Роберт Говард

Отлитые из железа

Пролог

Какой каприз природы создает железных людей? Все знают, что человеческий череп отлично приспособлен для того, чтобы выдерживать внешние нагрузки.

Можно и мышцы натренировать до невероятной силы и выносливости. Но я не об этом, а о феномене, который хорошо известен в мире бокса. Я хочу поговорить о тех, кого называют железными людьми.

Все мы знаем, что обычного человека можно убить сравнительно легким ударом в голову. Даже опытный боксер, получив удар в определенное место, падает без сознания, причем такому удару вовсе не требуется особая мощь. А теперь сравните эти аксиомы с тем, что творят железные люди! Пятерых из них я назову вам прямо сейчас: Джо Грим, Баттлинг Нельсон, Том Шарки, Майк Боуден и Джо Годдард.

Отдельно позвольте мне сказать о Джиме Джеффрисе — одном из всего двоих железных людей, которым удавалось завоевать чемпионский титул. Несомненно, он был величайшим из себе подобных, но, в отличие от всех прочих, совмещал выносливость и способность держать удар с настоящей боксерской техникой. А теперь я перейду к тем бойцам, чьим главным, а порой и единственным козырем являлась невероятная сопротивляемость.

Джо Грим, по национальности итальянец, родился в Филадельфии. Он не был боксером или бойцом в обычном смысле этих слов. Дрался он настолько «открытым», что и слепой смог бы увернуться от его ударов и ударить сам. Однако при этом ни Боб Фитцсиммонс, ни Джо Ганс, ни Сэм Маквей не сумели нокаутировать его. Весил Грим меньше 165 фунтов. Представьте, как он подставляет себя под удары двухсотфунтового детины! Стэнли Кетчен считался одним из самых «ударостойких» боксеров в свои годы, однако отправленный им в нокдаун Джек Джонсон встал на нога и нокаутировал его одним ударом в подбородок, выбив при этом все передние зубы, которые так и остались торчать из его перчатки. Так вот, этот самый Джонсон, весивший 210 фунтов, молотил Джо Грима, пока сам не выдохся и не был вынужден отказаться от идеи нокаутировать его. Сэм Маквей славился еще более сильным ударом, чем Джонсон, но и он не смог уложить Железного Джо Грима, хотя пытался это сделать в двух боях.

Боб Фитцсиммонс небезосновательно славился одним из самых результативных и эффективных ударов в современном боксе. Однако даже он ничего не смог сделать с Гримом в течение шести раундов. Чтобы вы получше представили Фитцсиммонса и поняли, против кого выходил Джо Грим, перечислю кое-какие заслуги Боба. Это он, Боб Фитцсиммонс, нокаутировал великого Корбетта, укладывал на ринг Тома Шарки и великана Рухлина. 320 фунтов плоти Эда Донкхорста он свалил с нескольких ударов. Доставалось от Фитцсиммонса и Джеффри-Котельщику, и многим другим. Один из боксеров умер от его молотоподобных ударов прямо на ринге.

А теперь — смотрите! В течение шести раундов этот убийца Фитцсиммонс молотит итальянца Грима одиночными ударами и сериями — в общем, всеми приемами, какие известны в боксе. И на эти страшные удары, валившие с ног стальных противников, Джо практически никак не реагирует. Свингами в голову Фитцсиммонс отправлял его в нокдаун раз шестьдесят, в среднем — по десять раз за раунд. И каждый раз Джо Грим поднимался. После того как прозвучал финальный гонг, он в очередной раз вскарабкался по канатам, выплюнул в перчатку горсть зубов и, расплывшись в довольной улыбке, произнес свою ритуальную речь-заклинание:

— Я — Джо Грим! Я никого не боюсь! Я остановлю любого, кто рвется в чемпионы!

Следует отметить, что, абсолютно не умея боксировать, Джо не выиграл ни одной официальной встречи. Его целью было устоять, противники же пытались доказать окружающим свое превосходство, рассчитывая когда-нибудь все же нокаутировать его.

Исследовавшие Грима ученые пришли к выводу, что череп его имеет необычно толстые стенки, а внутреннее пространство черепной коробки столь мало, что мозговые каналы и нервы оказались сжатыми до нечувствительности. Говоря, что не чувствует ударов, Джо не врал. Удар, способный свалить с ног, а то и убить среднего человека, вызывал у Грима лишь ощущение легкого неудобства.

Впрочем, крепость черепных костей не объясняет невероятной способности Грима держать удар по корпусу. Как-то раз на спор он разрешил одному бейсболисту изо всех сил врезать ему битой по животу. Бита сломалась, Джо упал, но встал целым и невредимым.

Джо Ганс ближе других подобрался к тому, чтобы нокаутировать это чудо природы. Ганс, весивший даже меньше Грима, всего 138 фунтов, сумел найти к нему ключик. Он навязывал ему ближний бой, подходил вплотную и награждал несколькими короткими хуками слева или справа в челюсть. Челюсти Грима не выдержали и оглушительно хрустнули.

Шеф местной полиции, присутствовавший на матче в качестве зрителя, своей властью приказал остановить бой. Ганс, пожалуй, был даже рад такому повороту событий, поскольку ему самому стало не по себе от вида того, во что превратились челюсти Джо Грима. Сам же Железный Джо едва не забился в истерике, уверяя, что ему не больно и что он готов, а главное — жаждет и настаивает продолжать поединок.

В конце концов бесчисленные побои сделали свое дело, и неожиданно для всех Грим был нокаутирован Матросом Бьорком — парнем из второй лиги, отличавшимся весьма мощным ударом. Сердце Грима, не выдержав таких нагрузок, остановилось.

Можно предположить с большой долей вероятности, что для нормального человека падение с четырехфутовой ступени головой на бетонный пол приведет, как минимум, к потере сознания. В первом поединке с Джо Чоинским Том Шарки именно так и упал. Он не только ничего не повредил себе, но поднялся на ноги, вышел на ринг и продолжил поединок. Весивший всего 170 фунтов, Чоинский, по словам Корбетта, отличался неожиданно мощным проникающим ударом. Вторил Корбетту и Великан Джеффрис, утверждавший, что самые болезненные удары он получал от Чоинского. В бою на выживание где-то между двадцатым и двадцать третьим раундами Чоинский так врезал Джеффрису в подбородок, что губа Великана оказалась «вправленной» ему в рот и застряла между передними резцами — одному из секундантов пришлось ножом выковыривать ее.

Шарки был зеленым новичком. Чоинский — опытным ветераном с кучей заслуг. Ничего удивительного, что добротной серией ударов Чоинский перекинул Шарки через канаты, за пределы ринга, и тот рухнул головой на бетонный пол. Череп нормального человека раскололся бы от такого удара, как яичная скорлупа. Шарки же встал, поднялся на ринг, продолжил бой и вскоре нокаутировал противника.

Чоинскому, мастеру тяжелого удара, довелось в жизни встретиться с еще одним парнем из отряда железных — Майком Боуденом, в Чикаго. Этот боксер дрался так же открыто и неумело, как Грим, и отличался не меньшей, чем у итальянца, выносливостью. В течение шестираундового поединка Боудену не удалось ни разу по-настоящему врезать противнику. Чоинский же измолотил его по полной программе, желая нокаутировать, что так ему и не удалось.

А в Австралии Чоинский был дважды нокаутирован неким Джо Годдардом, который утверждал, что от удара, каким бы сильным он ни был, человек не может потерять сознание…

Вот лишь некоторые воспоминания кое о ком из тех, кого называют железными людьми.

1

Пушечный выстрел и удар грома! Гранитная челюсть и тело из закаленной стали! Ярость тигра и сердце великого воина, бьющееся меж стальных балок ребер, под стальными плитами грудных мышц! Все это — Майк Бреннон, боксер-тяжеловес.

Давным-давно, задолго до того, как спортивные журналисты впервые написали своими перьями имя Майка Бреннона, я заглянул на карнавал в одном небольшом городишке в Неваде. Разумеется, я подошел к цирковому шатру с громким названием «Зал боев до смерти». Около входа зазывала, он же хозяин, из всех сил кривлялся и плоско острил, заманивая публику. Главным его аргументом были пятьдесят долларов, которые он обещал любому, кто простоит четыре раунда против «Фирпо-младшего, Калифорнийского Убийцы, чемпиона Лос-Анджелеса и Ост-Индии».

Вышеупомянутый Фирпо, здоровенный лохматый детина с мускулами тяжелоатлета, находился тут же, с торжественно-тоскливым выражением на широком, не блещущем интеллектом лице. Весь этот балаган был для него привычным делом, каждодневной рутиной.

— Ну что же, друзья мои, — надрывался зазывала, — неужели среди вас не найдется храброго юноши, готового рискнуть жизнью вот на этом ринге? Кстати, прошу запомнить: администрация за увечья и смерть участников ответственности не несет! Но если кто-то все же решится ступить за канаты на свой страх и риск…

Сначала к рингу сунулся было деревенского вида бугай — явно подсадная утка, но в этот момент толпа зрителей заколыхалась, и вскоре нестройный гул голосов перерос в скандирование: «Бреннон! Бреннон! Давай, Майк!» Со своего места поднялся какой-то парень и, неуверенно улыбаясь, неловко пролез под канаты. Подсадной боец куда-то смылся, Фирпо-младший обнаружил некоторую заинтересованность, зазывала впился в парня оценивающим взглядом, — по всем этим признакам, а также по тому, как реагировали на происходящее зрители, я понял, что обмана нет и парень, вышедший на ринг, действительно из местных.

— Ты — профессиональный боксер, — не столько вопросительно, сколько утверждающе-обвинительно произнес хозяин.

— Ну, дрался, бывало, здесь да в соседних городишках, — отозвался Бреннон. — Но ты же не говорил, что ваша контора только с доходягами связывается.

— Обижаешь, — буркнул, расплываясь в притворной улыбке, зазывала. — Нам бояться некого.

Пока шел этот привычный обмен любезностями, а Фирпо и хозяин присматривались к незнакомцу, я прикидывал, как балаганщики собираются обеспечить себе победу, если чужак вдруг окажется крепким орешком для их бойца. Ринг находился посередине арены, раздевалки были вынесены за кулисы, а значит, канаты не проходили в непосредственной близости от занавеса. В подобных заведениях частенько практиковали одно «невинное» ухищрение. Цирковой боксер всеми силами заманивал или загонял противника к дальним от зрителей канатам, откуда тот получал сквозь занавес предательские удар-другой со спины. Однако, как я уже сказал, в этом цирке такой вариант предусмотрен не был.

Зайдя на минуту в раздевалку, Бреннон вновь поднялся на ринг, и его встретили бурные аплодисменты публики. Сложен он был великолепно: ростом шесть футов один дюйм, крепкие руки и ноги, тонкая талия и, по контрасту, впечатляюще широкие плечи и мощная грудная клетка. Загорелый, с чуть раскосыми серыми глазами, с черной челкой, падающей на низкий, но широкий лоб, скуластый, с крепкой челюстью и тонкими губами, он вполне соответствовал облику идеального бойца. Мощные канаты мышц играли под его кожей, когда он двигался — с несколько тяжеловатой грацией, присущей тиграм. Рядом с ним Фирпо выглядел неуклюжей обезьяной. Объявили результаты взвешивания: Бреннон — 189 фунтов, Фирпо-младший — 191. В толпе засвистели — любому было ясно, что цирковой боксер весил не меньше двухсот десяти фунтов.

Бой оказался коротким, яростным, непредсказуемым и с весьма сумбурным финалом. По сигналу гонга Бреннон вылетел из своего угла — открытый, даже не приняв защитную стойку, ни дать ни взять — завсегдатай кабацких драк. Фирпо-младший встретил его сильным ударом левой в подбородок, сбив темп наступления противника. Майк притормозил и, не успев подставить руки, схлопотал боковой правой в челюсть. Удар был чудовищный, но, против ожидания, он, как и предыдущий, не возымел ожидаемого эффекта. Бреннон тряхнул головой и снова бросился вперед — по-прежнему открытый — и тотчас вновь получил от отступившего на шаг Фирпо удар в ту же многострадальную челюсть. Вот тут Бреннон рухнул ничком, как бревно. Зрители замерли. Хозяин балагана, он же рефери на ринге, принялся быстро отсчитывать секунды, не мешая Фирпо поудобнее встать над лежащим противником.

На счет «пять» Бреннон еще не подавал признаков жизни. На «семь» он начал бесцельно шевелить ногами и руками. На «восемь» он уже встал на одно колено, и взгляд его блуждающих, налитых кровью глаз сфокусировался на противнике. В тот же миг в этих глазах зажглась ярость убийцы. За долю секунды до того, как рефери произнес окончательное «десять», Бреннон вскочил на ноги, влекомый невероятной вспышкой ярости, поразившей даже зрителей.

Похоже, Фирпо-младшего такой поворот дела озадачил не меньше. Бледнея на глазах, он стал поспешно отступать. Но уйти далеко Бреннон ему не дал. Рывок, широкий замах — и вот правый боковой Майка с силой, заставившей ринг содрогнуться, влепился в грудь противника. А затем прямой слева пришелся тому точно в подбородок.

Фирпо повалился на ринг, обалдевший судья стал не торопясь отсчитывать секунды, но Бреннон не пустил дело на самотек. Оттолкнув рефери, он нагнулся над поверженным противником и сорвал с его руки перчатку. Тряхнул ее, вытащил и показал, подняв над головой, чтобы было видно всем зрителям, массивный слиток свинца в форме сжатой в кулак руки. Я вздрогнул от ужаса, представив, как этот предательский снаряд летит в мою голову. Ничего удивительного, что Фирпо-младший запсиховал, когда его противник встал после нокдауна. Свинчатка, дважды ударив в челюсть Бреннона, должна была бы переломать ему кости, а он после этого не только поднялся меньше чем за десять секунд, но и уложил противника с двух ударов.

Что тут началось! Хозяин балагана прыгал вокруг Бреннона, пытаясь отобрать у него свинчатку. Один из секундантов Фирпо зачем-то набросился на победителя с кулаками. Поняв, что с местным парнем обошлись несправедливо да еще и права качают, толпа хлынула на ринг. Зрители явно вознамерились разделаться с заезжими циркачами и попутно разнести шатер, арену и трибуны. Пробираясь к ближайшему выходу, я успел заметить, как один из зрителей занес над головой табурет, собираясь обрушить его на голову все еще пребывавшего в прострации Фирпо. В тот же момент к цирковому бойцу наклонился и Бреннон, видимо, желая высказать тому свою точку зрения на применение в поединке недозволенных приемов. Траектории падения табурета и движения Бреннона совпали; раздался страшный треск — и, получив удар доской по плечу, Майк осел на пол. В общем, потеха удалась на славу, и до меня еще долго доносились беспорядочные крики, грохот и свистки полицейских.

Позднее я вновь увидел Бреннона на ринге в одном из клубов на Западном побережье. Его противником был боксер из второй лиги по имени Малкахай. Тогда-то Бреннон и заинтересовал меня по-настоящему. Невероятно выносливому, умеющему держать удар, обладающему невиданно сильным ударом, ему не хватало только одного: он абсолютно не умел боксировать. Малкахай, сильный и упорный, обладал весьма посредственной техникой, но и он на голову превосходил Бреннона. В течение двух раундов он измолотил Майка всеми возможными ударами. Впрочем, даже лучшие из них не произвели на чернобрового парня никакого эффекта. За полминуты до конца второго раунда один из размашистых свингов Бреннона достиг-таки цели… и бой был окончен.

Я тотчас прикинул: у этого парнишки есть все задатки чемпиона, вот только дерется он, как кабацкий дебошир. Впрочем, техника — дело наживное. Сколько талантливых ребят перебивается с хлеба на воду только потому, что у них нет хорошего тренера и менеджера.

Я прошел в раздевалку Бреннона и представился: — Меня зовут Стив Амбер. Я видел тебя на ринге раза два…

— Слыхал про тебя, — ответил Бреннон. — Чего приперся?

Не обращая внимания на хамский тон, я поинтересовался:

— Кто твой менеджер?

— Никто.

— В смысле?

— Нет у меня менеджера.

— А что скажешь, если я предложу тебе тренироваться у меня?

— Ничего против тебя, как, впрочем, и любого другого, я не имею. Но — это был мой последний бой. Я завязываю. Надоело молотить сопляков в третьеразрядных заведениях.

— Положись на меня. Я смогу организовать тебе бои посерьезней и повыгодней.

— Не выйдет. Я уже дважды пробовал. Один раз — с Матросом Слэйдом, другой — с Джонни Вареллой. Оба боя я проиграл. Только не надо ничего говорить, утешать или проповедовать. Я все решил. Завязываю. А сейчас спать хочу.

— Что ж, прийти в себя после боя — дело святое, — понимающе кивнул я. — Вообще-то я никогда не приглашаю дважды, но… вот тебе моя визитка. Если передумаешь, дай знать.

2

Шли недели и месяцы, но Майк Бреннон оказался не тем парнем, которого легко забыть. Как все настоящие болельщики, а уж тем более менеджеры боксеров, я частенько предавался мечтам. Мечтам о воспитанном мной чемпионе, настоящем, непобедимом супербоксере. И всегда в этих грезах передо мной возникал образ Майка Бреннона — темная, мрачная фигура, пышущая некоей первобытной яростью. Однажды Бреннон все же явился ко мне — не во сне или мечтах, а наяву, живой-живехонький, из плоти и крови. Он остановился посреди моего кабинета, комкая в руках мятую шляпу. По его губам скользила виновато-беспокойная улыбка. В общем, это был далеко не тот хамоватый, уверенный в себе тип, с которым я встречался раньше.

— Мистер Амбер, — сразу взял он быка за рога, — если вы не передумали, то я хочу, чтоб вы стали моим менеджером.

— Ладно, — кивнул я.

— А не могли бы вы побыстрее устроить мне поединок? — нервно спросил он и пояснил: — Мне очень нужны деньги.

— Ты не торопись, всему свое время, — сказал я. — Могу выдать тебе аванс, если ты задолжал кому-то… — Бреннон махнул рукой:

— Нет, дело не в этом. Лучше будет, если вы организуете бой уже на этой неделе.

— А ты хоть в форме? Сколько времени на ринг не выходил?

— С тех пор, как мы с вами виделись, ни разу. Но я всегда в форме.

Я проводил Бреннона в раздевалку, а затем во двор, где на открытом ринге тренировался Спайк Гэнлон, весьма неглупый и очень техничный полутяжеловес и мой помощник. Я предложил им немного поработать — в легкой, но по возможности подвижной манере. Бреннон оказался весьма юрким, но более всего меня поразила его техника, его аккуратные, правильно поставленные удары, которые он противопоставлял высшему пилотажу Гэнлона. Разумеется, сравнивать их было нельзя: как-никак Гэнлон — заметная фигура в техничном боксе средних весовых категорий. Смутило меня только то, что Бреннон не применял своего молотоподобного удара. Но сомнения рассеялись, когда он, встав к большому мешку, чуть не разодрал его и не сорвал с канатов. Я решил, что Майк старается придержать свои лихие удары, чтобы ненароком не травмировать спарринг-партнера.

Последующие дни мы посвятили тяжелым, изматывающим тренировкам. Бреннон внимательно слушал, что говорили ему мы с Гэнлоном, но результаты оказались, мягко говоря, неудовлетворительными. Бреннон вовсе не был дураком, но, как выяснилось, он абсолютно не способен был применить на практике то, что легко усваивал в теории.

Впрочем, на первых порах я от него многого не ждал. Пригласив из другого клуба достаточно техничного тяжеловеса, я заставлял Бреннона подолгу тренироваться и с ним, и с Гэнлоном. Однако первый же учебный бой разочаровал меня донельзя. Сначала Майк пытался боксировать по науке, неловко осыпая противника бесполезными из-за недостаточной силы ударами. Когда же резкий тычок в нос разозлил его, о боксе было забыто. Началась драка, в которой Бреннон мгновенно вернулся к своему стилю — размашистым кабацким оплеухам недюжинной силы. Мощь и беспорядочная, но высокая скорость возвратились к Бреннону. Я поспешил остановить схватку и признался:

— Похоже, я был не прав. Нечего пытаться сделать из тебя мудреца-теоретика бокса. Ты — боец от природы, и похоже, всему, что умеешь, учился на практике. Видимо, мне следует лишь подкорректировать твои навыки и сделать из тебя бойца типа Демпси, Салливэна или Макговерна. Теперь понятно: ты можешь боксировать по всем правилам, тренируясь с приятелем, просто ради собственного удовольствия, но стоит дойти до дела, да еще вдруг зацепить, разозлить тебя, и ты забываешь все, кроме своего природного стиля. Это вовсе не значит, что ты скудоумен или неспособен учиться. Тот же Демпси неплохо боксировал в спарринге, но на ринге от нормального бокса не оставалось и следа. Он начинал молотить противника почти как ты. И все же, Майк, я не могу не признать, что, каким бы диким и необузданным ни был Демпси на ринге, он проявлял куда больше способности к обучению, чем ты. Пойми, я говорю это для твоего же блага.

Демпси, Кетчелл и Макговерн даже в начале карьеры инстинктивно умели работать ногами, кружить вокруг противника, уходить, подныривать под его удары и защищаться. Ты же идешь на соперника открытым, незащищенным, и блокировать твои оплеухи не смог бы разве что слепой. У тебя есть скорость, но ты не умеешь использовать ее. В общем, теперь, поняв свои просчеты, я сменю методику тренировок.

Поначалу все шло хорошо, и я поверил в то, что сумею сделать из Бреннона второго Демпси. Как он ни просил меня, я не позволил ему выйти на ринг в течение трех месяцев. Все это время он по несколько часов ежедневно проводил у тяжелой груши, молотя ее прямыми короткими ударами. Так я хотел выбить из него это бесцельное, невероятно долгое замахивание. Лучше, чем прямые удары, у него получались хуки — как и у Демпси. Еще я пытался обучить его азам работы ногами, финтам и умению идти вперед, прикрываясь баррикадой из локтей и перчаток. Обучение нам обоим давалось нелегко.

Однажды Гэнлон сказал мне:

— Майк — странный тип, твердый орешек для тренера. У него тело и сердце бойца, но совершенно не бойцовские мозги. Он все понимает, усваивает, но на ринге применить свое знание не может. Над простейшим приемом он работает неделями — и все для того, чтобы благополучно забыть о нем, едва нырнув под канат. Будь он тупицей, я бы понял. Но ведь во всем остальном он соображает отлично.

— Может быть, сказываются долгие выступления в третьесортных клубах.

— Частично — да. Но собака не здесь зарыта. Просто в башке у парня не того…

— Что ты имеешь в виду? — забеспокоился я.

— Да нет, я о другом… Согласись, у него там словно клапан какой-то, блокирующий все, что им усвоено. Стоит начать боксировать, как он останавливается и кумекает о чем-то. На ринге, сам понимаешь, времени нет. Видишь летящую в тебя перчатку, и в отпущенную тебе долю мгновения ты должен решить, как уйти от удара, куда шагнуть и что предпринять в качестве контратаки. Разумеется, ты не успеваешь обмозговать тактику, все происходит инстинктивно. Вот почему ты и я можем боксировать быстро, не задумываясь. А если ты — открытый нараспашку тормоз вроде Майка, то просто получаешь по морде, сплевываешь зубы и прешься дальше.

— Ну и что? — возразил я. — Есть такой тип бойцов. Мы же не пытаемся сделать из Майка образец техники бокса.

Гэнлон покачал головой:

— Я все понимаю, но речь сейчас не об этом. Майк — другой. Он не создан для этого спорта. Даже простейшие приемы и движения слишком сложны для него. В общем, или он научится хоть немного защищаться, или через пару лет из него мозги вышибут. Вспомни, чем кончали все великие бойцы — психушкой. Выходить на ринг открытым, получать чертову уйму ударов, да еще выступая в тяжелом весе, — ни один череп долго не выдержит. Всем таким ребятам светит смирительная рубашка или, в лучшем случае, халат для тихих психов.

— Да ну тебя! Накаркаешь. Майк — парень соображающий, хоть и не быстро. Вот ты и поучи его уму-разуму. Я уверен, что он, если захочет, всему научится.

— В любом другом деле — безусловно. А вот в боксе… теоретически возможно, но вряд ли.

Вскоре после разговора со Спайком Гэнлоном Бреннон пришел ко мне все с той же просьбой:

— Стив, мне нужен бой. С кем угодно. Деньги позарез нужны. Понятно?

— Майк, — ответил я, — это, конечно, не мое дело, но я не понимаю, почему ты настаиваешь. Здесь, в тренировочном лагере, на полном пансионе, ты не тратишь ни гроша. Долгов, говоришь, у тебя нет, от аванса отказываешься…

— Какое тебе дело?! — рявкнул он.

— Никакого, — поспешил я успокоить его. — Просто, как твой менеджер, я слишком близко к сердцу принимаю и твои финансовые интересы. Приношу свои извинения.

— Ты тоже меня извини, Стив, — буркнул он. — Я же знаю, что ты в мою частную жизнь никогда не лезешь, но, понимаешь, мне очень нужны деньги. Много. Сейчас, срочно… — И он назвал неслыханную для меня сумму. Подумав, я сказал:

— Есть единственная возможность получить такие деньги. Монк Барота отправился в турне по побережью. Слыхал о Монке? То-то. Если честно, то я считаю, что ты не готов к бою с боксером из высшей лиги. Но раз уж приспичило… Менеджер Бароты — мой приятель, и, полагаю, нам удастся договориться с ним о примерно такой сумме. Но учти: поражение поломает тебе карьеру, к тому же Барота церемониться не станет, запросто может покалечить по полной программе. И не говори мне потом, что я тебя не предупреждал. Впрочем, ты сейчас в неплохой форме и, если будешь действовать, как тебя учили, — вполне сумеешь переплюнуть Бароту и победить.

— Я его переплюну, — мрачно кивнул Майк. Мне хотелось надеяться, что в своей уверенности он был более искренен, чем я. На самом деле я действительно считал, что он не готов к поединку с парнем из высшей лиги. Я собирался выводить Майка на ринг последовательно, начиная с малого. Но было в Бренноне нечто необычное: говоря о деньгах, он выглядел мрачно уверенным, что совершенно подавляло мою решительность. Бреннон вообще обладал неким магнетизмом. Как Салливэн, он подавлял всех вокруг — тренеров, секундантов, менеджеров, партнеров. А в вопросе денег его магнетизм приобретал особую, непонятную силу — казалось, деньги для Майка являются навязчивой идеей.

Благодаря немалым ухищрениям с моей стороны Бреннон — никому не известный в то время парень — был заявлен на бой с весьма опытным и популярным боксером. Букмекеры принимали ставки пять к одному в пользу итальянца, и при этом никто из зрителей не хотел ставить на Бреннона, считая, что в этом поединке исход предопределен заранее. Напоследок я напутствовал Майка:

— Запомни! Используй все, чему тебя научил Гэнлон о защите и отходе. Если не будешь использовать, Барота изувечит тебя на веки вечные.

В зале погас свет, зажженными остались лишь мощные лампы над рингом. Толпа притихла. Это мгновение тишины всегда предшествует началу поединка. Соперники скользнули из своих углов к центру ринга.

— О Господи! — вырвалось у Гэнлона, стоящего рядом со мной. — Да он все забыл, начисто!

Майк действительно двигался по рингу в своей старой манере. Свет, рев толпы, огласивший ринг сразу после удара гонга, лицо противника перед собой — все это сделало Майка похожим на привезенного в центр города тигра. Обитатель джунглей был одновременно насторожен и растерян. Барота повел поединок в присущей ему манере. Майк поддался на обманное движение, и первый же удар соперника угодил ему в глаз. От этого тяжелого, но медленного удара увернулся бы любой человек, даже не боксер, — но не Майк. Гэнлон взвыл:

— И это после всего того, чему мы его учили! Он же ни черта не помнит! Лучше сразу выбрасывай полотенце и уводи его, пока не поздно. Ты только посмотри!

В этот момент Майк попытался достать противника своим видным за версту размашистым ударом.

— Даже ударить правильно не может, — стонал Гэнлон. — Ясно. Скоро все кончится, если только Барота не захочет потешить зрителей и помучить нашего Майка чуть дольше нужного.

Барота наверстывал упущенное время. Всякий нормальный человек замрет на месте, заглянув в мрачные глаза Бреннона, замер и Монк. Но первая половина раунда развеяла его опасения. Теперь он легко и уверенно кружил вокруг этого неумелого детины, жаля его короткими прямыми ударами по корпусу. Гэнлон чуть не плакал:

— Я же научил его всему, что знал сам! И что? Да из него же дух вышибут на потеху всем.

За полминуты до конца раунда Барота ринулся в стремительную, рискованную атаку, на которые он считался большим мастером. Майк, разумеется, встретил его, широко и бесполезно размахивая руками. Проскользнув между этими жерновами, Барота с близкого расстояния принялся форменным образом выбивать из Бреннона пыль, как из старого ковра. Избиение остановил гонг.

Разумеется, на лице Майка остались кое-какие отметины, но сам он выглядел свежим, словно не его только что основательно избивали. На жалостливые мольбы и рекомендации Спайка он ответил одной безразличной фразой:

— Этот парень совсем не умеет бить.

— Не умеет бить! — Гэнлон чуть не выронил губку, которой протирал лицо Майка. — Да он на первом месте по серии побед нокаутами за последние десять лет! И не он ли сейчас гонял тебя по всему рингу?

— Да не чувствую я этих шлепков, хоть ты тресни, — сообщил нам Майк, поднимаясь по сигналу гонга.

Барота явно решил побыстрее закончить сегодняшний поединок. С первой же секунды он бросился в атаку. Правой он расквасил Майку губы, а затем принялся молотить его по корпусу прямыми левыми, которые частенько выводили из боя противников. Удар за ударом — под оглушительные вопли зрителей Барота гонял Майка по рингу. Вдруг я почувствовал, как в мое плечо впились пальцы Гэнлона.

— Разрази меня гром! — взволнованно прохрипел он мне в ухо. — Вся толпа думает, да и сам Барота уверен, что эти левые в корпус вот-вот добьют Майка.

А он ведь даже не чувствует их. У него есть один-единственный шанс. Когда Барота выстреливает правой…

В этот момент Барота как раз сделал шаг назад, перенес центр тяжести и выстрелил правой. Нет, не зря он гордился своим коронным ударом. Майк стоял перед ним полностью открытый, и Барота вложил в удар весь свой вес до последней унции, всю свою скорость — и кулак в перчатке обрушился на челюсть Майка Бреннона со звуком, ясно слышимым во всех уголках большого зала. Зрители охнули, сжали кулаки, закусили губы… Майк пьяно покачнулся, но не упал.

На миг и Барота замер — не в силах поверить, что этот удар не отправил противника хотя бы в нокдаун. А в следующий миг, в первый раз с начала боя, удар Майка — размашистый свинг слева — попал в цель. Перчатка угодила в скулу Бароте… и Барота повалился на пол. Толпа взревела, зрители вскочили со своих мест. Пошатывающийся Барота встал, не дожидаясь начала отсчета, и тут Майк налетел на него, словно тигр, почувствовавший запах крови. Ослепленный, ничего не соображающий Барота был отличной мишенью, но Майк и здесь умудрился дважды промахнуться, прежде чем, широко загребая, словно минный трал, его правая рука не угодила сопернику в лоб. Барота не просто упал. Он потерял сознание.

Толпа ревела, и, перекрикивая ее, Гэнлон сообщил мне:

— Он — железный человек! Теперь я понял! Ошибка природы, урод, не чувствующий боли, и научиться он ничему не сможет, хоть сто лет тренируй. Железный человек, ничего не попишешь.

3

На следующее утро после того, как победа Бреннона потрясла спортивный мир, я, Гэнлон и Майк сидели за завтраком и менее всего напоминали отмечающую удачу компанию. Гэнлон просматривал утренние газеты и ругался.

— Весь штат взбеленился, — бурчал он. — Журналисты свежатинку почуяли и как с цепи сорвались. Пишут, что Барота, когда его привели в чувство, закатил истерику в раздевалке… А здесь утверждают, что Майк одурачил противника, прикинувшись полным болваном в первом раунде. Смотри-ка, Майк, тут тебя называют вторым Фитцсиммонсом! Чушь какая! А вот и кое-что толковое. Слушай: «Бреннон — тот самый парень, который всего лишь год назад проиграл бой с Матросом Слэйдом. Есть все основания полагать, что нокаут, которым он уложил Бароту, не что иное, как счастливое для него стечение обстоятельств, всего лишь чистая случайность. Но нельзя не отметить упорство и выносливость этого парня». — Гэнлон отложил газету и вздохнул: — Истинная правда, Майк. Мне неприятно говорить, но известие о том, что ты новая звезда бокса — это ложная тревога. И это не твоя вина. У тебя душа и тело бойца, но таланта не больше, чем у какого-нибудь задрипанного клерка. К тому же ты неспособен учиться. У тебя есть чутье боя, но нет чутья бойца, а ведь между ними большая разница. Ты всего-навсего Джо Грим в тяжелом весе. Железный человек. Кроме, пожалуй, Джеффри, я не знаю ни одного, кто сумел бы чему-нибудь научиться. И мой тебе совет: уходи с ринга. Прямо сейчас. Такие, как ты, плохо кончают. Слишком много ударов в голову. Возникает нечто вроде постоянного наркотического опьянения от этих оплеух. В конце концов, ты не безмозглый баран и вполне сможешь преуспеть в каком-либо другом деле. У тебя есть три варианта действий. Во-первых, крутиться в небольших клубах на договорных встречах с не слишком сильными противниками и продержаться достаточно долгое время. Во-вторых, подписать один из контрактов, что сейчас посыпятся на тебя. Вряд ли ты победишь многих техничных тяжеловесов, да и протянешь недолго. Ты не выдержишь града бесконечных ударов и либо рехнешься, либо станешь инвалидом. А в-третьих, что было бы для тебя наилучшим, ты можешь получить причитающиеся тебе деньги и уйти. С этой суммой плюс той, что мы со Стивом одолжим тебе, ты вполне сможешь открыть какое-нибудь небольшое дельце.

Я кивнул в знак согласия. Майк же покачал головой и уверенно положил на стол растопыренные ладони. Как обычно, он играл первую скрипку — внушительный мрачный образ еще неизвестных способностей и недюжинной силы.

— Во многом, Спайк, ты абсолютно прав. Я всегда знал, что человек, настолько нечувствительный к физической боли, не может иметь абсолютно нормальные мозги. Чудес не бывает. У меня дела не шли не только в боксе, но и во всем, за что я брался. А на ринге… Ну не могу я вспомнить, что и каким образом надо делать, и вынужден драться так, как умею, как получается. Но… я могу побеждать! Это моя единственная надежда. Вот почему я не оставлю бокс. Возможно, здоровьем буду расплачиваться — не только физическим, но и умственным. Будем надеяться, что природная выносливость и здесь сработает на меня. Ты прав, я оказался сейчас в роли нежданной козырной карты. Что ж, воспользуемся этим; к тому же я перестаю быть человеком в поединке. Никто не причинит мне боль в этот момент. Никто не остановит меня. Конечно, когда-нибудь кто-нибудь отправит меня в нокаут. Но до того я рассчитываю немало поиметь от моей выносливости и нечувствительности. И уверен, что смогу сколотить неплохое состояние, если у меня будет хороший менеджер.

— Господи! — воскликнул я. — Да ты ведь ничего не понял. Теперь ведь тебе придется постоянно драться с парнями из высшей лиги. А эти ребята владеют техникой, да и удар у них не хуже твоего. Ты же не умеешь защищаться. Пока ты спишь, они тебя покрошат в мелкую капусту.

— Моя защита — гранитная челюсть и железные ребра, — ответил он. — Они всегда со мной и всегда наготове. Любой боец сдохнет от усталости, пока пробьет меня.

— Наверно, — кивнул я. — Человек может выдохнуться, молотя изо всех сил по гранитному валуну. Я видел это на примере Тома Шарки и Джо Годдарда. Но что будет с валуном, не задумывался? С Баротой тебе повезло. Следующий противник будет знать о тебе все и поведет себя осторожнее.

— Ну и что? Мне все равно наплевать на их удары. А я свалю с ног любого, кого достану. Так что, побеждая или проигрывая, я буду привлекать публику, а значит — получать хорошие деньги. Это-то мне и нужно. Неужели вы думаете, что я сунулся бы в этот ад, если б не крайняя нужда?

— Раз все дело в бедности… — начал я.

— Да что ты знаешь о бедности?! — вдруг вспылил он. — Тебя что, оставили в корзине на ступеньках детского приюта, когда ты был младенцем? Ты, что ли, провел детство вместе с пятьюстами такими же, как ты, там, где каждому полагается лишь самое необходимое, и ничего сверх того? Это ты подростком вкалывал грузчиком и чернорабочим, получая за малейшую провинность розги, и ни разу не наедался досыта? Нет, тебе все это незнакомо, а я хлебнул такой жизни сполна! Но сейчас речь о другом. В конце концов, не бедность привела меня обратно на ринг. Вот что я тебе скажу: ты — мой менеджер и занимайся своим делом. Если я смогу победить еще раз, то стану собирать больше зрителей, больше заработаю, да и ты внакладе не останешься. Я не жду долгой карьеры. На меня будут ходить, как ходили на бои железного Джо Грима — просто чтобы посмотреть, можно меня нокаутировать или нет. И пока болельщики не почувствуют, что я сдаю позиции, мое железное тело будет приносить деньги. Барота настаивает на матче-реванше. Мне сейчас это не нужно; не нужен и бой с любым другим техничным, соображающим боксером, который все пятнадцать раундов продержит меня на расстоянии, победит по очкам, да еще и разукрасит мою физиономию до безобразия. Я хочу, чтобы зрители видели меня окровавленным, истерзанным, но — выдерживающим все удары и продолжающим драться до победы. Вот что нужно толпе. Дайте мне боксера-убийцу, бойца, который захочет свалить меня, нокаутировать, вогнать в гроб прямо на ринге! Устройте мне бой с Джеком Мэлони.

— Это самоубийство! — воскликнул я. — Мэлони действительно убьет тебя. Нет, я в это дело ввязываться не буду.

— Да пошел ты!.. — заорал Бреннон, вскакивая со стула и с грохотом опуская кулак на жалобно скрипнувший стол. — Все, разошлись, как в море корабли. Ты сумел бы помочь мне, как никто другой, — мало кто знает спортивный мир так хорошо. Я б не остался в долгу, дал бы и тебе неплохо заработать. Но раз ты не хочешь…

Тут что-то щелкнуло у меня в мозгу, словно включилось реле подчинения железной воле Бреннона. Я неуверенно сказал:

— Ну, если ты так решительно настроен… Я сделаю все возможное, чтобы организовать для тебя этот бой. Но предупреждаю: тебя с ринга вынесут на носилках и отвезут, скорее всего, в дурдом.

Взволнованно пожимая мне руку, Майк чуть не сломал мои пальцы.

— Спасибо, Стив. Я знал, что ты рисковый парень. А за мою башню не беспокойся. Та штучка, которая в ней шевелит шариками да роликами, прикрыта отличной литой броней.

Когда он вышел, Гэнлон, опасливо оглянувшись, прошептал мне:

— Похоже, с этой самой башней у него уже что-то не в порядке. Деньги, деньги, только деньги. Больше он ни о чем говорить не хочет. При этом — ничего не тратит и одевается, как нищий. Куда он их девает? То, что престарелых родителей в деревне у него нет, — это мы с тобой знаем. Он сам рассказал, как его подкинули в детдом. Тогда на что он их тратит?

Я только покачал головой. Бреннон оставался для меня неразрешимой загадкой.

* * *

Сейчас восхождение звезды Железного Майка Бреннона стало частью истории бокса. И, пожалуй, в главе о железных людях эта страничка и по сей день остается самой яркой и впечатляющей.

Железный Майк! Взгляните на него в лучшие его годы. Шесть футов один дюйм от пяток до макушки. Сто девяносто фунтов железных пружин, броневых плит и китовой кости. Из-под густых черных бровей грозно сверкают глубоко посаженные темные глаза; тонкие, иссеченные в боях губы искривились в гримасе ярости — таким, только таким, в образе Бреннона, и по сей день мерещится мне гипотетический супербоец, суперчемпион, супербоксер. Представьте себе человека с невероятной жизнестойкостью, упорством и при этом с чудовищной силой удара. Теперь отнимите у него малейшую способность научиться хотя бы азам, хотя бы простейшим приемам настоящего бокса и замените ее двойным, тройным чутьем боя при отсутствии инстинкта бойца. Вот вам и Железный Майк Бреннон — человек, который был бы чемпионом всю свою жизнь, если б не упомянутая неспособность к обучению.

После того памятного завтрака он впервые вышел на ринг; ему противостоял Джек Мэлони — сто девяносто пять фунтов раскаленной докрасна ярости, с правой рукой пострашнее кузнечного молота. Бой проходил в Сан-Франциско.

При помощи Гэнлона и знакомых журналистов я раскрутил маховик рекламы. В газетах замелькало имя Бреннона. Репортеры говорили о более чем двадцати его победах нокаутами и благополучно обходили стороной тот факт, что все его жертвы, за исключением одной, были никому не известными третьесортными бойцами. Аккуратно избегали газетчики и того, что по очкам Майка побеждали и ребята из второй лиги, а Матрос Слэйд и вовсе сделал из него отбивную. Гневно опровергали мои приятели и то, что победа Майка над Баротой есть всего лишь счастливая случайность — в спорте и не такое бывает. Без этого разогрева мне ни за что не удалось бы подбить менеджеров Мэлони на поединок с Бренноном.

И вот настал день встречи. Зал был переполнен. Зрители шумели. Заплатив деньги, они хотели увидеть полноценное зрелище. Я шептал Майку на ухо последние указания, от которых явно не было никакого толку. Он лишь повторял без устали:

— Ты посмотри, аншлаг! Гляди, сколько людей! Если я выиграю, будут и другие аншлаги, а значит — большие гонорары. Мне нужно, нужно победить!

Гонг. Два великана бросились из своих углов в центр ринга. Опытный боец, Мэлони шел вперед пригнувшись, прикрыв подбородок плечом, высоко подняв руки. Бреннон же, забыв все, чему его учили, рванулся навстречу высоко подняв голову, сжав кулаки где-то на уровне пояса — словом, абсолютно открытый любому удару, с единственной мыслью в голове: добраться до противника и сокрушить его. Так выходили на поединок все железные люди с незапамятных времен.

Разумеется, первым угодил в цель удар Мэлони. Его чудовищной силы левый хук вызвал бурю восторга у зрителей и вздох облегчения у его менеджера и секундантов. Победа казалась им такой близкой! Мэлони принадлежал к тому типу боксеров, которые, почувствовав, что противника можно «пробить», достать ударами в голову и корпус, приходят в состояние, близкое к опьянению. Он гонял Бреннона по рингу, молотя его так сильно и так часто, что Майк не успевал собраться. Несколько его неприцельных свингов безрезультатно просвистели над вовремя пригнувшимся Мэлони.

Под конец первого раунда Гэнлон сказал мне:

— А Мэлони-то помедленнее стал двигаться. Старая тактика железных бойцов — дождаться, пока соперник выдохнется.

И действительно, удары Джека не стали слабее, но сыпались уже реже. Ни один человек не смог бы долго выдержать темп, который он взял в начале боя. Бреннон же был свеж как огурчик, и за несколько секунд до гонга его первый удар пришелся Мэлони в корпус.

В перерыве, вытирая кровь с лица Майка, Гэнлон шептал ему с радостной улыбкой:

— Черт побери, Бреннон! Я начинаю верить, что ты выиграешь. Правда, вытерпеть тебе придется немало. Сейчас, отдохнув, он снова набросится на тебя, но с каждым раундом будет все больше слабеть. Держись, Майк. Он скоро выдохнется.

* * *

Болельщики встретили вышедшего на второй раунд Мэлони бурей аплодисментов. Но они не почувствовали того, что почувствовал он и во что не мог поверить: столько полновесных, отлично проведенных, попавших в цель ударов — а его противник ни разу не побывал в нокдауне. Вновь, с какой-то дикарской энергией, он погнал Бреннона по рингу, не давая тому опомниться, нанося ему удары то слева, то справа. Звук при этом был похож на удар копытом лягающегося мула. Бреннон же, с разбитыми губами, сломанным носом, заплывшими глазами, не подавал никаких признаков беспокойства до последних секунд раунда, когда Мэлони всадил ему подряд два сокрушительных удара правой в челюсть. На миг Майк дрогнул, чуть присел, но тут же огрел Мэлони слева, разодрав тому щеку в кровь.

Во время второго перерыва публика начала осознавать, что происходит. На сотни голосов зал стал выяснять, не потерял ли Джек Мэлони свою знаменитую силу и не сделан ли Майк из чистого железа.

Гэнлон, промакивая губкой разбитое в кровь лицо Майка, шептал:

— У Мэлони уже ноги дрожат. Возвращаясь в свой угол, он обернулся к тебе, и его аж передернуло! Еще бы — ты-то шел спокойно, не шатаясь. Джек знает, что силы в его ударах не убавилось, и это-то его и пугает. Ты — первый человек, которого он избивал в течение двух раундов практически безнаказанно и который при этом остался в форме. Может быть, у него хватит сил еще на один взрыв, но морально он уже сломлен. Давай, Майк, теперь он твой.

Прозвенел гонг. С обреченностью в глазах Мэлони вышел отстаивать свою рушащуюся славу молотобойца. Словно десяток кузнецов опустили свои молоты на Майка, и тот не устоял перед этим градом. Наклонившись над упавшим Бренноном, рефери начал отсчет. Мэлони же привалился спиной к канатам и жадно пил воздух измученными легкими. Он выдохся.

— Ничего, встанет, — совершенно спокойно сказал мне Гэнлон.

Бреннон, явно испытывающий не боль, а лишь головокружение, встал на одно колено, и его губы шевельнулись. Я сумел прочесть его беззвучную молитву:

— Больше боев — больше денег.

Резким движением он вскочил на ноги. Мэлони вздрогнул всем телом. Тот факт, что Бреннон очухался после нокдауна, выбил его из колеи быстрее самого сильного удара. Майк, инстинктивно ощущая смятение Мэлони, тигром бросился на него. Левой, правой — мимо; одновременно он легко, словно девичьи пощечины, блокировал ослабевшие удары Джека. И вот наконец — попадание. Левый хук в голову. Мэлони замер, а следующий удар снизу в челюсть заставил его согнуться в три погибели. Сделав шаг назад, он рухнул на колени. На счет «девять» встал, но очередной удар, от которого мог бы увернуться и слепой, вновь угодил ему в челюсть. Поколебавшись, рефери все же поднял руку Майка, а уже затем — для протокола — принялся отсчитывать секунды.

Пока Мэлони, опираясь на секундантов, полз в свой угол, я заметил, что по странной иронии судьбы внешне победитель выглядел сплошным кровавым месивом, побежденный же отделался одной-единственной раной на щеке. Я вспомнил бои других железных людей в былые годы. Джо Годдард, старина Бэрри-Чемпион, да и великий Чоинский — все они частенько выходили из боя измордованными до полусмерти, но — победителями. Вспомнил я и то, в каком виде был Шарки, когда свалил-таки Кида Маккоя, вспомнил и Нельсона, уложившего Ганса. И даже по сравнению с ними — людьми, полагавшимися в бою прежде всего на свою выносливость, Майк был самым «открытым», а его движения — самыми беспорядочными.

Вытирая кровь с его физиономии в раздевалке, я не удержался и напомнил Майку о нашем разговоре:

— Теперь ты понял, что такое бой с настоящим боксером? Теперь тебе несколько месяцев к рингу и близко подходить нельзя будет.

— Что?! Несколько месяцев? — пробубнил он распухшими губами. — Ерунда! На следующей же неделе ты мне устраиваешь бой с Джонни Вареллой!

4

После победы над Мэлони болельщики и журналисты осознали, что на большом ринге появился очередной железный человек — Майк Бреннон. Он стал, как и предсказывал, козырной картой устроителей матчей — народ валом валил на бои с его участием. На переговорах Майк нещадно торговался, вцепляясь зубами в каждый цент гонорара, но из-за своей жадности скорее соглашался снизить ставки, чем упустить поединок. Первый и единственный раз в жизни я оказался лишь церемониальной фигурой и по совместительству — бухгалтером. Подлинной закулисной пружиной был Бреннон. По его настоянию я организовывал ему бои, как минимум, раз в месяц.

— Ты сломаешься в три раза быстрее, если будешь выступать так часто, — протестовал я. — Зачем укорачивать свою карьеру?

— А зачем удлинять ее, если я могу заработать за несколько месяцев те же деньги, что ты предлагаешь мне за несколько лет?

— Подумай, какое это напряжение.

— Это уже мое дело, — резко отвечал он. — А твое — организовать бой.

* * *

Бои шли один за другим. Зрители ломились на поединки с участием Майка. Он выступал против отчаянных молотобойцев, хитрых «танцоров», техничных мастеров, сочетающих в себе качества бойца и боксера-спортсмена. Если под рукой не оказывалось первоклассного соперника, Майк снижал ставку и выходил против какого-нибудь лихого парня из второй лиги. Пока Майк зарабатывал деньги — много ли, мало ли, — он чувствовал, что живет не зря. Всегда предельно честный и немелочный в расчетах с секундантами, тренером и спарринг-партнерами, в остальном он был жутким скрягой и, несмотря на все мои протесты, продолжал жить в самых дешевых гостиницах (а если позволяла ситуация — то и в тренировочном лагере), одеваться во всякое рванье и не позволял себе ни малейших излишеств.

Сначала он выигрывал постоянно. Такой человек опасен для любого противника. Сочетание невероятной выносливости, нечувствительности к боли и особого склада ума позволяло ему вновь и вновь подниматься после очередного нокдауна. Подобное являлось уже чем-то запредельным; эту железную волю он приобрел уже после того, как мы впервые столкнулись с ним и он отказался тренироваться у меня.

В те годы среди тяжеловесов существовала негласная, но тем не менее очень жесткая табель о рангах. Одно то, что своим появлением Майк изменил ее, рассыпал всю стройную систему, равняло его с теми, кто медленно, упрямо занимал верхние этажи в этой иерархии.

Вслед за победой над Мэлони Майк вышел на ринг против Йона ван Хайрена по кличке Крепкий Голландец, которого тогда многие считали наиболее упорным и стойким боксером. По крайней мере, победить его нокаутом пока не удавалось никому. По манере ведения боя он походил на Бреннона, и один известный репортер окрестил этот поединок «дракой кабацких дебоширов». В одной из газет я прочел: «Этот бой отбросил наш бокс на четверть века назад. Ни один нормальный человек, придя впервые на матч и увидев эту мясорубку, никогда больше не захочет и одним глазом посмотреть на поединки боксеров. Незнакомый с настоящим спортом человек мог бы запросто назвать такой бокс схваткой двух горилл, напрочь лишенных разума и даже инстинкта самосохранения, превративших ринг в скотобойню».

Перед тем как выйти на ринг, противники заставили судью пообещать не останавливать бой ни при каких обстоятельствах. Необычная, не входящая в протокол процедура — в той ситуации она была более чем уместна.

* * *

Тот бой научил Майка кое-чему новому: большую часть ударов получал не он, а противник. Ван Хайрен — шесть футов два дюйма, двести десять фунтов — обладал ужасающим ударом, но ему недоставало взрывной энергии и злости Майка. Характерные бренноновские свинги, от которых легко уворачивались другие боксеры, слепо и мощно влетали в голову и корпус Голландца. К концу первого раунда лицо Хайрена было разбито в кровь. К концу четвертого — его черты потеряли всякое сходство с человеческими, да и тело превратилось в сплошной багровый синяк.

Так, нога к ноге, стояли они друг против друга раунд за раундом. Ни один из соперников не сделал ни шага назад. Пятый, шестой, седьмой раунды стали настоящим кошмаром. Майк трижды побывал в нокдауне, в два раза чаще валился на ринг его противник. Тут и там с трибун под руки уводили женщин, которым становилось плохо. Многие болельщики кричали, требуя остановить бой.

В девятом раунде ван Хайрен рухнул в последний раз. С изуродованным навеки лицом, с четырьмя сломанными ребрами, он лежал на ринге, едва слыша отсчет секунд. Выкрикнутое судьей «десять!» поставило точку на боксерской карьере Крепкого Голландца.

Майк Бреннон с трудом дополз до раздевалки — впервые в жизни он по-настоящему выдохся в поединке. Но для него игра стоила свеч. Теперь он стал некоронованным королем железных людей, отобрав этот титул у поверженного голландца. Больше славы — больше зрителей, дороже билеты, выше ставки, а значит — больше денег! Величайший из железных людей своего времени, за три года, что Бреннон дрался под моим руководством, он встречался едва ли не со всеми известными тяжеловесами, выигрывал и проигрывал. Но все его поражения были проигрышами по очкам тем, кто ухитрялся устоять против него, кто выдержал бешеный темп в течение всех пятнадцати раундов. А побеждал он всегда нокаутами. Немало известных боксеров, измолотив его до полусмерти, падали на ринг под его слепыми, беспорядочными, но безжалостными атаками. Об него ломали руки, сам он разбивал противникам боксерские судьбы, частенько ставил точку в их спортивной карьере.

Больше шансов против Бреннона было у полутяжеловесов, обладающих отличной техникой. Их удары Бреннону — как слону дробина, но им было легче уйти от его размашистых ударов. Так, по очкам его победили Финнеган, Фрэнки Гроган и Флэш Салливэн — чемпион в полутяжелом весе.

Тяжеловесы же чаще ставили на мощь своих ударов — и ошибались. Например, Вояка Хэндлер в течение четырех раундов пять раз отправлял Майка в нокдаун, а затем сам наткнулся на один-единственный боковой правой, пришедшийся ему в голову и отправивший его в нокаут едва ли не на полчаса, а заодно и поставивший крест на дальнейших выступлениях на ринге. Знаменитый латиноамериканец Хосе Гонсалес сломал обе руки о железную грудь Бреннона, выдохся и также пропустил единственный удар, сваливший его с ног. Броненосец Слоун рискнул на ближний бой с Майком и, не защищаясь, обменивался с ним ударом на удар. Его хватило от силы на полраунда. Нокаутом победил Майк и Рикардо Диаса — Испанского Великана, свалил Удава Кальберино, довел до инфаркта Черного Призрака. Джонни Варелла и несколько полутяжеловесов в буквальном смысле сломали об него руки и были вынуждены покинуть ринг навсегда. Вне схемы поединков, в частных клубах, он встречался с Белоснежкой Бродом и Кидом Аллисоном; проиграл ему и Хансен-младший. Тяжело дался Майку пятнадцатираундовый бой с Матросом Стивом Костиганом. Этот малый, никогда не поднимаясь выше второй лиги, славился тем, что мог время от времени задать хорошую трепку кое-кому из тех, кто вовсе не плелся в арьергарде даже первого дивизиона.

А тем, кто не верит, что человеческая плоть способна выдержать такое количество ударов, я предлагаю заглянуть в архивы бокса, где хранятся отчеты о выступлениях железных людей. Вспомним Тома Шарки, в открытую вышедшего против смертоносных ударов Джеффри. Вспомним его же, перелетевшего под хуками Чоинского через канаты, головой на бетонный пол, — и вышедшего из той схватки победителем.

Я обратил бы ваше внимание и на Майка Боудена, который, умея защищаться не лучше Бреннона, запросто противостоял Чоинскому. А Джо Грим, которого отметелил Фитцсиммонс, который по пятнадцать раз за поединок оказывался на полу, но тем не менее заканчивал бой стоя? Нормальному человеку железные люди ринга непонятны, как непонятны они и нормальным боксерам. Но никто никогда не сможет вырвать алую, кровавую страницу, которую они вписали в историю бокса.

Шло время. Огромной ценой Бреннон одерживал победу за победой, зарабатывал деньги, говорил мало — и по-прежнему оставался для меня загадкой. Журналисты пронюхали о его страсти к деньгам и, разумеется, прицепились к ней. Майка обвиняли в мелочности и жадности, в черствости по отношению к менее удачливым коллегам — в общем, пользовались всеми избитыми приемами, чтобы сделать себе имя, опорочив знаменитость. Эти измышления были верны лишь отчасти. На самом деле Бреннон время от времени давал деньги — причем не в долг, а безвозвратно — тем, кто отчаянно в них нуждался. Но, признаю, подобные вспышки щедрости были весьма нерегулярны и редки.

Затем он начал сдавать. Первым это почувствовал Гэнлон. В тот вечер, когда Майк вышел на ринг против Кида Аллисона, Спайк Гэнлон наклонился ко мне и тихо-тихо прошептал:

— Он стал двигаться медленнее, Стив. Понимаешь? Это начало конца.

* * *

В ту ночь Гэнлон завел с Бренноном откровенный разговор:

— Майк, ты уже на пределе. Твой запас почти исчерпан. Удары действуют на тебя сильнее, чем раньше, устаешь ты больше. Чего ты хочешь — три года в таком аду. Пойми меня правильно: тебе пора завязывать с боксом.

— Только после нокаута, — ответил Майк упрямо. — Надо мной до десяти еще никто не считал.

— Когда у такого парня, как ты, дело дойдет до нокаута, это будет означать, что он — окончательно «пробитый», отмороженный псих, — заверил его Спайк. — Если удары стали причинять тебе боль, значит, они достигают мозга. Помнишь ван Хайрена, которого ты одолел? Знаешь, что с ним сейчас? Живет в интернате, где целыми днями машет руками, утверждая, что готовится к встрече с Фитцсиммонсом, который уже пять лет как помер.

При упоминании Голландца по лицу Майка пробежала мрачная тень. Странное дело: даже обезображенное сотнями страшных ударов, это лицо, приобретя зловещее выражение, не утратило выразительности и неясной, скрытой значительности.

Подумав, Майк произнес:

— Я сгожусь еще на несколько боев. Мне нужны деньги…

— Опять деньги! — не выдержав, заорал я. — Да у тебя уже по меньшей мере полмиллиона! Ты, похоже, действительно психопат, патологический скряга, который…

— Стив, — вдруг перебил меня Гэнлон. — Тут вчера к нам заходил ван Хайрен — его на время выпустили из психушки…

— Ну и что с того?

— Майк дал ему тысячу долларов, — пожал плечами Гэнлон.

— А вам-то что?! — вдруг вспылил Бреннон. — Какое вам дело?! Я когда-то добил этого парня. Наверное, именно из-за меня он теперь не может заработать себе на кусок хлеба. Что с того, если я и помогу ему немного? Какое кому дело?!

— Никакого и никому, — заверил его я. — Просто это доказывает, что ты — не жадный человек, вот и все. Но, с другой стороны, от этого ты не становишься менее загадочной личностью. Не хочешь ли поведать нам, на что ты тратишь столько денег?

Майк поспешно отмахнулся:

— Не вижу в этом смысла. Зачем? Ты организовываешь мне бои, я дерусь. Мы зарабатываем и делим деньги, а все остальное — это уже дело каждого из нас.

— Извини, Майк, — как мог вежливо сказал я. — Но это не только дело каждого по отдельности. Пойми, я на тебе заработал больше, чем на любом из прошлых своих чемпионов. И если б речь шла только о деньгах, я бы ни за что не стал гнать тебя с ринга. Но пойми: ты мне не чужой, а я — не только бизнесмен. Поверь мне, моему опыту — тебе нужно завязывать, уходить с ринга. И прямо сейчас. Еще не поздно даже попытаться и восстановить твое лицо. Пластические операции — потрясающая штука. Красавчиком, конечно, тебе уже не быть, но вполне сносную рожу сделать можно. И поверь: еще один бой — и, вполне возможно, мне придется брать над тобой опекунство и устраивать в богадельню.

— Я крепче, чем ты думаешь, Стив, — мрачно сказал Бреннон. — Я сейчас в лучшей, чем когда-либо, форме. Организуй-ка ты мне Матроса Слэйда.

— Однажды он уже отделал тебя, а тогда за тобой не было трех лет постоянного мордобоя. С чего ты взял, что на этот раз…

— Тогда у меня не было воли к победе.

С таким доводом я не мог не согласиться. Откуда возникла эта воля, я не знал, но, повинуясь таинственному внутреннему приказу, Майк умудрялся вставать и побеждать даже тогда, когда проигрыш казался неминуемым. Сколько раз я видел, как он падает, бьется головой о холщовое покрытие ринга, как закатываются его глаза, бледнеет лицо… но затем он вновь вставал и шел в бой. Что же заставляло его совершать невозможное? Не страх ли? Да, страх проиграть! Этот страх двигал им, когда даже его железное тело содрогалось и сгибалась под могучими ударами противника, когда даже его первобытные злость и ярость, притупляемые усталостью, начинали угасать. Что заставляло Бреннона столь странно воспринимать возможный исход боя, я не знал, но чувствовал, что каким-то образом это связано с его необъяснимой страстью к деньгам.

— Запишешь меня на четыре боя, — приказным тоном сказал Майк. — С Матросом Слэйдом, Хансеном-младшим, Джеком Слэттери и Майком Костиганом.

— Да ты, видать, уже рехнулся! — не сдержался я. — Наметил четырех самых опасных для тебя в мире бойцов. Это тебе не пронырливые полутяжеловесы. У этих ребят удар так поставлен, что держись.

— Ерунда. С Хансеном вообще проблем не будет. Один раз я его уже уложил, уложу и сейчас. Вот со Слэттери сложнее, оставим его напоследок. А для начала я разберусь со Слэйдом. Потом — очередь Костигана. Он наименее техничен из всех них, зато лупит от души. Если я действительно сдаю, то не хотелось бы откладывать встречу с ним надолго.

— Но это же самоубийство! Если тебе приспичило драться, пошли ты этих мордоворотов к чертовой матери и выходи на клубные, договорные бои на потеху публике. Ребята там попроще, да и всегда можно договориться, чтобы били не в полную силу. А эти четверо… Если Слэйд не раскатает тебя в лепешку, то, по крайней мере, измотает так, что Костиган прямо на ринге вгонит тебя в гроб, да еще и крышку заколотит. Он же убийца! Не забывай, что и его частенько называют Железным Майком.

— Великолепная компания. Весьма выгодная, — совершенно серьезно заметил Майк. — Смотри не продешеви. Матрос Слэйд — тоже козырной туз, как и я. А Костиган… что ж, публика валом повалит на бой двух железных парней.

Что касается рассуждений Майка на темы коммерческой конъюнктуры, то с ними я спорить не мог. Бреннон был, как всегда, убийственно прав.

5

Это случилось за несколько дней до поединка с Матросом Слэйдом. Я заглянул в комнату к Майку, и мой взор случайно упал на недописанное письмо у него на столе. Я не собирался читать его, лишь скользнул взглядом по конверту… и оторопел, увидев, что адресовано оно какой-то Маргарет Вэлшир, в одну из самых престижных и дорогих частных женских школ Нью-Йорка.

Рядом лежало письмо от этой Маргарет. Тут любопытство во мне взяло верх над воспитанием. Я никак не мог уразуметь, какого черта девушка, учащаяся в дорогой светской школе, переписывается с простым боксером. Пробежав глазами две строчки, я обалдел и уже не смог оторваться от письма; я жадно прочитал его от первой до последней буквы. Отложил и тотчас схватил лежавшее рядом письмо, адресованное Майку.

Не успел я дочитать его до конца, как в комнату вошли Майк и Гэнлон. Глаза Бреннона вспыхнули, но прежде, чем он успел что-либо сказать, я сам набросился на него с оскорблениями, которые, в общем-то, мне не свойственны.

— Идиот! — заорал я. — Болван! Вот, значит, из-за чего ты уродуешь себя!

— Какого черта ты копаешься в моих личных письмах? — задыхаясь от гнева, прохрипел Майк.

— Я не собираюсь вести с тобой дискуссии по этикету, — не унимался я. — Можешь потом дух из меня вышибить, но сначала я скажу все, что думаю! Ты, значит, содержишь какую-то девчонку в одной из самых дорогих школ страны? Это частный университет! Что же это за женщина, которая позволяет тебе проходить через мясорубку? Хотел бы я, чтоб она посмотрела на твою изуродованную рожу. Пока она там прохлаждается в самой дорогой из всех известных школ, ты подставляешь башку и тело под камнедробильные молоты, харкаешь кровью!.. И все из-за какой-то…

— Заткнись! — проревел Бреннон, бледный, трясущийся от ярости.

Он наклонился над столом, оперся о него кулаками. Костяшки пальцев побелели, а ножки стола, казалось, вот-вот не выдержат напряжения и сломаются одна за другой.

Теперь Бреннон заговорил более спокойно:

— Знай же, Стив: да, это она. Она, та, что заставляет меня вновь и вновь выходить на ринг, вставать после ударов и снова бросаться в бой. Она — единственная девушка, которую я любил в своей жизни, которую люблю и буду любить всегда. Выслушай меня. Знаешь ли ты, как одинок ребенок, у которого в целом мире нет ни одного человека, кого он бы полюбил? В приюте, где я жил, работали добрые, сердечные люди, но нас было слишком много. Основы начального образования они мне дали, и это все. Выйдя из приюта, я оказался в еще худшем мире. Мне пришлось вкалывать до седьмого пота, голодать, драться, учиться обманывать. Все, что у меня есть, я отвоевал у жизни, зубами вырвал. Ты говоришь, что я лучше образован, чем большинство боксеров. Возможно. Но и это мне пришлось выбивать из жизни. Несмотря на все сложности, я одолел среднюю школу, плюс к этому я прочел все книги, которые мне удалось выпросить, украсть или взять в библиотеке. Не раз я отказывал себе в куске хлеба, чтобы купить книгу. На ринг меня выбросило после того, как я потерпел поражение во всех других начинаниях. Зато в пьяных драках равных мне не было. В тот вечер, когда ты пришел ко мне с предложением, я твердо решил уйти из бокса. С тех пор меня несло по течению жизни. И вот в одном из небольших городков в Аризоне я встретил ее — Маргарет Вэлшир.

Ты говоришь — бедность. Кто-кто, а она тоже знала о нищете не понаслышке, работала до потери сознания, до кровавых мозолей на руках — она была посудомойкой в придорожном кафе. Но что-то отличало ее от большинства людей, влачащих такое существование, как, наверно, и меня. Может быть, что-то было вложено в нас от рождения, вот только судьба распорядилась иначе. А Маргарет — она уж точно была рождена для шелков и бархата, а не для жирной посуды, едкого порошка и грязных столов. Я полюбил ее, она — меня. Как-то она поведала мне свои сокровенные, несбыточные — как она считала — мечты. Впрочем, какая девушка не мечтает о хорошем гардеробе, приятном обществе? У Маргарет к этому набору добавлялась мечта получить хорошее образование.

Что я, по-вашему, должен был делать? Забрать ее из кафе, чтобы обречь на никчемную жизнь жены работяги-неудачника, у которого нет ни профессии, ни связей? Вот я и решил вернуться в бокс. Как только это стало возможно, я отдал ее в хорошую школу. Посылал ей достаточно денег, чтобы она жила не хуже других девушек в том обществе. Помимо этого, я скопил кое-что на тот день, когда она закончит учебу, я уйду с ринга, мы поженимся, начнем свое дело — заживем жизнью, в которой не будет грязной работы и нищеты. Бедность — вот причина большинства преступлений, жестокости и страданий. Из-за бедности у меня не было своего дома, семьи, братьев и сестер, как у нормальных людей. Сам знаешь, как бывает в трущобных кварталах: люди рожают больше детей, чем могут прокормить и воспитать. Мои родители оставили меня на ступеньках приюта с запиской: «Мальчик рожден в законном браке. Мы любим его, но не сможем прокормить. Назовите его Майклом Бренноном».

В маленьком городке бедность ничуть не менее жестока, чем в большом городе. В той дыре, где жила Маргарет, не было даже приюта. И что? Она выросла, но все, что ей светило в жизни, — это грязная посуда да похабные шутки проезжих клиентов. Именно воспоминания о ней, о моей Маргарет, о ее тонких, изящных, но покрытых мозолями руках помогали мне выстоять, когда мир превращался в кровавую пелену, рассекаемую лишь белыми вспышками чудовищных ударов, крушащих мое тело и сотрясающих мозг. Только мысль о ней заставляла меня подниматься с пола, чтобы вновь и вновь идти в атаку, к победе, бить и бить человека, которого я подчас уже даже не видел. И пока она ждет меня, мой свет в конце туннеля, моя Маргарет, — до тех пор нет на земле человека, способного нокаутировать меня!

Последняя фраза Майка прозвучала как победный клич, но ничуть не развеяла мои сомнения.

— А как получается, — спросил я его, — что та, которая любит тебя, позволяет тебе жертвовать собой ради нее?

— Так она же ничего не знает о боксе, — простодушно, радостно подмигнул мне Бреннон. — Я убедил ее, что люди на ринге не столько дерутся, сколько танцуют и изображают удары. Я рассказывал ей о Корбете и Танни, умных техничных ребятах, которые могли простоять и двадцать раундов без единого синяка, без единой ссадины или царапины, и она думала, что я — один из таких. Почти четыре года она не видела меня, с тех пор, как я увез ее из родного городка и отправил в Нью-Йорк. Я всегда отказывал, когда она просила разрешения приехать ко мне или звала меня к себе. Если она увидит мое изувеченное лицо… конечно, это потрясет ее. Но, в конце концов, я ведь никогда красотой не отличался.

— Неужели ты хочешь, чтобы я поверил, будто она ни разу за все эти годы не появилась ни на одном из твоих поединков, не читала ни одной спортивной газеты, в которых полным-полно репортажей о твоих боях?

— Она даже не знает моего настоящего имени, — спокойно ответил Майк. — Бросив бокс в первый раз, я везде записывался под именем Майка Флинна — хотел, чтобы меня перестала доставать парочка прилипчивых менеджеров, они донимали предложениями побоксировать в их клубах, порой — в боях без правил. Познакомившись с Маргарет, я стал подумывать о возвращении на ринг и решил не посвящать ее. Деньги ей я переводил чеками на предъявителя. В общем, для нее я — Майк Флинн, а о таком боксере ни в одной газете ничего нет. Что же до фотографий, то на них она меня ни в жисть не узнает.

— А письма? Они ведь адресованы Майку Бреннону.

— Да ты даже прочесть внимательно не удосужился. Письма адресованы Майку Флинну, а проживающий в этом тренировочном лагере М. Бреннон должен только передавать их ему. Она полагает, что Майк все время в разъездах, и его приятель Бреннон быстрее разыщет его и отдаст письма. Теперь, по-моему, вам ясно, на что я трачу деньги и почему я такой жадный. Что касается Голландца — тут другое дело. Я виноват в том, что он умом тронулся, и должен помочь ему. Сейчас мне предстоят четыре поединка, и любой из них может стать для меня последним. Деньги есть, но мне нужно больше. Я хочу, чтобы Маргарет никогда ни в чем не нуждалась. Сейчас мне светит получить за первый поединок около ста тысяч долларов. Всего третий раз такая сумма на кону. Спасибо тебе, Стив. С тобой я заработал куда больше, чем многие другие боксеры. Если я одолею этих четверых — значит, буду драться и дальше. Если один из них нокаутирует меня — что ж, придется уходить. Будь что будет.

* * *

Описывать в деталях поединок Майка с Матросом Слэйдом у меня не хватает духу даже сейчас. Давно Бреннона так не избивали. Видимо, он начал сдавать раньше, чем мы это заметили, и процесс стал необратимым. Ноги, некогда без устали носившие Бреннона по рингу, дрожали, и движения его замедлились. Дикие удары не ослабели, но стали вялыми, и наносил их Майк куда реже. Удары же соперника заставляли его вздрагивать и морщиться от боли. Слэйд хорошо подготовился к схватке: продумав защиту от размашистых ударов Майка, он действовал мощно и наверняка. Сколько раз он укладывал Бреннона на пол, я не упомню. Несколько раз Майка спасал удар гонга. Но все же «железный тигр» остался верен себе: в четырнадцатом раунде он сумел отчаянным штурмом сломить Слэйда и отправить его в нокаут. Матрос не просто упал — он надолго потерял сознание.

Дождавшись, пока судья досчитает до десяти и поднимет руку победителя, Бреннон сделал шаг к своему углу — и рухнул рядом с побежденным. Обоих унесли с ринга без чувств. Ту ночь я просидел рядом с Майком, который в полубреду все время что-то бормотал и время от времени вздрагивал, словно мысленно принимал телом очередной сокрушительный удар. Лицо его, и до того основательно покалеченное, представляло собой сплошную багровую маску из синяков и запекшейся крови. Немалую боль причиняли ему и три сломанных ребра.

Иногда он шептал имя любимой девушки, на миг замирал и снова бросался в воображаемый бой, сжимая кулаки так, что белели костяшки пальцев, а сквозь разбитые губы вырывались почти звериные то ли крики, то ли стоны.

В какой-то момент он затих, затем, постанывая от боли, приподнялся над постелью, оперся на локоть; глядя невидящими глазами куда-то в пустоту, он негромко, но четко заговорил, словно отвечая далеким голосам богов: «Джо Грим! Баттлинг Нельсон! Майк Боуден! Джо Годдард! Железный Майк Бреннон!» Я не мог сдержать слез.

Наконец Майк погрузился в нормальный, без бреда, сон. Выходя из комнаты, я столкнулся с Гэнлоном, следом за которым шла какая-то девушка. Дорого и со вкусом одетая, с модной прической, явно принадлежащая к светскому обществу, она вела себя абсолютно не так, как пристало даме ее круга.

— Где он? — в отчаянии крикнула она, увидев меня. — Где Майк?! Я должна его увидеть! Мне нужно, очень нужно!..

— Он спит, — коротко ответил я, а затем жестко, быть может, даже жестоко добавил: — Вы и так уже достаточно для него сделали. А кроме того, он не хотел бы, чтоб вы его видели в таком виде.

Она вздрогнула, словно от пощечины.

— Умоляю вас, позвольте мне хотя бы взглянуть на него с порога, — простонала она, заламывая руки. — Я не стану будить его. Ну пожалуйста, прошу вас.

Я сомневался, но вдруг ее глаза вспыхнули, и передо мной оказалась не девушка из высшего света, а просто разъяренная любящая женщина.

— Только попытайтесь меня остановить, я убью вас! — крикнула она и ринулась в комнату Майка.

6

Девушка остановилась в изножье кровати. Майк что-то промычал, невидяще посмотрел в ее сторону, но не проснулся. При виде его изуродованного лица девушка не смогла сдержать короткого вскрика, похожего на визг попавшего в капкан животного. Затем, бледная как смерть, она подошла к изголовью, села на край кровати и аккуратно приподняла голову Майка на своих изящных ладонях.

Майк снова забормотал что-то, но по-прежнему не просыпался. В конце концов я заставил девушку встать и вывел ее в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь. Там она разрыдалась.

— Я же не знала! Ничего не знала! — сквозь слезы повторяла она. — Я и понятия не имела, что бокс — это вот так, как он… Он говорил, чтобы я никогда не ходила на бои, никогда не ловила прямые трансляции по радио. И я всегда слушалась его, тем более что особого интереса к спорту у меня не было. Да откуда, что я могла знать из тех редких писем, в которых он едва упоминал бокс. Я же их наизусть помню! Они всегда у меня с собой.

Я взял один из протянутой ею пачки конвертов и взглянул на штемпель. Почти три года назад Майк написал своей возлюбленной:

«Вчера я одолел еще одного соперника, Джека Мэлони. Все было красиво, как на рыцарском турнире. Мы едва касались друг друга перчатками, но судья все же отдал предпочтение мне. Не волнуйся за меня, дорогая. Ведь в конце концов, все это — не более чем игра».

Я горько усмехнулся, вспомнив, в какое кровавое месиво Мэлони превратил Майка, прежде чем тому удалось нокаутировать его.

— Видимо, я был несправедлив к вам, — признался я. — Честно говоря, мне не верилось, что человек может годами держать любимую женщину в неведении относительно истинного положения вещей. Однако Майку это удалось. Что ж, теперь дело за вами. Быть может, вам удастся уговорить его бросить бокс, уйти с ринга. Мы с Гэнлоном оказались бессильны.

— Да разве он сможет хотя бы думать о боксе, если… если выживет? — поразилась она.

— Ну, то, что он не умрет, я вам гарантирую, — усмехнулся я. — Отлежится немного, придет в себя. А пока отвезу-ка я вас в гостиницу.

— Нет, я останусь здесь, с Майком, — торопливо возразила она. — Я не выдержу одна, вспоминая о том, как ему плохо. Нет, я с ума сойду, думая о том, что он перенес ради меня. Завтра мы поженимся, и я увезу его отсюда.

Устроив Маргарет в свободной комнате, я набросился на Спайка:

— Ты что, сдурел? Не мог подождать, пока Майк не встанет на ноги и не приведет хоть чуть-чуть в порядок свою рожу? Неужели ты не понимаешь, какое потрясение испытала девчонка, когда увидела своего возлюбленного?

— Я надеялся, что так оно и будет, — резко ответил Гэнлон. — Я написал ей письмо и спросил, знает ли она, что ее друг Майк Флинн — не кто иной, как знаменитый Майк Бреннон, которого бокс все быстрее и быстрее загоняет в гроб или в психушку? В нескольких штрихах я описал, что из себя представляет боксерский матч и каким из него выходит ее возлюбленный. Если бы она не упала в обморок и не опоздала на ближайший поезд, — что ж, у нее была бы прекрасная возможность лично присутствовать на поединке… Так вот, теперь меня заботит другое, — добавил Спайк. — Если не отговорить Майка сейчас, то Костиган убьет его. Я уже видел, как в одно мгновение ломаются железные люди. Помнишь Тома Берга и как его нокаутировал Хосе Гонсалес? Берг умер, пока судья считал над ним секунды. Да, есть такие люди, которых нужно убить, чтобы они остановились. Майк Бреннон — один из них. И если в его девчонке есть хоть искра женского чутья, интуиции и обаяния — она сделает все возможное, чтобы отговорить его.

* * *

К утру железный человек пришел в сознание: недюжинные жизненные силы сделали свое дело. Приведя к нему в комнату Маргарет, я вышел раньше, чем он успел сказать хоть слово. Когда она вновь присоединилась к нам с Гэнлоном, ее глаза были красны от слез.

— Я спорила, доказывала, умоляла! — в отчаянии ревела она. — Но он стоит на своем!

Тогда мы втроем зашли к Бреннону и сели рядом с ним.

— Майк, — начал я, — ты просто болван. Видимо, вчерашние оплеухи добрались-таки до твоих куриных мозгов. Даже не думай о том, чтобы выйти на ринг.

— Я еще вполне сгожусь на пару-тройку хороших гонораров, — с ухмылкой ответил он мне.

Маргарет вскрикнула, словно он ненароком толкнул ее:

— Майк, Майк! У нас уже столько денег, сколько нам в жизни не потратить! Ты поступил со мной нечестно. Я согласна ходить в лохмотьях и работать посудомойкой, я… я так и сделала бы, если б только знала, какой ценой тебе даются эти деньги.

Редкая для Майка улыбка осветила его лицо. Дотянувшись своей лапищей до рук Маргарет, он осторожно провел по ним пальцами.

— Мягкие, нежные ручки, — прошептал он. — Такие, какими они и должны быть. Видеть тебя такой — это уже награда за все, что я вытерпел. Да, собственно, что я терпел? Так, время от времени несколько оплеух. Люди часто страдают гораздо больше ради чего-то гораздо меньшего.

— Но теперь… больше нет причин приносить в жертву тебя… и меня. Это ни к чему.

Майк упрямо покачал головой. Да, упрямство действительно было худшей чертой его нелегкого характера.

— Пока тебе платят по сто тысяч за бой, нужно быть идиотом, чтобы бросить это дело. Я крепче, чем выдумаете. Вы только послушайте: сто тысяч долларов!

Былой огонь вновь зажегся в его глазах.

— Горят прожектора! — произнес он. — Публика ревет! И я — Майк Бреннон, выдерживающий все и остающийся на ногах! Нет, нет! Я брошу бокс только тогда, когда проиграю нокаутом…

— Майк! — резко прервала его Маргарет. — Если ты еще раз выйдешь на ринг, я уеду, и ты никогда больше меня не увидишь.

Их взгляды встретились — и Маргарет опустила глаза. Нет, никогда еще я не встречал человека (за одним исключением), который мог бы выдержать тяжелый взгляд Бреннона.

— Маргарет, — спокойно, уверенно произнес он. — Ты сейчас просто пытаешься блефовать, желая заставить меня сделать то, что считаешь нужным. Но ведь ты любишь меня и будешь любить. Хочешь не хочешь, а никуда ты от меня не денешься, никуда не уедешь. Просто не сможешь.

Закрыв лицо руками, она кивнула, и Майк нежно погладил ее по голове. Маргарет заплакала навзрыд.

— Майк! — вдруг заорал Гэнлон; на короткое время этот юркий полутяжеловес, за плечами которого было больше двух сотен боев, стал главным действующим лицом на сцене. — Майк, ты рехнулся! У тебя есть все. Все, ради чего люди вкалывают годами, десятилетиями, а потом не могут купить. А сам ты — признайся же — стоишь на краю пропасти. В следующий раз тебе не по зубам окажется и крепкий парень из второй лиги! Костиган сейчас в той форме, в какой ты был в лучшие свои годы. Если б я знал, что он разделается с тобой двумя ударами, я бы сказал: иди вперед, Майк! Но ведь двумя ударами дело не кончится. Он вырубит тебя, но перед этим отметелит по полной программе. А следующая такая встряска вышибет из тебя дух. Ты либо сдохнешь, либо прямиком отправишься в дурдом. И на кой черт тогда тебе или твоей любимой Маргарет будут все твои деньги?!

Майк выдержал паузу, обдумывая ответ, и опять его мощное воздействие окутало нас, как густой туман.

— Костиган не состоит в лиге. Он всегда выступает сам по себе, и его переоценивают. Я превосхожу его по всем показателям. Никогда ему не победить в таком бою, в котором побеждал я. Да и удар у него послабже моего будет.

Спайк безнадежно всплеснул руками и вышел из комнаты. Позже он сказал нам с Маргарет:

— Невозможно. С ним невозможно спорить. Он уверен, что вся проблема в деньгах, но на самом деле здесь замешано кое-что иное. Бокс вошел в его тело, кровь, жизнь, душу. Бой с Костиганом для него — дело чести. Они оба — железные парни. Оба жутко гордятся своей выносливостью и упорством. Помнишь, как дрался Крепкий Голландец, ван Хайрен? Но десять раундов с Костиганом — это конец Майка. Независимо от того, победит он или проиграет. Оба они слишком сильны и упорны. Ни одного так просто не свалишь. Поединок будет долгим, кровавым, напоминающим скотобойню в разгар работы. Вполне возможно, для Костигана он станет последним, но то, что он добьет Майка — это наверняка. Бреннон либо откинет копыта прямо на ринге, либо останется инвалидом. Крыша поедет. В лучшие годы Майк сумел бы измотать и побить Костигана, как победил он в бою с ван Хайреном. Но когда это было?… А сейчас Бреннон далеко не в лучшей форме, зато Костиган — молодой, в самом соку, что для железного человека куда важнее многого другого.

* * *

Майк Бреннон тренировался, как всегда, упорно. Я разогнал всех его спарринг-партнеров и заставлял часами молотить легкую грушу, чтобы восстановилась былая скорость. Немало времени потратил он на бег, прыжки и другие упражнения для укрепления слабеющих ног. Но все было бесполезно, я чувствовал. Дело заключалось не в восстановлении формы. Причина была в другом — в тысячах страшных ударов, полученных Майком на ринге. Боксер, делающий ставку на технику, на разум и тренировки, может оступиться, проиграть, временно не выступать, но затем восстановить силы и форму и вновь побеждать. Но если железный человек начинает сдавать — это процесс необратимый. В течение четырех месяцев, предшествовавших встрече с Костиганом, атмосфера обреченности окутала всех, кроме Майка. Маргарет, выплакав все слезы в бесконечных мольбах и уговорах, впала в апатию. То, что он жесток по отношению к девушке, в голове Бреннона не укладывалось, и мы были бессильны втолковать ему. Он смеялся над нашими опасениями и твердил, что по-прежнему в отличной форме. Он клялся, что поединок со Слэйдом не только не доказывает ухудшения его состояния, но, наоборот, демонстрирует обратное! Иначе нокаутировал бы он едва ли не самого опасного на ринге человека, а? А что касается Костигана, то полдюжины раундов в бесшабашном яростном темпе — и он будет сам рад хорошему нокаутирующему удару.

Майк не отрицал, что стал хуже работать кулаками, и даже признавал, что любой соображающий боксер из второй лиги сумеет победить его по очкам, если ухитрится уклониться от его чудовищных ударов. Зато Бреннон продолжал искренне верить в то, что он по-прежнему превосходит любого из живущих боксеров в выносливости и способности держать удар. А в глубине души, мне кажется, Майк был уверен, что не родился еще человек, способный отправить его в нокаут.

Он твердо стоял на том, что Маргарет не должна видеть поединок. На ее последние попытки переубедить его он невозмутимо ответил:

— Не нужно начинать все с начала. Подумай сама, Маргарет. Это четвертый бой, в котором моя ставка — сто тысяч долларов. Не многие чемпионы добивались такого. Сто тысяч за Флэша Салливэна, еще сто — за Гонсалеса, потом — Слэйд, и вот теперь очередь Костигана. Проданы уже тысячи билетов. И теперь, чтобы не платить неустойку, мне все равно надо выходить на ринг. И главное — я чувствую, что одержу победу!

7

Я помню тот вечер, словно это было вчера. Помню залитый светом ринг и расходящиеся во все стороны, словно стены огромной чаши, погруженные в темноту трибуны. Круг белых лиц — зрители в ближайших к рингу рядах. А дальше — только огоньки сигарет да многоголосый гул собравшейся на матч толпы.

— Железный Майк Бреннон — сто девяносто фунтов! Железный Майк Костиган — сто девяносто пять фунтов!

Сидевший в своем углу с поникшей головой, Бреннон являл яркий контраст с самим собой, недавно по-тигриному напряженно мерившим шагами раздевалку. Я подумал, не заплаканное ли лицо Маргарет стоит сейчас перед его внутренним взором, Маргарет, целующей его в раздевалке перед выходом на ринг?

Судья вызвал участников на середину ринга, чтобы прочесть последние ритуальные, ничего не значащие инструкции. К моему удивлению, Майк шел безучастно, приволакивая ноги. Правда, оказавшись лицом к лицу с соперником, он встряхнулся и смерил его привычным взглядом. Железный Майк Костиган был на два дюйма ниже, но, будучи тяжелее, с лихвой компенсировал меньший радиус боя коренастостью и крепостью телосложения.

Противники напряженно впились друг в друга глазами. И вдруг я заметил, что Бреннон первым отвел взгляд. Это, по-моему, случилось впервые с тех пор, как я познакомился с Майком. Я поежился, вспомнив, как опускал глаза Салливэн перед роковым для него поединком с Корбеттом, как отводил глаза под взглядом Корбетта-младшего великий Макговерн…

Противники вернулись в свои углы, секунданты вылезли за канаты. Я шепнул Майку, что выброшу полотенце, если дела пойдут совсем худо, но он, по-моему, даже не расслышал меня, а если и расслышал, то не отреагировал.

Прозвучал гонг.

Костиган вынырнул из своего утла компактным сгустком воли и готовности драться. Бреннон двигался медленнее. Гэнлон пожал плечами:

— Что с Майком? Он словно пьяный.

Два Железных Майка сошлись в центре ринга. Костиган явно пребывал под давлением славы своего соперника. По крайней мере, он осторожничал и не лез на рожон. Бреннон же двигался к противнику волоча ноги!

Вдруг Костиган решился на атаку, и тотчас его прямой левый угодил Бреннону в скулу. Удар словно встряхнул Майка, заставив собраться и перейти к активным действиям. Мельничные жернова его рук замолотили с прежней силой, быть может, лишь чуть медленней. Костиган, разумеется, не был мастаком в защите и тут же схлопотал оглушительно прозвучавший удар в область сердца, а затем — уже более звонкий — в челюсть. И повалился на ринг как подкошенный.

Впрочем, встал он довольно быстро. Я же во все глаза следил за Бренноном. Эта атака словно отняла у него последние силы: он стоял, прислонившись к канатам, прикрыв глаза, и тяжело дышал. Почувствовав, что противник вновь на ногах, он двинулся вперед — неуверенно и как-то беспорядочно, сбивчиво.

Костиган, еще не окончательно очухавшийся после нокдауна, действовал так, как требовал от него инстинкт железного человека: встать, идти вперед и бить, бить, бить — пока не упадет один из двоих! Вот он сломал защиту жерновов рук Бреннона, вот выстрелил короткий прямой правой в подбородок, вот… и больше ничего не произошло. Просто Бреннон покачнулся и рухнул на ринг, как падает пьяный в хлам матрос, когда кончается стенка, на которую он опирался.

Над неподвижно лежащим телом судья с удивлением, непроизвольно затягивая время, сосчитал до десяти — и на боксерской карьере Майка Бреннона, Железного Майка Бреннона, была поставлена точка. В зале повисла гробовая тишина. Да и сам победитель, Железный Майк Костиган, отныне — король железных бойцов, стоял, прислонившись к канатам, не в силах поверить своим глазам. Майк Бреннон нокаутирован!

* * *

Вокруг ринга строчили, как пулеметы, пишущие машинки журналистов, описывающих падение Железного Короля: «Видимо, знаменитая своей крепостью челюсть Майка Бреннона в конце концов хрустнула, не выдержав града ударов, сыпавшихся на нее в течение стольких лет…»

Мы перетащили бесчувственного Майка в раздевалку, где за него взялся доктор. Поняв, что в его услугах Майк срочно не нуждается, Гэнлон куда-то исчез. Маргарет, ждавшая нас здесь же, словно оцепенела и молча глядела на распростертого на кушетке Бреннона.

Наконец он открыл глаза и тотчас вскочил на ноги, поднял руки — явно готовый к бою. Затем пошатнулся, восстановил равновесие и замер, озираясь. Маргарет немедленно подошла к нему и мягко, но настойчиво заставила вновь сесть на кушетку.

— Что произошло? Я победил? — растерянно спросил он.

— Майк, тебя нокаутировали в первом же раунде. — Я решил, что прямой и честный ответ лучше всяких намеков и недоговоренностей.

Майк недоверчиво посмотрел на меня:

— Меня? Нокаутировали? Чушь какая-то. Не может этого быть!

— Может, Майк, может, — заверил я, ожидая, что он поведет себя, как все боксеры, очухавшиеся после первого в своей жизни нокаута. Обычно они либо по-женски ревут, либо снова грохаются в обморок. Некоторые бредят и проклинают всех и вся, а кое-кто даже рвется, не видя ничего вокруг себя, чтобы отомстить обидчику, доказать ему, себе и всему миру, что происшедшее — лишь случайность, даже ошибка. Но Майк Бреннон и здесь остался самим собой, а именно неразрешимой для меня загадкой. Почесав подбородок, он пожал плечами и цинично рассмеялся.

— Сдается мне, что старина Гэнлон оказался прав. Я действительно выдохся сильнее, чем думал. Представляешь, Стив, я даже не помню свалившего меня удара. И — занятная штука, обхохочешься — я вышел из последнего поединка без единого синяка, без единой царапины!

— Ну, теперь-то ты наконец прекратишь свои драки! — радостно воскликнула Маргарет. — Это лучшее, что могло с тобой произойти. Ты ведь обещал, что уйдешь с ринга, как только потерпишь поражение не по очкам, а нокаутом. Ты обещал, Майк!

— Что ж, дорогая, не видать нам и половины присмотренного мной особнячка, — усмехнулся Бреннон. — Но не могу же я взять свои слова обратно.

В эту минуту в комнату вновь ворвался Гэнлон.

— Стив, Майк! — зарычал он. — Неужели вы, два болвана, не поняли, что здесь дело нечисто? Майк, давай соберись и вспомни, когда ты почувствовал сонливость и вялость?

Бреннон вздрогнул:

— А ведь ты прав, Спайк. Подожди-ка. Слабость я ощутил, поднимаясь на ринг по лестнице. Затем я стал засыпать, потом очнулся, когда судья подозвал нас… Хорошо помню, как горели глаза Костигана.

Так, а потом, уже возвращаясь в угол, я почувствовал себя сонным и пьяным одновременно. Смутно помню, как вышел на середину ринга после гонга, помню, что видел Костигана словно в тумане. Потом его удар обрушился на меня, будто молоток, и я проснулся. За несколько секунд, начав драться в полную силу, я отправил его в нокдаун. А потом… вот, пожалуй, и все. Больше я ничего не помню, очнулся я уже здесь.

— Еще бы, — усмехнулся Гэнлон. — Ты вырубился еще до того, как Костиган дал тебе по зубам. Не нужно быть боксером, чтобы свалить тебя. И ребенок управился бы.

— Подсыпали-таки что-то, — зло прохрипел я и попытался прикинуть, кто мог это сделать. — Так, первая версия — поклонники Костигана, но вряд ли. Скорее, те, кто поставил на него в этом поединке. Может быть, и администрация зала, хотя…

— Да погоди ты! — оборвал меня Спайк. — Наш Бреннон был выведен из боя тем человеком, на которого ты и в жизни не подумаешь. Пока вы тут выясняли детали хронологии, я на свой страх и риск взял на себя работу следователя. Слушай, Майк, перед тем как выйти из раздевалки, что ты сделал? Напоминаю: ты выпил маленькую чашечку чая, да? Ага, вспомнил! Несколько странный элемент подготовки к серьезному бою, правда? Совсем не в твоем духе. И все-таки ты согласился выпить этот чертов чай. Спрашивается: ради чего? Разумеется, чтобы сделать приятное кое-кому из здесь присутствующих…

Маргарет незаметно забилась куда-то в угол. Майк забеспокоился не на шутку.

— Но, Спайк, — он попытался оттянуть неизбежную развязку, — ведь Маргарет сама приготовила этот чай. Сама, лично…

— Да, да! И она сама, лично подсыпала в него снотворное! Майк, она сама обрекла тебя на поражение!

* * *

Мы втроем посмотрели на испуганно сжавшуюся девушку. Нечто вроде удивления и даже восхищения почувствовал я в себе. Однако в глазах Гэнлона застыл гнев, а во взгляде Майка — острая боль.

— Маргарет, зачем ты это сделала? — бесцветным голосом спросил Майк. — Я ведь мог выиграть…

— Да, мог! — отчаянно воскликнула она. — Но после того, как Костиган изуродовал бы тебя на всю жизнь! Да, это я подсыпала в чай снотворное. Это из-за меня он нокаутировал тебя. Теперь тебе нет смысла возвращаться на ринг, потому что ты перестал быть козырным тузом. Теперь на твои бои не будут ломиться толпы, как раньше. Для меня жизнь стала пыткой с тех пор, как я увидела тебя без сознания после боя со Слэйдом. А ты смеялся надо мной. Все, теперь тебе придется завязать с боксом. Ты выходишь из игры в здравом уме — это все, что меня заботит. Я спасла тебя от твоей безумной жадности и жестокой гордыни. Можешь ударить меня, можешь убить — я все равно считаю, что поступила правильно.

С минуту она напряженно стояла перед нами, сжав свои маленькие кулачки. Поскольку никто не проронил ни слова, ее напор и энергия улетучились. Сгорбившись, она медленно, словно на ватных ногах, направилась к дверям. Шаль, лежавшая на ее плечах, соскользнула на пол, и под ней открылось простенькое льняное платье — скорее всего, униформа ресторанных служащих. Майк, словно выйдя из транса, спросил ее:

— Эй, Маргарет, ты куда? И что это на тебе за обноски?

— В этом платье, Майк, я работала, когда мы впервые встретились с тобой. Я написала письмо в родной город. В том кафе меня вновь возьмут на работу.

Одним прыжком он пересек комнату и, схватив девушку за плечи, резко развернул к себе.

— Я тебя не понимаю, Маргарет, — строго сказал ж. — Что это ты надумала?

Неожиданно для нас она разрыдалась.

— Разве ты не возненавидел меня за то, что я сделала? — всхлипывала Маргарет. — Я думала, что ты меня больше и видеть не захочешь.

Майк крепко прижал девушку к себе и пробормотал:

— А ведь, клянусь, я даже не подозревал, насколько тебе больно смотреть на меня. Я думал, что это — лишь капризы, не видел, как ты страдаешь. Но ты открыла мне глаза. Господи, да я, наверное, был просто безумцем! Ты права, меня грызла гордыня, бессмыслeнноеe тщеславие. Я тогда не понимал, но теперь… теперь мне все ясно. Я не понимал, что своими руками разрушаю наше счастье. Ведь ты — это все, что у меня есть, любимая. Только твоя судьба, только твое счастье имеют для меня значение. Теперь у нас впереди вся жизнь, а в ней — любовь и счастье. Клянусь, я сделаю все, чтобы ты всегда была любимой и счастливой.

Гэнлон кивнул мне, и мы потихоньку вышли за дверь. Оглянувшись, я впервые увидел, как смягчилось суровое лицо Бреннона. Глубоко спрятанная в его душе способность чувствовать, любить прорвалась наружу, отразилась на лице чем-то похожим на нежность.

— Эх, зря я так относился к этой девчонке, — вздохнул Гэнлон. — Беру обратно все, что сказал о ней. Она — просто класс, а Майк… Что ж, пожалуй, это единственный из железных парней, получивший за свои мучения достойную награду.

Content

Роберт Говард
Отлитые из железа

Пролог

1

2

3

4

5

6

7