольшой караван состоял из двух слонов, десяти служителей-индусов и проводника, местного уроженца. Он уверял, что безопасно проведет нас лесом, так как старые раджи проложили множество дорог и настроили на известном расстоянии восьмиугольные кирпичные башни, служившие убежищем от диких животных для путешественников, которым приходилось ночевать в этих опасных местах.

Одна из таких дорог, уже веками забытая и заброшенная, заросла, по его словам, девственным лесом: о его существовании, не знали, и «белые» не решались проникать в эту непроходимую чащу, но храбрый Рамассами клялся, что наискось проведет нас знакомой ему дорогой. Это предложение явилось прежде всего благодарностью за услугу, которую мы оказали Рамассами, а затем, обещанная награда обеспечила бы бедного индуса на всю жизнь. Однако, несмотря на свою заманчивость, экспедиция, несомненно, была опасной и рискованной: в виду этого мы, может быть, и не решились бы на нее, не обольсти нас Рамассами описанием одного заброшенного дворца, которого не видел ни один европеец, и скрытого подобно замку спящей красавицы в чаще девственного леса. В начале мы шли джунглями: трава, тростник и хворост были по брюхо нашим слонам, а громадные бамбуки, достигавшие местами до пятидесяти футов высоты, были так густы, что дальше пятнадцати-двадцати метров ничего не было видно. Мало-помалу дорога пошла в гору, а бамбук и болотная поросль сменилась растительностью другого рода: деревьями, покрытыми цветами различных оттенков с одуряющим запахом. Наконец, мы вступили под сень вековых деревьев громадного леса, покрывавшего всю возвышенность, и первый день все шло благополучно. Полагаясь на силу наших двух великолепных, прекрасно обученных слонов, мы не боялись ни тигров, ни пантер, ни буйволов, а от пресмыкающихся нас ограждали чудесные факелы. Рамассами действительно нашел дорогу, которая хотя и заросла терновником и прочей густой растительностью, все-таки была приметна тому, кто знал о ее существовании.

Ночь мы провели в одной из восьмиугольных башен, о которых я говорил выше, но хотя она и пострадала от времени, все-таки служила надежным убежищем. Тем не менее, эта ночь оставила во мне ужасное воспоминание. Рычание диких зверей и рев слонов, обнаруживающих смутную тревогу, не дали нам спать. Мы уже сожалели о своем смелом предприятии, не зная еще, что ожидает нас впереди.

Следующий день начался бедой. Наш бедный проводник, желая осмотреть местность удалился от нас, и вдруг отчаянный крик возвестил о том, что с ним что-то произошло: его ужалила змея, и он умер в несколько минут. Пропускаю подробности, но вы можете представить наше положение. Наше желание было вернуться, но через несколько часов оказалось, что мы заблудились. Не подлежало сомнению, что рано или поздно мы погибнем, если не сумеем выйти из леса: но как ориентироваться в этой непроходимой чаще? Мы не знали даже, где искать приютившую нас башню, а без нее мы окончательно погибли бы.

В мрачном отчаянии и ужасном расположении духа мы брели куда глаза глядят, возмущаясь равнодушием индусов, и, наконец, приказали пустить слонов наудачу, в надежде, что инстинкт умных животных, может быть, приведет их к какому-нибудь выходу из леса. Солнце стояло высоко, судя по огненным лучам, пробивавшимся иногда сквозь чащу зелени, как вдруг произошла встреча, которая в то время показалась нам спасением.

Это были два факира: один — укротитель змей, так как весь был опутан кобрами и разными ядовитыми пресмыкающимися, а другой — однорукий, худой и полунагой — вел на веревке тигра. Должен сказать, что за полтора года нашего путешествия я изучил индустанское наречие и говорил на нем свободно, что облегчало нам сношения с туземцами, барон же, как ни старался изучить язык, говорил дурно и каждый, по первой его фразе, узнал бы в нем иностранца. На этом основании к факирам обратился я, объяснил им наше положение и попросил проводить к выходу из леса.

С минуту они шепотом совещались, а потом один сказал мне, что мы находимся очень далеко от выхода и можем добраться до него только поздней ночью, рискуя попасть в какой-нибудь торфяник, если не пожелаем поискать приюта где-нибудь поближе. Поэтому они предложили провести нас в ближайшую поблизости пагоду, куда направлялись сами, с тем, чтобы переночевать там, а утром они нас проводят. Ничего не оставалось, как согласиться, и, обещав факирам щедрую награду, мы тронулись в путь. Пагода, куда нас привели, очевидно была очень древней: около нее были разбросаны разного рода строения и все окружала пышная растительность. Под портиком с колоннами, воздвигнутом в чаще леса, виднелась исполинская статуя сидящей женщины с львиной головой: я узнал в ней богиню Кали, злобную супругу бога Шивы, пожирательницу людей и демонов. Изображение страшной богини произвело на меня неприятное впечатление, которое, однако, сгладилось, когда старый брамин, переговорив с факирами, вежливо пригласил нас войти и отдохнуть.

Нас привели в одно из прилегающих к пагоде зданий и предложили прохладительные напитки. Обращались с нами вежливо, но с большой осторожностью: в нашей просьбе осмотреть внутренность пагоды наотрез отказали, и нам пришлось ограничиться наружным осмотром древнего сооружения. На паперти сидели факиры-нищие, а на лужайке, у статуи Кали, виднелась кучка молодых и большей частью красивых женщин, вероятно, баядерки при храме. Вечером один из браминов предложил нам взглянуть на пляску священных танцовщиц и мы, конечно, согласились, зная, что такое зрелище стоит дорого и составляет доход браминов. Мы поужинали и курили, лежа на циновках, вдруг закрывавший дверь занавес поднялся и появились четыре женщины: две сели на полу с музыкальными инструментами, нечто вроде тамбурина и деревянного обруча с натянутыми на нем струнами, что должно было изображать гитару. Танцовщицам было от тринадцати до пятнадцати лет, т. е. они были в самом расцвете красоты, но на одну я тотчас перестал обращать внимание и любовался другой, которая танцевала, казалось, исключительно для меня.

В молодости индусская женщина вообще красавица, особенно по формам, потому что тело ее развивается на свободе, но юное создание, стоящее передо мной в восхитительной позе пластической грации, казалось, действительно оживленной статуей. На шее, руках и ногах сверкали каменья, а одеянием ей служили лишь газовая вуаль с золотой бахромой да бесподобные по красоте волосы, падавшие ниже колен. Я встречал в жизни много красивых женщин, но ни одна не могла сравниться с этой баядеркой. Ни разу еще не видел я такой величины глаз, к тому же полных особенного огня. Словом, это было олицетворение искушения… Не буду останавливаться на подробностях, но достаточно сказать, что Вайрами, так звали баядерку, околдовала меня, а когда на другой день мы не без удивления узнали, что наши слоны нездоровы и надо повременить с отъездом два-три дня, я вовсе не рассердился на это… Сумма, уплаченная за танцы, вероятно, удовлетворила браминов, а мое обещание пожертвовать втрое на храм, в знак благодарности за гостеприимство, было принято без возражений.

Мне беспрепятственно позволили наслаждаться обществом Вайрами, но каждый раз, когда она подавала мне чашу вина, меня охватывало страстное исступление, да и Вайрами воспылала ко мне страстью, ни глубины ни упорства которой я не подозревал: обыкновенно эти жрицы храма и любви хоть и очень сладострастны, но не влюбляются. Однако, когда страсть утихала и рассудок вступал в свои права, я чувствовал себя прескверно. Такая любовь запрещалась ученику «Братства восходящего солнца», и я не знал, что сказал бы учитель, узнав о моих похождениях. А больше всего меня беспокоило то обстоятельство, что в первый же раз, когда баядерка танцевала передо мной, крест на груди сделался холоден, как лед, а однажды утром он исчез вместе с кольцом. Кроме того, несмотря на необыкновенную красоту Вайрами, в ней было что-то отталкивающее, а порой ее глубокие, как бездна глаза загорались зеленоватым фосфорическим светом, и их выражение становилось хищнически жестоким, приводившим в трепет. В такие минуты она страшным образом походила, по взгляду, на своего неразлучного спутника, королевского тигра, присутствие коего внушало мне, признаюсь, страх и отвращение.

Огромное животное играло подле Вайрами роль комнатной собачки. Тигр слушался ее голоса и взгляда, точно понимал ее слова, валялся с нею, как котенок, по циновкам, а на меня всегда смотрел с лютой ненавистью и скрежетал зубами при моем приближении.

Когда я высказал Вайрами отвращение к ее спутнику, она ответила, смеясь:

— Я взяла Пратисуриа сосунком и воспитала его, но он кроток, как ягненок. Если я прикажу — он будет лизать твои ноги, но также и разорвет тебя, если я этого захочу. Поэтому, сааб, люби меня и не покинь бедную Вайрами, она умрет от этого.

В эту минуту ее глаза положительно походили, на глаза тигра, и я вздрогнул, когда после нескольких слов Вайрами грозный зверь с рычанием пополз ко мне и стал лизать мою руку.

Мы находились в пагоде уже дней десять, а наш отъезд все откладывался под самыми разнообразными предлогами. Несмотря на мой любовный угар, я стал чувствовать себя пленником и приписывал отсрочки влиянию Вайрами, за обладание которой меня собирались заставить раскошелиться. Я передал свои подозрения барону, но он только посмеялся надо мной, а сам был в восторге. Ему показали развалины вблизи пагоды, он делал раскопки и чувствовал себя так хорошо, что не имел желания уезжать.

ГЛАВА IX

Однажды ночью Вайрами не пришла под предлогом служения при храме, а оставленного ею вина я не пил, заметив, что оно возбуждает меня и погружает в мертвый сон. Не могу сказать почему, но меня преследовал и сжимал внутренний страх неведомой опасности. Вдруг среди полной ночной тишины, я ясно расслышал сначала шаги, а потом гул голосов. Я вскочил с постели и пробрался к выходу, а там, спрятавшись в тени, я увидел небольшой караван: нескольких индусов, двух всадников европейцев и фургон с багажом. То были два молодых англичанина, которые громко болтали по-своему и с трудом объяснялись с браминами. Но более всего меня удивил яркий, красный отблеск со стороны леса, где находилась статуя Кали. К великому моему недоумению именно в эту сторону вели обоих англичан, а около каждого из них шли по два индуса, оживленно разговаривая с ними.

Под влиянием внезапного подозрения я вышел и прячась в тени деревьев следовал за группой, подходившей к статуе Кали. Лужайка освещалась плошками, в каменных вазах горел деготь, а фигура отвратительной богини казалась залитой кровавым светом. Перед идолом танцевала Вайрами, некоторые баядерки украшали подножие статуи, а другие пели и играли.

Вайрами была очень нарядно одета и сверкала каменьями, но на этот раз я был холоден к ее красоте, а ужас при виде того, что потом произошло, парализовал меня. Продолжая танцевать, баядерка уже дважды покружилась вокруг англичан, и те громко выражали свое восхищение, когда же она оказалась подле них в третий раз и была за спиной одного из них, то быстро выхватила из-за пояса длинный, красный, шелковый шнур с мертвой петлей и накинула ему на шею. Один из индусов, стоящий около англичанина, схватил конец шнура, другой — ноги жертвы, и я видел, как несчастный, опрокинутый навзничь, хрипел, отбиваясь от врагов. Та же участь постигла и товарища, который также пал. И страшная правда раскрылась передо мной: мы попали к тугам, ужасным индийским душителям, и они принесли в жертву своему божеству несчастных путешественников.

Я повернулся и пустился бежать, но в эту минуту страшный рев потряс воздух и раскатился эхом, а в нескольких шагах от жилища меня настиг тигр; ударом лапы он повалил меня на землю и, продолжая рычать, стал передними лапами мне на грудь. Последней моей мыслью был Веджага-Синг: после отчаянного призыва к моему учителю я потерял сознание. Очнувшись я увидел, что нахожусь в полутемном подземелье. Маленькая лампа на стене еле освещала часть комнаты, конец же огромного подземелья, с толстыми колоннами, которые поддерживали потолок, терялся во мраке. Неподалеку от меня, закрыв лицо руками лежал человек, и я с грустью узнал в нем барона. Когда я тронул его за руку, он выпрямился и сказал загробным голосом:

— Мы погибли, потому что находимся в руках тугов, а если еще живы до сих пор, то только благодаря доброй Вайрами: как она вас любит!

Барон рассказал, что разбуженный ревом тигра и дикими криками, он кинулся к выходу и увидел меня, лежавшего на земле, вокруг стояло несколько браминов и других индусов, которые в бешенстве потрясали ножами, по всей видимости намереваясь убить меня. Но подле, прикрывая своим телом, стояла Вайрами, а впереди нее тигр, видимо, готовый броситься на кого она укажет.

Звонкий металлический голос баядерки господствовал над общим гвалтом; хотя барон и не понял, что они говорили, но только бешенство браминов как будто утихало.

— Что они решили относительно нас — не знаю, но, конечно, ничего хорошего ждать нельзя. Знаю только, что двое из темнорожих чертей подняли вас и понесли сюда, меня также схватили и потащили вслед.

Тигр следовал за нами, как телохранитель, а теперь лежит здесь наверху у лестницы и, очевидно, стережет нас. Господи Боже мой, в какую западню мы попали, — с отчаянием заключил бедный Козен.

Как и он я тоже понимал, что наше положение отчаянное. Быть одним в этом страшном подземелье с диким зверем уже само по себе представляло смертельную опасность: глухое рычание указывало нам, что наш грозный страж бодрствует.

Вдруг я вспомнил последний якорь спасения: когда мы расставались с Веджага-Сингом, он дал мне сафьяновый футляр и сказал:

— Здесь находится нечто вроде охотничьего рожка. В случае смертельной опасности дунь в него три раза, произнося мое имя, и к вам явится помощь.

Лишь только у меня мелькнуло первое подозрение о возможной опасности, после того, как исчез мой крест, я всегда носил этот футляр в кармане или на шее. Я проворно схватился за карман и облегченно вздохнул, обнаружив, что не потерял его и никто не похитил бесценную для нас вещь. Настала минута воспользоваться ею, ибо худшей опасности мы, конечно, не могли ожидать.

Итак, я вынул рожок и рассмотрел его: он оказался золотым и был мягок, как кожа, а конец точно сделан из большого изумруда.

Не теряя времени, я поднес рожок и три раза дунул в него, произнося имя учителя, и вздрогнул от изумления.

Рожок стал раздуваться, точно под напором ветра, а изнутри его неслись странные звуки, повторявшие на разные тона имя учителя со все возрастающей силой.

По мере того, как усиливалась эта удивительная музыка, воздух стал дрожать, как эолова арфа. И вдруг я ясно услышал звучный голос учителя:

— Смелее! Ваше положение мне известно и помощь близка!

Рожок выпал из моей руки, и я беспомощно прислонился к стене. Уж не сошел ли я с ума? Каким образом мог быть слышен голос учителя в подземелье затерянной в лесу пагоды? Разум мой отказывался постичь эту тайну, а между тем с моей груди свалилась словно каменная скала: я ни минуты не сомневался в нашем спасении и сообщил добрую весть барону.

Мы еще говорили вполголоса, перебирая предположения, каким путем учитель мог спасти нас, как вдруг в конце подземелья сверкнул дымный, — красный свет, и я увидел бежавшую к нам Вайрами с факелом в руке. С присущей ей дикой страстью бросилась она мне на шею, целовала меня и заявила, что с некоторыми условиями спасет мне жизнь. Но я оставался холоден, и мне вспомнилась холодная, жестокая усмешка, с которой она набрасывала петлю на шею несчастного англичанина. У меня было чувство, что красавица играет со мной, как кошка с мышкой, и что в глубине влажных от страсти глаз таится лютая жестокость, а если я в качестве ее прихоти ей надоем, то ее классические, обнимавшие мою шею ручки без сожаления затянут на моей шее красный шелковый шнур. Однако было бы неосторожно дразнить тигрицу, поэтому, притворясь, что меня тронула ее доброта и поблагодарив за покровительство, я спросил, на каких условиях мне даруют жизнь.

— Ты подглядел жертвоприношение богине, которое тебе не следовало видеть, потому что можешь выдать наших братьев и подвергнуть их мщению глупых законов «белых». Живя здесь ты не можешь нам навредить, и моя любовь озарит твою жизнь, а будущее в руках богини, которая милостива к своей жрице и принимает только такие жертвы, кровь которых достойна быть принята ею.

От ужаса волосы зашевелились у меня на голове при мысли, что я осужден на жизнь в подвале, чтобы служить забавой сладострастной ведьме… Но я не успел ответить, потому что Протисуриа испустил такой рев, от которого задрожали стены.

Наверху лестницы сверкнула полоса голубоватого света, который озарил тигра, стоящего ощетинясь и хлеща хвостом по бокам. В эту минуту Вайрами тоже вскочила, лицо, искаженное бешенством, страстью и ужасом, было поистине страшно.

— Пратисуриа, — крикнула она, поднимая руку и прибавляя еще что-то, но что, я не успел разобрать.

Вероятно, это было приказание животному, потому что тигр с глухим рычанием бросился ко мне и опрокинул: я же чувствовал его горячее дыхание и боль от когтей, вонзившихся в мое тело. Вдруг, не знаю откуда взявшаяся молния пала на голову зверя: зеленоватые, страшные глаза его сразу потухли, и он навалился на меня, почти раздавив тяжестью, но через мгновение приподнятый какой-то неведомой силой тигр был далеко отброшен и упал замертво, вытянув лапы. Тут я увидел стоящего на ступенях Веджага-Синга, голову которого окутывало широкое голубоватое сияние, за ним стояло двое в белом, но более я не видел ничего, потому что потерял сознание…

Очнувшись, я увидел себя на подушках в хауда — род беседки — на спине слона: одно плечо было перевязано и я чувствовал чрезвычайную слабость. Рядом со мною сидел барон; бледный, расстроенный, но здоровый.

Он рассказал мне, что упал в обморок, когда тигр бросился на меня, а очнулся уже на лужайке перед пагодой. Раджи он не видел, но люди, ухаживающие за ним и перевязывавшие мое пострадавшее от тигра плечо, назвались его слугами и получили приказание проводить нас в один из его дворцов. Ни Вайрами, никого из браминов он тоже не видел, слоны же наши с поклажею шли в сопровождении слуг раджи. После двух дней пути мы прибыли в обширный дворец с садом, где нас устроили со всевозможной роскошью и удобствами. Во дворце мы узнали, что и Веджага-Синг здесь. Я чувствовал себя гораздо лучше, рана в плече закрывалась с чрезвычайной быстротой.

Вечером учитель позвал меня в свою библиотеку и встретил с обычной добротой, вручив обратно мой крест и перстень. Когда же я стал со слезами благодарить за наше спасение, он ответил с ласковой улыбкой, что только исполнил свой долг, спасая ученика и члена братства. Затем он рассказал, что факиры привели нас в пагоду для того, чтобы принести в жертву богине, но рассказ наших людей про факелы, отгоняющие пресмыкающихся, смутил их, в виду того, что подобные вещи бывают в распоряжении одних посвященных высших ступеней, которых они боятся, потому что те осуждают и запрещают убийства, совершаемые этими фанатиками. Затем они приступили к расследованию о нас, которые еще не окончились к тому моменту, когда разыгрался последний акт драмы.

— Теперь, сын мой, я должен сообщить тебе весть, которая, увы, огорчит тебя, — прибавил он. — Я не могу, как обещал раньше, взять тебя в гималайский дом: атмосфера этого тихого приюта не подходит к тем отравленным флюидам, которыми переполнена твоя аура, да и ты сам не смог бы жить там.

Заметив стыд и отчаяние, которые заставляли меня молчать, он дружески пожал мне руку и сказал, улыбаясь:

— Не унывай, сын мой возможность посетить меня не потеряна, а только отсрочена, так как ты должен очистить себя, а за сим мужественно вынести предстоящую тебе борьбу. Своими любовными отношениями с Вайрами ты открыл доступ в свою ауру низшим и кровожадным духам, которыми окружена баядерка: они присосались к тебе и нужно время, чтобы стряхнуть их. Впрочем, я дам тебе указания, необходимые для их обуздания. Я не осуждаю тебя: ты молод и слаб еще в преодолении инстинктов плоти, а та женщина была красива, да еще, кроме того, прибегала к таким средствам, которые извиняют и делают понятным твое падение. Ты ошибаешься, если думаешь, что путь жаждущего света легок: злые силы преграждают ему дорогу и изыскивают всякие способы препятствовать его восхождению. Подобно большинству людей твоего положения ты вел беспечную жизнь, посвященную удовлетворению всех материальных наслаждений и изысканных пороков, служащих достоянием так называемого света. Но, сын мой, эти утонченные грехи ведут с собой целую армию нечистых духов, а в мутной и зараженной ауре кишат лярвы и разная другая мерзость, подобно тому как на грязном теле заводятся паразиты. Понятно, что этот «почетный караул» не хочет покинуть своего кормильца, и как только тот начинает дезинфекцию, привлекая на себя чистые флюиды, вся стая ополчается на него. На его пути появляются препятствия, соблазны, дурные мысли, словом, в ход пускается все, чтобы снова завладеть жертвой. Никогда не забывай, что без борьбы ведь нет и победы; а борьба — это трение противоположных начал, вызывающих огонь. Если это будет чистый огонь пространства, который изгоняет и сжигает вражескую армию, это знаменует победу, если же явится нечистое пламя бездны, которое отягчает и сковывает стремление души, то это — поражение. Отчасти ты уже вооружен: не будучи еще посвященным, ты уже развил в себе некоторые способности, а я снабжу тебя некоторыми указаниями. Итак, работай, а когда будешь очищен — я призову тебя…

— Не будет ли нескромностью с моей стороны, если я спрошу: какие это способности? — спросил доктор, когда князь замолчал.

— Нисколько. Я могу, до известной степени, дисциплинировать мою волю и мои инстинкты. Иногда я могу и слышать невидимое и читать чужие мысли, наконец, могу чувствовать и различать хорошие и дурные веяния. Для вас, ученого-скептика, все это, конечно, басни, но могу уверить, что все сказанное мною — истина.

— Вы ошибаетесь, князь, я уже перестал быть тем скептиком, каким был неделю назад. Случившееся сегодня и некоторые другие обстоятельства поколебали мое неверие: я уже не отрицаю огульно, я хотел бы только понять. Не будете ли вы добры окончить ваш рассказ? Он стал для меня особенно интересен, благодаря одному странному сну, который я после передам.

— Мне немного осталось добавить. Простившись с учителем, мы с бароном решили вернуться в Европу и в Коломбо сели на судно, которое должно было выйти на следующий день.

Вечером мне сказали, что какой-то человек привез для меня два ящика и просит разрешения видеть меня. Я удивился и велел ввести его. Это был известный мне индус, который объявил, что его послал старый Казиаппа, один из браминов пагоды, где мы едва не погибли.

— Я привез тебе, сааб, прощальный привет и подарки от Вайрами. Она слишком любила, чтобы жить без тебя. Желая оградить возлюбленного от гнева богини и мести братьев, она добровольно принесла себя в жертву и удавилась перед древней, принадлежащей ей статуэткой Кали, которую и посылает тебе. Согласно последней воле покойной ее сердце вынули способом, известным жрецам, превратили в камень и повесили на шею статуи, чтобы хотя бы сердце ее, по крайней мере, всегда было около тебя, охраняя и ограждая от всякой опасности. В большом ящике ты найдешь тело Пратисуриа, ее любимого тигра, убитого взглядом и словом йога, а животное, убитое таким образом членом тайного братства, приносит счастье.

Я был весьма потрясен. Добровольная смерть Вайрами, как бы там ни было, возбудила во мне глубокое сожаление. С другой стороны, я не доверял дарам из такого нечистого источника. Я тотчас решил отказаться взять ящики.

— Как, сааб, ты отвергаешь прощальный дар умершей? Не делай этого! Иначе мстительная тень жрицы будет преследовать судно и навлечет несчастья, — с важностью заметил индус. И не успел я ответить, как он низко поклонился и исчез.

Я хотел вернуть его, но он уже покинул судно. Барон присутствовал при нашем разговоре, а когда я объявил, что хочу бросить в море эти подарки, он вышел из себя, обозвал меня неблагодарным, бессердечным и безумцем, который не только не ценит любовь юного существа, но еще хочет уничтожить, как настоящий варвар, столь драгоценные и редкие предметы. Он сделал мне сцену и умолял, что уж если я не хочу взять ящики, то отдать их ему. По слабости характера я уступил, и он привез сюда эти роковые дары, которые наводят на меня ужас и, вероятно, не принесут счастья Максимилиану Эдуардовичу.

К сожалению, я слишком поздно узнал, насколько зловредна статуя и опасен тигр, но барон так дорожит ими, что глух ко всяким убеждениям, — со вздохом добавил князь.

— Благодарю за интересный рассказ, Алексей Андрианович. Сон мой, о котором я раньше упоминал, имеет к нему странное отношение, чего я не мог подозревать, совершенно не зная случившегося, а между тем уверен, что видел Вайрами в ночь, следовавшую за прибытием ящиков. Сон ли это был или видение — не знаю.

И он передал странный сон, о котором говорилось выше.

— Без всякого сомнения, по вашему описанию, вы видели именно Вайрами. Мое мнение, это было видение и притом зловредное. Оно подтверждает только наличие смертельной опасности, которая угрожает вам. От нее-то мне так хотелось бы спасти вас, — заметил взволнованно князь.

— Искренне благодарен вам за такое великодушное желание, но думаю, что не во власти людей изменять определения судьбы: в этом отношении я фаталист, — ответил доктор с легкой усмешкой и, проведя рукой по бледному лбу, прибавил: — Скажите лучше, что за воплощение дьявола представляет собою этот тигр: по-видимому, мертвое животное, которое, однако, двое живых и здравомыслящих людей видели разгуливавшим, а потом оно загрызло человека, вопреки всяким законам разума. Я не имел времени заняться оккультными предметами, а, между тем, я потрясен, хотел бы понять и… признаюсь, сам увидеть, как этот тигр двигается.

— О, такое удовольствие, полагаю, вам можно доставить. Теперь уже за полночь и Пратисуриа, вероятно, разгуливает, так как кровь Карла возбудила его аппетит. Но не испугаетесь ли вы?

— Нет, тем более, что я сомневаюсь, чтобы почтенный Пратисуриа пожелал показаться мне: но для большей безопасности я возьму с собой браунинг.

— О, он вам не поможет, — насмешливо возразил князь. — Я также не боюсь, так как ученик оккультных наук должен уметь побороть чувство робости в себе, прежде всего он должен быть отважен и спокоен, так как страх отдал бы его во власть темных сил.

Пробило половину первого, в замке все спит, значит, мы можем совершенно спокойно отправиться на разведку. Только я возьму крест, он мое оружие, потому что животное гораздо опаснее теперь, чем при встрече в джунглях.

Елецкий достал из шкафа резную шкатулку, а из нее вынул довольно большой крест, в середине которого была вделана чаша, сиявшая фосфорическим светом. Затем мы спустились в сад и вышли на террасу, пока пустую, так как Карл еще не был замещен.

Князь отворил дверь в залу, предложил доктору сесть на каменную скамью, а сам встал за украшавшими террасу кустами. Около десяти минут прошло в совершенном безмолвии. Вдруг в воздухе пронесся порыв ветра, качнув ветви кустарника, затем послышалось глухое ворчание, на полу блеснул красный свет и показался тигр, остановившийся в нескольких шагах от доктора. На лбу Заторского выступил холодный пот. Он слышал шумное дыхание дикого зверя, а на освещенных луной плитах видел его тень.

Вдруг тигр как будто увидел доктора и уставился на него своими зеленоватыми, фосфоресцирующими глазами. Хлеща могучим хвостом по бокам, он присел, собираясь прыгнуть, и приоткрыл пасть, как бы уже смакуя человеческое мясо, которым намеревался полакомиться. Доктор сознавал себя как бы скованным и предчувствовал на своем горле страшные клыки зверя, но тут сзади него появился князь с крестом в высоко поднятой руке.

Страшный призрак встрепенулся, попятился, а потом стал задом ползти к двери в залу, князь же, наоборот, наступал, угрожая крестом и твердым голосом читая формулы на неведомом языке, потом оба исчезли внутри дома.

Заторский был ошеломлен и не мог пошевелиться, когда же прошло это оцепенение, он бросился вслед за князем, но настиг его уже в зале, где стояли привезенные древности. И тут он снова остановился, точно пригвожденный к полу. Неужели все то, что он перед тем видел, было сном? У ног идола неподвижно, как всегда, лежал тигр, а перед ним стоял князь, на этот раз с зажженной восковой свечой в руке.

— Смотрите, — сказал он, оборачиваясь к доктору, — он вернулся в свою квартиру.

Смертельно бледный, обливаясь потом, неверующий ученый материалист, смеявшийся над всякими предрассудками, едва держался на ногах и шатаясь, прислонился к притолоке двери. — Князь, значит, действительно существует невидимый мир? — надорванным голосом вырвалось у доктора.

— Да, дорогой профессор, невидимый мир существует, и горе тому, кто подходит к нему безоружным.

— Умоляю вас, просветите меня! Я не могу оставаться слепым и невеждою после всего случившегося! — умоляюще воскликнул доктор.

— С удовольствием. А пока пойдемте выпить стакан шампанского, чтобы успокоить нервы.

Внезапный крик и шум голосов прервали их разговор. С удивлением стали они прислушиваться и ясно услышали звонкий голос баронессы, отчаянно кричавшей, потом Заторскому послышался также и голос Мэри. Он бросился из музея, князь за ним. Шум, очевидно, доносился из комнаты, примыкающей к стеклянной галерее. Войдя туда, они застали босых и в одних ночных сорочках горничных, полуодетого лакея и Мэри в ночном капоте, буквально парализованную ужасом.

Баронесса же была около настежь открытой двери в галерею, а перед нею, загораживая ей дорогу, стояла высокая фигура Ливонского рыцаря в полном вооружении. Забрало было поднято и открывало череп, в глазницах которого горел зеленый огонь, а в остальном привидение имело совершенно жизненный вид. Свет стоявшей на столе лампы искрился на металлических доспехах и белом шерстяном плаще.

Бледная и растрепанная, баронесса продолжала вопить. Очевидно она возвращалась из комнаты доктора, не зная, что он у князя, и наткнулась на эту не совсем обычную преграду, но всякий раз, когда она делала шаг вперед или назад, рука призрака угрожающе поднималась и приковывала ее к месту.

Вадим Викторович припомнил, что барон как-то говорил ему о призраке рыцаря, которого живым замуровал один из Козенов, и что тот всегда является перед какой-нибудь семейной бедой. Но в то время он счел, конечно, этот рассказ легендой, а теперь, не веря глазам, смотрел на ужасного посла из могилы, возвещавшего несчастье. Князь тоже стоял с минуту неподвижно, но затем, достав с груди золотой крест и высоко подняв его, направился к призраку, произнося формулы. Откинутый, словно бурным ветром, призрак побледнел и исчез.

Баронессса бросилась вперед, но, сделав несколько шагов, упала в обморок. Все присутствующие видели призрак и после первых отчаянных криков смолкли, онемев от страха, с исчезновением же пугала крики и причитания возобновились, но доктор водворил порядок. Он приказал увести Мэри в ее комнату, а потом осмотрел все еще бывшую без чувств баронессу.

— Это простой обморок, — сказал он, задержав сконфуженных своим полураздетым видом и убегавших горничных. — Скорее оденьтесь и унесите барыню. Уложите ее в постель, да натрите ей руки и виски одеколоном, а когда она очнется, дайте капель, которые я пришлю.

Не обращая более внимания на баронессу, он вышел. Все его мысли были заняты Мэри. Как она прелестна в воздушном капоте, мертвенно бледная, с широко раскрытыми испуганными глазами и дрожащая от волнения.

Как врач он имел право пойти взглянуть, не отразился ли вредным образом страх на ее хрупком организме, и он постучал в комнату молодой девушки.

— Мария Михайловна, могу ли я войти? Я беспокоюсь, не повредили ли вам пережитые сегодня волнения и последний испуг.

Минуту спустя горничная Мэри отворила дверь.

— Это вы, господин доктор! Пожалуйста, войдите. Барышня в гостиной и так плачет, что я не знаю, что делать. Она в лихорадке, совсем похолодела, дрожит и зубы стучат.

— Принесите барышне стакан горячего чаю и влейте ложку рому или коньяку. Чтобы было поскорее, вскипятите воду на спиртовой машинке, — распорядился Вадим Викторович, и пока горничная стремительно летела в кухню он вошел в будуар.

Мэри сидела у окна, опустив голову на сложенные руки и судорожно рыдала: она не слышала приближения доктора.

— Успокойтесь, Мария Михайловна, не плачьте так, это вредно, — ласково сказал Заторский, беря ее за руку.

Она выпрямилась и растерянно взглянула на него.

— Как тут не плакать, когда видишь такие ужасные сцены. Страждущие души мечутся в течение веков, не находя покоя.

— По мнению оккультистов — таков закон Кармы: он не дает покоя в могиле за скверный поступок одного из баронов Козен, — заметил доктор.

— И вы также должны будете блуждать после смерти? Елена Орестовна рассказывала…

Она остановилась, увидев, что доктор отшатнулся и густо покраснел.

— Ах, не слушайте то, что я болтаю! Я обезумела от страха и не понимаю, что со мною происходит! — проговорила она, задыхаясь от рыданий.

Но это неприятное волнение Заторского уже сменилось радостью и, нагнувшиь к ней, он взял ее руку.

— Что с вами делается? О! Ваши невинные глазки, ваше чистое сердце выдали вас! Вы любите недостойного человека, не заслуживающего любви такого нетронутого и юного существа, как вы, Мэри. Голова моя кружится и я, знайте, не смею поверить в такое счастье. Ах! Скажите, что я не ошибся и вы любите меня, несмотря на приставшую ко мне грязь, несмотря на мое низкое, подлое поведение, несмотря на тину, в которой я барахтаюсь, но из которой меня может спасти один только добрый гений. Вы не знаете, Мэри, как я вас люблю! Всей душой я привязался к вам.

Упав перед ней на колени он, продолжал:

— Смейтесь, Мэри, над профессором, человеком уже под сорок, который осмеливается протягивать руку к едва распустившемуся цветку. На коленях молю: смейтесь, осуждайте, но простите!

Мэри выпрямилась, лицо ее раскраснелось, глаза радостно вспыхнули, а слезы высохли, словно по волшебству.

— Конечно, я все прощаю вам, вы не любите более эту гадкую, грубую женщину, а любите меня! Так могу ли я осуждать вас? Никогда, потому что я тоже вас люблю, а когда любят — прощают все.

С блаженной улыбкой нагнулась она к нему.

— А что скажут ваши родители? — прошептал он, привлекая ее к себе и целуя в розовые губки.

— О! Они будут очень рады. Все так любят вас и уважают. Я собственными ушами слышала, как папа говорил: «Жаль, что такой ученый, врач и умный человек подпал под влияние этой ведьмы!» Но, так как вы ее не любите, значит, все будет хорошо.

Не будь это сказано страстно любимой девушкой, то ее слова звучали бы жестокой насмешкой: настолько общеизвестна была его позорная связь, если о нем говорили Так открыто и с состраданием. Но в данную минуту Заторский был слишком счастлив, и даже не почувствовал укол самолюбия.

— Я постараюсь загладить прошлое и сделаться достойным незаслуженного счастья, выпавшего мне. Только, Мэри, я очень хочу, чтобы вы уехали отсюда.

— Я сама решила уехать и даже написала об этом папе. Я рассчитывала отправиться послезавтра, хотя мама еще заграницей.

— Отлично. Под предлогом дел в городе я провожу вас. Только не говорите о нашем объяснении и даже скрывайте ваш отъезд до последней минуты.

— Ничего не скажу этой злой бабе. А ехать с вами я рада. Господи, как весело! — прибавила она, хлопая в ладоши. — Да будет же благословен бродячий рыцарь! Не появись он, вы не пришли бы сюда, и мы не были бы счастливы. Как только приедем в город, я закажу обедню за упокой его души. Слава Богу, что вы решили исправить прошлое и вам не придется странствовать, подобно ему, — добавила она с таким наивным удовольствием, что Заторский от души рассмеялся.

В эту минуту Паша отворила дверь, а доктор встал и поцеловал руку Мэри.

— Теперь выпейте чаю, дорогая моя, примите успокоительных капель, лягте и думайте обо мне, — нежно сказал он.

Оставшись, наконец, одна, Мэри встала на колени перед иконой Божьей Матери и горячо помолилась, благодаря небесную Покровительницу за ниспосланное счастье…

ГЛАВА X

Утром барон прислал телеграмму с извещением о своем приезде на следующее утро.

Баронесса сказалась больною и около десяти часов послала за доктором, который тотчас же пришел, но был холоден и сдержан.

Осмотрев ее, как подобает врачу, он прописал лекарство и посоветовал лежать, что было лучшим средством доставить себе случай поговорить несколько минут с Мэри, о чем он только и думал.

Баронесса была раздражена его холодностью и подозрительно оглядела его. Было ясно, что в нем произошла радикальная перемена, но никогда ее возлюбленный не казался столь подозрителен. Неужели он до такой степени обиделся на ее пощечину? Да ведь она же не в первый раз применяла к нему подобные исправительные меры.

Чтобы скрыть досаду, она принялась хныкать, будто бы из-за страшного видения, и сокрушаться о беде, которая, вероятно, грозит ее бедному Максимилиану.

Аннушка готовила своей барыне стакан лимонада, когда вошел Заторский, но как только доктор взял руку больной, чтобы пощупать пульс, горничная исчезла, как тень. Видя, что жалобы не производят никакого действия, баронесса схватила руку доктора и спросила, нежно глядя на него:

— Вадим, что значит ваше недовольство? Неужели вы все еще дуетесь на меня? Ну, поцелуйте же меня, приказываю вам, и конец всему.

Заторский вырвал руку и быстро отшатнулся. Отвращение, ясно отразившееся в его взгляде, которым он окинул лохматую голову, полинявшую, смятую шелковую кофту и весь беспорядочный ночной туалет, вызвало краску на лице баронессы.

— Вы забываете, Анастасия Андреевна, оскорбление, которое осмелились мне нанести, — хмуря брови произнес он. — Чувство собственного достоинства не позволяет мне переносить дольше такое обращение. Впрочем, вы напрасно раздуваете пепел — единственный остаток нашего безрассудства. По крайней мере с моей стороны не осталось ни одной искры. Кроме того, возвратился ваш муж, а вы так любите его, судя по вашим постоянным уверениям, что мне остается только безропотно уступить ему свое место.

Баронесса вскочила с таким проворством, какого нельзя было ожидать от нее пять минут назад, видя ее умирающий вид и слыша слабый, разбитый голос.

— Подлый изменник, укравший мой покой, теперь хочет скинуть меня, как ненужную тряпку, — вскрикнула она задыхающимся от бешенства голосом. — Распутник, бесстыдник и неблагодарный! Я пожертвовала тебе своей честью, счастьем и добрым именем, а теперь ты отталкиваешь меня. — Голос ее оборвался и она разрыдалась. — Но я не потерплю этого, — продолжала она захлебываясь. — Я люблю тебя, и ты останешься моим.

Она опять схватила его руку и прижала к губам, но он вторично вырвался и отступил, уже взбешенный.

— Никогда! Я не могу больше! Вы мне гадки и противны! Ничем вы мне не пожертвовали и никогда не любили меня. Когда я хотел бежать из вашего дома, вы — бесстыдная и развратная — систематически соблазняли меня: вы бросились мне на шею, увлекая меня в грязь своего животного сладострастия. Что касается вашей чести, то вы пожертвовали ею гораздо раньше, а я, как муха, попал в паутину. Впрочем, оставим этот вопрос: вы больны сегодня, а после, в свое время, мы возобновим разговор.

Он почти выбежал из комнаты, а баронесса повалилась на подушки в припадке истерики, судорожно рыдая. Но утихла она скорее, чем можно было ожидать, и с закрытыми глазами погрузилась в тяжелые думы, а единственным предметом ее размышления было вернуть и более уже не выпускать строптивого любовника, пожелавшего избавиться от нее. Наконец, в черством сердце и коварном воображении этой вакханки созрел план, который, однако, был до того подл, что перед ним отступила бы менее испорченная женщина. Окончательно остановившись на своем дьявольском умысле, Анастасия Андреевна приняла успокоительных капель и уснула.

В это время доктор и остальные обитатели замка завтракали, а главным предметом разговора было вчерашнее видение. Рыцарь-привидение и его история занимали всех, даже гувернантка-француженка, несмотря на заядлый скептицизм, не решалась отрицать существование призрака, который видели восемь здравомыслящих людей. Легенда рассказывала только, что некий ливонский рыцарь, заподозренный ревнивым мужем, был убит и замурован в старой капелле замка.

— Подождите, господа, мне кажется, что я могу удовлетворить ваше любопытство. Роясь в библиотеке я нашел старинную книгу в кожаном переплете со странным заглавием: «Поучительная и страшная история барона Вильфрида, жены его Греты и преступного, но несчастного, рыцаря Раймонда». — Хроника благородной семьи фон Козен, — сказал князь. — Посмотрим, об этом ли призраке-мстителе говорится в летописи.

Вскоре он вернулся со старинной книгой, напечатанной на пожелтевшем пергаменте, и с четырьмя гравюрами на дереве, изображавшими: чуть-чуть горбатого господина, очень нарядную даму, ливонского рыцаря и толстощекого упитанного патера, автора хроники. На последней странице совершенно точно было воспроизведено явившееся видение.

— Боже мой! Какие они некрасивые! И как разобрать этот шрифт? Это «сизифоза работа», — воскликнула Мэри, когда книга обходила весь стол.

— Я умею читать старинное письмо. Что же касается безобразия героев, то нельзя принимать это буквально. Картины, наверное, мало похожи на оригиналы. Хроника каноника Корнелиуса Роде гласила следующее:

«В конце XV века проживал в Зельденбурге барок Лютц фон Козен, имевший двух сыновей. Старший, Вильфрид, от первого брака, был дурен лицом, уродлив и никто не любил его за угрюмый, злой и сварливый характер; второй, Раймонд, моложе брата на десять лет, был красивый, добрый, любезный и веселый юноша, пользовавшийся всеобщей любовью. Вильфрид был богат не только со стороны отца, но и благодаря наследству от матери — единственной дочери соседнего помещика. По смерти старого барона братья жили вместе в замке Зельденбург и предполагалось, что Раймонд получит баронство от брата, который еще не был женат, несмотря на свои тридцать шесть лет, и по своему угрюмому характеру избегал женщин. К несчастью, на одной знатной свадьбе братья познакомились с молоденькой красивой девушкой по имени Грета, и оба влюбились в нее. Отец Греты, младший сын благородной семьи, но игрок и мот, совершенно расстроил свое состояние, жена умерла с горя, а дочь, то жила одна в старом разрушенном замке — единственной оставшейся недвижимости, то гостила у родственников. Неудивительно, что Грета полюбила Раймонда, но Вильфрид был не таков, чтобы отказаться от того, что захотел. Кроме того, наслаждение отнять любимую женщину у брата, ненавидимого за его красоту, возбуждавшего в нем зависть и ревность, почти так же разжигало его, как и сама страсть к молодой девушке. Барон отправился к отцу Греты и обещал, заплатив его долги, восстановить благосостояние, если тот выдаст за него дочь. Промотавшемуся дворянину это предложение явилось неожиданным счастьем, и он без малейшего колебания дал согласие. Невзирая на слезы и мольбы дочери, жестокий и алчный отец принудил бедную Грету выйти за человека, внушавшего ей отвращение. С отчаяния Раймонд вступил в орден, сделался ливонским рыцарем и покинул Ревель. Так прошло десять лет.

Раймонд фон Козен воевал везде понемногу, отличился и, наконец, призван был гроссмейстером ордена на командорство в Ревеле. Он думал, что победил свое чувство и забыл жену брата, но когда увидел некогда любимую женщину, прежняя страсть разгорелась с еще большей силой.

Грете минуло двадцать семь лет, красота ее достигла полного расцвета, но брак ее не был счастлив и враждебная холодность царила между нею и ненавистным ей Вильфридом.

Отвращение к мужу распространялось даже на единственного сына, барона Конрада, некрасивого и неприятного, подобно отцу.

Любовь к Раймонду не угасла в ней, а при виде рыцаря вспыхнула с новой силой: наконец, долго сдерживаемая страсть обоих достигла высших пределов.

Подробностей любовной интриги в хронике не было и только говорилось, что существовал подземный путь из Зельденбурга в командорство ливонских рыцарей, а тайный вход в подземную галерею находился в капелле замка. Этой-то дорогой Раймонд и приходил к Грете, и свидания происходили, видимо, в самой капелле.

Тайна подземелья была известна лишь гласе дома Козенов и командору ордена.

Внезапная ли смерть или какая другая причина помешала барону Лютцу открыть секрет старшему сыну — неизвестно, но только он ничего не знал о ней, а когда завязалась интрига, он отсутствовал.

Предателем, известившим барона о происходящем в доме, был, кажется, оруженосец Руперт Крафт; он, вероятно, открыл истину и явился затем пособником в деле мести со стороны мужа.

Однажды ночью Вильфрид неожиданно вернулся домой и застал любовников в часовне. Увидя его, Грета упала в обморок, а барон с помощью Руперта повалил и связал рыцаря. Изверги задумали страшное преступление — замуровать несчастного Раймонда живым, и пока Руперт готовил нишу, Вильфрид старался вырвать тайну входа в подземелье: дверь так искусно была замаскирована, что невозможно было найти ее. Но тщетно старался Вильфрид — Раймонд молчал. Когда же его втиснули в нишу и стали замуровывать, он произнес страшное проклятие Вильфриду и его роду.

Все эти подробности Вильфрид поведал на смертном одре канонику Корнелиусу, разрешив ему описать историю в назидание потомкам.

Грета очнулась в горячке, и ее жизни грозила опасность, но выздоровев, она постриглась в монастырь по настоянию мужа, а через несколько недель повесилась в своей келье.

Вход в капеллу заложили под тем предлогом, что она была осквернена любовными свиданиями, место же, где замуровали рыцаря Раймонда, отметили на стене красным крестом. Тайный ход так и не был открыт, но говорят, что многие видели монахиню, бегавшую по коридору, смежному со старой капеллой, и исчезавшую через замурованную дверь.

Князь закрыл книгу и прибавил, когда его благодарили:

— Вчера мы имели доказательство того, что легенда о появлении рыцаря перед каким-нибудь несчастьем не лишена оснований. Будем надеяться, что на этот раз он только хотел напомнить о себе живым и просить молитв, которые сняли бы с него тягость проклятия, произнесенного им и приковавшего его к этому месту. А известно ли, где находилась капелла, и существует ли еще эта часть замка?

— На это я могу вам ответить, — отозвался Заторский. — Барон рассказывал мне, что последний представитель старшей линии Козенов, владевший Зельденбургом до барона Максимилиана, приказал размуровать вход в капеллу, которая находится в северной башне, старейшей части замка. Я был там с бароном, когда он приезжал принимать наследство, и действительно — на стене есть красный крест. Но кто может сказать наверняка: указывает ли он на страшную могилу несчастного? А легенде ни я, ни барон не придали тогда никакого значения. Максимилиан Эдуардович и его предшественник хотели во что бы то ни стало найти подземный ход, но все оказалось напрасно. Вероятно, это просто басня.

— Ах, надо бы осмотреть капеллу, только пойдемте все, иначе будет страшно! — воскликнула Мэри.

Вся компания отправилась в северную башню. Капелла была маленькая и мрачная, так как освещалась одним узким, как бойница, окном. Старый престол, стоявший на высоте двух ступеней, был обнажен и пуст, украшавшие в прежнее время стены фрески почти совершенно стерлись, а справа от входа, на куске стены, отличавшейся своим цветом от соседних частей, был нарисован большой красный крест. С любопытством и суеверным страхом смотрели все на этот крест, напоминавший, может быть, о братоубийстве. Одна Лиза встала на колени, перекрестилась и прочла молитву. Заметив произведенное на всех тяжелое впечатление, доктор увел своих спутников в сад, так как стояла чудная погода, а князь ушел к себе под предлогом работы.

Доктор, Мэри, гувернантка и Лиза долго гуляли. Тяжелое впечатление после вчерашнего случая и чтения затем легенды рассеялось, и беседа шла весело. Лиза — или Лили, как ее предпочитали называть в семье — забавляла всех, восхищаясь красотою князя, на которого она „без устали готова была смотреть“, по ее наивному признанию.

— Ой, Лили, ты слишком быстро зреешь, — смеялся Вадим Викторович. — Тебе еще нет и четырнадцати лет, а ты, кажется, влюбилась, прости Господи, в Алексея Андриановича.

— О! Что ты говоришь, дядя Вадим! — возразила, покраснев, сконфуженная девочка. — Я просто нахожу его таким красивым, что на него приятно смотреть. Влюбиться в него я не посмела бы: я такая некрасивая и тощая, что он никогда не полюбил бы меня, — закончила она унылым тоном.

— Вовсе нет, Лили, ты очень хорошенькая. Смотри, какие у тебя прелестные волосы, густые и чудного белокуро-пепельного цвета, а темные глазки напоминают газель. Правда, ты худенькая, потому что слишком быстро растешь, но это пройдет, а лет семнадцати ты будешь даже хорошенькая. Не правда ли, Вадим Викторович? — сказала Мэри.

— Конечно, если к тому же будет без капризов принимать рыбий жир, — добродушно добавил доктор.

Счастливая и польщенная Лили с жаром целовала Мэри, а Борис слушал с завистью и, надувшись, проговорил:

— А мне никто не говорит, буду ли я хорош собою… Как ты думаешь, дядя Вадим, буду я красив, как Лиза?

— Будешь недурен, если перестанешь толстеть, ну, а если будешь лениться и неохотно делать гимнастику, то расползешься во все стороны и станешь похож на мешок с мукой. Это, конечно, будет некрасиво.

Все посмеялись, но потом гувернантка объявила, что пора домой, брать уроки фортепиано. Дети, хотя и неохотно, отправились за ней, а Мэри и Заторский медленно шли по дороге к замку.

— Надо пойти к баронессе, сказать о моем отъезде и проститься, — сказала Мэри. — Следует поблагодарить и за любезное гостеприимство, которому я обязана своим счастьем, — прибавила она, краснея.

— Вы поедете в экипаже, который высылается за бароном, и я придерусь к этому случаю, но только уеду не прощаясь. С собой я возьму только дорожный мешок, а за остальными вещами пришлю потом человека. Ввиду того, что барон возвращается завтра, я могу исчезнуть таким образом, не рискуя сценами.

Оба посмеялись и вернулись в самом лучшем расположении духа.

После обеда Мэри послала спросить, можно ли видеть баронессу, и горничная тотчас принесла ответ, что барыня с удовольствием ожидает ее. Приняла она молодую девушку по-дружески, но Мэри поразила происшедшая с ней перемена.

Баронесса была бледна, глаза лились, а на устах застыло злое, жестокое выражение, кроме того, расстегнутая ночная кофта, обнаженная грудь и растрепанные волосы, все это делало ее некрасивой и старило лет на десять.

Мэри обрадовалась, что хозяйка не поцеловала ее, а только протянула руку с усталым, расслабленным видом и указала на кресло в ногах постели.

— Очень мило с вашей стороны, дорогая Мэри, прийти побеседовать с больной. Страшное вчерашнее видение положительно разбило меня, а опасение, что дорогому мужу грозит несчастье, ужасно мучает меня и не дает покоя, а я в нем так нуждаюсь.

— К сожалению, я пришла проститься с вами, милая Анастасия Андреевна. Я получила письмо от папы, который вызывает меня немедленно, и я надеюсь, что вы будете добры разрешить мне воспользоваться экипажем, который едет за бароном.

— О! Конечно! Но как это грустно, что вы покидаете нас, дорогая моя. Надеюсь, в письме вашего папы нет дурных вестей?

— Нет, милая Анастасия Андреевна. Папа пишет только, что сестра и мадемаузель Эмили уже вернулись, а мама приедет недели через две, но он уезжает по делам и хочет, чтобы я заменила маму до ее возвращения. Мне тем более жаль уезжать, что вы нездоровы. Но я не решилась беспокоить вас завтра так рано, а потому с вечера пришла проститься с вами и от всего сердца поблагодарить за вашу любезность ко мне.

— Я рада, если вы не особенно поскучали, а теперь сядьте, моя милая, и поговорим немножко. Это рассеет мои грустные мысли.

Несмотря на свое отношение к баронессе Мэри ничего не оставалось, как сесть.

Анастасия Андреевна заговорила о зиме, о вечерах, которые намеревались устроить, о любви молодого Норденскиольда к Мэри, и пожелала увидеть ее на своем первом балу, по крайней мере уже невестою.

— Желаю вам этого, милая Мэри, потому что замужество является обыкновенно мечтой молодых девушек, которые воображают, что их ждет безоблачное счастье. Грустное заблуждение! Зачастую именно молодую женщину — ожидают наиболее тяжелые испытаний, величайшие опасности. Будьте осторожны, Мэри, остерегайтесь мужчин, которые будут окружать вас, и не доверяйте их любовным клятвам: все это бесстыдная ложь, придумываемая повесами для женщины, которую хотят соблазнить. На коленях вымаливают они нашу любовь, а если мы увлекаемся и падаем, спешат бросить нас, как ненужную тряпку, к тому же, это делается грубо, без стеснения, с возмутительным бесстыдством.

Не удивляйтесь, Мэри, то, что я вам говорю — истина, добытая тяжелым личным опытом. Вы уже не ребенок и мой печальный пример может послужить вам указанием на будущее. Кто, по-вашему, заслуживает большего уважения, как не Вадим Викторович? Ученый, профессор, достаточно зрелый человек, а на самом деле под этой обманчивой оболочкой скрывается такой же негодяй, бессовестный развратник, как и прочие. Больше того — это подлец, который причинил мне непоправимое зло. Я знаю, что в обществе меня осуждают, а все — по его вине, и никому не известно, как все случилось.

Едва только уехал мой муж, он пристал ко мне со своей грубой любовью. Макс все доверил ему: меня, детей, денежные дела, что давало ему свободный доступ в дом. Я же была одинока и неопытна в жизни, так как вышла замуж совсем молоденькой, когда мне не было еще шестнадцати. Увы! Я не сумела устоять против его грязной страсти… Он втянул меня, наконец, в тину, а я, несмотря на угрызения совести, привязалась к нему. Его любовь, собачья преданность, терпение, которое он выказывал, когда я дурно обращалась с ним, все это трогало меня… Теперь он хочет отделаться от меня, и слава Богу! Его надутая физиономия давно раздражает мои нервы, а кроме того я узнала, что он с ума сходит по какой-то кафешантанной певичке и мечтает совсем сойтись с ней. Не я, конечно, перейду ей дорогу. Эта… „артистка“, вероятно, какая-нибудь горничная или посудомойка, но именно такая-то женщина ему к лицу, так как, должна вам сказать, милая, что я ведь несколько обтесала этого неблагодарного олуха. Как ученый, может быть, он и представляет нечто, но как кавалер — это мужлан, которому я привила порядочные манеры. Для меня истинное облегчение расстаться с ним, а остаток жизни я посвящу тому, чтобы загладить мои прегрешения относительно Максимилиана, доброго, несравненного мужа, рыцаря без страха и упрека. Итак, моя крошка, будьте осторожны и никогда не поддавайтесь на хитрости мужчин. Вы видите, как обманчива внешность и как легко попасть в сети бессердечного и бесчестного негодяя…

Мэри дрожала от негодования; она отлично понимала, что баронесса зла, теряя любовника и подозревая, что тот интересуется ею, Мэри. Она силилась унизить, очернить и представить в смешном виде бедного Вадима Викторовича. Чтобы положить конец этому потоку оскорблений против любимого человека, Мэри встала.

— Благодарю вас, дорогая Анастасия Андреевна, за добрые советы, которым придаю подобающую им цену, но, извините, я прощусь с вами: мне надо еще уложить вещи и встать завтра очень рано.

Еще раз поблагодарила она за оказанное гостеприимство и, с внутренним отвращением приняв прощальные объятия баронессы, Мэри убежала в свою комнату, счастливая, что избавилась, наконец, от противной бабы, которая под видом добродушия и дружбы поливала грязью любимого будто бы человека.

Оставшись одна баронесса задумалась, а потом позвала Феню, свою старшую горничную и поверенную, которая обычно доносила все, что делалось и говорилось в доме. Расспросив ее, она узнала, что Мэри с доктором долго гуляли вдвоем и вернулись очень веселые, точно влюбленные. Глумливая и злая усмешка скривила лицо баронессы при этом докладе. Приказав подать шкатулку с золотыми вещами, она достала хорошенькие часики с цепочкой и подарила их горничной. Затем, получив от барыни приказание, Феня вышла и скоро вернулась, неся в фартуке золотую цепь, украшавшую статую Кали, с висевшим на этой цепи медальоном в виде сердца.

Баронесса внимательно осмотрела эту своеобразную вещь. Цепь была массивная и в каждое кольцо, на месте соединения, был вделан маленький рубин, сверкавший на свету, точно капля крови. Медальон был также весьма оригинален, точно это было настоящее человеческое сердце, только в половину обычной величины. Прозрачное, как чистой воды рубин, оно висело на застежке, изображавшей золотую лапу тигра или льва, с изумрудными когтями.

Баронесса положила индийское ожерелье в футляр, из которого вынула нитку жемчуга с медальоном, написала записку и все вместе передала горничной, приказав отнести Марии Михайловне.

— Возьми и увози его с собой. Пусть он принесет тебе то заслуженное счастье, которого я от души тебе желаю, — проворчала она, когда Феня вышла, и ее лицо исказило выражение дьявольской злобы.

Для того, чтобы объяснить подобное пожелание, необходимо привести разговор, бывший за несколько дней до этого между баронессой и князем Елецким. Произошло это утром; князь работал в музее над описанием предметов древности, когда вошла Анастасия Андреевна. Подойдя к статуе Кали, она внимательно рассматривала ожерелье и особенно рубиновое сердце, а потом заметила:

— Вот оригинальная вещь. Воображаю, сколько зависти возбудит она, когда я надену ее зимой на бал. Неправда ли, что гораздо умнее украсить себя таким роскошным ожерельем, нежели оставить его на шее противного истукана?

— Берегитесь, баронесса, прикасаться к ожерелью. Горе тому, кто будет владеть им и носить эту страшную вещь, — сказал князь, взглянув на баронессу так строго и неодобрительно, что она, в ту минуту по крайней мере, отказалась от своего намерения.

Зато теперь баронесса сочла полезным подарить драгоценную вещь ненавистной сопернице, ничего не знавшей о гибельном значении ожерелья.

Мэри укладывала в своей комнате последние вещи, когда Феня принесла ей футляр и записку баронессы, где та в самых любезных выражениях просила принять от нее подарок на память о Зельденбурге.

Мэри была неприятно удивлена, но, чтобы не обидеть баронессу, она не могла отказаться и потому написала благодарное письмо, которое Феня и унесла. Только после этого Мэри открыла футляр, но ожерелья Кали не узнала, так как ни разу не рассматривала его подробно, да кроме того ей не могло прийти в голову, чтобы можно было снять украшение со статуи, которой так дорожил барон, и подарить ожерелье ей, наконец, со времени видения подползавшего к ней тигра она не переступала порога музея. Однако в данную минуту, несмотря на свою бесспорную ценность, вещь эта внушала ей смутное отвращение, и не рассматривая ее дольше, она захлопнула футляр и бросила его в корзину.

Пока все эти события происходили в замке Зельденбург, барон спокойно занимался в Петербурге приведением в порядок своих дел. С помощью своего секретаря он составил каталог и размещал в библиотеке новые привезенные книги, а затем занялся устройством комнат, назначенных для будущего музея.

Однажды утром его благодушное спокойствие нарушило письмо баронессы, извещавшей о неожиданной смерти Карла и странных случаях, вызванных этой таинственной смертью.

Это известие произвело неприятное впечатление на барона, и он вспомнил князя, который настойчиво убеждал его бросить в море тигра и статую. Но его размышления прервал лакей, сказав, что его прежний камердинер, Осип, настойчиво просит принять его по важному делу.

Осип был безупречный слуга, семь или восемь лет служивший барону, и если тот не взял его с собой в последнее путешествие, то лишь для того, чтобы оставить жене честного и надежного человека. К своему большому неудовольствию, барон не нашел по возвращении из путешествия у себя в доме Осипа. На его вопрос баронесса ответила, что тот уехал в деревню по случаю смерти отца, привести в порядок дело о наследстве, а когда вернется — неизвестно. Услыхав, что Осип желает его видеть, барон предположил, что тот надеется, может быть, снова поступить к нему, или хочет просить рекомендации, и приказал впустить его.

— Наконец ты вернулся из своей деревни. Ну, если ты закончил раздел с братьями отцовского наследства и хочешь поступить ко мне, я буду рад принять тебя обратно, — благосклонно сказал барон.

Лицо лакея изобразило глубокое изумление.

— Да я, ваше превосходительство, вовсе не был в деревне, мне и делать там нечего, потому что отец, слава Богу, жив и здоров.

Настала очередь барона удивляться.

— Но почему же ты ушел от меня? — уже смущенно спросил он.

— Потому что баронесса отказала.

— За что? — порывисто спросил барон, отбрасывая бумаги, которые читал. Видя нерешительность Осипа, очевидно боявшегося говорить, он нетерпеливо сказал: — Говори смело. Я хочу знать, почему жена отказала тебе.

— Потому что я знал слишком много про ихние дела. По совести говоря, я и пришел для того, чтобы открыть вам правду, и надеюсь, добрый барин, что вы простите мне мою дерзость, но я считаю своим долгом предупредить вас о том, что творится в доме и о чем громко говорят уже все ваши знакомые.

Барон побледнел и выпрямился, нахмурив брови.

— Говори без утайки, Осип. Как бы тяжело мне ни было, но я хочу знать всю правду и буду благодарен тебе за предупреждение.

Лакей достал из кармана старый бумажник, набитый письмами и розовыми раздушенными конвертами, и выложил все на стол перед бароном.

— Должен сказать, что еще до отъезда вашего превосходительства между баронессой и доктором Заторским дело было неладно, а с вашим отъездом становилось с каждым днем все хуже и виднее. Нельзя было войти в будуар барыни не натолкнувшись на какое-какое-нибудь безобразие. Письма так и летели с обеих сторон, а когда доктор уезжал на три недели в Москву, так писали каждый день. Все, что я мог перехватить из этой переписки, вот здесь. Но еще хуже стало за последний год. Феня призналась мне, что барыня беременна, а потом она уезжала, не знаю куда, а только известно, что есть ребенок и воспитывается в Стрельне, у колониста, которому барыня посылает деньги. Аннушка же и носит их на почту, да мне удалось украсть две квитанции — вот они. Барыня иногда тоже ездит в Стрельну, будто бы к отцу. Вот, вскоре после рождения ребенка, вошел я как-то нечаянно в будуар и застал барыню на коленях у доктора. После этого баронесса очень прогневалась и рассчитала меня, наказав, чтобы и ноги моей не было в доме.

Яркая краска залила загорелое лицо барона во время рассказа камердинера, который прибавил в заключение:

— А что я говорю, про то знают все люди и могут подтвердить: да все молчат, потому что боятся потерять место. А я не хочу, чтобы дурачили и поднимали на смех барина, который всегда был добр ко мне.

— Спасибо, Осип, за сообщение. Оставь cвой адрес, ты, может быть, понадобишься мне.

Дрожащей рукой достал барон из бумажника сторублевую бумажку, протянув ее слуге и жестом отпустил его.

Лишь только закрылась за Осипом дверь, барон вскочил, сорвал с шеи галстук и зашагал по комнате: вся кровь прилила к голове, и он думал, что задохнется.

Так вот, каков „друг“, которому он, считая его олицетворением честности, доверил свой дом и семью! Какого же подлеца почтил он своим доверием и дружбой! Он и не подозревал, что эта наглая рожа, с которой он постоянно сталкивался еще до отъезда и нашел устроившейся у его очага, пользовалась его добродушием, чтобы опозорить его честное имя. А та, низкая, негодная тварь!.. С каким лицемерием разыгрывала она страстную супругу и нежную мать, для которой весь смысл жизни заключается в семье: муже и детях. Какова же, однако, наглость, чтобы приютить под боком любовника и нежно встречать мужа, делая его посмешищем общества. И невинные дети были свидетелями такого позора! Как знать? Может быть они уже поняли гнусность положения, может, даже видели какую-нибудь сцену, вроде той, из-за которой пришлось рассчитать лакея!..

„И болван же я был, что вытащил из грязи эту нищую, уже тогда бывшую весьма подозрительной репутации, и одел ее. Едва попала она в богатство, как не знала удержу в расходах, не знала меры роскоши и, глазом не моргнув, представляла тысячные счета, он же покорно оплачивал их, извиняя все безумства этой бесстыдницы. И вот, в благодарность, она производит на свет незаконного ребенка и тайно воспитывает его. О! Этот позор переходит все пределы…“

Понемногу, однако, барон несколько успокоился, но чувствовал себя точно разбитым: присев к письменному столу, он вынул из бумажника пачку писем и принялся читать. Уже из первых посланий, дышащих кипучей страстью, были ясны отношения жены и доктора, и он с горечью сравнивал их с полными любви и тоски письмами баронессы к нему во время путешествия. Как она, казалось, любила его и ждала его возвращения, а в письмах к любовнику лились выражения животной страсти, ревнивые упреки и указания на неслыханные жертвы, принесенные Заторскому, вопреки ее супружеским обязанностям и искренней преданности мужу. На все лады воспевала она свои нравственные муки, твердя о проливаемых кровавых слезах и о том, как ее сердце разрывается, вспоминая своего доброго Максимилиана, который так слепо верит ей и так страстно любит.

— Какая бездна лжи и наглого обмана таится в сердце и уме этой подлой женщины. Вот пустословие, выраженное во всей его наготе! — прошептал барон с отвращением, комкая, не читая, остальные письма и бросая их в камин, где и поджог их.

Когда последний клочок бумаги обратился в пепел, он опять сел и задумался. Конечно, он не единственный обманутый муж в Петербурге, а семейств с „друзьями дома“, процветающих под благодушным покровительством супруга, можно насчитать дюжины, но над ним-то уж слишком нагло смеялись.

Нет, нет, нет! Он не желает принадлежать к Панургову стаду, а за нанесенную его чести и сердцу рану отплатит обоим предателям: он покажет этой распутнице, что значит считать его болваном… Он не остановится ни перед каким скандалом… И в его возбуждением воображении рождались жесточайшие способы мести и острое желание утопить женщину в той нищете, из которой он ее вырвал. Но прежде всего он хотел накрыть их и разоблачить…

По зрелом размышлении барон позвал секретаря и сделал ему необходимые указания, а потом написал телеграмму о своем приезде. Только вместо утра он решил приехать вечером и в такое время, когда его не ожидают.

ГЛАВА XI

В Зельденбурге отпили вечерний чай и затем все разошлись: баронесса не выходила, гувернантка увела детей, а Мэри стеснялась оставаться одна с молодыми людьми и сказала, что ей нужно еще уложить вещи.

Князь заперся в своей комнате и задумался, потом достал хранившийся в золотом футляре пергамент, прочел его и приступил к довольно странным приготовлениям.

Прежде всего он опустил тяжелые портьеры и занавеси на окнах, позаботившись, чтобы в комнату не проник луч света. Открыв сундук, он достал красный бархатный ковер с вышитыми кабалистическими знаками и металлический таз, который наполнил травами, политыми различными жидкостями, и поставил его на стол перед крестом с упоминавшимися ранее свечами. После этого он облекся в длинную льняную белоснежную тунику, потушил лампу и босой преклонил колени на ковре. Несколько минут князь молился с закрытыми глазами и вытянув руки: молился он с видимым усердием и сосредоточенно. Потом он достал из-за пазухи что-то вроде гудка на золотой цепочке и дунул в него, громко произнося слова на неизвестном языке и ряд формул.

В комнате было совершенно темно, и князь, тихо и размеренно, запел какую-то странную мелодию, а вся атмосфера вокруг него вибрировала и трещала. Мало-помалу комната наполнилась разноцветными искрами, вскоре появились огоньки — зеленые, красные и золотистые, которые кружились над тазом, а наполнявшие таз травы загорелись, разливая мягкий, голубоватый свет и запах живых цветов. Теперь вибрация перешла в некоторую мелодию, которой вторили точно звонкие, серебряные колокольчики, потом медленно образовалось беловатое облако, принявшее человеческую форму, а минуту спустя появилась высокая и стройная фигура Веджага-Синга и стала на ковер в шаге от князя. Таинственный посетитель был облачен в длинную белую тунику, голову украшала кисейная чалма. Приветливо посмотрев на ученика, он положил на его голову руку, которую тот схватил и поцеловал.

— Как ты добр, учитель, что пришел на мой призыв. Здесь происходит нечто такое, для чего необходимы твои советы. Я еще большой невежда и боюсь, как бы вместо желаемого добра не вызвать своими действиями дурные предосудительные последствия, а, между тем, мне хотелось бы предупредить возможность зла.

— Всякое благое намерение, каждое вызванное добрым побуждением сердца действие не может считаться виною даже в том случае, если желанная польза встретит препону со стороны злых сил. Однако нам не дано, сын мой, предотвращать все дурные последствия людских деяний. Нет победы без борьбы, да и что было бы с земным испытанием, если человек не будет обязан черпать в самом себе силы для противления злу. Мир наш еще низок и добра у нас немного, а для того, чтобы достичь света, надо пройти сквозь тьму. Всякий благомыслящий человек может защититься от зла: для этого у него есть вера в Бога, крест, который рассекает мрак, и неподкупный советник — совесть. В этом доме, как тебе известно, поселились весьма дурные духи, и этих демонов впустила сюда людская глупость. Кроме того, здесь царит страшная Карма, — серьезно сказал индус.

— Знаю, учитель, что человеку нельзя избежать созидаемой им Кармы, а между тем, мне так хотелось бы спасти молодого врача, с которым я здесь познакомился. Я считаю его, в сущности, честным и добрым человеком, погубленным несчастными обстоятельствами. Он упал в грязь и тщетно выбивается из нее, а подлая женщина, захватившая его, употребила против него силы зла, и это умаляет его вину. К тому же, он просвещенный человек, и даже ученый. Но я, может быть, неправ, а твоя воля для меня — закон.

— Избави меня Бог не одобрить доброго и благородного чувства, внушающего тебе желание помочь ближнему. Любовь к ближнему — великий закон, объединяющий силы добра, и я охотно исполню твою просьбу спасти душу человека, которым ты интересуешься. Но для того, чтобы я мог действовать, необходимо одно условие. В великую минуту своей жизни, а минута эта близка, он должен дать доказательство истинного великодушия, чувства чистого и возвышенного, чуждого гнева и вражды. Если душа его способна подняться до этой высоты, то она создаст флюид, который очистит его, и свет, который разметет его ауру, а мне даст возможность направить его дух. Тогда ты услышишь приятную музыку, т. е. вибрацию добра, и только на этот случай я дам тебе наставления.

Последовал довольно продолжительный и оживленный разговор, а потом адепт опять возложил руку на голову князя, который почувствовал головокружение и почти мгновенно потерял сознание… Когда он открыл глаза, на столе горела лампа, сам он сидел в кресле, держа в одной руке хрустальный флакон с золоченой резной пробкой, наполненный веществом, похожим на ртуть, а в другой два листа пергамента, исписанных почерком учителя: на меньшем князь прочел: «Не ложись и держи флакон под рукой». Затем следовали различные указания. Индус исчез.

Князь встал и спрятал большой пергамент, а другой сунул в жилетный карман, равно как флакон, издававший сильную теплоту. Затем он убрал все употреблявшиеся вещи, взял книгу и принялся за чтение: он был убежден, что ночью непременно произойдет что-нибудь особенное.

Феня, старшая камеристка баронессы, была хорошенькая, свежая брюнетка лет двадцати, но лукавая и большая кокетка. За зиму она влюбила в себя выездного, Акима, очень хорошего малого и к тому же, по-своему, весьма состоятельного; Феня знала это отлично, так как они были из одной деревни. Они почти уже считались женихом и невестой перед отъездом в Зельденбург, но тут положение изменилось.

Смотритель замка, бывший унтер-офицер, Петр Шульц, заинтересовался молоденькой горничной и, в свою очередь, понравился ей. Хитрая Феня смекнула, что у того уютная квартирка в три комнаты, хорошее жалование и живет он вблизи от большого города, что несомненно приятнее, нежели похоронить себя в глухой деревушке Олонецкой губернии, потому что Аким высказал однажды желание вернуться в деревню или, во всяком случае, отправить туда жену, ввиду того, что мать его стара и ей трудно вести большое хозяйство. Такие неосторожные слова окончательно склонили весы в пользу Шульца, которому Феня отдавала открытое предпочтение. Заметив пренебрежение к себе, Аким стал мрачным, раздражительным, даже имел с изменницей несколько бурных объяснений, которые не привели ни к чему, так как Феня и не думала отказываться от блестящей партии.

Отнеся в комнату Мэри записку и прощальный подарок баронессы, Феня решила сбегать на минутку повидаться со смотрителем. Барыня больна и, кроме того, около нее Аннушка, значит, никто не заметит ее отсутствия, даже если она и заболтается со своим обожателем. Итак, она со всех ног бросилась на огород, где должен был ожидать ее Шульц, и действительно, тотчас увидела его на скамье, под тенью большой липы, окруженной кустарниками дикой акации.

Феня не заметила, что за ней шел человек, укрываясь за тенистыми деревьями, но если бы она могла видеть искаженное лицо, налитые кровью глаза и сжатые кулаки следившего за нею Акима, то, конечно, испугалась бы. А она даже не думала о нем и с веселым смехом бросилась в раскрытые объятия Шульца, который усадил ее на скамью, обнял за талию, и началась нежна беседа. Феня клялась новому жениху в вечной любви, говорила, что никогда не любила Акима и не думала выходить за него, а только забавлялась страстью глупого мужика.

В пылу разговора они оба не видели и не чувствовали, что в двух шагах, спрятавшись за кустами акаций, стоял Аким и скрежетал зубами, слушая их нежное щебетание.

— Подлюга, змея! — прошипел он.

Выскочив из-за кустарника, он обеими руками схватил Феню за горло и стал душить, в объятиях ее же возлюбленного. На мгновение Шульц был ошеломлен, но услышав, что молодая женщина слабо хрипит, и видя, как она корчится в судорогах, он опомнился и в тот момент, когда Аким выпустил Феню и та повалилась на землю, а безумец хотел броситься на него, Шульц с такой силой ударил Акима по голове, что тот без чувств упал на землю. Испуганный Шульц поднял Феню и пробовал привести ее в чувство, но не успев в этом, отнес ее в стоявший поблизости дом садовника, а сам побежал за доктором.

Вадим Викторович занимался укладкой вещей и был грустен: его мучила какая-то смутная тревога. В это время прибежал Шульц и отрывисто передал происшествие, умоляя помочь несчастной девушке и Акиму, который не подавал признаков жизни. По испугу Шульца, едва державшегося на ногах, Заторский понял, что дело серьезно.

Он немедленно достал свою походную аптечку, взял разных снадобий и пошел за Шульцом в дом садовника. Чтобы не возбудить подозрений прислуги и преждевременных толков, они вышли через террасу.

Между тем, баронесса не могла заснуть и позвонила, вызывая Феню. Прождав довольно долго, она хотела звонить вторично, как вошла Аннушка и сказала, что Фени нет, и что она, вероятно, побежала в сад, так как что-то случилось у смотрителя или садовника: повар видел, как Шульц бежал к доктору, а потом Вадим Викторович вышел с ним через террасу и направился по аллее, ведущей к огородам.

— Ах! Вероятно, жене садовника стало хуже, она не может оправиться после родов, вот ее кум и пошел за доктором, — заметила баронесса со скукой в голосе. — Погаси лампу, Аннушка, я хочу спать, и пусть меня не беспокоят, пока я не позвоню.

Оставшись одна Анастасия Андреевна немедленно встала, накинула капот, надела на босу ногу туфли и бесшумно пробралась во тьме прямо в комнату доктора. На столе горела лампа и около нее стоял открытый ящик с дорожной аптечкой. Оглядев комнату, баронесса увидела открытый, наполовину уложенный чемодан, и на ее лице появилась злая, глумливая усмешка. Особое отделение аптечки было занято кожаным футляром с ядовитыми или опасными веществами: баронесса выхватила его из ящика и принялась читать этикетки на флаконах и коробках с порошками. На минуту опиум и морфий остановили ее внимание, но она решительно положила их обратно и вынула флакон с хлороформом.

«Вот это мне и надо. Смоченное в нем полотенце, положенное на лицо, сделает то, что нужно, не оставив при этом следов, а через открытое окно улетучатся всякие доказательства», подумала она, довольная.

Она закрыла футляр, положила его на место и намеревалась положить в карман флакон с хлороформом, как вдруг холодная рука стиснула ее сжатый кулак. В испуге она подняла голову и увидела бледного Вадима Викторовича, который с отвращением смотрел на нее.

— Вижу, что Бог привел меня во-время, помешать убийству. Какой же яд выбрали вы, любящая и верная супруга, чтобы сделаться вдовой? Но это все равно, потому что, говорю вам это прямо, если барон умрет, первой я обвиню вас и докажу, что его убили вы. Помимо того, ошибочно было бы думать, что овдовев, вы принудите меня жениться на вас. Никогда! История эта кончена и бесповоротно. А теперь уходите! Мы уже достаточно скомпрометированы и недостает еще, чтобы сказали, как видели вас ночью у меня, да еще в таком виде. — Он вырвал у нее флакон и гневно сказал: — Уйдите!..

Ни он ни она не заметили, что в эту минуту на пороге появился бледный, как призрак, барон.

— Я не уйду, я люблю тебя и не выпущу! — кричала баронесса, вся багровая от бешенства. — Я потребую развод и тогда, неблагодарный негодяй, ты вынужден будешь жениться на мне, потому что у нас есть ребенок, который…

Она остановилась и мертвенно побледнела, испуганно глядя на подходившего к ним мужа: искаженное, багрово-синее его лицо было поистине страшно.

— Отлично, что я застал вас вместе, подлая пара, укравшая мою честь. Хорошо и то, что из твоих же уст, змея, слышу я признание в твоей измене, — крикнул он хрипло. — Но подождите: я тебя разведу и с тобой, мерзавец, расплачусь. Собакам — собачья и смерть!

В его руке сверкнул пистолет и почти одновременно раздались два выстрела.

Баронесса дико вскрикнула и грузно свалилась на пол. Заторский схватился за грудь, зашатался и упал, не испустив ни звука.

Князь, ожидавший чего-нибудь недоброго, первым услышал выстрелы и, швырнув книгу, бросился в комнату доктора, следом за ним вбежали лакеи и горничная. Они остановились в ужасе при виде распростертых тел и барона, сидевшего в кресле с бессмысленным видом.

— Иван, Аннушка, скорее, поднимите баронессу. Надо отнести ее в спальню и перевязать рану, а я пока займусь Вадимом Викторовичем, — распорядился князь, опускаясь на колени перед раненым.

Анастасия Андреевна не подавала признаков жизни, белый фланелевый капот был весь залит кровью, а на лице застыло выражение безумного страха. Со всех сторон сбегались люди, в комнате поднялись шум и крики, но князь тотчас же положил конец беспорядку. Женщинам он приказал идти за Аннушкой и ухаживать за баронессой, одного из слуг отправил в Ревель за доктором, а остальным велел перенести Вадима Викторовича к нему в спальню.

— Он еще дышит и, может быть, удастся спасти его, — сказал он лакею, помогавшему раздевать, укладывать раненого и наскоро перевязать рану, которая легко могла быть смертельной, так как пуля попала в грудь.

Пока князь обмывал рану и накладывал повязку слуга шепотом рассказывал о другой трагедии, разыгравшейся в эту злосчастную ночь и стоившей жизни третьей жертве: Феня умерла.

«Боже милостивый! Какие же демоны вторглись в этот дом!» — подумал князь, крестясь.

Тревожно нагнулся он над раненым, из полуоткрытых уст которого вырывалось хриплое, свистящее дыхание: но его глаза были закрыты и он был, очевидно в беспамятстве. Князь перечел наставление, оставленное учителем, натер веки и виски сильно пахнущей эссенцией и стал ждать: потом, вдруг, он вспомнил о бароне и выглянул в соседнюю комнату. Максимилиан Эдуардович по-прежнему лежал в кресле, но казался в забытьи, а слуга, нагнувшись над ним, давал ему нюхать соль.

— Оставь его, Иван, лучше если он позже узнает страшную действительность, — сказал князь вполголоса. — Мы займемся им потом, а теперь я не могу отойти от Вадима Викторовича.

Князь вернулся к раненому, который слегка пошевелился и открыл глаза. Слабая улыбка мелькнула на его бледном лице, когда он узнал князя.

— Скорее дайте мне бумагу, перо и глоток вина, мне нужны силы, — прошептал он.

Князь поспешно принес бювар, положил на него лист бумаги, открыл чернильницу и подал перо, затем в стакан вина он влил капель пять похожей на ртуть жидкости, которую ему оставил адепт. Осторожно поднял он раненого и поднес ему стакан, а тот с жадностью опорожнил его и легкая краска покрыла его лицо. Заторский с неожиданной бодростью взял перо и твердой рукой написал: «Прощу не винить никого в смерти моей и баронессы. Я сознательно покончил с нею и собой».

— А что, она умерла? — спросил он, крестясь.

— Полагаю, что да, — ответил князь. — А вы, может быть, будете спасены.

— Увы, нет: рана смертельна. Но мое заявление все же поможет спасти барона, чтобы дети не остались круглыми сиротами. Передайте ему, что я прошу простить меня, — прошептал Заторский едва внятным голосом.

В эту минуту послышались величавые и удивительные аккорды, а в лицо князя повеял словно легкий, дивный аромат. Доктора окутал голубоватый свет, который принимал форму большого яйца, состоящего точно из какого-то студенистого вещества, а внутри него спиралью клубился черный дым и в нем витали гадливые существа, пытавшиеся присосаться к телу. Но над головой раненого горел яркий свет, а его лучи поражали мерзких тварей и прогоняли их.

Князь опустился на колени при виде этого зрелища и дрожал от невыразимого волнения, вызванного величавой музыкой, все еще звучавшей в комнате. Так вот она, вибрация добра, та великая гармония, создаваемая возвышенными и чистыми чувствами человеческой души. В этот миг в его ушах раздался тихий, как дуновение ветра, голос учителя:

— Действуй. Свет над ним — это излучение его добрых порывов: раскаяние в содеянном преступлении, прощение своего убийцы и любовь к детям тех, кто погубил его.

Заторский казался опять без памяти, но не обращая на это внимания князь взял чашу с водой и влил туда полложки из флакона. Вода порозовела и зашипела. Тогда он снял повязку, окунул в воду тряпку снова, наложил на рану, перевязал ее. Той же водой он обмыл лицо и руки раненого. Заторский открыл глаза и с видимым облегчением вздохнул.

— Благодарю, мне стало легче, но хочется пить, — прошептал он.

Князь приготовил питье с примесью данного адептом лекарства и напоил Вадима Викторовича, который закрыл после этого глаза и как будто уснул.

Окончив укладку вещей Мэри села у стола и пробовала читать: спать ей не хотелось и ее мучила слабая, но непреодолимая тоска. Она выпила успокоительных капель, но и это не помогло. Напрасно убеждала она себя, что если уже завоевала счастье, то глупо беспокоиться: ведь завтра она будет далеко от ненавистного замка, а он от поганой бабы. Но никакие соображения не помогали: тревога не проходила, а все усиливалась.

Наконец, она принялась обдумывать планы на будущее и среди этих розовых мечтаний заснула в кресле тяжелым, тревожным сном.

Она не слышала, как в комнату влетела растерянная, с блуждающими глазами Паша и очнулась только, когда та тряхнула ее за руку.

— Барышня, проснитесь. Страшная беда стряслась! Барон убил жену и доктора! — кричала она размахивая руками.

Мэри вскочила, широко раскрыв глаза и цепляясь за стол, чтобы не упасть.

— Доктор умер?! — пробормотала она, хватаясь за голову.

— Собственно говоря, они, может быть, и не померли, а только очень плохи: да с ними князь. А вот барыня, несмотря на все наши старания, не приходит в себя. Двое верховых уже поскакали в Ревель за докторами: от них все узнаем, — говорила Паша.

— Где Вадим Викторович? — спросила Мэри.

— В своей спальне. Ой, ой! Какой несчастный день. А вы еще не знаете, барышня, что Аким-то ведь задушил бедную Феню, — рыдала Паша.

Но Мэри, не слушая более, уже бежала в помещение доктора.

Стрелой пронеслась она по кабинету, не заметила даже все еще лежавшего в кресле барона и, не спросив можно ли войти, влетела в спальню. От лампы под зеленым абажуром в комнате был белесоватый полусвет и на подушках смутно вырисовывалась бледная голова раненого. Мэри упала на колени у его изголовья и прерывающимся голосом крикнула:

— Вадим Викторович!..

Заторский открыл глаза, и на его лице появилось выражение отчаяния и глубокого страдания.

— Мэри, бедная Мэри… Счастье казалось так близко, но ему не суждено было осуществиться. Я несу возмездие за свое злодеяние, — проговорил он, слабо пожимая ей руку.

— Если вы умрете, я тоже умру, но прежде убью подлую женщину, погубившую вас, — ответила дрожавшая, как лист, Мэри.

Она встала, нагнулась к нему и в черных глазах сверкнула такая отчаянная ненависть, что доктор вздрогнул.

— Мэри, прочь такие слова и чувства, они причиняют мне страдание. Кроме того, обещайте мне, никогда и никому не обнаруживать подозрение, будто я погиб от руки барона. Перед людьми и правосудием я убил баронессу и себя, а потому, никто не должен и сомневаться в этом.

— Нет, я обвиню его! Пусть он несет позор и последствия своего преступления. Было бы глупо щадить негодяя, разбившего мою жизнь! — вне себя крикнула Мэри.

— Мэри, это моя последняя воля. Неужели вы откажете мне?! Лиза и Борис не виноваты. Неужели вы хотите сделать их круглыми сиротами? Не отягчайте мне последние минуты и обещайте уважить мое последнее желание.

Страшная борьба была видна на расстроенном лице Мэри, потом, побежденная умоляющим, устремленным на нее взглядом, она прошептала:

— Обещаю, — и судорожно заплакала.

— Благодарю. Это обещание — лучшее доказательство любви, какое вы можете мне дать, и я невыразимо счастлив. Не плачьте, дорогая, время исцеляет всякое горе, а Бог еще пошлет вам счастье с более достойным человеком. Теперь поцелуйте меня: мне сладко будет умереть с вашим невинным поцелуем на устах.

Без колебания Мэри склонилась к нему и в долгом поцелуе их души будто слились и клялись в верности.

— Я не полюблю другого и не забуду этого мгновения, — тихо сказала Мэри.

Но волнение ее было слишком сильно, она зашаталась и упала бы, не поддержи ее князь.

— Дайте ей скорее сонных капель, — заволновался доктор, пристально глядя на Мэри, которая, казалось, была в нервном припадке.

Почти насильно заставил ее князь выпить капель, но увидев, что она окончательно ослабела, он взял ее на руки, как ребенка, отнес в ее комнату и позвал Пашу.

Возвращаясь обратно к Вадиму Викторовичу и идя кабинетом, князь заметил, что барон пришел в себя: он сидел, глядя тупым и растерянным взором на лужи крови на полу.

Князь подошел к нему.

— Бедный друг мой, опомнитесь и постарайтесь успокоиться, вам это необходимо. А сделанного не переделаешь.

— Оба умерли? — тихо спросил барон.

— Она да, а он еще жив, но рана смертельная. Несмотря на свою вину — он великодушен и добр. Очнувшись, он спросил у меня бумагу и перо: я думал, что он захочет составить завещание, но вместо того, доктор написал заявление, что будто бы умышленно убил баронессу и сам застрелился, а это избавляет вас от суда людского.

— Не могу принять его великодушия, — протестовал барон.

— Вы обязаны принять его ради ваших детей. Вы — отец, и не имеете права делать их круглыми сиротами, лишить честного имени и еще громче разгласить семейный скандал.

С глухим стоном барон закрыл лицо руками.

— Вам, следовало бы пойти к доктору и сказать, что прощаете его. Вы не знаете, как жестоко наказали его. Он полюбил Мэри и она любила его: несчастные объяснились и бедная девушка без ума с отчаяния, — отметил князь.

— Но в таком случае, зачем он принимал у себя любовницу? Ведь я потерял голову, когда застал их вместе. Остальное — пустяки: его великодушие обезоружило меня и с умирающим нельзя не считаться. Взгляните, Алексей Андрианович, в сознании ли он: я пойду примириться с ним, — с усилием проговорил барон.

Заторский был в полной памяти и на вопрос князя ответил, что не особенно страдает, хотя чувствует чрезвычайную слабость.

— Простите мне нескромный вопрос, Вадим Викторович: зачем приходила к вам баронесса? Ведь о любви между вами не могло быть и речи, — нерешительно сказал князь.

— Конечно, она знала, что между нами все кончено, — и он в нескольких словах передал, как будучи призван к Фене и возвратившись от нее застал в своей комнате баронессу, пришедшую украсть у него яд, чтобы избавиться от мужа, надеясь, что овдовев, принудит его жениться на себе.

— Ах, отчего не учат нас дисциплинировать нашу волю, чтобы уметь противиться влечениям плоти, как то предписывает нам честь наша! Как бы я хотел изучить эту науку души, отдать ей свою жизнь… Но Господь не желает этого! — с горечью прибавил доктор.

Князь поспешил вернуться к барону.

— Я прихожу облегчить ваши сомнения, Максимилиан Эдуардович. В отношении жены вы явились лишь справедливым судьей. Она была не только лжива и неблагодарна к человеку, осыпавшему ее благодеяниями и дарившему любовь, но собиралась отравить вас. — Он передал только что услышанное от доктора и прибавил: — Вадим Викторович отнял у нее яд и защитил вашу жизнь против ехидны, с которой уже прекратил всякие отношения. Несмотря на его поступок, вы теряете в нем друга. Хотя он глубоко честен в душе, но страдает недостатком воли и заражен развращенными нравами нашего общества. Он пал жертвой преступной проповеди: «непротивление злу». Вывод таков: он не смог стряхнуть с себя развратной, подчинившей его себе женщины. Ах, если бы вы спросили моего совета, Максимилиан Эдуардович!..

— Владей я своей душой, как вы говорите, то не допустил бы порыву злобы ослепить меня. А демон толкнул на двойное убийство, — ответил барон, бледный и расстроенный, вставая с места и направляясь в смежную комнату.

Дрожа от волнения нагнулся он над раненым, пристально смотревшим на него широко открытыми глазами.

— Я пришел благодарить вас, Вадим Викторович, за великодушие, которое искупило вашу вину, и просить прощения за мой дикий и преступный поступок. Я мог вызвать вас на дуэль, но не убивать. Гнев ослепил меня, — произнес он, волнуясь.

— От всей души прощаю вас. Более всех виноват я сам, и ваш гнев вполне справедлив. Не поминайте меня лихом… — усталым голосом проговорил раненый.

Подступившие к горлу слезы помешали барону ответить. Молча пожал он руку умирающего, отвернулся и, шатаясь, сделал несколько шагов: очевидно, голова его кружилась.

— Идите к себе, Максимилиан Эдуардович, лягте и постарайтесь уснуть или, по крайней мере, отдохнуть. Завтра вам понадобятся силы, когда прибудут власти, а тем более для необходимых распоряжений по погребению, — заметил князь, беря под руку барона и помогая ему дойти до кабинета.

Затем поспешно вернулся к Вадиму Викторовичу, который дремал, но как будто не страдал, так как не слышно было ни малейшего стона, а только тяжелое и неровное дыхание. Князь сел в ногах постели и углубился в молитву, как вдруг легкий шум прервал его настроение, и он подняв голову с удивлением увидел Лили. Она стояла на пороге, прижимая к груди образ Богородицы в богатом золотом окладе. На ней был длинный, белый, батистовый пеньюар, прекрасные белые волосы распустились в беспорядке, а бледное личико казалось прозрачным. Хрупкая тоненькая девочка походила на видение, и широко раскрытые испуганные глазки ее были красны от слез, которые еще дрожали на густых ресницах.

— Можно войти и положить ему на грудь образ скорбящей Божьей Матери? Это облегчит кончину, — тихонько сказала она.

— Конечно, войдите, положите иконку нашей общей Покровительницы и помолитесь, — ответил князь, приветливо глядя на нее.

Лили потихоньку подошла к постели и прошептала:

— Я была у мамы, но она, кажется, уже умерла. Я помолилась за нее и хотела положить ей на грудь образ, но на меня напал страх и, не знаю, право, но мне казалось, что что-то отталкивает меня. Я убежала к дяде Вадиму помолиться, чтобы милосердная Царица Небесная спасла его и очистила. Он всегда был очень добр ко мне, а в прошлом году, когда я была смертельно больна, он ночи напролет просиживал около меня.

Слезы не дали ей продолжать. Она нагнулась к раненому и боязливо спросила:

— Жив ли еще?

Князь утвердительно кивнул головой.

Тогда она осторожно положила икону на лежавшую без движения руку больного. Тот вздрогнул, открыл глаза и улыбнулся, узнав милое, склонившееся над ним личико.

— Это ты, Лили? Спасибо, что пришла.

— Я принесла тебе, дядя Вадим, чудотворную икону, которая облегчит тебя. А могу я помолиться, чтобы бог помог тебе? Не будет ли это тебе неприятно?

— Молись, Лили. Сам я мало молился в жизни и рад, что молитва твоей невинной души будет сопровождать меня в мир иной. Спасибо и прощай, дорогая крошка. Не забывай меня и будь счастлива; оставайся доброй и верующей…

Он умолк, видимо истощив все силы, а потом чуть слышно прошептал:

— Пить!..

Князь подал ему остаток таинственного питья и тот жадно выпил, а затем впал в забытье.

Лили встала на колени и горячо молилась.

Пристально смотревший на нее князь увидел, что над белокурой головкой ее засиял нежный голубоватый свет, а на груди сверкнул пурпурный луч, от которого повеяло живительным теплом.

«Ну кто мог подумать, что от такой негодной матери родится прелестный ребенок, судьба которого обещает, видимо, быть чистой и высокой, — подумал князь. — Из ее головки исходят непорочные мысли, а сердце изливает жар искренней и глубокой привязанности».

Чувство горячей симпатии загорелось в его сердце к славной девушке, так трагически осиротевшей, и он дал себе слово стараться по мере возможности просветить ее, расширить умственный кругозор и разъяснить законы, которые управляют мирами видимым и невидимым, чтобы ее вера не пошатнулась среди развратной толпы, где ей придется жить, а порок не запятнал ее душу. Под влиянием таких мыслей он опустился на колени около девочки и, взяв ее ручку, стал читать величайшую из молитв, в которую вложил все обязанности и нужды человека: «Отче наш, иже еси на небеси».

Через некоторое, однако неопределенное время Алексей Андрианович встал и поглядел на Заторского, лицо которого приобрело восковой оттенок, затем он поднял, Лили и проговорил, целуя ей руку:

— Наш друг перестал страдать. Пойдите отдохнуть, Елизавета Максимилиановна, а потом помолитесь за ваших несчастных родителей, они очень нуждаются в этом.

Залившись слезами, Лили перекрестилась, поцеловала руку усопшего и вышла.

ГЛАВА XII

На рассвете прибежал слуга и доложил князю о приезде, по делу Фени, врача, судебного следователя и прокурора.

Но минувшая страшная ночь принесла еще одну жертву: Аким повесился в комнате, где его заперли.

Врач удостоверил кончину баронессы, доктора Заторского, а также и Фени с Акимом.

Барон был в нервном состоянии и так слаб, что едва мог дать показания. Он объяснил, что вернулся домой ранее назначенного времени, потому что спешил увидеться со своими и приехал в наемной карете. Не желая никого будить, он отпер дверь своим ключом и направился в свою комнату, когда услышал выстрелы, на которые тотчас бросился, но нашел только два распростертых трупа. Он думал, что помешается от горя и беспомощно свалился в кресло, а о дальнейшем имеет самое смутное представление. Что же касается мотивов, вызвавших это убийство и самоубийство, барон просит его избавить от их объяснения.

Заявление, оставленное Заторским, будучи подлинным документом, делало его рассказ вполне правдоподобным, сообщение же князя следователю об интимных отношениях между умершими, подтвержденное и прислугой, дополняло все. Невыясненной осталась только предшествующая катастрофе ссора между возлюбленными.

Следственные власти были еще заняты составлением протоколов, как вдруг приехала Елена Орестовна, очень удивленная тем, что нашла на станции экипаж, который должен был прибыть за бароном. Узнав о происшедшем накануне в замке, она чуть не упала в обморок, но с обычной энергией тотчас принялась помогать Елецкому, которому пришлось одному заниматься всем, так как барон был совершенно не в состоянии делать необходимые распоряжения.

В доме стояла мрачная и тяжелая, как свинец, атмосфера.

В большом зале, где еще так недавно весело танцевали, покоилось тело баронессы, так неожиданно вырванной во цвете лет из жизненного пира.

Одетого уже для погребения Заторского оставили на постели, поместив ее в ожидании гроба посреди кабинета.

Мрачно настроенная и взволнованная прислуга перешептывалась в людской. Не только трагическая смерть Фени и Акима кошмаром давила на всех, но и кончина баронессы с доктором также порождала бесконечные пересуды.

В первую минуту все считали убийцей барона, а потому история самоубийства вызывала горячие пререкания. Однако правды никто не знал. Когда вбежали Иван и Аннушка, оба уже лежали на полу, а барон с видом безумного сидел в кресле.

Кроме того, Аннушка поведала теперь остальной прислуге, что Анастасия Андреевна и бивала Вадима Викторовича, а потому очень вероятно, что он, получив новые пощечины, взбесился и, наконец, убил ее, а для того, чтобы не идти на каторгу, покончил с собой. На этой версии все успокоились, тем более, что у каждого работы было по горло.

Князь хлопотал обо всем и послал даже телеграмму тетке Заторского, сообщая ей о печальном событии и спрашивая ее распоряжения: хоронить ли его в Ревеле или отправить тело в Петербург.

Когда Мэри очнулась от своего продолжительного сна и осознала случившееся, у нее сделался приступ такого безумного отчаяния, в котором впервые вылилась вся необузданность ее пылкой натуры. Она каталась в истерике, рвала на себе волосы и обвиняла Небо в жестокости и несправедливости.

Подле нее была Елена Орестовна, которой князь сообщил всю правду и то, что Мэри потеряла жениха, но та уже подозревала истину раньше. Кроме того, Елецкий посоветовал не оставлять молодую девушку и удалить прислугу, чтобы Мэри, несмотря на свое обещание, не выдала истины в припадке отчаяния.

Тетушка дала пройти первому параксизму и когда, вслед за истощением сил, настало невольное успокоение, старалась подействовать на Мэри путем убеждения, стыдя за проклятия и бешеное отчаяние, которое каждую минуту могло опорочить, если не совершенно уничтожить, поступок любимого человека, искупившего свои заблуждения истинно христианской кончиной.

Стратегия и вразумительные, строгие слова Елены Орестовны не преминули оказать воздействие на пылкую Мэри, а когда вечером состоялась первая панихида, она присутствовала на ней, правда расстроенная и бледная, как призрак, но, тем не менее, не выдала ничего, что могло бы повредить барону. А тот тоже присутствовал, но к концу службы ему сделалось дурно и его увели. Лили опустошила все оранжереи и сад, и свежие цветы душистым покровом одели усопших: даже для Фени с Акимом она сплела венки и послала.

Настала ночь и в большой зале читальщик, средних лет человек, однозвучно тянул псалтырь. Большие свечи в серебряных подсвечниках, расставленные вокруг катафалка, тускло освещали покойную. Ее лицо было покрыто газом, потому что даже смерть не могла придать искаженным чертам баронессы выражение того ясного и величавого покоя, какое великая избавительница обычно налагает на бренные останки тех, кто постиг великую загадку бытия.

Едва пробило полночь, как вдруг читальщик ощутил холод и подумал сходить за пальто: ему показалось, что ветром открыло окно и студеный порыв его пронесся по зале, так, что пламя свечей заколебалось.

Жуткое, не испытанное до сей поры чувство охватило его: он намеревался уйти из залы, но вдруг ослабел и на минуту прикрыл лицо руками. С усилием поборов слабость, он выпрямился, услышав странный шум, точно это был треск вперемешку с глухим рычанием. В ту же минуту он вытаращил глаза и, онемев от ужаса, увидал небывалую картину.

В двух шагах от него, озаренный широким, кроваво-красным сиянием по ступенькам катафалка всходил огромный тигр. Потом он поднялся на задних лапах, оперся передними о грудь покойной и фосфорически горевшие глаза его смотрели на читальщика хищным взглядом. А позади тигра был виден витавший словно в воздухе образ женщины с кожей бронзового цвета, распущенными волосами и украшенной драгоценностями. В поднятой руке видение держало что-то красное.

Дикий вопль безумного ужаса вырвался у читальщика. Словно сквозь дымку ему казалось, будто страшный зверь отступил, тогда как голая женщина, окутанная, точно покрывалом, иссиня черными волосами, носилась в кровавом тумане. Затем он потерял сознание.

Его крик переполошил находившуюся вблизи прислугу.

Иван первым вбежал в залу и еще видел, как голова тигра высилась над мертвой, которую он словно расталкивал. А потом все исчезло.

Паника распространилась по дому. Никто из людей не хотел оставаться и с большим трудом удалось уговорить их побыть до отъезда семьи, назначенного немедленно после погребения баронессы. Часть прислуги согласилась, но многие положительно бежали, и ни один не захотел даже касаться покойной, тело которой нашли перевернутым вниз лицом с глубоким укусом на груди.

Понятно, как угнетающе действовали на барона все эти происшествия, а потому он лихорадочно спешил поскорее уехать из злополучного места, будившего в нем воспоминания о драме, несчастным героем которой он оказался.

В парке, вблизи от замка, находилась родовая капелла со скелетами последних фон Козенов старейшей линии. Здание было воздвигнуто в конце восемнадцатого столетия и там оказались свободные места: ввиду недружелюбного настроения людей и желая поскорее покончить с семейным скандалом, барон решил схоронить жену в этом склепе. Днем получили телеграмму из Петербурга от компаньонки тети доктора: она сообщала, что по получении известия о смерти племянника у Софии Федоровны сделался апоплексический удар и в настоящее время она не в состоянии сделать какое-либо распоряжение. Других близких родственников нет, а где находятся дальние она не знает и просит поместить гроб в какой-нибудь ревельской церкви до нового указания.

По совету князя барон решил временно поставить гроб Заторского в родовом склепе.

На следующее утро, наскоро и без всякой торжественности, состоялось погребение.

Гроб Вадима Викторовича поставили у входа в склеп и от тела шел уже трупный запах, свидетельствующий о быстром разложении.

Вслед за тем, после полудня, уехала Елена Орестовна, забрав с собой Мэри, казавшуюся совершенно больной, и обоих детей с гувернанткой, а за ними последовал и женский персонал прислуги.

Барон оставался еще два дня. Несмотря на желание поскорее покинуть опротивевший ему замок, его задержали некоторые необходимые дела, а князь объявил, что не оставит его и пробудет в Петербурге до тех пор, пока барон не решит вопроса о своем дальнейшем местопребывании, после чего Елецкий намеревался вернуться в Лондон.

Вечером этого горестного дня оба они сидели в комнате князя и пили чай: печальный и совершенно подавленный барон тяготился идти к себе.

Они говорили о загадочных событиях последнего времени, о смерти Карла и видении читальщика, а затем князь рассказал о появлении призрака ливонского рыцаря, бывшего Действительно горевестником. Барон долго размышлял, а потом заметил, со вздохом:

— Будь все эти истории с тигром справедливы, это было бы ужасно. Но признаюсь вам, Алексей Андрианович, я не верю, что бедный Пратисуриа мог уже кому-нибудь вредить. Дело в том, что наша суеверная и глупая прислуга никогда не видела тигра, особенно столь живого с виду, а от страха у них явилась галлюцинация. Самое лучшее будет увезти статую в Петербург: пусть они стоят в музее. Я уже заказал стеклянную крышку на эту удивительную группу и…

— Ради Бога, откажитесь от вашего безумного намерения! Неужели вы хотите, чтобы и дети ваши стали жертвою вампира? — воскликнул с негодованием князь и таким убежденным тоном, что барон был несколько смущен.

Но он был из числа тех упорных и упрямых людей, которых сама очевидность не могла заставить изменить предвзятое мнение.

— Что же мне остается делать? Нельзя же, однако, уничтожить столь редкие и драгоценные предметы, так как вижу, что именно к этому вы и ведете речь, стараясь запугать меня, но до такой доверчивости и вандализма я не дойду.

— Самый глухой тот, кто не хочет слышать, а если вам недостаточно полученных уроков, обождите новых, — с негодованием возразил князь.

— Ну, ну, друг мой, не сердитесь, у меня и так довольно горя. Будьте снисходительны к моей археологической слабости. А для того, чтобы доказать вам, как высоко ценю ваше мнение, я оставлю здесь Пратисуриа и Кали, их накроют стеклом и, я убежден, что в таком виде они будут совершенно безвредны.

— Слава Богу! Пусть оба эти чудовища, послы истинно дьявольской мести, по крайней мере останутся здесь.

— Вы неблагодарный человек, князь. Бедная девушка любила до того, что пожертвовала жизнью, потеряв вас, и мысль ее отдать вам самое драгоценное — сердце и тигра — является мрачной, но глубоко трогательно-поэтичной. Если бы тигр был послом смерти, то он прежде всего обрушился бы на вас, а не на невинного сторожа, — заметил барон.

Князь пожал плечами.

— Я застрахован от его нападения могуществом того, кто нас спас, а вы, видевши все и будучи не вполне невеждой в оккультизме, не имеете права предвзято отрицать это.

— Не отрицаю «с предвзятой мыслью», например, появления рыцаря, засвидетельствованные целыми веками, считаю их совершенно достоверными: ведь предсказанное им несчастье поразило меня прямо в сердце. — Барон прикрыл глаза рукой. — О, если бы я мог найти средство вернуть ему спокойствие могилы, утолить его мстительность, несравненно более страшную, чем Пратисуриа! Алексей Андрианович, я думаю вы уже очень много познали в сокровенных науках? Не можете ли вы посоветовать, чем успокоить душу рыцаря? Или, может быть, радж-йог укажет нам что-нибудь по этому поводу? — спросил барон.

— Прежде, чем будет ответ Веджага-Синга, мы будем далеко от Зельденбурга, — уклончиво ответил князь. — Впрочем, мне пришлось говорить с одним очень уверенным оккультистом по однородному случаю, и вот что он сказал мне. Места преступлений вообще посещаются злыми духами, а зачастую и жертвы, кипящие ненавистью, пригвождены там своими дурными помыслами или дикой жаждой мести. Возвращаясь к интересующему нас теперь случаю, надо полагать, что рыцарь был небезупречен, потому что связь с женою брата вдвойне преступна, а выбор священного места для любовных похождений указывает на изрядную долю развращенности. Чтобы добросовестно выполнить свое земное испытание, человек должен совершить свой долг без всяких казуистических, смягчающих, так сказать, вину обстоятельств, и неумолимое правосудие Кармы не считается с этим. Несомненно, агония несчастного Раймонда была ужасна, но ненависть, бешенство и проклятия не облегчили ее. Наоборот, он создал в самой нише своей ауру, которая приковала его к этому месту, а проклятия, являющиеся всегда актом могучей воли, заставляют его теперь насильно появляться, если беда угрожает тому роду, с которым он связан, к тому же, никто ведь не молится за него. И вот что теперь я посоветую: прежде всего, открыть нишу, извлечь кости, если они действительно там найдутся, и схоронить их в освященной земле с подобающими церковными обрядами. Очищение капеллы и ниши я возьму на себя, а затем надо молиться об успокоении души рыцаря. Советую также восстановить священный престол и хоть раза три в год совершать там службу. Надеюсь, что таким путем вы положите конец зловещим явлениям, а затем успокоите и очистите страждущий дух.

— Завтра я прикажу открыть нишу и поступлю во всем согласно вашим указаниям, признавая их совершенно справедливыми, разумными и практичными, а сам буду каждый день молиться за упокой души несчастного Раймонда. Видите ли, друг мой, вы неправы, считая меня предвзято неверующим. Однако, как хотите, а я не могу поверить, что мертвый Пратисуриа мог кусать людей! Вы, Алексей Андрианович, мистик и чуточку фанатик, а с этой точки зрения немного преувеличиваете вещи.

Князь улыбнулся.

— Если вы не боитесь пойти сейчас со мной в музей, то увидите, как глаза тигра будут смотреть на вас с таким выражением, что у вас не останется сомнений в его жизненности. Вы ведь видели Пратисуриа живым, так можете судить о действительности его взгляда, который трудно забыть.

— Идемте сейчас же! Я ничего не боюсь и рад всему, что может отвлечь меня от тяжелых и мучительных дум.

Князь взял лампу и прошел с бароном в музей, где зажег канделябр, чтобы лучше осветить зверя.

Барон нагнулся и недоверчиво, даже несколько насмешливо, ощупал тигра, но вдруг вскрикнул и стремительно выпрямился: он заметил исчезновение ожерелья на статуе Кали.

— Взгляните: украли ожерелье! Это дерзость, переходящая всякие границы! Но я разыщу вора и берегись он, если не вернет мне бесценную вещь! — кричал он, дрожа от бешенства.

— Воздержитесь от поисков этой ужасной вещи и благодарите Бога, что нашелся болван, избавивший вас от нее и тем самым накликавший на себя все беды, которые она навлекает. А теперь забудьте на минуту ожерелье, отойдите и пристально посмотрите на Пратисуриа.

Достав с груди крест, о котором уже упоминалось ранее, князь поднял его над головой тигра. Мгновенно по телу зверя пробежала дрожь, в зеленоватых, фосфоресцирующих глазах зажглась искра жизни и они обратили на барона дикий, хищный взгляд, могучие кости сжались, а из полуоткрытой пасти вырвалось точно кровавое пламя.

Бледный и дрожащий барон прислонился к стене.

— Ну что, теперь вы верите? — спросил князь пряча крест.

— Трудно не верить. Но что же мы сделаем с этим проклятым исчадием ада?

— Я не обладаю достаточным знанием, чтобы уничтожить семейство вампира и статуи, но могу замкнуть обоих в магический круг, который временно парализует их. Я слишком слаб и было бы опасно вступать в борьбу с силами зла, но впоследствии надо будет попросить Веджага-Синга уничтожить дьявольское животное и усмирить злой дух Вайрами. Пока я сделаю, что могу, а вы выйдите и ждите меня.

Князь ушел в свою комнату и принес оттуда два металлических круга с кабалистическими знаками, сделанными красной эмалью. Один из них он надел на шею тигра вместе с различными другими вещами, затем он снял статую с подставки, поставил ее во второй металлический круг. После этого князь опустил шторы, положил на захваченную жаровню различные травы, посыпал их ладаном, миррой и белым порошком, и все это зажег. Высоко держа крест и произнося формулы, князь вышел, пятясь, запер дверь на два оборота и после этого направился к барону.

— На время приятели в плену и могут развлекать друг друга, а ключ от залы надо запереть в металлический шкаф, повесив там крест. Прислуге же запретите входить в эту комнату под каким-либо предлогом.

— О, этого нечего бояться: все в безумном страхе и ни один не приблизится, конечно, к этому дьявольскому месту, — ответил барон, бледный и с изменившимся лицом.

На следующий день они занялись осмотром той стены в капелле, где был красный крест, и за разобранной кирпичной кладкой открыли глубокую нишу, где пустой цоколь указывал, что в прежнее время там помещалась статуя святого. Теперь же на цоколе стояло что-то вроде отвратительной мумии: тонкая железная цепь должно быть крепко связывала заключенного, судя по тому, что и теперь еще она поддерживала тело, на котором висели лохмотья одежды. Судорожно сведенные конечности и чрезмерно раскрытый рот доказывали, как ужасна была агония несчастного.

В тот же вечер тело перенесли в соседнюю сельскую кирху для погребения по христианскому обряду. Нишу вымыли и окропили святой водой, повесив крест, до тех пор, пока не восстановят святое место. Все обитатели замка были в восторге, будучи убежденными, что спокойствие водворится, раз удален труп. Что касается запертой комнаты, то она внушала такой ужас и страх, что всякий обходил ее, только бы миновать дверь музея, где в настоящее время хранились все привезенные бароном древности.

На следующий день после заупокойной обедни и погребения рыцаря Раймонда барон поспешил покинуть замок, а князь должен был последовать за ним днем позднее, так как не успел еще закончить некоторые очистительные обряды в капелле.

Старый замок снова опустел и затих.

Но через неделю после отъезда князя очень тревожное письмо управляющего известило барона, что три ночи подряд в запертой комнате происходил адский грохот, переполошивший весь дом. Сначала раздался громовой рев, так что от него дрожали стены, потом послышались крики, дикое пение и комната казалась освещенной, хотя днем было видно, что шторы опущены. Однако после этих трех ночей все стало спокойно.

Несмотря на то, что великодушие покойного Заторского избавило барона от тяжелых мытарств громкого процесса, он все-таки не мог обрести душевного равновесия. Прежде всего, газеты говорили о «таинственной зельденбургской драме», а затем в обществе загадочное происшествие обсуждалось на все лады: преждевременная смерть молодого и всеми любимого и уважаемого доктора возбуждала сожаление, и это сочувствие не омрачала тень, брошенная на покойного непристойной связью. При всем том, хотя нанесение чести барона оскорбления и делало его гнев понятным и извинительным, а все-таки угрызения совести мучали Максимилиана Эдуардовича. Он укорял себя в двойном убийстве, и пребывание в Петербурге стало ему невыносимо. Он решил провести несколько лет за границей и выбор его пал на Италию, где климат способствовал бы укреплению здоровья Лили, которая была очень слабенькая и много болела в детстве. Барон уговорил князя Елецкого побыть с ними до их отъезда: он все сильнее привязывался к серьезному и спокойному молодому человеку, а его беседы и знания имели на барона благотворное влияние. Разыгравшиеся в Зельденбурге страшные явления произвели полный переворот в его душе, и интерес к оккультной науке почти заглушил в нем страсть к археологии. Но оба они не замечали, с какой жадностью Лили старалась ловить всякий случай, чтобы слышать что-нибудь из их разговора о мистических предметах.

Девочка была странная, серьезная и умная, не по летам. Хотя ей минуло уже пятнадцать лет, но по внешности она была совершенным ребенком, и только ее большие, темные мечтательные глаза указывали, что душа созрела ранее тела. Религиозной она была всегда, а со смертью матери проводила часы в молитве и постоянно ходила в церковь. Однажды вечером Лили была в библиотеке и рылась в одном из заставленных широких шкафов: в это время вошли отец с князем, продолжая разговор об испытаниях в жизни, законе Кармы, необходимости очищения ауры и вообще о судьбе человеческой души. Девочка слушала, как очарованная, затаив дыхание, чтобы не выдать свое присутствие, но едва барон вышел для переговоров с вызванным им управляющим, как Лили выскочила из засады и подбежала к князю. Тот просматривал книгу и заметил ее только, когда она она тихонько тронула его за руку. Он поднял голову и удивленно посмотрел на раскрасневшееся личико Лили, ее видимое смущение и тоскливо-умоляющий взгляд лучистых глаз.

— Вы хотите что-то спросить у меня, мадмуазель Лили? В таком случае говорите откровенно и верьте, что я рад сделать вам приятное, — приветливо сказал он.

— Да, князь, я хочу просить вас преподать мне науку, про которую вы говорили с папой. Мне очень хочется узнать законы, правящие нашей судьбой, для того, чтобы жить сообразно с ними.

— Вы слишком молоды для таких серьезных занятий, — задумчиво сказал князь.

— Что ж из этого! Ведь вы тоже молоды, а между тем знаете очень многое, и потому так не похожи на других. Разве папа, мой бедный папа, совершил бы такой страшный грех, если бы знал закон Кармы? Ведь я же знаю, что хотя Вадим Викторович и взял вину на себя, а все-таки папа… — рыдания оборвали ее голос. — Я вижу, что он страдает. Не отказывайте мне, Алексей Андрианович. Я уж не такая невежда, как вы полагаете. Я постоянно читаю священное писание и жития святых, а там оккультных случаев множество, только без объяснения. Однако я много размышляла над этими вопросами, сопоставляя факты с вашими словами, и поняла, что существуют видимые жизнь и мир и невидимые жизнь и мир, сплетенные между собой таинственными законами, неизвестными толпе. Мне известно, что в Зельденбурге произошли загадочные явления… Что значит, например, этот тигр-чучело, который гуляет, укусил Карла и высосал его кровь? Или тот рыцарь, что через сотни лет после своей смерти бродит, все еще полный ненависти, и занимается предвещением разных бед? Объясните мне все это, будьте добры!

С искренним участием смотрел князь на раскрасневшееся личико собеседницы и ее блестевшие умом и силой воли глазки.

— У вас серьезные намерения, мадмуазель Лили, и мне доставляет истинное удовольствие видеть, что такое юное создание интересуется великими вопросами с упорным желанием изучить их. — Он придвинул стул, усадил на него Лили и продолжил: — Обещаю каждый день разговаривать с вами об интересующих вас предметах. Кроме того, я дам вам книги, которые вы будете читать в свободное от уроков время, а когда я буду в Лондоне, можете писать мне, излагать свои заключения, сомнения, запросы и даю слово отвечать вам.

— Благодарю, благодарю, какой вы добрый! — весело воскликнула Лили. — Вы увидите, как усердно я буду изучать ваши книги, а времени у меня достаточно. Папа сказал, что хочет купить виллу в окрестностях Сполето и несколько лет прожить в полном уединении. С уроками я справляюсь скоро, потому что учиться мне легко, а остальное время, среди тишины и спокойствия чудной природы, употреблю на чтение и изучение вопросов, которые считаю важнее и полезнее всех других знаний.

— Вы правы, наука о душе, вооружающая человека на жизненную борьбу, важнее других, да и место, где вы поселитесь, очень удачно выбрано для этого. Я знаю Сполето и его очень живописные окрестности; климат его мягкий, тишина и уединенность особенно благоприятны для умственного труда, когда тихая и чистая атмосфера не нарушается беспорядочным гулом больших городов и смрадом мыслей людей, охваченных ненасытной жаждой наслаждений, страстями и преступлениями. Не думайте, мадмуазель Лили, что мысли — безобидные излучения, словом, являются, будто, просто следствием мозговой работы. О, нет! Это нечто вроде тучи саранчи, которая кружится в воздухе и ищет возможности прилепиться к живым. Да притом еще, каждая среда имеет свое флюидическое «население». Так, в деревне или среди стоящих на низшей ступени развития дикарей, мысли не превышают уровня материальных нужд, но как только между ними появляется новый элемент, приходит перемена: ко благу, если новый элемент чист, влечет к прогрессу и умственному развитию; или ко злу, если виновник движения не чист и способен возбудить только страсти и низменные телесные инстинкты. Флюидическая саранча тотчас прилепляется к наиболее способным ассимилировать их существам, и зловредная пропаганда начинает действовать. Сказанное мною должно научить вас, насколько осторожен обязан быть человек при появлении своих мыслей: эти послы его разума могут сделать много доброго, но могут причинить столько же зла. Нашему духовному развитию соответствует также химический состав наших мыслей и сила их выделения. Мозговое излучение, произведенное энергично, т. е. с динамической силой, рождает молниеносные мысли, подлинные снаряды, почти столь же смертельные, как орудийные бомбы или ружейные пули, и действующие с одинаковой поразительной силой как во зло их, так и в добро. Людская мысль, под именем гипнотизма, способна убить, ошеломить или поработить, возбудить героизм, когда она обращена к толпе.

Общество не сознает, что находится на поле битвы, где по всем направлениям сыплются зловредные снаряды, выброшенные умами, зараженными нечистыми вожделениями и страстями. Люди не понимают, какой опасности подвергаются, будучи безоружными перед страшной и неумолимой силой этих ловких и упорных окружающих человека врагов. Недаром отшельники бегут из населенных мест, ища приюта в лесах или пустынях, чтобы избежать смертоносного нападения невидимых врагов, а если в убежище пустынника случайно попадет человек развращенный, то оставляет там целую армию этих порочных, созданных его мыслью озорников, которые нарушают покой мирного хозяина и вновь заставляют его бороться с теми чувствами, которые он уже давно победил. Поэтому, мой юный друг, волшебная мудрость добра предписывает нам молиться вечером и утром. Горячий и искренний порыв к Отцу Небесному создает нам на охрану защитников: светлые и могучие помыслы, которые отражают флюидических врагов, лярвические, одаренные жизненностью мысли, кишащие вокруг и заносимые нами с улицы или с многолюдных собраний или вводимые в наши квартиры посетителями. Подумайте обо всем этом милая Лили, и молитесь всегда усердно, сосредоточенно. Всякая мысль представляет химическое соединение атомов, которые могут создать флюидические болезни, будучи вызваны развращенными разумами, или, наоборот, содержать в себе субстанции, отгоняющие заразные начала.

Лили, слушавшая с напряженным вниманием, схватила и признательно пожала руку князя.

— Благодарю вас, Алексей Андрианович, за все, что вы сказали. Я поняла всю важность ваших наставлений и буду тщательно следить за своими мыслями.

Получив от князя две книги, которые он посоветовал ей внимательно прочесть. Лили ушла совсем счастливая, а он еще раз клялся в душе сделать все возможное, чтобы поддержать милую девочку на пути к свету, дав ей силы на борьбу с жизненными бурями.

Через несколько дней Лили с блестевшими глазами рассказывала князю, что никогда раньше так быстро не учила уроки: она очень старалась и в полчаса делала то, что раньше занимало два часа.

— Таким образом у меня остается время читать ваши интересные книги. Вчера я, между прочим, читала о психографии, но не понимаю хорошо, как может вещественный предмет, книга или какая-нибудь золотая вещь, открыть связанное с ним прошлое?

— Прошедшее отражают приставшие к данному предмету и, так сказать, мумифицированные мысли, — ответил князь, но видя, что собеседница не понимает, добавил: — Существуют же в природе крошечные, почти невидимые существа, насекомые, которые смешиваются с песком, землей, старым мхом в виде пыли и остаются по-видимому засохшими, обратившимися в мумии, но достаточно немного воды или тепла солнечного луча, чтобы все ожило и маленькое население снова принялось за работу, независимо от того, насколько продолжителен был промежуток их бездеятельности, которого для них как будто не существовало. Разным образом существуют механические, если можно так сказать, мысли, исходившие от работников, собственников предмета и т. д. Такие мысли полны отражением окружавшего, которое они воспринимали в мельчайших подробностях: время года, цвета, ароматы и личности. Все эти излучения пристают к предмету, словно пыль, неосязаемая и невидимая, конечно, для грубого человеческого глаза. Но если вы возьмете покрытый этим уснувшим населением предмет, сосредоточите на нем свою мысль и волю, направите на него струю теплого, могучего веяния, т. е. насытите эту жизнь жизненным током, то все очнется, а перед вашим духовным взором развернутся приведенные в движение силой вашей воли прошедшее и настоящей этой вещицы. Кроме того, существует астральный план, на котором фотографически отражается и запечатлевается все происходящее в плане материальном, что на этой «фотографии» пространства сохраняются не только образы, но и запах, цвет, словом, сама жизнь в неприкосновенном виде хранящаяся в архивах Вселенной… Почему, например, в церкви мы испытываем чувство покоя и особенное благосостояние? Потому, что атмосфера там насыщена частыми излияниями молитвы, так как к подножию престола Божия человек приносит лучшее, что только есть в его душе, а могучие токи этих стремлений к добру сметают тяжелые и дурные флюиды, создавая этим испытываемое нами благосостояние. Слово представляет воплощение мысли, и чем могучее выраженная в мысли сила воли, тем существеннее делается слово, которое тогда облекается во флюидическую материю и, если можно так выразиться, кристаллизуется, получая надлежащий аромат и цвет. Из сказанного мною вы поймете, что источнику соответствует и химический состав мысли. Из болота поднимаются ядовитые миазмы, а очаг света излучает освежающие и целительные токи.

— Боже мой, такие тайны проходят мимо нас, а мы и не подозреваем их существования! Какой открывается кругозор! Я буду читать только книги, касающиеся этих вопросов, вместо того, чтобы носиться по балам. Правду говорят, что книги — наши лучшие друзья! — восторженно воскликнула Лили, но князь улыбнулся в ответ.

— Несомненно, книги наши друзья, но они могут быть также и врагами, притом еще весьма опасными.

— Каким образом? Я не понимаю. Или вы говорите о дурных книгах? — в недоумении спросила Лили.

— Именно. Книга, мой юный друг, — «волшебный» предмет, а невежды не подозревают ее благотворной или губительной силы. Прежде всего, книга создает невидимую, но прочную связь между автором и читателем, так как всякое напряженное произведение мысли пропитано чувствами, убеждениями, страстями автора и его желанием передать свое миросозерцание другим. Значит, это гипнотизирующий предмет. Я уже объяснял вам, что мысль — материя, одаренная движением, ароматами и краской, соответствующими химическими составами создавшей и излагавшей ее души, а могущество этого флюида таково, что оно проявляется даже в печатном произведении. Невежественный читатель не подозревает о странной работе, происходящей в его мозгу, куда всасываются с чистых и на вид столь безобидных страниц неуловимые токи. Но если это течение холодно, вибрации раздражительны, запах тошнотворен, как излучение порока и беспорядочных страстей, то жертва такого чтения заражается душевно и телесно, впадая затем в хаотические волнения чувств и ума, и зачастую становится жертвой какой-либо катастрофы. Справедливость сказанного мною достаточно доказана эпидемией самоубийств, убийств и сумасшествий, которые с каждым днем учащаются, и причина их в развращенной, безнравственной и безбожной литературе, широко, увы, распространенной в настоящее время. Наоборот, книга, полная возвышенных мыслей и чистых стремлений, распространяет благодетельное тепло, нежный аромат и чистый астральный свет. Она возвышает истерзанную испытаниями душу, успокаивает и врачует усталые нервы: это своего рода невидимый врач.

— Я никогда не трону дурную книгу! — воскликнула Лили с таким восторженным и наивным увлечением, что князь от души рассмеялся.

Подобные разговоры положительно восторгали молодую девушку, заставляя ее забывать волнения по поводу смерти матери и Вадима Викторовича, хотя ее очень встревожило известие о тяжелой болезни Мэри и о том, что тетка Заторского находилась между жизнью и смертью. И барон заметно страдал от этих печальных обстоятельств: мысль, что его мстительность может стоить жизни двум невинным жертвам, кошмаром давила его, и он усиленно спешил с приготовлениями к отъезду. Зато как же он и Лили обрадовались, когда узнали, что Мэри вне опасности.

Через несколько дней после этого семья Козенов отправилась в Италию, а князь уехал в Лондон.

Нам приходится теперь вернуться к тому времени, когда Елена Орестовна увезла Мэри под родительский кров.

Михаил Михайлович пришел в ужас, увидев дочь, которую отпустил прекрасной и свежей, как распустившийся бутон, а получил обратно бледной, как тень, расстроенной и, видимо, больной.

Генеральша сообщила Суровцеву о происшествиях в Зельденбурге и неудачной любви Мэри, трагически оборванной смертью доктора и баронессы.

— Что-то сверхъестественное и непонятное, но ужасное творилось там, — прибавила Елена Орестовна, крестясь. — Сколько бы ни смеялись досужие умники, а невидимый мир существует, с его неведомыми нам законами. Мы же бродим как слепые, и бесспорные факты разбивают, однако, наше неверие, как удары молотка стекло.

Анна Петровна была еще в Каннах, отдыхая после лечения, но встревоженный Михаил Михайлович телеграфировал ей в тот же день и просил как можно скорее вернуться. Ухаживать за Мэри вызвалась Аксинья, ее бывшая няня: она давала назначенные доктором капли, а когда молодая девушка слегла в постель, пробовала утешать ее:

— Ангелочек ты мой, образумься, не плачь и не убивайся так: не стоит он твоих слез. Подумай только, на что польстилась: на чужого полюбовника! Тьфу! Кабы знала ты, что люди толкуют, как эта ведьма обижала его и даже била! Последний мужик, который ежели себя ценит, не стал бы сносить такое обращение, а он только ухмылялся да облизывался. Ты забудешь этого старого распутника, что не постыдился кружить голову ребенку, когда придет настоящий жених, молодой, красивый да богатый, какого ты стоишь.

Но Мэри на все молчала, спрятав лицо в подушки, а ее горе, как и слезы, не утихало. Аксинья была в отчаянии и не знала, что делать, а вечером, разговаривая со своей приятельницей, экономкой, дала волю своему негодованию.

— Не говорила ли я барыне, что ничего путного не выйдет из этой выдумки. Статочное ли дело, отпускать молоденькую девочку одну в такой грязный дом, да еще доверять паскудной бабе. Не послушали меня, небось, вот и вышло, как чуяло мое сердце.

Глубоко встревоженная вернулась в Петербург Анна Петровна, и застала Мэри совершенно больной, а на другой день после ее приезда у той открылась нервная горячка, и в продолжение трех недель жизнь девушки висела на волоске. Теперь Суровцева горько упрекала себя, что отпустила дочь гостить в подозрительную семью и этой неосторожностью дала Мэри возможность увлечься весьма замаранным человеком. Пережитые девушкой всякого рода волнения оказались слишком сильными для ее слабой натуры.

Едва Мэри начала понемногу поправляться, а вызванная ее болезнью тревога еще не совсем улеглась, как новое горе постигло Суровцевых.

Из всех обширных поместий Михаил Михайлович сохранил одно имение, их родовое гнездо, где находился великолепный обширный дом екатерининских времен: если семья не ехала за границу, то обычно проводила там лето.

И вот, в одну ночь, по невыясненной причине, вспыхнул пожар, пустой и запертый дом сгорел дотла, со всем хранившимся в нем имуществом, конюшнями, сараями, скотом и продовольствием, а управляющий в отчаянии повесился. Но это огромное бедствие явилось только началом еще более чувствительных потерь, словно с возвращением Мэри на семью посыпались всякие несчастья. Денежные, крупные и менее, потери шли одна за одной беспрерывно: Суровцев потерял голову и, надеясь вернуть не изменявшее ему раньше счастье, бросился в самые рискованные предприятия. Наконец, месяцев шесть спустя после возвращения Мэри от Козен, его постиг последний удар: банкирский дом, где хранились его последние капиталы, неожиданно лопнул. Заблуждаться более Михаил Михайлович не мог: он стал нищим, содержать семью было нечем, а накопившиеся долги унесут все до последнего стула. Что же будет с ними затем? Приобрести новое состояние нечего было и думать, а при мысли «служить» в каком-либо банке, где он играл роль большого финансиста, возмущалась его гордость, и он предпочитал смерть такому унижению. Сидя перед письменным столом, опустив голову на руки, Суровцев с негодованием думал о толпившихся еще не так давно в его салонах «Друзьях», зная уже по опыту, что ни один не протянет ему руку помощи.

Вся эта праздная толпа пронюхала уже о его разорении и ненасытная в удовольствиях пустилась наутек, как крысы бегут из опустевшего сарая искать другой, полный, где можно поживиться.

Суровцев был сыном века без прочных нравственных основ, материалистом в глубине души, несмотря на внешнюю, по привычке, религиозность, в которой истинная вера совершенно отсутствовала. В страшную минуту жизненного испытания ему недоставало нравственной поддержки, померкло сознание долга в отношении семьи, не хватало энергии, которая поддерживает верующего даже в случаях величайших бедствий. В его жизни бывала не одна «сделка с совестью», и в эту минуту ему казалось допустимым даже преступление, если бы только это злодеяние могло спасти его положение, обеспечить ему роскошную и легкую жизнь, к какой он привык.

А жить без роскоши и хорошей еды ему казалось невозможным. Какой пыткой представлялось ему покинуть великолепно обставленный кабинет и богатую квартиру, а затем перебраться в какую-нибудь конуру, перенося вместе с тем знакомые и насмешливые взгляды завистников, которых он не раз подавлял богатством и приемами.

Холодный пот выступил у него на лбу, а из груди вырвался хриплый вздох. Ему уже слышались глумливый смех и безжалостные приговоры: мы-де все предвидели его разорение, такие безумные спекуляции не могли всегда удаваться, а этот мот пожинает лишь то, что посеял.

Рядом же с этой нравственной пыткой быстро созрела решимость покончить с собой, чтобы смертью избавиться от грозивших позора и нищеты.

На мгновение у него мелькнула мысль молиться, просить помощи и поддержки у Отца Небесного, но он отогнал ее: в его душе были только желчь и возмущение.

Он не знал, что в такие мучительные минуты, когда все колеблется и в душе человека поднимается страшный хаос, силы зла, стерегущие всякую людскую слабость, овладевают своей жертвой. Решившись вдруг, он схватил бумагу с пером и принялся писать последние письма, чтобы до света покончить с жизнью. Окончив и запечатав последнее письмо, Суровцев откинулся на спинку кресла и закрыл глаза: он совершенно обессилел и началось головокружение. Почти машинально достал он из стола пистолет и положил перед собой. Все было готово, и он мог несколько сосредоточиться.

Странное состояние, нечто вроде каталепсии, овладело им. Он не мог шевельнуть и пальцем, но глаза, между тем, были широко открыты, и перед ним развертывалась удивительная «галлюцинация». Ему казалось, что из темного угла появился и почти ползком подбирался к нему некий банкир, его «приятель», покончивший с собой за год перед тем, тоже после разорения. Но как он изменился! Темное, искаженное страданием лицо было ужасно, а вокруг кишели и дразнили его омерзительные существа, наполнявшие комнату таким смрадом, что Михаилу Михайловичу стало тошно, и он боялся задохнуться.

Вдруг блеснула полоса красного света и в его пурпурном сиянии исчезли отвратительные призраки, наполнявшие комнату, озаренную точно кровавым заревом. Словно на огненном облаке к нему приближалась высокая и стройная женщина, окутанная широким газовым шарфом с золотой бахромой, который едва прикрывал роскошь ее сложения. Массивные драгоценные уборы украшали шею, руки и щиколотки, широкая диадема поддерживала пышную шелковистую массу распущенных черных волос, словно мантией одевавших ее. Бронзовое, как и тело, лицо было прекрасно, а большие, темные, полуоткрытые глаза смотрели на Суровцева жестоким и свирепым, как у хищника, взглядом. В поднятой руке незнакомка раскачивала золотое, усыпанное точно каплями крови ожерелье, на котором висело пламенное сердце, испускавшее клубы темного дыма, в другой руке она держала красный шнур с петлей. Скользя, как тень, и извивая легкое тело, подобно змее, она начинала безумную пляску вокруг Михаила Михайловича и стоящего посреди комнаты стола. Этому танцу вторила странная музыка, точно в ней слышались стоны, подавленное хрипение, предсмертные крики и слезы. Круги все сужались, танцовщица все приближалась и теперь в адском хороводе приняла участие ватага существ с дьявольскими лицами. Затем демоны как будто окружили Суровцева, развязали шелковые шнуры халата и потащили его, а из темного, дымного облака выделялась поддерживаемая существами с животными лицами статуя женщины с львиной головой, перед которой танцовщица распростерлась ниц…

На другой день, поутру, во всем доме поднялась тревога. Заметили, что Михаил Михайлович не ложился, а кабинет заперт на ключ: сколько ни звали, ни стучали — ответа не было. Тогда дверь взломали.

Первыми в комнату бросились Анна Петровна и Мэри, и глазам их представилась страшная картина. На большом стенном крюке, приготовленном для электрической лампы, висел окоченевший уже труп Михаила Михайловича, лицо которого было отвратительно искажено: повесился он на шелковых шнурах своего халата.

Упавшую без памяти Анну Петровну вынесли и увели обезумевшую от горя Мэри. В полной апатии присутствовали затем несчастные на похоронах, проходивших cпешнo и без всяких пышностей. А впереди их ожидало ужасное пробуждение.

По оставленным Суровцевым письмам и по осмотре его дел они узнали, что от их состояния ничего не осталось. Все пошло с молотка, и ни одна душа не пришла им на помощь. Между кредиторами нашелся, однако, один, который сжалился над несчастной семьей и уговорил других оставить им немного мебели и кое-какие, дорогие им по памяти, но не имевшие ценности вещи.

Мэри не знала, что из всех драгоценностей она увозила только злополучное ожерелье Кали. И вот каким образом.

Во время бедствия одна Аксинья не изменила несчастным господам. Разбирая корзину, по возвращении Мэри из замка Козен, няня нашла футляр с ожерельем и спрятала его. Вещь эта не была внесена в инвентарную опись, а Аксинья, полагая, что она стоит дорого, скрыла ее от продажи и укладывая оставленный Анне Петровне с детьми скарб спрятала ожерелье в коробку, которую положила на дно сундука. Она ничего не сказала об этом ни Мэри, ни ее матери, опасаясь, чтобы они по излишней порядочности не отдали эту вещь кредиторам.

— Когда нечего будет поесть — продадут ожерелье и проживут как-нибудь, — рассудила няня.

Через месяц после смерти Михаила Михайловича семья покинула дом, где столько лет жила счастливо и богато, и поселилась в маленькой квартирке на окраине города.

Content

Грозный призрак
Книга первая трилогии
«В царстве тьмы»
Оккультный роман

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII