Альманах Бориса Стругацкого

Полдень, XXI век (декабрь 2010)

Третий экипаж

Колонка дежурного по номеру

В народе говорят: от власти одни напасти…

Но так ли это?

В принципе, власть – категория вечная и повсеместно распространенная. Если помнить, что понятие, выражаемое этим словом, включает в себя не только государственное устройство или право распоряжаться людьми.

В повести Михаила Шевлякова «Вниз по кроличьей норе» государственная власть, конечно, присутствует. Но гораздо важнее получение достоверной информации о будущем, возможность подправить намеченные действия, чтобы не совершить грядущую ошибку.

Впрочем, даже очень хорошо информированный человек совершенно не застрахован от случайности – как произошло с героем рассказа Сергея Соловьева «Да будет ему прах пухом…»

Однако само по себе владение информацией – несомненный плюс для владетеля. Если знаешь о том, что происходит, всегда проще принять правильное решение (рассказ Андрея Дубинского «Как я стал предателем»).

Неменьшей силой обладает и власть над памятью. С помощью искусственно создаваемых мифов ли, с помощью ли откровенного вранья… Ибо именно память противостоит времени, а потому содержанием своим способна помешать власти политической, пытающейся в сиюминутных целях изменить знания о прошлом (рассказ Андрея Вахлаева-Высоцкого «Кое-что о свойствах фотоэмульсии»).

Да, информация – великая сила и способна дать великие свершения. Получил от инопланетян чертежи космического корабля (повесть Геннадия Прашкевича и Алексея Гребенникова «Третий экипаж») – и вперед, за пределы Солнечной системы!

Знаешь, как переписать душу с помощью компьютерных программ, – и меняй собственную личность по желанию (рассказ Станислава Бескаравайного «Правка личности»). Конструируй новый характер, становись, кем хочешь.

В общем, отнюдь не случайно на наших глазах разгорается новая мировая война – война информационная. И все мы являемся ее участниками, поскольку это схватка за нас и против нас. За наши мозги, но против нашего умения думать. За наши желания, но против нашей воли.

Вот только будут ли в ней победители?..

Николай Романецкий

1. Истории. Образы. Фантазии

Шевляков Михаил

"Вниз по кроличьей норе" (окончание)

Краткое содержание начала повести Михаила Шевлякова «Вниз по кроличьей норе»

Шестеро разгулявшихся студентов, наших современников, отправившись за добавкой в магазин, упали в потемках с лестницы и… оказались в 1899 году. Разумеется, немедленно были задержаны за неподобающий внешний вид и поведение. Попав на допрос к приставу, один из них пишет письмо «Его Величеству царю лично» с предупреждением о будущей революции.

После чего, разумеется, вся компания немедленно отправляется на встречу с психиатрами. Однако полиция обнаружила у студентов устройства, называемые «мобильниками», и поневоле приходится поверить, что буяны и в самом деле явились из будущего.

Начальник Охранного отделения Зубатов организует встречу пришельцев с московским генерал-губернатором, после чего начинается изучение сведений о будущем, полученных из бесед с гостями. В том числе, обращается внимание на то, что к революции приведут поступки недавно занявшего российский трон Николая II – из-за влияния на него императрицы Александры Федоровны.

Опекать гостей поручают капитану Шилову.

Решено переправить всю компанию в Петербург и представить императору. После аудиенции императрица, узнавшая, что сын ее будет страдать от болезни, а всю царскую семью уничтожат, впадает в истерику и призывает мужа немедленно ужесточить внутреннюю политику.

Вскоре Зубатову доносят, что о гостях из будущего стало известно германским властям. Понятно, что информация быстро дойдет и до Парижа с Лондоном. Похоже, пришельцев придется предъявить миру…

Между тем, царские власти закручивают гайки, начиная преследование тех, чья политическая деятельность через полтора десятка лет приведет к Октябрьской революции.

«Вниз по кроличьей норе» (окончание[1])

В последствии Шилов вспоминал эти две недели как «эру награждений».

Первым было вручение орденов Владимира четвертой степени всем троим – Алексею Нечипоренко, Николаю Петрову и Игорю Котову.

Алексей радовался совершенно искренне тому, что с орденом сбылась его мечта о дворянстве, о которой он писал еще в самом первом своем прошении, в кабинете московского пристава; также прошел слух, что Игорю мог достаться Владимир с мечами – по протекции Великого князя Михаила Александровича и руководителей Военного министерства, которым юноша дал максимально подробные сведения о войнах и военной технике грядущего, – но черная кошка, пробежавшая между августейшими братьями, испортила все дело, и «с мечами» царь из поданного проекта приказа о награждении вымарал собственноручно. Впрочем, молодые люди не вполне понимали разницу и больше радовались последовавшему затем ордену Благородной Бухары, не зная, что такой же был некогда пожалован эмиром и московскому банщику. Следующими стали золотые медали-пальмы бельгийцев, медали Британского человеколюбивого общества, шведские медали Вазы и французские ордена Академических Пальм. Это награждение немедленно вызвало бурю во французской прессе, затмившую как второй политический скандал вокруг дела Дрейфуса, так и выступления Иветты Гильбер в кабаре «Мулен Руж». Кроме этого, Германия не оставила в обиде никого из шестерых – юношам вручены были, в виде особого исключения, предназначенные только для германских ученых баварские ордена Максимилиана, а девушки украсились саксонскими дамскими орденами Сидонии (что несколько позже было дополнено для них и австрийскими орденами Елизаветы).

Иными словами, из значимых держав не отметились разве что Северо-Американские Штаты, где было не до наград – известие о будущем чернокожем президенте вызвало в южных штатах нешуточные волнения, и Национальная гвардия уже принуждена была оказывать помощь полиции в охране общественного спокойствия, – да с Японией вышел неловкий казус.

Ввиду отсутствия у Японии подходящей награды, все шестеро были приглашены к японскому послу для зачтения благодарственного адреса от имени премьер-министра. После продолжительного чтения – сначала по-японски, затем по-русски – настала пора ответного благодарственного слова, и тут, вместо того чтобы произнести оговоренные заранее фразы, Катя со словами «Сказани ему, ты ж японцев любишь!» подтолкнула вперед Аню-Анжи, которая, действительно, всю церемонию просто пожирала глазами японского посла в шитом золотом мундире.

Изобразив некое жалкое подобие реверанса, Анжи резко выбросила вперед кулак с выставленными указательным и средним пальцами и произнесла слова, потрясшие всех:

– Ня, кавайка!..[2]

Разгоревшийся между Великим князем Михаилом Александровичем, Игорем Котовым и генералом Драгомировым спор о необходимом реформировании облика российского солдата был столь жарким, что решено было проверить теорию практикой.

«К вечеру! к вечеру извольте показать мне героя будущих баталий!» – гремел Драгомиров, не испытывавший особого пиетета к членам августейшей фамилии, особенно после того, как преподавал ныне здравствующему государю Николаю Александровичу тактику и составил свое, не слишком-то лестное, о нем мнение. Впрочем, к Михаилу Александровичу он относился чуть мягче, делая поправку на горячность молодости и юношеское желание достичь побед при помощи новой формы петличек и выпушек да чудо-оружия. И хотя до пари на английский лад дело и не дошло, но к вечеру, после трудов и стараний, Драгомирову был явлен результат.

– А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой! – генерал Драгомиров встал, подбоченясь, перед адъютантом Великого князя, который был одет и снаряжен самым необычайным образом. Надетая на голову адъютанта беретка вида «французский художник» нелепо сочеталась с гвардейской кирасой, автомобильным кожаным костюмом, флотской полосатой нательной рубахой и альпийскими ботинками из гардероба неравнодушного к спорту Михаила Александровича, вооружен же был адъютант пистолетом системы Маузера.

– А я этот фильм успел посмотреть, там еще наши с поляками… – заикнулся было Игорь, но его тут же дернул за рукав Михаил Александрович, испытывавший огромное уважение к одному из лучших военных талантов, каким, без сомнения, был генерал от инфантерии Михаил Иванович Драгомиров.

– Фильм? Впрочем, неважно… – секундно отвлекшийся на реплику Драгомиров еще раз посмотрел на адъютанта и стал давать свои выкладки. – Вот этот ваш маузер. Спору нет – пистолет замечательный. Тем более достоин внимания, если вы говорите, что там, в этом вашем будущем, лучшим оружием является творение господина Калашникова, сделанное, по вашим словам, с некоего германского образчика. Пробитие пулею рельса – это замечательно, но ведь пуля только пролагает дорогу штыку. Вы что, на маузер штык цеплять будете? И зачем каждому солдату стрелять таким количеством пуль? Что пулеметы, что маузеризирование каждого солдата – вещь совершенно бессмысленная. Солдата можно убить одной пулей, к чему посылать убитому вдогон еще десяток? Должно быть, в ваше время подготовка солдат и впрямь столь плачевна, что вам приходится воевать подобным образом. Готовить солдат надобно, готовить со всем возможным тщанием, тогда и не придется тратить пули зазря. А то что же получается – рельс, как вы говорите, пробить можно, а на солдат кирасы, то бишь ваши бронированные жилеты, вешаете, – он постучал по кирасе. – Тяжело, а? Сам знаю, что тяжело. Будь на моих солдатах такое, когда мы под турецким огнем Дунай форсировали, – половина погибла бы не от турок, а утонув в Дунае. А дойдет до рукопашной? Кираса к земле тянет, а у маузера приклад хоть и есть, но такой, что ударишь – а он и отвалится...

– Однако, Михаил Иванович, все же опыт будущего... – попробовал было возразить Михаил Александрович, донельзя разочарованный тем, что все усилия по спешному сбору предметов экипировки пошли прахом, но Драгомиров перебил его:

– Опыт будущего с толком применять надо! Очевидно же, что Европа воевать разучилась совершеннейшим образом. Кто у них там, в будущем, наиболее силен в военном деле? Американцы! Это те самые американцы, которые и воевать-то толком не умеют, что у них за опыт-то? Война северян с южанами, с Мексикой, несколько вылазок южнее. С Испанией они в прошлом году воевали, так что с тех испанцев взять – потеряли больше от болезней, чем в бою. Опять же Игорь рассказывал, что в будущих коалиционных войнах они участвовали хитро, приходя на все готовое перед самой победой. Так разве же это мастера? Напомните мне, где там у них последняя война была?

– В Ираке, во второй раз.

– Ирак... А, верно, это у вас так окрестности Багдада называются. И что же? Вот и воюют столько лет безуспешно: набежит на такого вот, – Драгомиров кивнул на адъютанта, – десяток турок, так он двумя пулями попадет, остальные зазря потеряет, отбиться не сможет – и все, поминай как звали. Вот потому-то и побед у них не видать. Если в будущем вашем не с европейскими неженками воевать, а с азиатами – да такими вот солдатами, – то много не навоюешь.

– Но удары с воздуха, боевые машины, – Великий князь все еще пытался стоять на своем. – Это что, тоже все неверно?

– На войне победа добывается усилиями войск, а техника лишь устраняет препятствия и лишь прилагается к войскам, полная машинизация военного дела невозможна. Впрочем, от удара с воздуха я бы не отказался, да и движущийся форт – вещь небесполезная. Однако же все это, – он вновь кивнул на адъютанта, – и пользу имеет сомнительную, и накладно. Всякому ясно, что мечта о безграничном снабжении патронами – пустой вздор, не соображенный со страшным объемом тех потребностей, которым должна удовлетворять тыловая работа. Но не только по цене маузеровских пистолетов и количеству патронов на каждого солдата накладно. Ведь одни только ботинки против сапог втрое станут, да поставщики для армии цену еще удвоят! Подыми-ка ногу! Посмотрите – носок на ноге, носок, да с патентованым носкодержателем! Вы же каждого рекрута по полгода будете учить носкодержателем пользоваться, а солдат должен учиться тому и только тому, что на войне нужно. А что до новоманерных частей – дайте мне тысячу грамотных рекрутов, умеющих обращаться с мотоциклетками, дайте им мотоциклетки и маузеры, черт с ним – нацепите на них эти кирасы с беретками, научите их в конце концов спрыгивать со всем этим с аэростата и не убиваться при этом об землю – и за год у вас будет полк, способный с кавалерийскою быстротой появиться в тылах у неприятеля, вы, Михаил Александрович, будете его шефом и мотокавалерийским полковником, а высадка ваша повергнет противника в панику. Только где же вы мне возьмете тысячу рекрутов, знающих мотоциклетки? – Драгомиров только махнул рукой...

– Так что же, все напрасно? – после разгромной драгомировской критики Игорь впал в уныние и за поздним ужином у Михаила Александровича сильно налегал на коньяк, – не будет ни десантников, ни спецназа, ни ракет?

– Не надо огорчаться. Конечно, Драгомиров гениальный тактик и во многом прав, но если не на полк, то хотя бы на роту гвардии людей и средств хватит. А что до ракет – то могу вас, действительно, поздравить. Из Калуги уже прибыл Циолковский, у него, оказывается, есть работы также и по металлическим дирижаблям, и по авиационным машинам, вопрос о переезде его семьи – дело решенное, потому что мой брат принял решение о создании особого института. И вы наверняка обрадуетесь, когда узнаете, кому поручена вся организация.

– Циолковскому?

– Нет, что вы, это не дело для преподавателя уездного училища, пусть он даже и получит профессуру. Во главе института мой брат, внимательно прислушавшись ко всем вашим рекомендациям, решил поставить замечательного артиллерийского инженера, помощника начальника Обуховского завода князя Андрея Григорьевича Гагарина...

Сенсация! Скандал! Чрезвычайное происшествие! – вот три кита, на которых стоит популярная пресса, вот что вздымает тиражи газет и обогащает издателей. Есть сенсация – спеши сообщить о ней первым, нет сенсации – придумай ее, раздуй шум о всякой мелочи, кормись с каждого слова – это прекрасно понимали и этим в совершенстве руководствовались и издатель популярнейшего копеечного «Московского листка» Николай Иванович Пастухов, властитель дум московских обывателей, вышедший в издатели из разорившихся кабатчиков, и владелец популярнейшего одноцентового «New York Morning Journal» Уильям Рэндольф Херст, сын калифорнийского сенатора-миллионера. Херст требовал от редакторов писать и издавать газету так, чтобы ее могли и хотели читать полуграмотные эмигранты, невежды, обитатели городского дна, подростки – одним словом, все, – Пастухов в то же самое время завоевывал симпатии лакеев, горничных, кучеров, прачек, кухарок, лавочников, мелких ремесленников, купечества средней руки. У Пастухова писали Владимир Гиляровский и Влас Дорошевич, у Херста – Марк Твен и Джек Лондон, и в бесконечной погоне за успехом, за тиражом, за популярностью у читателей было какое-то подобие спорта, вроде стремительно входящего в моду футболя, где игроки равно пользуются и силой, и выносливостью, и финтами отменной хитрости. Теперь же, ах, теперь, былые правила и привычки были в один момент обвалены: сенсационность стремительно становилась обыденностью. Тиражи взлетели до небес при первой информации о пришельцах из будущего, газеты рвали из рук у продававших их на улицах мальчишек, казалось – вот оно, счастье издателя, вечная сенсация, – но те, кто полагал подобным образом и решил отдыхать от ежедневной тяжелейшей погони за новыми скандалами, вкушая манну небесную после аккредитования своих корреспондентов вначале при московской электротехнической конференции, затем при петербургском съезде физической и технической науки, – и дойдя, наконец, до ожидания открытия еще и химического съезда, – внезапно обнаружил для себя, что читатель пресытился бурным потоком того технического совершенства, которое сулило будущее. Кто из владельцев газет не сумел или не успел понять этого, тот обнаруживал газету нераспроданной, долги перед кредиторами росли, имущество уходило в заклад и с торгов – и полнейший крах приближался со всей неотвратимостью.

Но подлинные газетные короли и теперь не теряли сметки и предприимчивости.

Пусть сведения о будущих успехах химии были не интересны теперь массовому читателю, а сведения об опытах Кюри, о неудачной попытке Беккереля создать сверхмощный «атомный динамит» из нитроглицерина и урановой руды, равно как и введение Австро-Венгрией запрета на экспорт уранита из Иоахимсталя, были старательно скрываемы от посторонних военными министерствами и контрразведками, – но сознание читателя газетчики с легкостью будоражили невиданной ранее массовой манифестацией московских гимназисток-суфражисток в брюках и гигантским парадом Ку-клукс-клана в Вашингтоне под лозунгом «Белый дом не будет черным».

Высылка австрийского консула Геккинга-о-Карроль, награждение германского посла в Великобритании Гатсфельд-Вильденбурга, отзыв британского посла в Петербурге Скотта и скандал вокруг французского посла в Лондоне Камбона – эта крохотная надводная часть айсберга большой борьбы Петербурга, Берлина, Вены, Парижа, Лондона оставалась совершенно незаметной на фоне статей, живописующих подлинную охоту, начатую на анархистов, которую те парировали бросанием бомб, стрельбой из револьверов и попытками захвата зданий.

Невнятные слухи о субсидировании военно-морским ведомством Северо-Американских Штатов опытов Теслы по созданию электрического лучевого оружия, сравнимого по силе с падением метеорита, смешивались со столь же невнятными слухами о строительстве в Германии гигантской лучевой пушки Рентгена и перекрывались новостями о новом стремительном росте интереса к роликовым конькам и скейт-рингам и обвинениями устроителей скейт-рингов в том, что под видом спорта и отдыха будущего они популяризируют места для сведения молодежью случайных и зачастую неблагопристойных знакомств.

В марте газеты Херста сообщали о том, что Марте Плейс, приговоренной к смертной казни на электрическом стуле за убийство падчерицы, из соображений благопристойности электрод прикрепили на щиколотке, сделав разрез на платье, а в августе у Пастухова писали о скандализировании публики поэтической лекцией Зинаиды Гиппиус о минимализации женской юбки как первом шаге к эстетическому идеалу женщины будущего и татуировании поясницы как особом символе экстатической любви. С разницей в какую-то пару недель в газетах оповестили о приезде в Россию британского писателя Уэльса, чей роман «Машина времени» достиг невероятной популярности, о большом открытом письме Жюля Верна, лишенного, увы, возможности приехать и звавшего потомков к себе в Амьен, и о невероятном скандале, происшедшем на встрече с Львом Толстым, которого огорошили известием о том, что его книги всем надоели еще в школе и что его внучка гораздо лучше...

В то самое время, когда Уэльс купался в лучах славы, а Толстой, отбрасывая проповедовавшиеся им ранее идеи всепрощения и любви к ближнему, писал статью, преисполненную гневом в адрес столь оскорбивших его потомков, и ратовал за решительное противостояние грядущему забвению ценностей, когда на юге Африки началась война, а москвичей более интересовала отставка Великого князя Сергея Александровича с поста генерал-губернатора, с назначением его, похожим на ссылку, в Эстляндскую губернию, когда германская полиция сбилась с ног, разыскивая среди художников будущего канцлера по фамилии то ли Гитлер, то ли Шикльгрубер, а российская в Вильно писала отчет о «застрелении» во время задержания особо разыскивавшегося политического преступника Дзержинского, пытавшегося после побега из ссылки укрыться у своих родственников баронов Пиллар фон Пильхау, – в это самое время в Петербурге, в нумере третьем по Театральной улице, в здании Консерватории Санкт-Петербургского отделения Императорского русского музыкального общества, профессор Глазунов и преподаватель по классу трубы Гордон слушали фонограф.

На широком, чуть одутловатом лице профессора все время заметно подергивалась жилочка у глаза, кроме того, он время от времени с тяжелым вздохом прижимал ладонь к виску, словно у него была сильная мигрень, а сидевший рядом Гордон всего лишь изредка морщился, как от зубной боли, – впрочем, это объяснялось тем, что он уже слышал все это ранее. Наконец запись закончилась, из трубы стало слышно только одно шипение, щелчки и скрипы, – и Александр Бернгардович с видимым облегчением на лице поспешил остановить вращение валика фонографа и отвести иглу.

Пока он делал это, профессор Глазунов сидел еще в некотором оцепенении, все так же потирая висок, потом медленно проговорил:

– Знаете, Александр Бернгардович, когда раздались первые звуки этой... этого... я подумал было, что это обычное для фонографа плохое качество звука, несравненно худшее, чем у граммофона, но потом, когда я понял… да, понял… Но как же это?..

– Александр Константинович, насколько мне стало известно, репортер «Одесских новостей», писавший о конференции ученых, запомнил там эту, если можно так сказать, мелодию, и напел ее шутки ради в не слишком трезвой компании, где был агент по продаже фонографов. И вот теперь эти валики вовсю расходятся среди молодежи юга...

– Нет, вы не поняли, – Глазунов, наконец, полностью пришел в себя, – как это вообще может считаться музыкой? Это же дичайшая какофония, ослиный рев, этот... этот... – он посмотрел на картонную коробку валика, – «Рамменд-ауф-дерштайн или Наехал на камень». «спрашивайте в магазине колониальных товаров у Иосифа Вайсбейна»... какой ужас, этот десяток контрабасов и турецких барабанов как будто пытаются проиграть Вагнера от конца к началу! Рахманинов пытался написать симфонию в некоем новом духе, духе будущего – но полный провал привел к тому, что сейчас он излечивает нервное расстройство. А ведь подлинные безумцы – это не он, это те, кто меняет настоящую музыку на варварский ритм и какофонию, а пение Шаляпина или Собинова – на дикие крики!

Александр Бернгардович Гордон покачал головой. Как и некоторые другие, он полагал, что причиной провала и нервного расстройства Рахманинова было неудачное дирижирование именно самого Глазунова, – но заговорил об ином:

– Страшно даже представить, что может ожидать музыкальную культуру далее. Неужели же дойдет до того, что подобное станет популярно не только у падкой на все новое молодежи? Неужели валики фонографа и граммофоновые диски с подобным вытеснят все остальное? Нет, нет, это невозможно, это также невозможно, как если бы мой лучший ученик Яков Скоморовский, который и привез мне, вернувшись от родителей, этот валик, как если бы он вместо прекрасной классической музыки исполнил на своей трубе нечто разэдакое, да еще и за компанию с каким-нибудь окаменелым Вайсбейном...

В тысяче же трехстах верстах южнее, в славном губернском городе Харькове, два довольно молодых человека, хотя и любящие музыку, но не ставившие ее превыше всего на свете, чувствовали себя куда как лучше – сидя за круглым столом с гнутыми ножками на частной квартире в окрестностях Каплуновской площади, они беседовали на увлекательнейшую для них тему и с удовольствием неспешно пили коньяк. Старшему недавно исполнилось двадцать девять, младший был на три года моложе, и хотя и были они братьями не по крови, а по духу, но во внешности их было немало схожего – у обоих были чуть вытянутые лица с аккуратно подстриженными бородками и усами, оба отдавали предпочтение зачесанным наверх волосам, оба были чуть близоруки, оба тщательно следили за своими костюмами – иначе говоря, являли собой тот тип молодежи, глядя на которую всякая маменька умилится и возмечтает, чтобы ее непутевый сын-гимназист, вновь принесший кол по арифметике, вырос именно таким достойным молодым человеком, у которого впереди хорошее место на службе, семья, дом а не заложенное в ломбард пальто, обтерханные манжеты и вечный дождь в спину.

Младший из приятелей и впрямь являл собою полное соответствие подобным мечтам – он закончил медицинский факультет университета и имел все перспективы в скором будущем обзавестись неплохой частной практикой среди небедных нервических дам и их уставших от истерик мужей, – ибо специальностью его была психиатрия, кроме того он сочетался законным браком и даже опубликовал отдельной книгою свою научную работу.

Старший же все еще был студентом последнего курса Технологического института, хотя и имел в жилетном кармане визитку с указанием, что занимается инженерными расчетами, электротехникой, строительством, химией. Глядя на его несколько более щегольской костюм, отмечая во внешности те неуловимые черты, которые делают мужчину в глазах женщин привлекательнее прочих, догадываясь, что и сам он отнюдь не чужд милых радостей жизни и не прочь приударить за привлекательной женщиной, можно было бы предположить, что его шестилетний перерыв в учебе связан именно с бурными амурными страстями. Но в тех редких случаях, когда его спрашивали об этом перерыве, он говорил, что перерыв – это лишь период службы вольноопределяющимся в военно-технической части и инженерной работы на Харьково-Балашовской и Транссибирской железных дорогах, что позволило ему полной мерой определиться в правильности выбора профессии инженера. Если среди слушателей при этом были дамы, то они отмечали, что говорил он это с легкой улыбкой и полуприщуром, оставлявшими место и для амурной версии, – и это воспринималось женщинами как похвальная скромность, давая надежду, что и их связь с ним не будет предана огласке, мужчины же не обращали внимания на мелочи и вполне верили словам талантливого техника, который через год должен стать не менее талантливым, но уже дипломированным инженером.

– Знаете, дорогой мой друг, а ведь до чего же хорошо, что ваша поездка в Москву была отменена, – чуть заметно окая, говорил он своему товарищу. – Я скажу прямо, Москва сейчас не самое лучшее место для нас с вами. Впрочем, моя поездка прошла благополучно, более того, теперь мы располагаем средствами для организации нашего дела. Ну и для того, чтобы поддерживать требуемый вид, в том числе и с этим коньячком, которого у нас quantum satis[3], как любите вы, медики, писать в рецептах.

Леонид Борисович Красин знал, о чем говорил. Он ведь действительно не лгал, говоря и о воинской службе, и о строительстве дорог, – он всего лишь немного лукавил, умалчивая о том, что кроме этого успел быть трижды административно высланным, отсидеть год в одиночке Таганской тюрьмы и отбыть ссылку, – так что поездка в Москву для него была сопряжена с немалым риском, минимальной карой было бы новое исключение и высылка, – но это в прежние времена. Теперь же, после усиления правительственных мер, он почти наверняка вновь познакомился бы с тюремными стенами.

Видимо, его собеседник думал о том же, потому что немедля перевел разговор на напасть, постигшую русских революционеров в виде ужесточения приговоров, – и даже если дело решалось в суде присяжных, то двенадцать обывателей под пение обвинителя немедля вспоминали об ужасах революционизированного мира, описанных летом в газетах со слов злосчастной шестерки из будущего, и говорили «виновен».

– Да уж, Леонид Борисович, многим из наших друзей не повезло в этом году, если бы не...

– Оставьте, Александр Александрович. Вы так часто говорите об этом, но неужели вы и впрямь верите, что весь вопрос исключительно в этих шестерых? Если бы они были причиной всех арестов – я уже давно бы начал работать над решением этого вопроса. Как химик, я знаю, что такое динамит, а как революционер – не боюсь его применить. Но я уверен в том, что эти шестеро – лишь повод, а не причина. Их словом лишь визируют то, что подготовлено при помощи филеров и агентов полиции в наших рядах. В последнем номере германской «Sozialistische Monatshefte» опубликована большая статья доктора Сербского, проводившего обследование этой шестерки. Так вот, с его слов, их знания о нашем времени чрезвычайно разрознены и хаотичны, они не знают имен императоров и королей, премьер-министров и канцлеров, – и вы полагаете все то множество произошедших арестов результатом того, что они вспоминают фамилии революционеров?

– Вы уверены?

– Более чем уверен, более! Проведите эксперимент над собой, попробуйте навскидку перечислить хотя бы с полсотни имен и фамилий деятелей Французской революции – причем не только вождей, но и прочих. Что? А? То-то же…

– И что же из этого следует? – Александр Малиновский весь даже подался вперед, ожидая от старшего товарища завершения логической композиции.

– Из этого следует прежде всего то, что мы с вами на правильном пути, и революция в России дело близкого будущего. Часть партийных и околопартийных рядов охватила паника, кое-кто побежал в полицию каяться – это тоже нам на руку, пусть лучше партийные ряды очистятся сейчас, чем мы когда-нибудь понадеемся на негодное звено цепи. Прошлогодний съезд был манной кашей, эмигрантская часть даже не понимала, о чем ей говорим мы, работающие в России, но больше такого не будет. Наша партия станет партией профессиональной, подобной кадровой армии, а не рыхлому ополчению, не знающему с какого конца винтовка стреляет.

– Но ведь массовость партийной работы в этом случае будет нарушена, неужели же вы хотите лишить партию поддержки в рабочих, студенческих, интеллигентских кругах?

– Революция, мой друг, это война, а на войне можно проиграть сражение, но выиграть кампанию. Пусть другие партии сейчас разворачивают активную борьбу – каждый наносимый ими удар по фундаменту власти все равно будет ударом и ради нашего дела, каждый привлеченный к революционной борьбе будет привлечен и для нас. Мы же пока что воспользуемся той самой предательской паникой и станем благонадежными инженерами, врачами, учителями гимназий, земскими деятелями и даже служащими департаментов и министерств.

– То, что вы предлагаете, – это же совершенно невероятно, невозможно!

– Это возможно, уверяю вас, друг мой, – Красин отхлебнул коньяку, откинулся на спинку стула и, полный уверенности, продолжал: – Кто был Ковалевский? Участник революционных групп, два ареста, крепость. А сейчас он в ближнем круге министра финансов, заведует департаментом, готовит международные торговые договора и российские законы.

– Но это же оппортунизм! Соглашательство! Предательство! – Малиновский негодовал, лицо его покрылось красными пятнами, а Красин оставался невозмутим, и по обыкновению продолжал выговаривать каждое слово отчетливо и весомо, словно вколачивал гвозди.

– Успокойтесь, прошу вас, я не апостол Петр, и третьи петухи еще не пели. Ковалевский отказался от революции всерьез. Мы же лишь сделаем вид, а сами тем временем ни на день не прекратим своей деятельности. Мы станем тем арсеналом, который будет снабжать бомбами наших полуколлег, полусоперников – социал-революционеров, польские, грузинские, финские группы. Мы подготовим свои отряды, каждый удар которых будет просчитан до секунды, до доли дюйма. Более того, приняв благообразный вид мы принудим вчера еще дремавших либералов почитать за честь оказывать нам помощь. Они будут полагать, что мы такие же либералы, как и они, но они не поймут, что по их тихим квартирам, дачам, усадьбам, по страницам их либеральных газеток маршируют наши железные батальоны. И за их же, черт возьми, деньги! И за этот наш коньяк, и за будущую динамитную лабораторию заплачено звонкой монетой по векселю либерал-миллионера Морозова. А в ближайшие дни я встречаюсь с нашим харьковским миллионером Алчевским, он так хочет увидеть украинское просвещение – и я дам ему это просвещение, такое просвещение, которое нужно нам. Если в его тридцати миллионах нашлось немного денег, чтобы на собственной земле поставить памятник Шевченко, то я выучу десяток стихов этого Шевченко, и мне будет о чем говорить с Алчевским.

Потрясенный Малиновский долго молчал, осмысливая услышанное, покачивал головой, теребил запонку на рукаве. Наконец, просветлев лицом, голосом, в котором не было и следа былого гнева, проговорил:

– Если государство – это человек, то мы станем нервной системой этого государства. Мышцы не знают, отчего они сжимаются, но мы будем не мышцами, а нервным центром, от которого идет сигнал сжаться. Революция, как тщательно выверенный механизм, часовой механизм, в котором каждая деталь совершает свое малое движение и неумолимо подвигает стрелки, – это действительно прекрасно.

Красин похлопал его дружески по плечу и улыбнулся:

– Я знал, что вы поймете, какой теперь должна быть наша партия и наша борьба.

– Но кто же должен стать целью для наших ударов? Нынешний государственный центр? Николай?

– О нет, только не он, – искренний смех Красина был ответом Малиновскому, – царь – наш самый верный союзник.

Именно самый верный союзник, ведь он назначает на государственные посты людей вроде Сипягина, который одной только ссылкою Сербского в Томск не только настроил против власти либеральные круги Москвы, но еще и организовал новый центр в том самом Томске – потому что Сербского если еще не приняли, так примут читать лекции студентам университета, – и мы с вами знаем, чему он их будет учить. Уж кого необходимо делать целью для бомб и револьверов – так это ближний круг Николая и действительно небесталанных наших противников вроде Зубатова или Витте, – чтобы страх преследовал их и не давал обдумывать предпринимаемые шаги, чтобы им не было на кого опереться...

– Опора – вот главное слово в государстве. – Зубатов вновь прошелся по малой гостиной «Приюта для приятелей» в Ильинском, которое после отставки Сергея Александровича с поста генерал-губернатора было передано Министерством двора в пользование особого отдела Охранного отделения. – Именно опора, а не некие символы, исторические или идейные. Пытаться опереться лишь на древность рода или на некие слепо притянутые из Европы модные веяния совершенно бессмысленно. Первое опровергнуто еще во времена Наполеона, который из безвестной корсиканской глуши своей волей дошел до императорского престола, второе же стало ясно при Петре, когда оказалось что бритье бород не делает сразу же Россию Голландией.

Подойдя к окну, он посмотрел на сад, стремительно теряющий листья, и задумался о чем-то, потом вновь, в который уже раз, повторил, глядя на осеннее уныние перед собой:

– Опора нужна, опора!

– Уподобиться человеку безрассудному, который построил дом свой на песке, – ответил ему скромно, даже бедновато одетый, чуть смуглый лицом юноша, сидевший на васильковом диване в углу гостиной, – и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое.

Сергей Васильевич резко обернулся:

– Русский образованный слой в течение двух веков привык к тому, чтобы учиться у Запада. Поэтому в России трудно рассчитывать на хороших и полезных руководителей из интеллигенции, которые, как правило, занимаются революционной пропагандой или либеральной деятельностью. Необходимо развивать умственную самостоятельность рабочих и избирать руководителей из их собственной среды. Развивать образование рабочих следует для того, чтобы постепенно возникла народная интеллигенция, которая по своему уровню не уступала бы в образовании высшим классам, но тесно была бы связана с рабочей средой. Нужно заботиться не только о светском образовании, но и о духовном развитии рабочих. Знаете, очень жаль, что вы решили бросить духовную стезю. Очень, очень жаль. Я думаю, что лет через пять, к девятьсот пятому году, вы могли бы быть признанным вождем и учителем петербургских или московских рабочих – и духовным, и политическим вождем...

– Когда меня пришли арестовывать, моя мама очень расстроилась, – юноша говорил словно с некоторым трудом, тщательно подбирая русские слова, при упоминании матери голос его заметно потеплел. – Она тоже очень жалеет, что я решил не идти на последние экзамены.

– Это ничего, – Зубатов решительно подошел к нему и присел рядом на диванчик, – если потребуется, то я телефонирую в Синод Победоносцеву, и вопрос вашей экзаменовки и посвящения в сан будет незамедлительно решен.

– В прошлом году в приложении к журналу «Мир Божий» был напечатан новый роман из итальянской жизни – «Овод», – юноша чуть усмехнулся, – наше семинарское начальство не сразу поняло, что между названием журнала и его содержанием очень большая разница. Вы не чувствуете себя сейчас кардиналом Мартинелли, уговаривающим своего сына?

Зубатов почувствовал, что он словно натолкнулся на невидимую стену. Вновь подойдя к окну, он прижался лбом к холодному стеклу. С одной стороны, ему было неприятно, что его слова не нашли нужного отклика, с другой стороны, был даже рад видеть, что у собеседника есть достаточно воли.

– В бытность мою гимназистом я интересовался религиозными вопросами. Тогда же я чуть не по уши погрузился в кружковщину, встав на революционный путь. Однако встреча с новым моим учителем, жандармским ротмистром Бердяевым, переменила мои взгляды. Я все так же уверен, что социальные преобразования необходимы. Но я уверен, что форма их, и, главное, метода, должны быть эволюционными, а не революционными. Если падет великий дом государства, то под его обломками будет погребено все. Социальные преобразования – это не цель, это лишь инструмент. Предоставленная сама себе или негодным вождям революция скатывается в хаос, террор, гильотинирование. Возглавив преобразования и ведя их должным образом, можно добиться и сохранения строя, и улучшения социальных условий, – он посмотрел на юношу. – Я вижу, вы с недоверием относитесь к моим словам. Пока что с недоверием. Вам непременно надо поговорить со Львом Александровичем Тихомировым, это особенный человек.

Юноша молчал, слушая, и Зубатов продолжил:

– Он был организатором и участником убийства Александра II, но после долгих лет размышлений переменил свои взгляды и, когда ему было позволено вновь вернуться на родину, отправился поклониться могиле убитого государя. Он проделал колоссальную мыслительную работу, дошел до самого нутра революции и поднялся обратно, но уже убежденным монархистом. Беда России в том, что лучшие сторонники монархии приходят от революции, наверху же... – Сергей Васильевич осекся, затем переменил разговор. – Пока мы разыскивали вас, и не только вас, я восстановил один из прежних своих проектов: направление рациональной части еврейского Бунда не на социальную революцию в России, а на строительство своего дома в Палестине. Смею уверить, что некоторые из них были вначале так же непреклонны, как и вы, но после согласились с моей правотой. И вот еще…

Речь его была прервана стуком в дверь, это был давно уже ожидаемый Зубатовым Алексей Нечипоренко.

– Проходите, проходите! – широким жестом указывая на сидящего на диванчике юношу, Зубатов улыбнулся: – Ну как, узнаете?

– Н-нет... – Алексей был совершенно искренен, – не узнаю...

– Ну же, мы с вами так много о нем говорили, чуть не с первого дня нашей встречи. Ну те-с? Не чужд поэзии, с неплохим духовным образованием, узнаете?

– Нет, честно.

– Да-с... А ведь это сын сапожника Виссариона Джугашвили, красный царь, как вы его мне рекомендовали.

– А... – Алексей, потеряв дар речи, долго не мог прийти в себя, потом выпалил: – А где его усы и трубка?

Зубатов глубоко вздохнул. Сын горийского сапожника с удивлением и иронией, более даже иронией, чем удивлением, посмотрел на остолбеневшего потомка, давшего ему такую лестную рекомендацию в цари.

Еще раз вздохнув, Зубатов взял Алексея за плечо: —Пойдемте, у нас сейчас еще одна встреча. А вы, Иосиф, – он обернулся к провожающему их взглядом Джугашвили, – позже еще сможете поговорить с Алексеем и другими. Да и наша с вами беседа ждет продолжения...

– Это точно он?

– И не сомневайтесь, – Зубатов покачал головой, – агентам полиции пришлось немало поработать, но с работой они справились великолепно.

– Надо же... А куда мы сейчас идем? Что за встреча?

– О, это в своем роде антитеза вашего Сталина-Джугашвили. С броненосца «Петропавловск» прибыл лейтенант Колчак.

– Адмирал Колчак?

– Нет, пока что только лейтенант. Он полагал, что его вызвали со Средиземного моря для будущего участия в полярной экспедиции, куда он давно порывается, но теперь, вероятно, ему придется отложить научную работу. К сожалению, мы пока так и не смогли найти видного в будущем противника революции Керенского и определиться, кто же именно из родов Голицыных и Оболенских станет важными фигурами контрреволюционной борьбы. Это в грядущем они поручики и корнеты, а сейчас еще только под присмотром гувернанток играют деревянными лошадками...

Вечером, во время ужина, Светочка подняла бунт. Началось все с того, что она по-кошачьи потянулась и громко сказала:

– А вот говорят, что Сталин до старости был о-го-го! Интересно, а сейчас он какой?

Надежда Васильевна Шилова, присутствовавшая в этот раз за ужином, с грохотом уронила нож и покраснела, ее муж пропустил очередную рюмку водки, а Алексей, сделав страшные глаза, громовым шепотом сказал:

– Ты что? Это же Сталин! Иосиф Виссарионович!

– Ну Сталин, ну Виссарионович, и что с того? Надоело все, сидим тут, как в тюрьме, возят везде под охраной, развлечений никаких, в театре скукотища, на граммофоне одна нудятина, кино идиотское какое-то.

– Светка! – Игорь, покрасневший не меньше Надежды Васильевны, вскочил из-за стола.

– Что Светка? Думаешь, я не знаю, как ты в Питере в Смольном нажрался и полез лапать девок с криком: «Я дворянин, мне можно»?

– Светка! – вновь прошипел Алексей.

– Да пошел ты! Еще один дворянин нашелся, ага! Кто требовал французскую булку, а потом ныл, что ему вместо французской подсунули «Городскую»?

Капитан Шилов пропустил еще рюмку водки и потянулся налить себе снова...

За вагонным окном мелькали столбы и деревья, появлялись и тут же исчезали аккуратные домики под черепичными крышами, проплывали городки с мощенными камнем улицами. Военный атташе Ясумаса Фукусима ехал из Берлина в швейцарский Берн и читал стихи Басё.

Туман и осенний дождь.

Но пусть невидима Фудзи.

Как радует сердце она.[4]

Если бы Анжи знала об этом атташе и о читаемых им стихах, то, вероятнее всего, она была бы в восторге. Конечно, он не ходил все время с катаной и совершенно не походил на тех утонченных японских юношей, которых она обычно себе представляла – в черных рваных одеждах, с тремя-четырьмя серьгами в ухе, татуировкой на полплеча, одинокой розой в руке и с загадочной печалью во взгляде, но сейчас майор Фукусима сидел у окна в кимоно, и ему было действительно грустно. Половину жизни он провел вдали от родины – военным атташе в СевероАмериканских Штатах, в Китае, работал в Британской Индии и Бирме, и вот уже двенадцать лет был глазами и ушами японской армии в Берлине, он действительно давно не видел Фудзи и искренне ненавидел и Анжи и ее товарищей. Четыре года назад, когда японские войска полностью разгромили китайскую армию и Фукусима поэтически писал в своем дневнике о договоре, подписываемом не жалкими перьями и чернилами, но мечами и вражеской кровью, радуясь тому, что Япония становится теперь великой азиатской державой, внезапно сформированная коалиция Франции, Германии и России принудила Японию отказаться от завоеванного на полях сражений.

Прошли какие-то три года – и не силой армий, но силой миллионной взятки Россия получила тот самый Ляодунский полуостров, от которого ранее принудили отказаться Японию, а теперь стала проникать в покоренную Японией Корею. Россия шла к японским владениям не штыком, не огнем артиллерии, а железнодорожными рельсами, тужурками инженеров, компаниями и банками – и это не могло не оскорблять нежную душу японских военных, идущих путем меча.

«Что ж, если эти гайдзины решили, что они к штыку приравняли перо, – подумал майор и потянулся за листком бумаги, чтобы не дать ускользнуть родившемуся поэтическому образу, – то и Японии, многое уже перенявшей у них, пора вводить в бой батальоны дипломатических перьев, полки чернил, дивизии денег».

Пусть в самой России пока еще не было сильной японской агентуры, но зато германская агентура работала там весьма вольготно, а сама Германия отходила от дружбы с Россией к дружбе с соперничающей с Россией Британией, и даже кайзер Вильгельм отказался от всех обещаний, которые он ранее давал родственным бурам, – японский атташе видел в этом прямую связь с тем, что кайзеру стало известно о будущем захвате Россией Берлина. Британия же, в свою очередь, протягивала руку Японии для совместных действий по искоренению российского влияния на Китай. Контрразведка Франции – Второе бюро – была парализована политическими скандалами, и таким образом Россия оказывалась теперь в том положении, в котором Япония была четыре года назад – одна против нескольких сильных держав.

В Берн Фукусима ехал, чтобы отдохнуть от Берлина, – так он сказал своим берлинским знакомым, и они согласились, что швейцарские виды куда приятнее осенних берлинских улиц. В Берне его дожидался Карл Моор, на котором сходилось множество нитей от российских революционеров. Атташе справедливо полагал, что если уж некогда высланный из Германии за социалистическую пропаганду демократ начал сотрудничать ныне с германской разведкой – о чем Фукусима был осведомлен от своих источников в Берлине, – то использовать паутину его связей в японских интересах тем более не помешает, особенно сейчас, когда окружение царя предвкушает будущую победу над Японией и захват у Японии Курильских островов, обмененных четверть века назад на Сахалин. Пусть русский царь радуется – только глупец радуется той победе, которой еще не было. Сейчас, когда Россия одинока, когда форты Порт-Артура еще не отстроены, когда сплошная линия рельсов еще не успела связать Петербург и Владивосток, – не дело самурая предаваться мечтаниям, дело самурая поострее наточить свой меч.

Красное-красное солнце

В пустынной дали… Но леденит

Безжалостный ветер осенний.

Майор Ясумаса Фукусима ехал в Швейцарию, ехал к красивым видам, ехал на встречу с социал-демократом Моором, с социал-революционером Черновым, читал Басё и думал о том времени, когда после изгнания России из Азии придет очередь и Германии, и Британии, и Северо-Американских Штатов, ибо что все эти гайдзины против полутора тысяч лет истории сыновей Ямато? – ничто, лишь только дорожная пыль у ног, гнилая солома на ветру...

По подмерзшей земле, по ноябрьскому снежку это надвигалось на присутствовавших высоких лиц – гремя сталью, плюясь паром, выпуская из двух труб столбы черного дыма и виляя из стороны в сторону. Умом Игорь понимал, что оно – это он, но видел перед собой все же не привычный по фильмам танк, а некое невероятное чудовище – огромные, почти в человеческий рост колеса, по пять на сторону, вращаемые невероятными для танка паровозными дышлами, охватывались широкими гусеницами из здоровенных прямоугольных плит, оснащенных шипами. Не дойдя до высоких лиц метров тридцать, чудовище испустило особо большие клубы пара и с лязгом и скрежетом остановилось, на его приплюснутой клином морде распахнулся люк, и высунувшийся оттуда человек в черном комбинезоне замер, отдавая честь.

– Что же, я впечатлен, определенно впечатлен, – государь повернулся к авторам чудовища, Юрию Владимировичу Ломоносову и Порфирию Федоровичу Блинову, – таланты инженера, – он коротко кивнул Ломоносову, – и изобретателя паровоза с бесконечным рельсом, – таким же коротким кивком был удостоен и Блинов, – несомненны!

– Батюшка мой, – Блинов поклонился, прижимая к груди шапку, поспешно сдернутую им с головы еще при начале встречи, – Федор Абрамович изобрел, три года назад на Нижегородской выставке наш самоход демонстрировали.

– А где же он сам?

– Старый уже, ноги не ходят совсем, и на заводе нашем, и с самоходом теперь я управляюсь.

– Что же, – Николай обернулся к Витте, – Сергей Юльевич, я полагаю, что труд изобретателя должен быть награжден достойной пенсией. Ну же, что еще способен делать ваш аппарат? – эта фраза была сказана уже Ломоносову. – Продемонстрируйте нам его в полной мере!

– Кроме движения на бесконечном рельсе или, как это называется в будущем, на гусенице, – лобастый, с окладистой бородой, Ломоносов мягко прокатывал своим голосом каждое слово, – со скоростью до пяти верст в час, он способен после снятия гусениц двигаться на колесном ходу со скоростью до двадцати верст в час! Так сказать, выбравшись из наших российских хлябей на прусские шоссе и затем...

– Да-да, – военный министр Алексей Николаевич Куропаткин несколько нетерпеливо перебил Ломоносова, – мы уже хорошо изучили теорию наступательных войн грядущего в изложении уважаемого Игоря Ивановича, – он указал рукой в сторону все еще ошалелого от увиденного Котова, – однако же, кроме внешнего вида, чем ваш танк-самоход способен поразить врага? И как скоро вы сможете снять с него эти ваши рельсы?

– Пока что он прикрыт котельным железом вместо броневой стали, это защищает его от трехлинейной пули. Мы предполагаем установку на следующем образце корпуса из броневой стали и электрифицированной башни с потребным военному министерству вооружением. Что же до демонтажа бесконечного рельса-гусеницы, то это занимает самое непродолжительное время...

– Блям! – кувалда грохнула по выбиваемому пальцу гусеничной цепи. За прошедшие три четверти часа бригада механиков человек в двадцать успела установить танк на домкраты, смонтировать на нем сзади два небольших подъемных крана и приступила, наконец, к снятию гусениц.

– Нет, Игорь Иванович, – Ломоносов перекричал очередное «Блям!» кувалды, – германскими властями наложен полный запрет на вывоз двигателей инженера Дизеля, поэтому нам пришлось ограничиться двумя паровыми установками, питаемыми сырой нефтью, как на самоходе господина Блинова. Возможно в будущем, когда германское эмбарго будет преодолено, или после закупки достаточно мощных двигателей в Британии, Франции или Северо-Американских Штатах...

– А вот эти, – Игорь сделал движение руками, – паровозные фиговины на колесах?

– Изначально мы планировали сделать индивидуальный зубчатый редуктор к каждому колесу, но кроме того, что конструкция получалась весьма сложной, внутри машины почти не оставалось места для размещения людей, воды и нефти. Но мы старались полностью следовать переданному нам описанию боевой машины, – он извлек из-под форменного железнодорожного пальто часы и посмотрел на них. – Что ж, механики сегодня управляются даже быстрее обычного, надеюсь, они скоро закончат. Пойдемте-ка к остальным...

А остальные в это время тоже вели весьма оживленную беседу.

– Пятьдесят тысяч рублей, Ваше Величество, – качал головой Витте, – пятьдесят тысяч! А ведь это вдвое более, чем обходится казне закупка локомотива, и за год у нас по всей России выпущено тысяча двести паровозов. Сколько же нужно таких аппаратов, танков, чтобы разгромить германскую армию?

– Десять тысяч штук, согласно теории этого юноши, – начальник Главного штаба генерал Виктор Викторович Сахаров был серьезен и невесел, – и то при условии, что будет правильно определен момент для начала войны. Как он сам настаивает – в оборонительной войне такой танк бесполезен, и их просто бросали вдоль дорог.

– Теория не его, впрочем, это неважно, – Куропаткин также был предельно серьезен, – каждый такой танк по цене обойдется нам дороже, чем пятнадцать пулеметов системы Максима, а ведь британский опыт показывает, как полезны пулеметы в обороне.

– Ваше Величество, – продолжал гнуть свое Витте, – создание армии из этих танков полностью парализует железные дороги России на двадцать лет, либо же мы должны будем полностью перейти на закупку локомотивов за границей.

– Но ведь, Сергей Юльевич, вы сами представляли мне бумаги о том, что самоход этого, – Николай пощелкал пальцами, – Блинова, обошелся в постройке всего в десять тысяч рублей.

– Инженер Ломоносов строил не машину для механизации работы с плугом, а боевую машину. По его словам, это цена за особую прочность механизмов. Для создания армии из танков там, в будущем, заплатили почти полным изничтожением крестьян... Начни мы подобное – не получим ли мы революцию еще скорее предстоящей великой войны?

Повисла пауза, долгая и напряженная. Николай несколько раз копнул снег носком сапога, задумчиво проговорил, обращаясь ко всем сразу:

– Если мы не собираемся первыми атаковать Германию и оборона для нас более важна... Полагаю, самоход-агрессор нам и не по карману, и не соответствует перспективе будущей войны.

Именно в этот момент Ломоносов с Котовым подошли достаточно близко, чтобы Игорь смог услышать окончание царской фразы.

– Но как же! Как же так? – обида его была совершенно неподдельной. – Ведь в главном он прав!

– Я полагаю, что лучше будет вновь собрать в Гааге мирную конференцию под председательством нашего барона Стааля и раз и навсегда запретить этот инструмент агрессии. Полагаю, что Германия, с пониманием угрозы ей и ее шоссе, полностью нас поддержит, а там и Франция с Великобританией принуждены будут согласиться...

– Так что же, – князь Радолин закрыл бювар с донесением агента, – мы можем вполне доверять этому сообщению о боевой машине русских из будущего?

– Вне всякого сомнения! Источник информации – непосредственный руководитель проекта инженер Ломоносов.

– Вот как? Почему же он решил сотрудничать с нами?

– Во-первых, господин Ломоносов состоит в социал-демократической партии, а она сейчас, как известно, подвергнута гонениям полиции, беспрецедентным за многие годы. Во-вторых, господин Ломоносов весьма неравнодушен к деньгам. Или, скорее, во-первых, неравнодушен, а во-вторых – социал-демократ, – собеседник германского посланника чуть усмехнулся, – и чертежи боевой машины из будущего, способной домчать от Меца до Парижа, обойдутся нам в пятнадцать тысяч марок, или пять тысяч рублей. Но господин Ломоносов предпочитает марки…

Погребение министра внутренних дел, действительного тайного советника и обер-егермейстера Дмитрия Сергеевича Сипягина было весьма торжественным – настолько торжественным, насколько вообще может быть таковым погребение человека, ботинок которого был найден у книготорговца, в битом стекле и завале топорщащихся листами книг, а перчатка – на противоположной стороне улицы, у осыпавшейся витрины ювелира.

А ведь начиналось все очень хорошо – с того, что уборщиком в одном из коридоров Петербургского университета была найдена папка для нот. Не увидев на ней сверху фамилии владельца, служащие заглянули внутрь и к своему удивлению обнаружили подробно вычерченный план набережной Фонтанки от Аничкова до Семеновского моста с прилегающими местами, и, самое главное, – с сипягинским министерством, причем на набережной возле отдельных нумеров были какие-то карандашные пометы. О находке было немедля доложено, и прибывшие чины тут же усмотрели в забытой нотной папке подготовку к покушению на министра. Сам Сипягин пытался настаивать на том, чтобы не страшиться «выходок обнаглевших мальчишек», не укрываться от революционеров и ездить ко дворцу и домой прежнею дорогою, но государь взял с него слово, что Дмитрий Сергеевич не будет более выезжать на Фонтанку.

Карета министра проезжала теперь то Чернышевым, то Толмазовым переулком, Александринки избегали – еще ранее она стала излюбленным местом гуляния суфражисток, которые, несмотря на принимаемые городовыми меры, позволяли себе дерзости в отношении министерских чиновников, и, так как многие из них оказывались представительницами не последних семейств столицы, шум доходил и до дворца. В тот день ехали Толмазовым, повернули на Садовую и вдоль Зеркальной линии Гостиного двора собирались уже выезжать на Невский, как на третьем этаже обжитого книготорговцами крыловского дома растворилось окно и, описав параболу, прямо под колеса кареты упала бомба.

Две недели бывший студент Юрьевского университета Петр Карпович каждое утро упражнялся в бросании двухфунтовой гири и проделывал гимнастические упражнения во дворе домика, где снимал комнату, приводя собою в восхищение дочь соседей, полюбившую прогуливаться вдоль не слишком высокого забора перед гимназическими занятиями. Днем же Карпович ходил к книготорговцам, куда устроился разбирать тома взамен «внезапно заболевшего» товарища, а вечерами, задернув окно занавесками, приучал пальцы ко взведению ударного взрывателя бомбы, почти уже не глядя. Вначале ему не нравился план покушения, он предлагал стрелять в Сипягина из револьвера во время выхода на улицу, но товарищи по революционной борьбе, с которыми он познакомился во время короткого пребывания в Германии, смогли все же склонить его к бросанию бомбы, и все недолгое время от броска до повешения он верил в то, что они готовили ему пути спасения и лишь случай оказался помехой. Юная гимназистка выплакала все глаза, горюя о соседе, возненавидела околоточного, мечтала о револьвере и тайно репетировала у зеркала будущее свое гордое молчание на полицейском допросе.

Собрание богатейшего московского купечества. Нет, это деды их были купцами, а прадеды – крепостными крестьянами подмосковных деревень, до кровавого пота гнувшими спины в отхожих промыслах, давившимися на мануфактурах, копившими копеечку к копеечке, чтобы выкупить семью у помещика – поручика, пившего пунши во здравие Ея Величества матушки Екатерины. Выкупить семью и обзавестись своим – своим! – делом, и начать приумножать капитал – где рублем, а где все той же копейкой, которая рубль бережет, и слыть за глаза пауком-кровососом, а в глаза – почтеннейшим, отцом-батюшкой и «вашим степенством».

Отцы же звались уже миллионщиками, размахивались на сотни верст, покупали – ничего не забыв! – те имения, в комнатах которых поручики, получившие при курносом Павле абшид без пенсии, собирали снулых мух в бутылки, в тех комнатах, из которых этих отставных поручиков и уносили к родовым могилам.

Они – российские миллионщики – перебивали ценой и качеством торжествовавший в мире английский товар, они не ради славы, ради чести купеческой, жертвовали свои деньги в горькое время поражений Крымской войны, и они же десятилетие спустя продавали товар казне вдвое дороже – потому что с казны было грех не взять.

Собрание богатейшего московского купечества, собрание именовавших себя предпринимателями и капиталистами, прадедово наследство – руки с цепкими пальцами – в модной лайковой перчатке. Морозовы, Гучковы, Рябушинские, Шибаевы, Шелопутины, Солдатенковы – в их руках была колоссальная сила, сила банковских миллионов, сила стали, нефти, текстиля, хлеба, сила химических заводов, сменявших старые солеварни, сила пароходов и стальных рельсов.

Сила была колоссальная, а власти пока что было меньше. Пока что...

– Так что же князь Шаховской? – спрашивавший, Александр Иванович Гучков, был, по общему мнению, человеком излишне пылким, но ему было тесно в биржевых сводках, он хотел сводок иных – министерских.

– Шаховской любит фрондерствовать, повсюду повторяя, что дед его был декабристом, – Савва Морозов, видевшийся с князем во время недавней поездки в Петербург, посмотрел на полированные свои ногти, – но сам он полки на Сенатскую площадь никогда не поведет. Сейчас, когда на место убитому Сипягину пришел не чаемый им душка-либерал, а такой же твердый в действии Плеве, начавший с предупреждения о закрытии газете «Право» и продолживший выдавливанием из власти любезного Шаховскому Витте, сейчас Шаховской только скорбит о загубливаемом российском либерализме и прожектерствует.

– И какова же природа его прожектов?

– Маниловская, определенно маниловская – «ах, если бы через пруд да перекинуть мост, вот была бы красота-то». Он не строит моста, он лишь мечтает о нем, о том, как хорошо было бы, если бы государем был юный Михаил Александрович, а Шаховской был бы при нем советчиком. Ему хочется британского парламента и произнесения речей.

– А вам?

– А мне, как и вам, нужна не парламентская трескотня, а подлинная власть. Таковая власть, когда я, когда вы, когда иные из нашего с вами круга могли бы сами определять политику, нужную нам политику, не через придворных шаркунов, сегодня берущих деньги у меня за продвижение противугерманских и противубританских таможенных тарифов, а завтра выступающих за их отмену из любезности перед Николаем и Александрой, делающими любезность своим германским и британским родственникам.

– Крамола-с, дорогой мой Савва Тимофеевич! Крамола-с! Не слышит нас наш многомудрый охранитель порядка Зубатов! – Гучков ощерился волчьей улыбкою.

– Многомудрый Зубатов сам меня поддержал бы, на то он и многомудрый. Но я сомневаюсь, что он сумеет удержать в своей власти рабочее движение, какие бы усилия ни прилагались, ведь те люди, которые более по нраву Николаю, – такие как Сипягин, как Плеве, понимающие силу единственно начальственного кулака, эти городовые в генеральстве, – они сами вставят Зубатову палки в колеса. Его отставка не будет даже почетной, помяните мое слово. Будут мятежи, и вы это понимаете не хуже моего.

– Именно мятежи, и я понимал это еще до того, как в руки Зубатову попались эти шестеро детишек. Новая пугачевщина – она не только престол тряхнет, она и нам кишки повыпустит, – от гучковской улыбки не осталось и следа, теперь это был уже единственно оскал.

– Нам, Александр Иванович, всем жить хочется. И выбор прост – либо сохранение полноты власти за Николаем, либо же на пугачевский нож, – Морозов огладил свою жидкую бороденку. – Главное – переломить волю не Николая даже, а его жены, цепляющейся за корону сильнее его. Пока Витте еще у власти – я ищу через него ход к вдовствующей государыне, которая, не секрет, отнюдь не в восторге от своей чопорной невестки. Через Витте, через княгиню Марию Павловну, ибо Витте слаб, и, боясь отставки, станет послушно следовать воле Николая.

– Так что же, виват государь Михаил Александрович, Михаил Первый, самодержец всероссийский?

Ответ Морозова был полон едкой желчи:

– Если при восшествии на престол воспоследует манифест о вольности не дворянской, но купеческой, – то и плевать. Не Михаил, так регент из его дядьёв, хоть например Владимир Александрович или Николай Николаевич. Первый любит обеды, балет и живопись, пусть занимается этим и далее, второй любит себя и еще раз себя, но подвержен влиянию тех, кого считает медиумами, – и тем управляем. Прекрасным вариантом для управления страной людьми нашего круга, – Морозов нажимом в голосе выделил слово «нашего» и продолжал со смешком, – был бы Алексей Александрович, «семь пудов августейшего мяса», интересующийся лишь своими содержанками, но, увы! он слишком сжился с Парижем и с ними, чтобы беспокоить себя более, чем это нужно для получения денег из Петербурга.

Катя, лежавшая головою на Лешкином плече, повернулась набок, подула Лешке в ухо – он сморщил нос и зажмурил глаза, – и провела ладонью ему по щеке.

– Ты не человек, ты еж.

– В тумане?

– В колючках. Ты что, опять решил бороду отпускать?

– Да понимаешь… – Алексей потянул на себя угол одеяла – от окна тянуло холодом, – и вздохнул: – Бритвы же людской нету.

– Это мне с девчонками плохо, что бритвы людской нету, – Катя поворочалась, устраиваясь поудобнее, и заодно перетянула одеяло обратно, – а к вам же ходит специально парикмахер с бритвой. Я, когда первый раз увидела, чуть не упала, ты тогда так смешно лежал в кресле, он тебя бреет, а ты щеки надуваешь. А мымра наша, как мы ее за бритву спросили, сразу – «ужас-ужас! неприлично-неприлично!».

– Да ну нафиг, стремно. Он сначала прямо перед носом этой своей бритвой машет, затачивает, а потом как по горлу проведет… А если зарежет? – его всего передернуло.

Катя вдруг погрустнела, насупилась, села на постели, поджав ноги.

– Слушай, Леш. тут такое дело. я давно хотела тебе сказать, но как-то не решалась...

«Бли-и-и-ин! Не про бритву надо было Шилова спрашивать, – вихрем пронеслось в Лешкиной голове, – не может же быть, чтобы еще даже презервативов не изобрели... бли-и-и-ин... какой же месяц уже?»

Не видя его перепуганного лица, все так же грустно глядя перед собой, Катя еле слышно сказала:

– А если нас всех убьют?

– А... э... – мысли в Лешкиной голове совсем перепутались, – ну это... ну нас же охраняют?

– Не революционеры, а эти, – она сделала неопределенный жест рукой, – которые нас и охраняют.

– Да с чего ты взяла?

– А зачем мы им? Светка с Анькой ходили за Сталиным подсматривать, а услышали, как офицер из охраны говорил, что мы бесполезные.

– Ну и что? И что? Мы все, что знали, рассказали, – Алексей тоже уселся на постели. – Что мы им – гугл, что ли? Ну да, говорила мне мама: учись, сынок, жаль, что не добавляла: а то попадешь в прошлое, все только испортишь.

– А ты бы ее послушал?

– Да ладно тебе, – он отмахнулся, – но с чего ты решила, что нас убивать будут?

– А с того, что тот офицер сказал: уж лучше бы их давно бомбисты взорвали, мороки меньше, а пользы больше.

– Вот блин... Не может быть...

– Ага, не может… И сбежать некуда. Денег нет, документов нет...

Грустные, сидели они на кровати в тускло освещенной комнате, от окна тянуло холодом.

Великий князь Михаил Александрович подул на пальцы – перчатки остались у адъютанта, но возвращаться за ними значило прерывать беседу с Драгомировым, а этого он не хотел. Они неспешно шли по перрону Николаевского вокзала, оставив далеко позади сопровождавших их лиц – им нужно было поговорить без лишних ушей.

Драгомиров, вновь вызванный из Киева в Петербург, отправлялся на сей раз не обратно в Киев, где он до сего дня командовал округом, а на новое место – в Харбин, руководить строительством железной дороги через Маньчжурию до Владивостока. Опала и ссылка, изгнание к китайским лихорадке и чуме, – и причина этого была очевидна, и именно поэтому Михаил специально приехал проводить генерала.

– В этом моя вина, – он снова подул на пальцы, – в глазах моего брата я становлюсь опасен. Вероятно, через месяц мне предстоит ехать на Кавказ или даже чуть ранее, – как бы то ни было, Николай не хочет видеть рядом с собой никого, Александра непрерывно давит на него, особенно после того, как матушка говорила с Николаем об официальном наименовании меня Наследником Цесаревичем, а не просто Великим князем. Теперь слабые люди при дворе бегут от меня, как от прокаженного, а сильные… сильных отправляют в Харбин.

За последние пару месяцев Михаил, казалось, резко постарел: на лбу весельчака и спортсмена пролегли глубокие морщины, говорил он теперь сухо, несмотря на юный возраст, в голосе чувствовался металл.

– Простите за откровенность, Ваше Высочество, – Драгомиров прокашлялся, – но ваш брат бездарен и своей бездарностью погубит Россию. Говорил, говорю и буду говорить: сидеть на престоле он годен, но править Россией не способен.

Михаил Александрович захотел возразить, но Драгомиров тут же остановил его:

– Послушайте, пожалуйста, меня. Я видел различных командиров, я знаю, о чем я говорю. Николай был бы неплохим армейским полковником в мирное время, не более того. Но в то тяжелое время, которое нам предстоит переживать, армейскому полковнику средних способностей нельзя доверять дивизию или корпус – ему же доверили куда как большее. А времена предстоят тяжелейшие, грядет новая европейская война, подобная Тридцатилетней, но, пожалуй, пострашнее ее. Я много изучал тот материал, что передал мне, по вашей просьбе, Зубатов. Война, к которой все долго копили силы, война, начинающаяся от случая, от убийства какого-то политика, которого даже не могут вспомнить, война, переходящая в революции и гражданские войны. Миллионные армии, истребляющие друг друга, распад государств – вот что нас ждет. Можно себе представить, как новые Валленштайны проведут свои армии, составленные из сброда и наемников, через всю Европу, разграбляя и уничтожая все на своем пути. Современная артиллерия сметет с лица земли укрепления пехоты, наивно надеяться, что вкапываясь в землю, можно будет остановить армии и превратить сражение в сидение в траншеях.

– Но форты...

– Форты будут блокироваться и затем методично расстреливаться большими калибрами. Конечно, можно вспомнить Крымскую войну, с ее долгой битвой за Севастополь, нещадно бомбардировавшийся англо-французскими войсками и флотом, и то политическое воздействие от нее, которое произошло при вашем деде. Но тогда не было революции, наоборот, патриотический подъем в обществе был высок. Я не верю, что даже с использованием миллионных субсидий в революционизирование общества и организацию переворота в Петербурге Германией, о котором нам рассказали потомки, можно раскачать Россию так, чтобы она разрушилась и погрязла в хаосе. Нет, прежде, должно быть, в жестоких сражениях с врагом будет истреблена кадровая армия, а множество нестойких ополченцев, мобилизованных в ходе войны и не получивших должной подготовки, не имеющих стойкости кадрового бойца, дезертируют и с оружием в руках заполонят страну, чтобы фактически воевать против нее изнутри.

– Простите, Михаил Иванович, но я просто не могу поверить в то, что наш, русский человек сможет обратиться в безумца и разрушать собственный дом.

– Свой ли? Он будет считать дом барским, землю – господской. Мне было тридцать лет, когда по Манифесту освобождали крестьян, и я прекрасно помню тогдашние мятежи и сожжения усадеб, но тогда у крестьян была надежда получить землю сполна – а их дети и внуки выплачивали и будут выплачивать все те же выкупные платежи за землю.

– То есть вы полагаете, – Михаил Александрович резко повернулся к Драгомирову, – что без новой крестьянской реформы нас неминуемо ждет катастрофа?

– Полагаю? – Драгомиров невесело усмехнулся. – Да для меня это очевидно совершеннейшим образом. Равно как и то, что ваш брат не осуществит такую реформу.

– Мой брат... – тяжелый вздох Великого князя был ответом Драгомирову. Они остановились у края платформы и стояли в молчании.

– Ваш брат, – наконец решил прервать молчание Драгомиров, – слишком дорого обходится России. Простите старика за откровенность, но я каждый день молюсь за то, чтобы Господь вразумил Николая и он оставил престол вам.

– Нет, я...

– Постойте, не спешите отвечать. Вот вам чаши весов: на одной Россия и ее будущее, на другой чаше ваш брат, – они вновь неспешно шли по перрону. – По совести огромная Россия должна перевесить одного человека. И она его перевесит, вопрос только – как. Или он сам уступит место человеку более способному, или свалится со своей чаши весов, но тогда и Россия повалится со своей, разбиваясь вдребезги.

– Но я не способен.

– Вы, Ваше Высочество, способны признать себя неспособным, а это очень много. Поверьте, это уже очень много.

– Но я не могу быть прежде моего брата. И я не хочу ждать его скорой смерти.

– Подумайте еще раз – на одной чаше весов он, а на другой – Россия.

– Но будь я на тех же весах, разве я один перевешу всю Россию? Кто угодно, будь он один, не сможет этого сделать.

– Один – нет, конечно же. Но опираясь на преданных людей, людей, готовых ради блага России идти на многое.

– На многое? – Михаил Александрович пристально посмотрел в глаза Драгомирову и тот ответил, не отводя глаз:

– Да, на многое. Например, на арест государя императора и принуждение его к написанию манифеста в пользу брата.

– Молчите! Я никогда, слышите, никогда не выступлю против брата! Если он захочет передать мне престол – я возьму на себя это бремя. Но принуждать его – нет, никогда! Прошу вас оставить этот разговор и более никогда его не начинать!

Они вновь резко остановились.

– Хорошо, Ваше Высочество. Можно принуждать отречься, но нельзя принуждать принять корону.

Они вновь замолчали. Драгомиров думал об убийстве Павла I заговорщиками, сказавшими затем перепуганному Александру Павловичу, императору Александру I: «Полно ребячиться, ступайте царствовать». Драгомиров понимал, что он никогда не станет убийцей государя. Михаил Александрович пытался найти выход из логической западни – Николай или Россия, и не мог его найти. Молчание все затягивалось, и это молчание, эта попытка не говорить о том, о чем не говорить было нельзя, тоже не было спасением.

– К счастью... к некоторому счастью, – Драгомиров прокашлялся, прочищая чуть осиплое горло, – войны начинаются еще до первого выстрела – в кабинетах у дипломатов. К счастью, потому что внешняя политика государства не всегда определяется одним человеком, будь он даже самодержец. Есть еще и министры. Сейчас у нас из союзников одна только Франция, да и то тамошние политики норовят отвернуться от нас. Жизненно необходимо, чтобы Вильгельм и Франц-Иосиф поняли, что будущая война губительна не только для России, но и для Германии с Австро-Венгрией тоже. Начать следовало бы с Франца-Иосифа, уж он-то должен понимать, что значит появление на месте его империи отдельных Венгрии и Чехии. Если Вильгельм лишится австрийцев на правом фланге против нас, если мы сможем хотя бы частично облегчить свое положение, то у нас появляется небольшой шанс. Я думаю, что причиной будущей войны станет какой-то небольшой конфликт между Англией и Францией, подобно тому, как они едва не схватились в прошлом году из-за крохотного поселения посреди Африки. Англичане подтолкнут Германию, наши умники лишь только обозначат движение в поддержку французов, как немцы и австрийцы навалятся на нас, заранее отмобилизовавшись ввиду конфликта с Францией. А мы будем не готовы, как всегда не готовы.

– Без объявления войны.

– Да, я помню, потомки все время настаивали на этом моменте. Но в Вене еще не забыли, как берлинские генералы били их при Садовой. Разбить нынешний союз Германии и Австро-Венгрии – вот задача самая насущная. И пусть тогда воюют французы с англичанами, а немцы с французами, если нам удастся избежать втягивания в эту войну... Еще Пушкин говорил: лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений. И вот тогда-то…

Договорить он не успел. Три вальяжных молодых человека, с праздным видом шагавшие по соседней платформе за носильщиком с его нагруженной чемоданами тележкой, выхватили из-под пальто револьверы и открыли огонь через пустые пути, промахнуться на таком расстоянии было невозможно. Драгомиров почувствовал, как руку и бедро ему словно ожгло кипятком, уже заваливаясь на бок, он успел увидеть, как, схватившись за грудь, падает рядом Михаил Александрович, и как уже упавшему Великому князю револьверная пуля пробивает голову.

Отношение Ивана Валериановича Шилова к своим подопечным миновало различные стадии. Ошеломленность сменилась недоумением, недоумение – легким страхом: «да что же они еще учудить могут?», легкий страх – настоящей паникой от «аспидового отродья», вот уж пригодилось капитану посредине жизни памятное выражение батюшки – приходского священника. Наконец, пришла апатия и понимание беспросветности. Карьера была загублена, служба стала тяжкой поденщиной, и только в водке сыскался выход. Начинал он обычно с утра – для успокоения перед днем грядущим, заканчивал же ввечеру, день прошел – и довольно. И в водке же сыскалось, наконец, общее с потомками – вначале с Игорем, которому предложил он выпить после загула Светочки с шофером-поручиком, затем с Николаем, у которого раскрылись все же глаза на то положение, в котором был он в Царском Селе – нечто среднее между цирковою диковинкой и дальним родственником, которого не знают как спровадить. Пили они «Смирновку», и объяснял тогда капитан глядевшим в рюмку своим собеседникам истинную суть вещей: и разницу в положениях, и пропасть между ними и прочими, и чем отличается их жизнь от жизни обыкновенного человека.

– И-э-эх, – говорил он, опрокидывая рюмочку, – вот отставят не сегодня, так завтра Сергея Васильича, тут и мне конец. И конца траура по Михаилу Александровичу дожидаться не будут. На него со всех сторон уже насели, он даже здесь перестал появляться... И отправят меня в какой-нибудь Зарайск исправником, а там такая тоска смертная... хотя против здешней тоски еще и раем покажется... если, конечно, рабочий из фабричной казармы голову гирей не проломит в переулке после того, как пять рублей со своей пятнадцатирублевой платы прогуляет. И-э-эх, – продолжал он, пьяненько водя перед собой пальцем, – здесь на вас за день уходит больше, чем они там за месяц получают...

Потом начинал он, загибая пальцы, перечислять события своей жизни до встречи с ними, и рассказывать, как тянулся в нитку по выпуске из училища, еле сводя концы с концами, и плакала за стеной Надежда Васильевна, вспоминая себя тогдашнюю, вышедшую замуж наивной девочкой сразу после гимназии и сполна хлебнувшую быта гарнизонных квартир. И слушали Шилова Игорь с Николаем, а последнее время – и Светочка, от которой сбежал ее поручик.

Обычно заканчивалось все спокойно – тяжелым сном, и прислуга не разводила, а разносила всех по комнатам, но в этот раз начали слишком рано, и вскоре пополудни уже взбрело в голову ехать в город, и настроились на эту поездку как-то все, разом и одночасно, и пока Шилов грыз кофейные зерна и приказывал заложить сани – успели и Кольку, напялившего свой мотоциклетный костюм и гигантские собачьи унты, уговорить ехать со всеми в санях, а не впереди на мотоциклетке, и не только Алексея с Катей, но даже и Анжи вытащить с собой в эту поездку.

К вечеру доездились уже до того, что взяли еще вина и завернули к тому самому дому, где полгода назад свалились они на дрова дворника Мустафина – потому как обнаружилось внезапно, что с тех пор они там ни разу не были.

– Это надо исправить! – крикнул Игорь, порываясь вскочить на ноги и тут же на раскате валясь обратно на сиденье, к взвизгнувшим девчонкам, а Колька, икнув, стал трясти любимую свою коньячную флягу, надеясь обнаружить в ней последние капли спиртного, и, не добившись успеха, заорал во все горло, блажа: – Всё надо исправить! – да так, что поздние прохожие на улице оглянулись и позавидовали развеселой их компании, а какой-то старичок подбоченился, дескать, и мы в прошлые времена так же гуляли, чтит молодежь традиции-то.

Дом давно был пуст – жильцов из него попросили съехать еще летом, выкупили в казну и отдали ученым на разграбление. Ученые излазили его весь, от каменных плиток пола в подвале до конька на железной крыше, понатащили всевозможных приборов, фотографировали, светили поляризованным и ультрафиолетовым светом, рентгеновскими трубками, монтировали генераторы и стреляли электрическими разрядами, но кроме испорченных обоев и ободранных дверных косяков ничего не добились. Наконец, Сергей Юльевич Витте привез и свою двоюродную сестру Блаватскую, для проведения спиритуалистического эксперимента и поиска духовных феноменов, но и у нее ничего не вышло, кроме обыкновенных разговоров об особенности места и присутствии духовной силы.

Так и стоял дом пустой, не привлекая уже и особенного внимания. Полицейская служба при нем считалась делом нехлопотным, хотя некоторые при первом заступлении на пост изрядно трусили и заказывали службу в церкви, чтобы уберечься от нечистого места, но после привыкали и не обращали внимания. Приезд поздних гостей застал городового крепко спящим, и на грохот в ворота выбежал он из дворницкой чуть не в одном сапоге и крепко заспавшийся – на всю щеку отпечатался красным след от подушки.

Окно на площадке было высокое, французское, все столпились у него, глядели на припорошеный снегом двор. Городовой, застегнувший уже пуговицы на мундире, стоял во фрунт перед покачивавшимся Шиловым, который что-то пытался ему втолковать.

– Интересно, – Игорь расплющил нос о стекло, – а дворнику за нас медаль дали?

Ответить никто не успел.

Колька, отступивший было шага на три, внезапно бросился вперед, раскинул руки, и с криком «А вались оно конем!» всей своей массой, всей своей силой вышиб друзей вниз сквозь оказавшиеся внезапно такими хлипкими, такими легко распахивающимися настежь оконные створки. С диким криком они полетели вниз, свалились на козырек над входом и с него уже посыпались на землю.

– Ты что, совсем дебил? – Светочка, вскочившая на ноги раньше остальных, охающих и стонущих, изо всех сил врезала Кольке под зад варшавским шнурованным ботинком, но он не обращал на нее внимания, махал правой рукой перед собою, а левой размазывал по лицу пьяные слезы.

Она пинала его снова и снова, а он сидел в своих дурацких собачьих унтах на неостывшем от июньской жары асфальте, смотрел на до боли знакомую вывеску магазинчика на первом этаже соседнего дома, до которого они так до сих пор и не дошли, на оставшийся еще от прошлогодних выборов выцветший и истрепавшийся плакат с президентом и премьером, плакал и думал – как же хорошо вернуться домой...

Она прислушалась: все вокруг ожило, и странные существа, которые снились Алисе, казалось, окружили ее.

Длинная трава у ее ног зашуршала – это пробежал мимо Белый Кролик; в пруду неподалеку с плеском проплыла испуганная Мышь; послышался звон посуды – это Мартовский Заяц поил своих друзей бесконечным чаем; Королева пронзительно кричала: «Рубите ему голову!».

Геннадий Прашкевич, Алексей Гребенников

Третий экипаж. Повесть

Красота уравнений важнее, чем их

соответствие экспериментальным

данным.

Поль Дирдк

Часть первая

Свои

альфа

Вероника Стрешнева (28 лет, ксенопсихолог).

Бортовое время 11.00.

Результаты тестирования:

(файл вырезан)

бета

В черном пространстве контрольного экрана одиноко пылал коричневый карлик – как далекий маяк, указывающий путь «Уззе». Экипаж отдыхал. Только в кают-компании бортовой психолог фрау Ерсэль и капитан Поляков выясняли отношения.

«Стармех Бекович скоро завалит нас мышиными хвостами!»

«Я доволен действиями стармеха, тайтай».

«Но тридцать хвостов за сутки!»

На Земле учителем фрау Ерсэль был известный психиатр Эжен Сютри. Он так хорошо поставил дело, что скоро оказался единственным пациентом собственной клиники. Зато он был из тех, кому позволялось работать с раскаявшимися террористами.

«Возмущаться несправедливостью, но не впадать в пессимизм!»

Я понимал фрау Ерсэль. И не мог оторваться от контрольного экрана.

Очередные, выброшенные с корабля зонды выдавали на контрольный экран изображение «Уззы»: чуть перекошенный силуэт архаичного утюга с широко раскинутым парусом локатора и выдающейся килевой частью.

Наверное, Чужие любили сложную геометрию.

гамма

Бекович (45 лет, старший механик).

Бортовое время 11.00.

Результаты тестирования:

– Часто вспоминаете Землю?

– Со дня старта – ни разу.

– Причины?

– «Живем в счастливые времена», – говорят ублюдки. «Золотой век давно миновал», – говорят еще большие ублюдки.

– Кажется, что-то подобное писал в воззваниях ваш брат.

– Идеи терроризма меня никогда не интересовали.

– Как идет охота на мышей?

– Предоставить официальный отчет?

– Спасибо. Предпочту личные впечатления.

– Тогда отвечу так: охота идет удачно.

– Откуда на «Уззе» появились мыши?

– Будь вы ублюдком, тайтай, вы задали бы именно такой вопрос.

– Ладно. Скажите, сколько хвостов вы добываете за сутки?

– До пяти-семи. Кэп обещает отгул за каждые полсотни.

– Как думаете использовать возможный отгул?

– Активизирую охоту.

– Думаете выловить всех?

– Вряд ли. Мыши на «Уззе» плодятся, как настоящие!

– Настоящие? Что вы имеете в виду?

– Исключительно наш корабль.

– А яснее?

– «Тип корабля – не определен. Тип двигателя – не установлен». Лишившись господина У, мы потеряли возможность подробно узнать нашу «Уззу». Мы не знаем, откуда на корабле мыши. Чтобы их выловить, надо изучить самые удаленные уголки. Все эти сжимающиеся коридоры, запутанные ходы, неработающие лифты, появляющиеся и исчезающие тупики…

– Где вы росли, Бекович?

– Мазендеран, север Ирана.

– Наверное, пустынные места?

– Верно. Там и людей нет, одни ублюдки!

– Вы росли в семье вместе со старшим братом?

– Ну да, первые восемь лет. Потом он убил муллу, и его увезли в город.

– Вы никогда не сочувствовали террористам?

– Никогда.

– Осознанно?

– Не знаю, как ответить, тайтай.

– Ответьте, как считаете нужным.

– Господин У любил рассказывать такую притчу. Одному больному ублюдку, тайтай, назначили для лечения корень женьшеня. Он отдал за корень все свои сбережения и решил для надежности выпить настой сразу, чтобы в короткое время победить болезнь. В итоге ублюдка обнесло ужасными нарывами. Пришлось ему продать последнюю курицу и купить редьку для компрессов. Понимаете? И женьшень куплен зря… и на редьку потратился…

– Почему вы суровы к роботам?

– У них нет души, тайтай.

– Даже боюсь спрашивать, кто они…

– Я не совру. Ублюдки!

– Вам хотелось попасть в экипаж «Уззы»?

– Когда мой брат устроил взрыв на верфи, я понял, что обязан участвовать в проекте. Любой попытке разрушения следует противостоять, иначе мы ничего не добьемся.

– Потому и покончили с карьерой пилота «формулы один»?

– Такая связь существует. Но я был лучшим.

– Помните китайский этап 2032 года?

– Конечно. К этому этапу я уже доказал, что могу ездить быстрее всех. В Сингапуре, тайтай, я выиграл у Дарби целую минуту. То же – в Монако и в Бразилии. И был первым в Абу Даби.

– Но не в Китае.

Приложение к тестированию

(выдержки из спортивного репортажа)

«Йонг, Людвиг, Волович, Дэвид… Трассу заволокло желтой пылью… За Дэвидом следует Вебер… Он выходит на обгон, но н-е-е-ет, н-е-е-е-ет… Вебер не вписывается в поворот, его достает Бекович… Он всех достал, этот Бекович. Похоже, он пришел в «формулу» всерьез и надолго, а не просто как платный пилот с пятью миллионами спонсоров… Ооооооооо… Бекович влетает в груду гравия… К нему бегут китайцы. «Толкайте! – Бекович буквально орет. – Толкайте!» Нет, Бекович, тут вам не будет трактора. Это Китай. «Толкайте, ублюдки!» – кричит Бекович. Китаец-механик толкает заглохший болид… Два китайца… Три китайца, четыре… Да соберите хоть весь Китай… Бекович уже не орёт: «Ублюдки!» – он так думает… Да и Ральф Кимми, похоже, доездился… Ох, Кимми, Кимми, сбрось скорость, ооооооооооооо… Болид Ральфа Кимми врезается в болид Бековича… Они горят… Не пить Бековичу шампанского в Китае… Напрасно он твердит, что его место всегда лучшее…»

дельта

«Южная оранжерея, кэп!»

«Вижу, Стеклов, теперь вижу».

«Отправить в оранжерею дежурных?!»

«Продолжайте наблюдения. Где Бекович?»

«На связи!» – мгновенно отозвался старший механик.

«Выходы из оранжереи перекрыты? Психологи оповещены?»

«Я на связи, – отозвалась фрау Ерсэль. С другого экрана молча кивнула ксенопсихолог Вероника. – В пять сорок семь по бортовому времени вахтенный Стеклов обнаружил движение в южной оранжерее».

По экранам прошла нежная рябь, высветились рябиновые аллеи.

Совсем недавно прошел дождь, искусственное небо в оранжерее потихонечку разъяснялось. Ремонтные роботы Бековича («Быстро сориентировались, ублюдки!») волокли по траве пластиковые мешки с чужими клеймами. Другие расставляли складные столики, расставляли в траве стулья, стряхивали с нависающих веток нежных гусениц и охотящихся на них муравьев.

«Ксенопсихолог! Что вы думаете об этом?»

Теперь мы все видели ясные, сложно перемещающиеся тени.

«Ой, на меня падают червячки», – прозвучал незнакомый голос.

И ответил такой же незнакомый: «Они и будут падать. Время любви».

«Это люди? – спросила фрау Ерсэль. – Как они оказались на «Уззе»?»

Все повернулись к Веронике, но ксенопсихолог молчала. Только потом произнесла: «Фантомная память!» Объяснять она ничего не стала, но доктор Голдовски тоже не разделял общей тревоги. Узкие солнечные лучи отвесно падали в оранжерею, трава влажно дымила.

«Подключите роботов!»

Мы вновь увидели оранжерею. На этот раз совершенно отчетливо.

Так бывает, когда неожиданно выходишь из темного помещения на солнце.

Кажется, ты уже навеки забыл про четкие изгибы, тени, линии, но вот они перед тобой! Каждый отдельный листочек, каждая гроздь, каждая тропинка. Ремонтные роботы не успели вывезти палую листву, а их уже переориентировали – заставили таскать и расставлять складные столики.

«Тут, как на Гвинее», – раздался мужской, странно знакомый голос.

«Ой, не надо! – ответила женщина. – Там малярия и лихорадка!»

«Зато листва в цвете!»

«А я хотела спросить… Как раз про цвет… Если сканировать яркую картинку, краска сильно тратится?» «Само собой. Это как красить волосы».

эпсилон

Я узнал отца. «Фантомная память». И сразу вспомнил последний сон. Приснилась ксенопсихолог – жди Чужих. Только мне часто не везет. Я буду последним, кто увидит Чужих.

Ксенопсихолог Вероника снилась мне и раньше, но всё равно я буду последним, кто столкнется с Чужими. Я и на «Уззу» попал последним, и снится мне обычно то, что уже снилось другим. Пугающий вой сирен (врывающийся извне), грохот башмаков по железным трапам, пламя, как личинок, вылизывающее людей из оплавленного ударом железа. Падают защитные шторки, гаснут иллюминаторы.

И все это незаметно перерастает в реальную учебную тревогу.

«На шкентеле! – орёт, багровея, капитан Поляков. – Как строй держите?»

Все стараются. Старший техник Цаппи особенно старается. Волосы торчат над круглой римской головой, будто он укладывал их петардой. Программисты, механики, навигаторы, техники, физики, свободные от вахт марсовые косят налитыми кровью глазами на шелковый флаг Земли, а Цаппи и коситься не надо – у него с детства глаза вразлет. Он – моя единственная удача. В компании с механиком Лавалем за три дня до старта Вито Цаппи попал в руки террористов. Через семь часов их отбили, но Лаваль с огнестрельным ранением угодил в госпиталь; так я получил последнюю возможность оказаться на борту «Уззы».

Чужие мне снились часто. Но ксенопсихолог Вероника оставалась недоступной. Другой вес, другой класс. Она – человек со шканцев, я с бака. Собственно, и Чужие не снились мне. Просто в забортной тьме медленно крутились звездные течения, играя смутными отблесками…

А потом ксенопсихолог Вероника стояла рядом с капитаном Поляковым, опять далеко от меня, как другая галактика. Длинные ноги, зеленый комбинезон, подобранные волосы. Вряд ли она выделяла меня в общем строю. Это на Земле никак нельзя было не заметить мой роскошный «мокрый дуплет».

Ах, любовь на заднем сиденье! Моя девушка не напрасно плакала, провожая нас всех на «Уззу». Она плакала навзрыд, правда, ксенопсихолог об этом не знала. Ее дело – Чужие, ее дело – возможный контакт, возможные модели поведения. Расставания с любимыми не затрагивают ее холодного ума. Я для ксенопсихолога всего лишь один из многих, что-то вроде Черного Ганса – нашего палубного кофейного агрегата. Потому она и не снится мне, а снятся Чужие – клубящаяся за бортом тьма. Мораль, она ведь как линия горизонта – ее можно пересечь только ночью, при выключенном свете. А как увидеть ксенопсихолога при выключенном свете? Это на Земле девушки с радостным визгом прыгали в мой летающий рыдван. Врожденное несовершенство самой ординарной летающей машины легко можно выдать за роскошь богатого «бугатти-ту», ведь желтые брызговики, блестящие китайские зеркала, чехлы из меха чебурашки, руль диаметром с глушитель и глушитель калибром как руль – устанавливал я сам.

«Может, еще наддув вкорячить?»

«Вкорячить можно, – соглашались ремонтники. – Только во что это обойдется?»

Обойтись могло в цену самой машины. Такие кредиты мне не светили. Ну, мелкий апгрейд, ну, замена сцепления, убитого в любительских драг-заездах, теперь это не важно. Не какие-то особенные качества привели меня в экипаж «Уззы», а всего лишь прихоть судьбы: можно сказать, для меня постарались террористы, ранившие Лаваля. Правда, стармех Бекович сразу меня полюбил: уже на третьем дежурстве я отмывал нижнюю палубу всего четырьмя ведрами мыльной воды. Но, возможно, Бекович считал меня роботом, как знать. Своих многочисленных любимцев он с гордостью и любовью именовал ублюдками. Я бы добавил: гениальными. Самый непрезентабельный робот Бековича ножом и вилкой всего за одну минуту мог съесть стакан семечек.

Ублюдки Бековича и обнаружили аварийный участок.

«Мыши!» – доложил я (дежурный) стармеху.

«Мыши!» – доложил стармех капитану.

«Мыши? На борту «Уззы»? У нас и пылинки не может быть!»

Никто и не спорит. Пылинки у нас и не найдешь. Но на видеозаписях, представленных умелыми роботами Бековича, серые грызуны весело лакомились цветной изоляцией в сумеречных пространствах ходового (недоступного для людей) отсека.

Все же одну мышь отловили. И обнаружили на задней лапке, как неведомое клеймо, крошечный знак «уззы» – иероглиф, читающийся как «раздвинутая решетка». Корабельный психолог фрау Ерсэль осторожно пыталась навести капитана на мысль о возможном земном происхождении грызунов, но катастрофическое несовпадение взглядов капитана и фрау Ерсэль давно известно. В их споры мог вмешиваться только доктор Лай. Оказывается, на его родном языке указанный иероглиф означает «братья». Это несколько сглаживало тревогу. Но тот же иероглиф по-китайски означал «предел знания». Это настораживало. И тот же самый знак, в зависимости от контекста, мог означать «встречу»…

…«путь терпения»…

…«большой разум»…

«А почему, черт побери, не инвентарный номер?»

Доктор Лай улыбчиво пожимал узкими плечами. Почему бы и нет? Каждый человек однажды в жизни встречает развилку. Но один садится и плачет, а другой выбирает верное направление.

«Вы еще скажите, что этот знак употребляется и как числительное!»

Доктор Лай улыбчиво пожимал узкими плечами. Понимание и объяснение не всегда совпадают. Пусть капитану Полякову не покажется странным, но в определенном контексте иероглиф «узза» в самом деле употребляется китайцами как числительное.

В результате я, марсовый Александр Стеклов, получил три внеочередные вахты, а стармех Бекович – замечание. Вполне законно, между прочим. По корабельному Уставу во всём виноват тот, на чье дежурство приходится незапланированное событие.

«Странно, что мыши начали с изоляции…»

«Почему, Бекович, вы смотрите на меня?» – возмутилась фрау Ерсэль.

Объяснять что-либо «небольшой медведице» (так переводится имя фрау Ерсэль с немецкого, а тайтай – всего лишь уважительная приставка к имени) стармех счел ниже своего достоинства. Приказ, отданный им ублюдкам, гласил: «Ловить и рубить хвосты!».

Мышам, конечно.

В космосе проблемы решаются кардинально.

дзета

«…как на Гвинее».

Сравнить оранжерею «Уззы» с гвинейскими джунглями мог только мой отец.

«Там малярия и лихорадка!» – произнесла женщина, но голос отца почти не изменился. Он возразил: «Там листва в цвете!». Конечно, я узнал отца, хотя последний раз мы виделись очень давно – в клубе Славы, где друг отца Санти Альварес угощал меня бузинным напитком.

Санти Альварес был уверен, что юношам вроде меня ничего другого и не нужно, кровь должна кипеть в жилах сама по себе. Он видел, как жадно я озираю зал – кубки, портреты, модели знаменитых космических кораблей, уютные столики, за которыми сидели знаменитые и пока не очень знаменитые пилоты, ученые, конструкторы, финансисты.

«Бузинная настойка стоит копейки, а подается вообще бесплатно».

Санти Альварес мне нравился; несмотря на возраст (сорок пять лет) борода у него была белая, как у Саваофа. «Непременно прилетай, мой мальчик, в Мехико. Осенью я набираю новый философский курс. Мы всегда начинаем с самых Начал, понимаешь? Интересны всегда самые Начала. Ты ведь хочешь жить в счастливом мире?»

Я хотел. Очень.

Я собирался в Мехико.

Я тогда не знал, что, оказывается, счастье мира опирается на тайных бойцов Железного Драйдена и Санти Альвареса. Зато знал другое: Санти Альварес – друг моего отца, а мой отец, капитан Стеклов, командует Модулем – к тому времени самым дорогим космическим объектом, построенным землянами.

«Я, наверное, никогда не попаду в космос».

Санти Альварес ответил: «Как знать?».

Смысл его слов дошел до меня позже.

Однажды в «Новостях» я услышал любимую притчу Санти Альвареса – тайного финансового покровителя террористов, к тому времени арестованного властями.

У одного старика пропала лошадь. Соседи старику сочувствовали, но сам он ничуть не переживал: «Как знать? Может, это к удаче».

И правда, пропавшая лошадь скоро вернулась, даже привела с собой неизвестно кому принадлежащего жеребца. Соседи бросились поздравлять внезапно разбогатевшего старика, но тот только качал головой: «Как знать? Может, это к беде».

И правда, на другой день сын упал с жеребца и в двух местах сломал ногу.

Соседи сочувственно жали старику руку, но он твердил: «Как знать?»

И опять оказался прав: началась война, всех молодых людей призвали в армию…

эта

На Земле мы готовились к неизвестному.

Но кто знает, как надо готовиться к неизвестному?

Мы изучали корабль, но бесчисленные переходы и галереи «Уззы» сами по себе постоянно менялись. Мы не знали пункта назначения – но, видимо, нам и не надо было этого знать. Мы строго следили за порядком на борту, но в ходовом отсеке вдруг появились мыши. Более того, в оранжерее «Уззы» бывший экипаж Модуля устроил стихийный пикник. Их там собралось человек двенадцать.

«Они всю траву вытопчут».

Но доктор Голдовски, отключаясь, бросил:

«Полагаю, что силовую защиту оранжереи можно снять».

Стармех изумленно уставился на капитана: «А если они (он подразумевал под ними гостей) разбредутся по кораблю? Мало нам мышей?».

«А кстати, что там с мышами?» – выдохнул Поляков. «Это вовсе не мыши», – ответила фрау Ерсэль. «Как вас понимать, тайтай?» «Это одна мышь». «Клоны?»

Стармех возмутился: «Как это одна? Я ловлю их каждый день. Их много!».

«И все же, – возразила фрау Ерсэль, – это всего лишь одна особь».

«Но я лично вылови их три десятка!»

Фрау Ерсэль кивнула. Слова стармеха ничего не меняли. Генетический анализ указывал на единственность появившихся на борту мышей.

Я тоже не понимал. Почему доктор Голдовски не заинтересовался экипажем пропавшего Модуля? И что значит – «фантомная память»? Я ведь отчетливо видел отца, слышал его слова. «Ой, мне бы темные очки, – заглядывала в его глаза черноволосая спутница. – Мне бы сейчас волосы собрать в хвостик и балахонку какую-нить старую с кедами…» Почему ксенопсихолог Вероника не сочла нужным проявить хоть какой-то интерес к этой, как они выразились, «фантомной памяти»?

«Где пиво?»

Непрошенные гости хотели пива!

«Загляните в морозильник!»

«Вы бы его еще в дефлегматор залили!»

Отец щурился.

Взгляд казался усталым.

А черноволосую спутницу я вспомнил.

Тогда, в клубе Славы, она держалась несколько в стороне, по крайней мере, я не помнил, чтобы она что-нибудь говорила. А звали ее Аннор. Я слышал, как отец в оранжерее объяснял ей: «…оболочка с нейтринной звезды слетает в доли секунды… Да это так… Всё пространство космоса, милый друг, как содранными скальпами, замусорено газовыми оболочками…»

«Какой ужасный фэн-шуй!»

тета

Вито Цаппи (32 года, старший техник).

Бортовое время 21.30.

Результаты тестирования:

– Что вы думаете о морали?

– Усложнения ей не на пользу.

– Легко уживаетесь с самим собой?

– Если поступки не противоречат желаниям.

– Скучаете по Земле? Мучают вас воспоминания?

– Скорее, сны, тайтай. Я в них хромаю. Мысленно, конечно. Боюсь, что люди «Железного Драйдена» решат, что мне досталось меньше, чем следовало.

– Но мы на «Уззе»!

– Это не отменяет снов.

– Вы хорошо знали капитана Стеклова?

– Служил с ним на прогулочном судне «Лебедь». Транспортировка туристов, всего лишь. Капитан «Лебедя» Эжен Дюммель был профессионалом с безупречным послужным списком, но в космосе никто не гарантирован от приступов «синдрома пустоты». Кажется, вы занимались этим синдромом, тайтай? На полпути к Луне капитан Дюммель приказал пассажирам срочно улечься в аварийные криокамеры. Понятно, кое-кто воспротивился. Замечу, что в официальном отчете, тайтай, смерть капитана Дюммеля рассматривалась как самоубийство.

– Но стрелял Стеклов?

– Не буду оспаривать. Он был первым помощником Дюммеля.

– Почему случившееся на «Лебеде» не помешало капитану Стеклову возглавить экипаж Модуля?

– Умение вовремя сделать выбор в космонавтике всегда приветствуется.

– Какие сны вас мучают, Вито?

– Это один и тот же сон. Всегда один и тот же сон. Я проваливаюсь в него, как в пещь огненную.

– И никаких исключений?

– Никаких!

– Что вам снится?

– Скудоумный пейзаж, тайтай. Как на западном берегу Красного моря. Голые оплавленные камни. А я в шортах и босиком. И голова непокрыта.

– Не пытались навернуть рубашку на голову?

– Наверное, я боюсь… Там, в своем сне, я всего боюсь… Говорю же, я там, во сне, даже хромаю. Лучше страдать под палящим солнцем, чем снова оказаться в руках террористов. Я там бреду один под палящим солнцем, и все вокруг выжжено. Даже возникающие вдали домики кажутся раскаленными. У меня мозг вскипает!

– Вы входите в поселение? Стучитесь в первую попавшуюся дверь?

– О нет, тайтай. Я боюсь. У меня от зноя голова раскалывается.

– Но тайком заглядываете в окно?

– Только тайком.

– И что там видите?

– Никогда не угадаете, тайтай.

– Никакого зноя? Прохлада и ковры?

– Не надо об этом, тайтай!

– И те самые люди?

– Не надо, тайтай.

– Расскажите, что вас мучает, Вито?

– Не знаю… Правда, не знаю… Нас приучили к тому, что истинный Разум не агрессивен, но за семь часов, проведенных с террористами, у меня все перевернулось в голове… Эти люди только и делали, что рассуждали об истинном Разуме… Они считали себя единственными представителями истинного Разума… И между делом убивали заложников. Одного – в полчаса. Они точно выдерживали время. Нас осталось девять человек. Мы сидели в банкетном зале ресторана за круглым столом. Он был накрыт для какой-то компании, не успевшей к торжеству. Было много фруктов, все только самое свежее. Там было даже мое любимое вино, тайтай, хотя должен заметить, что насилие и вкус как-то несовместимы. «Выпейте, Цаппи, следующим будете вы». Террористы, как всегда, требовали у правительства выдачи господина У. Я прекрасно знал, что господина У за меня никогда не отдадут, поэтому сказал: «Это убийство». Они огорченно согласились. Я спросил: «Зачем меня убивать, если господина У вам всё равно не выдадут?». Они ответили: «Человеческую Мораль нужно постоянно подпитывать новым смыслом». Именно так. Они все время рассуждали об истинном Разуме. Они были убеждены, что отказ от проекта «Узза» вернет человеческой истории естественный природный ритм. «Выпейте, Цаппи, следующим будете вы». Вот тогда я и начал мысленно прихрамывать. Я хотел, чтобы меня пожалели. А они явно хотели, чтобы до меня дошло: чем больше на Земле проливается человеческой крови, тем гибче становится Мораль. «Зачем убивать меня? – спросил я. – Зачем уничтожать «Уззу»? Почему вы не хотите проверить, что нас ждет в космосе?» Мне ответили: «Нельзя путешествовать на чужом корабле, не став Чужими». Я спросил: «Для кого чужими?» Они ответили: «Для землян».

– И что вы думаете об этом?

– Ничего, но стараюсь прихрамывать.

– А за тем окном… Что вы там увидели?

– Всё равно не поверите, тайтай.

– Что-нибудь страшное?

– Внешне это был просто домик… Но я тайком заглянул в окно… Я знал, что увижу обыкновенную пыльную комнату, низкую мебель, ковры…

– А увидели?

– Розового фламинго!

– Пожалуйста, объясните.

– Вы скажете, это вздор, тайтай, и я не стану спорить. Конечно, вздор! Как такое может быть? Тайком заглядываешь в небольшое окно небольшого домика, а видишь узкий залив, облака над темной водой и ажурный мостик, на котором стоит розовый фламинго. Да, да, фламинго, тайтай! И с небом там что-то такое происходило. Оно будто проваливалось, вкручивалось в какую-то воронку. Не знаю, как вам объяснить. Но с той минуты, тайтай, я прихрамываю еще сильнее…

йота

Однажды… Не я, конечно… Один мой друг…

Ну так вот, однажды мой друг проснулся в собственной квартире и вдруг – oops: в собственной постели обнаружил неизвестное живое устройство…

Контрольные экраны наводят иногда на очень странные мысли.

Coma Berenices. Никогда на Земле я не поднимал глаз к этому созвездию.

В Волосах Вероники шестьдесят четыре звезды – немало, учитывая, что практически каждую можно видеть невооружённым глазом, но никогда на Земле я не думал о черном пространстве между Волопасом, Девой, Львом и Гончими Псами, об этом черном бездонном пространстве, в котором чудесно разбросаны звездные пряди древней царицы…

Господин У был великий строитель. Он был окружен людьми понимающими. По чертежам, полученным из космоса, господин У построил «Уззу» – корабль, поистине пожирающий пространство. Да, тип корабля не определен, тип двигателя не установлен, но расстояния ему нипочем. Шаровые скопления, пекулярные галактики, траурные пылевые облака – ничто не может остановить «Уззу». Отправляясь на войну с сирийцами, царь Эвергет слишком долго не подавал о себе вестей, поэтому Вероника отдала свои волосы в храм Афродиты… А моя девушка, провожая меня, плакала…

Звездные петли, золотые волокна, струйные выбросы…

Кто смотрит на нас из звездных глубин? Что мерцает во тьме, в которой не за что уцепиться взгляду? Зеленоватые струи света, как слезы, щемили сердце, но на параллельном экране, готовясь к очередной охоте на мышей, стармех Бекович уже строго строил своих ремонтных роботов.

«Там, где я начертил ноль, всегда должна стоять единица!»

Легко подчеркивать превосходство, будучи человеком.

«Чтобы далеко не ходить, пойдем дальше!»

Роботы ничего не понимали, но ослушаться не могли.

И давил, давил на уши процеженный фильтрами рев кипящего за бортом холода…

каппа

Черный Ганс, как всегда, был окружен вкусными ароматами. «Кто там шумит в санзоне, Ганс?» «Старший техник Цаппи». «Почему он так шумит?» «Налаживает дружеские контакты».

Черный Ганс умел объяснять. Всего лишь кофейный аппарат, но монтировали его как собеседника – на все случаи жизни. «Горацио считает это всё игрой воображенья и не верит в ваш призрак, дважды виденный подряд…» Трудно принять Вито Цаппи за Горацио, но настырность старшего техника всем известна. Почему-то Вито решил, что в одном из туалетов санзоны заперся стармех, объяснил мне Черный Ганс. Вито утверждает, что время от времени стармех приоткрывает дверь и выпускает на палубу мышей. Возможно, предположил Черный Ганс, стармеху Бековичу некого больше отлавливать и в охоте на мышей он вышел на второй круг…

«Но Бекович в кают-компании!»

Вито Цаппи, конечно, не верил.

Я с трудом убедил его подняться наверх.

И первый, кого мы увидели в кают-компании, был стармех Бекович.

Он уютно устроился в угловом кресле – губастый, наглый, багроволицый. Человек из Мазендерана. Туманные голографические фигуры в длинных развевающихся плащах бодро бряцали перед ним шпагами. Навигаторам Конраду и Леонтьеву живой концерт ничуть не мешал; они потягивали вишневый сок и, как всегда, обсуждали любовь во Вселенной.

Да, именно так.

Любовь во Вселенной.

Голоса навигаторов звучали приглушенно, но чувствовалось, что им хочется, очень хочется быть услышанными доктором Голдовски и его помощником китайцем Лаем, расположившимися за столиком напротив.

Мыши в санзоне… Любовь во Вселенной… Члены когда-то выброшенного в пространство Модуля… Конечно, любопытство – одно из главных свойств истинного Разума, но к старшему технику Цаппи и к навигаторам не прислушивалась даже ксенопсихолог Вероника.

А у меня сердце ноет, когда я вижу ее золотистые, распущенные по плечам волосы.

Coma Berenices… В левой руке – пяльцы с куском зеленого шелка. В правой – игла с цветной нитью… Странные мыши… Пекулярные галактики… Любовь, как главный источник космической энергии… Ходили слухи, что в экипаж «Уззы» ксенопсихолога Веронику рекомендовал сам господин У…

Вито Цаппи нервно втиснулся в кресло между навигаторами.

«Подумайте только! Человек входит в туалет и битый час не выходит наружу!»

«О ком ты, Вито?»

«О нашем стармехе».

«Да вон он – сидит в кресле!»

«Исключительно обман зрения».

«Но этот обман зрения только что съел большую пиццу».

«На самом деле он сидит в туалете санзоны, – упорствовал старший техник, – и время от времени выпускает на вторую палубу мерзких мышей, которых даже Черный Ганс боится».

«Стармех вроде бы должен ловить мышей, – удивился Конрад. И негромко окликнул: – Бекович! – И засмеялся: – Видишь, он помахал рукой…»

И добавил, оглядываясь на ксенопсихолога: «Сам подумай, Вито, как один и тот же человек может одновременно находиться в двух совершенно разных местах? – И быстро поднял руку, отмахиваясь от старшего техника. – Если ты о квантовых эффектах, Вито, то даже не открывай рот! Бекович не похож на шрёдингеровского кота».

Цаппи в бешенстве опустил глаза.

Он же сам видел! Он настаивал! Сам!

На его глазах (Черный Ганс может подтвердить) стармех Бекович заперся в туалете (Черный Ганс это видел) и очень долго оттуда не выходил. Собственно, Бекович и сейчас там находится (спросите Черного Ганса), а иногда приоткрывает дверь и в образовавшуюся щель выпускает мышек.

Волосы на голове Цаппи стояли ежом.

Чувствовалось, что ему хочется немедленно проверить правдивость своих слов.

Так он и сделал. Вышел, злобно не оглядываясь на Бековича, а навигаторы вернулись к своей дискуссии. Рыжий Конрад в очередной раз настаивал на том, что Вселенная – живой организм. Говорят, настаивал Конрад, что мыши, которые завелись в ходовом отсеке «Уззы», на самом деле всего лишь одна мышь, так же и наша Вселенная едина, и все галактики ведут в ней себя, как живые. А столкновения галактик – это проявления вселенской сексуальной энергии. Разве не секс поднимает силы и настроение? Пламя сшибающихся галактик освещает самые темные уголки. Звучит непривычно только на первый взгляд. Просто нас сбивают с толку масштабы. Человек привык смотреть на Вселенную глазами карлика, а Вселенная создана для гигантов.

Ксенопсихолог все-таки улыбнулась.

От ее ледяной улыбки мурашки бегают по спине.

Если бы не террористы, ранившие Лаваля, где бы я сейчас находился?

«В пространствах Вселенной кипят исполинские страсти…» Я готов был согласиться с Конрадом. «Может, те голоса, Леонтьев, которые ты слышишь в последнее время, принадлежат Чужим…»

«Зачем Чужим знать, еду ли я летом в Грецию?»

«А ты, правда, едешь летом в Грецию?» – удивился Конрад.

Белобрысый Леонтьев обиженно засопел. Он видел, как под тонкими быстрыми пальцами Вероники две чуткие мышки бесконечно раскидывали и раскидывали исполинские звездные хвосты, обсыпанные дымчатыми огнями.

лямбда

Доктор Джон Голдовски (58 лет, научный руководитель «Уззы»).

Бортовое время 21.06.

Результаты тестирования:

– Почему 25 января 2027 года вы называете Определяющей датой?

– Потому что именно в этот день локаторы Разума впервые приняли из космоса сигналы искусственного происхождения, так называемое Послание. К такому выводу независимо друг от друга пришли космические службы Бразилии, США и России, а позже к ним присоединились французы и австралийцы.

– Космический корабль?

– Всего только чертежи.

– Но адресовалось ли Послание землянам?

– Мы посчитали – да. Человечество находится как раз на том уровне развития, который позволяет нам получить все необходимое для постройки упомянутого объекта.

– Но строительство «Уззы» привело к глобальному экономическому кризису.

– Мы заблаговременно предупреждали об этом.

– И активизировали множество темных сил.

– Мы и об этом предупреждали.

– Когда именно вы возглавили Проект?

– После ухода академика Некрасова. Русские самой природой запрограммированы на рискованные проекты, но, к сожалению, после трех подряд покушений академику Некрасову пришлось оставить свой пост. Проект «Узза» перестал быть техническим. Он перешел в область политики. От космического Послания ждали чуда. Большинство людей считали, что Чужие не могли ограничиться только чертежами. Как заметил один остроумный комментатор: «Они не из Тогучина». Какое-то время мы, правда, надеялись, что за Посланием последуют какие-то пояснения, но ничего такого не было. Послание бесконечно повторялось, будто за ним перестали следить. Последовательность приема была вычислена нашими математиками и логиками до последнего знака. Вы прекрасно знаете, тайтай, что приступ эпилепсии можно вызвать определенным повтором световых сигналов, что-то такое можно сказать и о деятельности террористов. Их удары ужесточались после каждой попытки активизировать Проект. Это понятно. Работы слишком много стоили, они требовали неимоверных вложений, неимоверной энергии. Бюджеты самых богатых стран ужаты, уровень жизни упал. А обыватели, они, тайтай, не любят изменений. Они считали и считают, что прожить можно и с каменным топором в вонючей пещере, лишь бы никуда не спешить.

– Вы хорошо знали господина У?

– Достаточно, чтобы наше общение было эффективным.

– Как вы относились к его образу жизни?

– Имеете в виду засекреченность?

– И это тоже.

– Тысячи разных специалистов обеспечивали безопасность Проекта, но все равно руководителям доставалось больше всех. Судьба академика Некрасова всем известна. Не раз попадал под удары и господин У. В нескольких странах мира у него были кабинеты, абсолютно идентичные. Одинаковые огромные окна, лестница в тридцать три ступени, кабинет в эркере, ротонда в саду. Господин У везде должен был чувствовать себя дома. Заходящее солнце бросало лучи в западное окно кабинета, на рабочем столе лежала зеленая ветка. Ее меняли каждый день, хотя сам он вряд ли это замечал. На северной стене везде, во всех кабинетах, висела одна и та же старинная картина: «Ба-цзе принимает зятя». В Китае, в Марокко, в Италии, в Бразилии. Почему-то прием зятя неким Ба-цзе нравился господину У, хотя я не уверен, что он хотя бы замечал картину. А меня прием этого зятя скорее отталкивал. Люди со свиными мордами, невестка на тонких ножках, серенькая, как мышь. Но господин У так долго жил в Китае, что насквозь пропитался его духом. Он, например, никогда не произносил вслух слово «умер». Когда убивали его помощников, он говорил: «Дуб повалило молнией». Идеи господина У тоже никогда не повторялись – как знаки в книге «Тысяча иероглифов». Говорят, за день до исчезновения господина У кто-то видел на китайской верфи человека в глубоком трауре: весь в белом, подпоясан веревкой из рисовой соломы, на ногах соломенные сандалии, на шее – связка денег из серебряной бумаги, а на ленточке, украшающей соломенную шляпу, надпись: «Увидишь и обрадуешься».

– Думаете, господина У убили?

– Я не комментирую подобных предположений.

– Но «Узза» стартовала без господина У.

– Никаких комментариев.

– Чего вы ждете от полета «Уззы»?

– Прежде всего, достижения Цели.

– Вы считаете, мы встретим Чужих?

– Мы воспользовались их приглашением.

– А если пригласившая сторона нас разочарует? Они ведь не из Тогучина. Сами говорите. Вдруг они похожи на каких-нибудь грандиозных звездных червей или на облака темной материи?

– Ни черви, ни облака не способны создавать чертежи.

– Как вы оцениваете действия первых двух экипажей «Уззы», доктор Голдовски?

– Неоднозначно, тайтай. На борту Модуля, которым командовал капитан Стеклов, были собраны прекрасные опытные специалисты, но, к сожалению, там произошел какой-то технический сбой, возможно, по вине террористов. Экипаж выбросило в свободное пространство. Связи с ним нет, местоположение не установлено. Правда, нам известно, что капитан Стеклов успел загрузить на борт Модуля всю необходимую аппаратуру. Кто-то уже шутил, что людям Стеклова хватит пищи, воды и воздуха на все сто пятьдесят лет вперед, дай им только Небо здоровья.

– А второй экипаж?

– Они отказались от полета.

– Что повлияло на них? Угрозы террористов?

– Я не комментирую подобных предположений. Когда господину У было холодно, он надевал стеганый халат на подкладке и цитировал: «На четыре разных части небо год разделило…». Он любил цитировать старинные стихи. «Украдкой один я грущу осенней порой…».

мю (ми)

«Бекович!» Стармех оглянулся.

«Почему никто не интересуется этими…»

«…фантомами памяти?» – догадался он.

«Ну да». Я увидел вдруг, как много в оранжерее муравьев. Желтые, черные, коричневые, белые, красные – они копошились везде. Я боялся на них наступить. А в мокрой траве валялась мятая салфетка с неясным отпечатком розовых губ.

«Не наклоняйся, – сказал Бекович. – Всё равно не возьмешь в руки».

«Тоже фантом? Мы что, правда, вошли в зону Чужих?»

«Спроси навигаторов, – усмехнулся стармех. – А можешь и не спрашивать. Ты, наверное, не знаешь, но капитана Стеклова на «Уззе» уже видели. – Он посмотрел на меня: – Не вся информация доходит до марсовых. Феномен пока не объяснен, мы ничего не знаем о природе таких вот странных отражений сознания. Но знаем: люди с Модуля, появившиеся в нашей оранжерее, – чистая иллюзия. Не стоит придавать этому значения. Ты ведь не придаешь значения появлению мышей на корабле, правда? Ну, тревожат они нас, ничего страшного. В течение жизни каждый человек хотя бы раз видит то, до чего не дотянется ни при каких условиях. Мы все – иллюзия, Стеклов. По крайней мере, твой отец считал так же, потому и не планировал возвращения».

«Как это не планировал?»

«Очнись, Стеклов! Мы не в кругосветке!»

«Как можно не планировать возвращение?»

«А ты вспомни, – покачал головой стармех. – О нас говорили на Земле все что угодно, только о будущем возвращении никто не упоминал. Колумб плохо представлял себе, куда несет морскими ветрами его ненадежную каравеллу. А «Уззу» несут звездные ветры. И только в одном направлении. Неизвестном, как ты понимаешь. Мы как бы подразумеваем обратный путь, но если его нет, а? Я – старший механик, но не имею доступа к двигателям. А наши навигаторы не могут определить точку прибытия. Колумб шел вокруг круглой Земли, мы лишены даже этого преимущества. Да и кому нужен наш экипаж?»

«Близким», – сказал я, поколебавшись.

Бекович сплюнул: «Не уверен, что моего брата еще не повесили».

Я не хотел развивать тему его брата. Старший Бекович даже среди террористов выделялся жестокостью. Известно, что научные центры после его акций выглядели как руины.

«Истинный Разум, Стеклов, это – Любопытство, – покачал головой стармех. – Так принято думать. Да, мы приняли подарок Чужих, но не имеем никакого представления о том, куда нас это заведет. Железный Драйден, лидер террористов, считал «Уззу» ловушкой. Он считал, что Чужие давно на Земле, совсем незачем искать их в космосе. Они давно рядом. Просто мы не понимаем их, как не можем сейчас понять экипаж Модуля. Железный Драйден считал, что нельзя заниматься Проектом, который не усиливает землян. Он был уверен, что Чужих надо искать на Земле. Возможно, мы миллионы лет сосуществуем с ними, как, скажем, сосуществуем с дельфинами, просто наши приемники работают на разных волнах. Железный Драйден требовал бросить всю энергию, все силы, финансы, интеллект землян на дальнейшую разработку радаров Разума, переориентировав их на поиск в реальных пределах. Он считал, что Чужие не могут быть плохими или хорошими, они просто чужие. Они чужие всем: и Железному Драйдену и Господину У. Террористы вели бесконечную войну вовсе не с наукой и не с учеными, а с функционерами, требовавшими одностороннего и безумно дорого развития в сторону космоса. Только в сторону космоса. А разве нам не все равно, где мы встретим Чужих, – в Волосах Вероники или в созвездии Стрельца, в Гончих Псах или в Деве? А раз так, то лучше уж встретить их прямо на Земле, Стеклов, и по своей собственной инициативе, а не выполняя условия некоего загадочного Послания. Может, «Узза» действительно, как доисторический паровоз, поставлена на невидимые рельсы? А? Зачем нам терять возможность маневра?»

Честно говоря, я не ожидал от стармеха такой рассудительности.

«Да, послание Чужих оказалось чертежами космического корабля, – Бекович пристально смотрел на меня. – Но с тем же успехом оно может оказаться бомбой замедленного действия. Ты так не думаешь? Ты говоришь: истинный Разум не агрессивен? Но это наше допущение, Стеклов, только наше, ничье больше. Перевес оказался у тех, кто ждал Послания. Вот и всё. А мы и без того всю жизнь ждем Послания. Или, может, его вовсе не было? А? Может, господин У, академик Некрасов, доктор Голдовски и их приспешники, ученики, коллеги просто посчитали человечество жирным, тупым, застрявшим на перепутье и решили хорошенько встряхнуть его? Лучше Цель, выводящая в Будущее, чем отсутствие Цели. А? Неповоротливое, забывающее о звездах человечество купается в комфорте, обывателю это нравится. Но ты-то знаешь, что Железный Драйден главным террористом считал именно господина У. Отправить лучшие умы в чужой титановой коробке неведомо куда, без всяких намеков на возвращение – разве это не теракт? А? «Чужие рядом!» Железный Драйден всего лишь требовал закрыть Программу, предложенную не нами. Железный Драйден всего лишь требовал уничтожить чужое Послание».

«Террористы всегда чего-то требовали».

«Потому что хотели, чтобы людей оставили в покое! Человечество заслужило праздника. Человечество заслужило эру покоя. Зачем обывателю какая-то подозрительная «Узза»? Конструировали дебилы, управляют ублюдки. Я скажу о себе. Стармех, не имеющий никакого представления о ходовых двигателях своего корабля, – это же нонсенс!»

«Но разве господин Голдовски…»

Стармех прервал меня, подняв руку:

«Знаешь, почему я оказался на «Уззе»?»

«Что тут странного? Вы – классный специалист».

«Спасибо. Рад слышать. Скорее всего, это так и есть».

«И еще, думаю, у вас превосходные рекомендации».

«Для меня это не похвала, но принимается». Стармех засмеялся: «А ты-то как попал в экипаж?» «Вы прекрасно знаете. Заменил раненного террористами Лаваля».

«То есть, тебя усадили на борт «Уззы» именно террористы?»

«Что за странный взгляд на события, Бекович?»

«А ты старайся видеть скрытую сторону событий. Тот же капитан Стеклов утверждал, что если «Узза» уйдет с Земли, то поведут её террористы».

«По-моему, это утверждал Железный Драйден».

«Я не оговорился».

«Тогда при чем тут мой отец?»

«Боюсь, ты огорчишься. Но Железным Драйденом был твой отец».

ню (ни)

Александр Стеклов (27 лет, марсовый).

Бортовое время 13.00.

Результаты тестирования:

– Вы росли рядом с отцом?

– Да. Но виделись редко. А когда это случилось… Я имею в виду несчастное стечение обстоятельств с Модулем… Когда это случилось, мне было уже под двадцать…

– Где вы в последний раз виделись с капитаном Стекловым?

– В клубе Славы.

– Вы были приглашены официально?

– Нет. Меня привел отец. К тому времени он уже провел первые испытания Модуля. Наверное, вы сейчас вспомнили о тех фотографиях, тайтай? Да, они были сделаны на той встрече в клубе Славы. Я там стою по левую руку Санти Альвареса. Кто тогда знал, что этот человек финансирует террористов, активно выступающих против постройки «Уззы»? Тогда многие выступали против Проекта. Плохо, когда догадываешься о меньшем, чем знаешь. Ну да, известный бизнесмен, много вкладывавшийся в космонавтику… Но я оказался рядом с Альваресом случайно…

– Господин У тоже присутствовал на этой встрече?

– Если и присутствовал, я не мог знать об этом. Отец ничего не рассказывал мне о главном строителе «Уззы». Это было категорически запрещено. Никто не знал господина У в лицо. Сами помните эти ежедневные сообщения. «Господин У принял верфь… Главный строитель «Уззы» недоволен движками Саффиджа… Руководитель технического проекта настаивает на новых расчетах…» Но никто и нигде не видел господина У. А отец рассказывал о нем только анекдоты. Скажем, про то, как господин У знакомил отца с пекинской верфью. Разглядывая огромный город с верхней площадки старинной башни Семи Небес, отец спросил: «А какое в Пекине население?». Господин У ответил: «Мы считаем, около сорока миллионов». Отец помолчал. Потом спросил: «А чем еще вы тут занимаетесь?».

– Господин У бывал у вас дома?

– Не исключено. У отца бывали разные люди.

– Неужели никто из гостей не запомнился вам чем-то необыкновенным?

– А что считать необыкновенным? Китайское лицо? В Китае? Большой рост или карликовый, какие-то физические недостатки? Да и почему господин У должен был выглядеть необыкновенно? Правда, люди Железного Драйдена обещали колоссальные деньги за любой намек на внешность господина У. Заметьте, за любой! Невозможно ведь убить всех, кого считают господином У, верно? Один гость отца, впрочем, занимал меня больше других. Тоже ничего необыкновенного – плотный и болтливый. Он даже Черного Ганса пытался разговорить, когда кофейный агрегат стоял еще в кабинете отца. Болтал он обычно на немецком. Черному Гансу, в общем, всё равно, на каком языке к нему обращаются, но запомнившийся мне человек разговаривал исключительно на немецком. Но не думаю, что это был господин У, ведь обращался он к Черному Гансу, как к человеку, а господин У никогда бы так не поступил. Искусственное сознание Черного Ганса формировали люди, и пытаться получить от него ответ на серьезные вопросы – все равно что разговаривать с самим собой. Тем более что главного строителя «Уззы» всё равно убили. По крайней мере, с нами его нет.

– Вы часто проводили время с отцом?

– Как только предоставлялась возможность.

– И куда ездили? Были у капитана Стеклова любимые места?

– Конечно. Но не в Париже и не в Москве. И Америку он не любил. Зато много экспериментировал: серфинг, дайвинг, прыжки с парашютом, горные лыжи. Любил покопаться в развалинах Мачу-Пикчу, ему это разрешали. В египетских пирамидах все давно разрыто, в школах это выдают прямым текстом, чтобы гимназисты не бегали прямо с уроков в Гизу, но мы с отцом заглядывали и в страну фараонов. Но чаще всего – в Мексику.

– По приглашению Санти Альвареса?

– Я убежден, что отношения этого человека с моим отцом сильно преувеличены. Как можно знать, с кем рядом окажешься на банкете…

– Кто рекомендовал вас в экипаж «Уззы»?

– Доктор Блиндер. Мой шеф из программного Бюро. Обычная процедура, ничего занятного. Как принято, подаете заявление-заявку и, получив ответ, находите храм-проект под названием «Узза». Торговец вакансиями в комнатке «Отдел кадров» выписывает вам направление. Вы относите направление к главному технику, и он долго и скучно рассказывает, чем грозит такому вот неугомонному молодому специалисту многомесячное пребывание в замкнутом пространстве. Вы послушно киваете, затем ищете техотдел, где некий волшебник выдает вам список итемов, которые надо срочно доставить в храм-проект: волшебный свиток из медицинского центра, чудесную трудовую книгу, красный диплом и все такое прочее. Наконец, находите самую большую очередь. «Я только спросить».

– Как вы решаете щекотливые ситуации?

– Мучаюсь бессонницей. Жду, когда само рассосется.

– А на корабле? Здесь, у нас? Каким образом вы расслабляетесь на «Уззе»?

– Дружу с Черным Гансом. Часто болтаю с ним. Мимо кофейного агрегата на второй палубе не пройдешь, после вахты каждому приятно выпить кофе. Если не хочется говорить, Черный Ганс потихоньку шепчет мантры из «Гамлета». «Одиночество есть жребий всех выдающихся умов».

– Он, правда, помнит анекдоты еще первого экипажа?

– Конечно. Ведь создавался он для Модуля. Честно говоря, мне нравится болтать с Черным Гансом. Он ничего особенного не знает о Чужих, но, по крайней мере, никого ими не пугает. И мантры из «Гамлета» у него всегда с подтекстом. «Он встал, оделся, отпер дверь, и та, что в дверь вошла, уже не девушкой ушла из этого угла». Это щекотливая ситуация, тайтай, или просто несовпадение хаосов?

– Как Черный Ганс относится к учебным тревогам?

– Никак. Зато мышей недолюбливает. Наверное, кто-то из создателей его программ боялся этих тварей. Никакой изоляции у Черного Ганса нет, грызть в нем нечего, тайтай, а он боится. Мы, тайтай, мало знаем о природе своих страхов. Скажем, для Канта вопрос о любом знании, в том числе и о страхе, сводился всего лишь к возможности синтетических суждений априори, а для Фихте – к вопросу о сущности человека, но Черному Гансу на старую немецкую философию наплевать, да и я после собачьих вахт слишком устаю, чтобы копать глубоко, понимаете? Такая у нас служба. В семь ноль-ноль – подъем. В восемь ноль-ноль – завтрак. В девять ноль-ноль – построение, подъем флага, развод, проверка отсеков. Потом проверка скафандров – литиевые патроны, аккумуляторы, система охлаждения. Тестирование систем жизнеобеспечения, уборка отсеков. Драишь по мокрому пролету, а роботы Бековича рвут швабру из рук. Они не слышали о старых немецких философах. Они считают, что физический труд – их прерогатива.

кси

«Как вы решаете щекотливые ситуации?»

Вольно было фрау Ерсэль задавать такие вопросы!

Но если честно, я не знал, что на это ответить. Рассуждения стармеха Бековича окончательно сбили меня с толку. Я и раньше не всё мог объяснить, просто боялся задуматься, а теперь еще воспоминания. Какие-то фразочки в разговорах с коллегами, какие-то намеки в печати… Почему-то моя девушка не любила встречаться с моим отцом. Она говорила, что не любит знаменитостей, они привлекают к себе много внимания, но, кажется, она скрывала что-то. Однажды она улетала из Рима. Эту историю она рассказала мне гораздо позже. Рейсы задерживали, потому что в те дни Италию посещал господин У, а это вызывало нездоровую шумиху. На информационных экранах каждые пять минут возникали варианты портретов «железного Драйдена».

«Приглядись к соседу!»

Глаза, уши, особые приметы.

«Сотрудничайте с безопасностью!»

Одно вроде бы лицо, но ничего конкретного.

Всё, связанное с Железным Драйденом, строилось на слухах и на догадках. «Железный Драйден» в те годы был чем-то вроде пресловутых мышей с «Уззы»: ловят одну, а вылавливают многих.

«Я хотела позавтракать в «Pedicabo», в монинг-клубе, – пожаловалась моя девушка подсевшей к ее столику паре. Если честно, моя гламурная кисо не верила тогда в существование «железного Драйдена». Террористы – это же где-то далеко. Это не для нас. Это как Панамский канал, через который, конечно, можно проплыть, но покажите мне человека, который это только что проделал? Гламурные кисо сильны своей непричастностью к мировым событиям. – Может, в «Pedicabo» подают пассированный топинамбур с одеколонным муссом, – пожаловалась моя девушка, – зато там не пугают этими ужасными рожами на экранах». «Я – Беппе», – улыбнулся незнакомец.

Он был среднего роста, глаза серые, смеющиеся, благородный лоб.

Ничего более конкретного гламурная кисо не запомнила, зато спутница его врезалась ей в память. С молний тонкой замшевой куртки свисали серебряные замки размером с чайную ложку. Конечно, голубые джинсы, конечно, низкие дорожные туфли. А еще сумочка на серебряной цепи – с книгу величиной. Может, она так хорошо всё это запомнила потому, что спутница Беппе презрительно щурилась на мою гламурную кисо. На ее светлую юбку-карандаш. На чудесную шляпку, белые перчатки. Спутница Беппе явно чувствовала в моей девушке классового врага. Впрочем, замечание моей девушки ей понравилось. Она негромко повторила: «Эти ужасные рожи!». И вдруг фыркнула: «Аристократ на «бугатти» промчись, а ты, пролетарий, иди в лифт помочись!».

Гламурная кисо окаменела.

«Айрис», – представилась итальянка.

Но гламурная кисо окаменела. С нею такое случалось. Когда меня впервые представили ей: «Это наш Александр», она умудрилась спросить: «Это вас так зовут?». А там, в аэропорту «Леонардо» у гламурной кисо буквально язык примерз к нёбу.

Пришлось Беппе вмешаться: «У каждого свой юмор, правда?».

Моя девушка явно ему понравилась. Она, наверное, понравилась ему даже больше, чем сопровождавшая его сучка (определение гламурной кисо). Вожди богатых племен когда-то ели из золотых чашек, это подчеркивало их силу и удачливость, – Беппе чувствовал, что моя гламурная кисо любит порядок и уверенность. От нее несло золотом и комфортом.

«Приходилось вам есть печень муравьеда?»

«Я чуть не описалась, – позже признавалась мне гламурная кисо. – О, Александр! Беппе так это произнес, будто я каждый день вырываю печень у бедных муравьедов. Это ведь животное, да? Или рыба? А его сучка добавила, что сами они уже давно гоняются за одним таким».

К счастью, объявили рейс на Москву.

«Бон шанс!» Они распрощались. Навсегда.

А вечером в новостях первым экраном прошло лицо сучки Айрис, убитой в перестрелке всё в том же римском аэропорту. Айрис и начала перестрелку, увидев спускающихся по трапу гостей. Может, посчитала, что среди них находится господин У. Под замшевой курткой Айрис оказался короткоствольный автомат, а на широком поясе крупные буквы: «Увидишь и обрадуешься!».

Глазурная кисо зарыдала – задним числом.

«Александр, мы могли с тобой не увидеться».

Но Айрис (если ее так звали) гонялась совсем за другой дичью.

«Этот Беппе был настоящий красавец». Странно, после знакомства с моим отцом, моя девушка никогда больше не возвращалась к истории в римском аэропорту.

омикрон

В три ноль-ноль по бортовому времени меня вызвали к капитану.

Такие встречи специально не планируются. Капитан Поляков и я – мы как Солнце и маковое зернышко. Все мои действия изначально вписаны в корабельный распорядок, а действия капитана организует только он сам. Темный китель с золотыми шевронами на рукавах, хмурый взгляд, – я сразу понял, что вызов не принесет мне радости.

«Маросовой Стеклов при…»

Он оборвал: «Обойдемся без доклада».

И спросил: «Как вы развлекаетесь, Стеклов?».

«Имеете в виду повышение профессиональных знаний?»

«Имею в виду обыкновенные развлечения, Стеклов! – Капитан не скрывал раздражения. – Чем вы занимаетесь, когда остаетесь один? Играете в шахматы, в куклы, в двойное бу-бу? – Он прекрасно знал, что я имею право не отвечать на подобные вопросы, а я прекрасно знал, что он имеет право заставить меня ответить на любой вопрос. – Ну? – мрачно поощрил капитан. – Что вы любите, кроме этих дурацких арамейских горок?»

Об арамейских горках я упоминал в Основной анкете. Когда голубой снаряд, запущенный чуть ли не в зенит, начинает трясти и переворачивать, когда весь мир начинает заваливаться куда-то за спину, слабаки седеют в один момент, а когда голубой снаряд с воем рушится в бездну, это выматывает больше, чем долгая ночь с малобюджетной девушкой. Не такое уж дурацкое занятие! Конечно, на Земле арамейские горки особенно не рекламируются, но ведь и настоящий наддув вкорячивают втихую.

«Подруги?»

Я вытянул руки по швам. До меня не сразу дошло, что капитан цитирует невидимый мне текст. Но он сам тут же пояснил:

«Это вопрос из вашей анкеты».

И спросил:

«Зачитать ответ?»

Я неопределенно кивнул.

«Подруги?» – спросил капитан.

И сам себе ответил: «Близкие!».

И сразу продолжил: «Отношения?».

И, конечно, ответил: «Далекие».

«А служебные поощрения?»

«Заложены в памяти кэпа».

Это все он сам спрашивал и сам себе отвечал.

А точнее, он цитировал анкету, переданную по внутренней связи.

Сперва такая анкета расшифровывается психологами, визируется фрау Ерсэль и, наконец, через Черного Ганса попадает на стол капитана.

«Чем известен капитан Поляков?»

«Спросите у Милы с Третьей авеню».

«Чем занимается Мила с Третьей авеню?»

Капитан Поляков побагровел, но не сбавил тона: «Малобюджетным сексом».

«Кто это подтвердит?»

«Старший техник Цаппи».

«Почему именно старший техник?»

«Ему снятся необычные сны».

«Что в них такого необычного?»

«Спросите у Милы с Третьей авеню».

«Да кто она такая, что знает так много?»

Капитан Поляков еще больше побагровел: «Мне продолжать?».

«А много там таких вопросов?»

Зря я об этом спросил.

Минут десять капитан Поляков вываливал на меня все новую информацию.

Оказывается, за три месяца (по бортовому отсчету) я уверено побил все рекорды малых и больших дисциплинарных проступков. Черного Ганса называл Серебристым Фрицем, пропускал обязательные лекции навигаторов, а непонятную Милу с Третьей авеню уверенно связывал именно с капитаном Поляковым, при этом совершенно по-своему трактуя сны старшего техника. А еще я считал (так утверждал кэп), что старшего техника (подразумевался Вито Цаппи) неплохо знали ремонтные роботы (ублюдки) стармеха, хотя из приведенного контекста не совсем угадывалось, как именно они его знали. В анкете, которую капитан цитировал, подчеркивалось: неплохо. Но и это было не всё. Фрау Ерсэль, например, оценивалась в моей анкете как овца. А навигаторы Конрад и Леонтьев – как заклиненные…

Капитан, наконец, перевел дух.

К этому времени я несколько успокоился.

Обычная история. Подобные анкеты время от времени рассылаются всем членам экипажа. Инициатива бортовой овцы, извините, бортового психолога. Ничего страшного в вопросах, спонтанно задаваемых особой программой, нет. Вообще ни в каких вопросах ничего страшного нет, пока человек не начинает отвечать. Бывает, люди дерзят или посмеиваются, это понятно, но никогда (капитан Поляков особенно это подчеркнул), никогда еще на борту «Уззы» никто не осмеливался так глупо и дерзко превращать аналитический документ в предмет пустого и изощренного зубоскальства.

«Кстати, кто такая эта Мила с Третьей авеню?»

«Не могу знать!»

«А фрау Ерсэль действительно напоминает вам овцу?» «Не могу знать!» Капитан кивнул.

В общем, он не нуждался в моих ответах. «Вашу анкету, Стеклов, – пояснил он, – можно использовать как рвотное».

«Есть три внеочередных вахты!»

пи

«Ганс, откуда у нас на корабле мыши?»

Каким-то образом я связывал их появление с непонятным гневом капитана.

«Наблюдалось ли что-то подобное на других кораблях?»

Черный Ганс налился радостными огнями.

«Санитарное судно «Фотон» – ядовитая памирская гадюка из разбитого контейнера. Сторожевик «Сатурн» – редкие тропические бабочки. И в том и в другом случае вся живность… – как ни странно, Черный Ганс употребил именно это слово, – …погибла сама по себе».

«А оранжерея?» «Поясни вопрос».

«Экипаж Модуля в нашей оранжерее!»

Чудесный кофейный аромат обволок мягкие обводы кофейного агрегата.

«Деянья тёмные… Их тайный след поздней иль раньше выступит на свет…»

Неожиданная и немыслимая скромность Черного Ганса объяснялась просто: в обозримой истории космического флота подобные случаи никем ни разу не были зафиксированы.

«Тогда с чем связано появление фантомов на «Уззе»?»

«Возможно, с конструктивными особенностями корабля».

«Означает ли это, что мы входим или уже вошли в область Чужих?

Черный Ганс налился теплым огнем. По крайней мере, так мне показалось. Но ответил он не совсем понятно:

«Людей губит осознание первородного греха».

«При чем здесь фантомы в оранжерее?»

«Придумать страх и бояться, человеку это свойственно. – Черный Ганс дружелюбно мигал всеми своими светящимися полосками: – Разбираться следует с азов. Страх не всегда приходит извне».

И пояснил: «Адам и Ева не любили друг друга».

Я промолчал. Когда командиром Модуля становится тайный террорист, проблемы действительно запутываются. Но при чем тут отношения Адама и Евы?

«Думаешь это можно исправить?»

«Всё можно исправить, кроме Большого взрыва… – философски заметил Черный Ганс. – Воспользуйся «кротовыми норами», поговори со стармехом Бековичем. – (Я вздрогнул, но Черный Ганс этого не заметил.) – Не могу сказать, зачем на целые часы запирается стармех Бекович в туалете, но видел бы ты, как счастливо лоснится его лицо, когда он выходит из туалета! Смело прыгай в «кротовую нору», отправляйся в прошлое и влюби в себя Еву! Эдем – это недалеко, если хорошенько в себе покопаться. Ветхому Адаму не потянуть против тебя, ты ведь уже бросил на Земле девушку. – (Я вздрогнул.) – Начни с прямых атеистических утверждений. Ничто так не действует на молодых женщин, как нападки на Бога. Big Bang – вот твой шанс! Убеди Еву в том, что она – единственная, а все другие – просто дуры. К тому же, их еще даже нет. Припугни её: рано или поздно они появятся! Убеди Еву в том, что Адам, может, и способен придумать что-нибудь вроде примитивной канализации, но информатика или квантовая механика ему не по рогам. Без подсказок Змея он бы и с Евы не сорвал фигового листка. Заставь первую девушку Вселенной восхищаться звездами. Вздерни ее голову к звездам! Пусть история человечества начнется с любви!»

«Что ты знаешь о любви, Серебристый Фриц?»

Черный Ганс расцвел, как полночное северное сияние.

«Пред тем как властный Юлий пал… Властный Юлий… Могилы обходились без жильцов… – Что-то в нем не схватывалось. – А мертвецы невнятицу мололи… В огне комет кровавилась роса, на солнце пятна появлялись…»

У меня голова разболелась от его бормотаний.

И слова Бековича мучили меня. Я не мог им верить.

Капитан Стеклов и Железный Драйден. Благородного вида господин Беппе и жестокий террорист. Мой отец, командовавший чудом техники – Модулем, и человек, требовавший запрета всех Проектов, связанных с Чужими.

«Обязанность осиротевших близких блюсти печаль, но утверждаться в ней с закоренелым рвеньем – нечестиво…»

Черный Ганс прервал бормотание:

«Поговори с амейсенбёром».

«Ты о докторе Голдовски?»

«А кто еще похож на упитанного муравьеда?»

Ну да, печень муравьеда… «Мы тут за одним охотимся»…

Совсем не обязательно неизвестному человеку по имени Беппе быть моим отцом, даже если у него внешность благородная. Черный Ганс очень к месту припомнил историю о террористе, который забыл наклеить почтовые марки на пакет, однажды отправленный амейсенбёру. В пакете находился чудовищной силы взрывчатый порошок и язвительная карикатура (это выяснили позже): доктор Голдовски с напрочь оторванным длинным и любопытным носом. Проект «Узза» навязан извне, значит, он направлен против человечества. В конце концов, Адам тоже не столько уговорил Еву, сколько воспользовался ее неопытностью. Чужие – они не из Тогучина. Они подрывают нашу экономику, сами оставаясь недоступными, значит, бей их пособников!

К счастью для доктора Джона Голдовски почтовая служба задержала пакет.

Черный Ганс затрясся от удовольствия. У него было припасено много таких историй.

Однажды в Тунисе на дальнем пастбище наткнулись на мертвое тело, рассказал он. «С мышами это никак не связано». Секретные службы сразу опознали погибшего, ведь они гонялись за ним добрый десяток лет, он входил в число самых близких помощников Железного Драйдена. Рядом с погибшим валялась разряженная винтовка. Возможно, одна из овец случайно наступила на курок.

«Ты не забыл о вызове к ксенопсихологу?»

Я кивнул. Черный Ганс опять затрясся от удовольствия.

«Гламурная кисо планирует на посадочную площадку, – включил он всю свою праздничную иллюминацию. – Гламурная кисо планирует на посадочную площадку в стильном, но архаичном «замбо», держащемся, если честно, только на немецкой обязательности. Ремонтники смотрят на такие машины с подозрением. «Замбо» свистит, скрежещет, его трясет, он не держит нужной дистанции, но на законный вопрос: «Что случилось? Где? Когда? На какой скорости?» – гламурная кисо только надувает пухлые губки. Красота – страшная сила. Она спасет мир, но погубит человечество».

Земная летающая машина ксенопсихолога Вероники тоже, наверное, благоухала нежной жимолостью и была полна всяких кавяйных няшечек, но, готов держать пари, масла в ней было только на кончик щупа, шарниры клацали, провода искрили, колодки скребли железом по железу, иначе Черный Ганс так бы не наслаждался. «Страшись, сестра! Офелия, страшись! – тянул он свои мантры. – Остерегайся, как чумы, влеченья, на выстрел от взаимности беги. Уже и то нескромно, если месяц на девушку засмотрится в окно, оклеветать нетрудно добродетель…»

ро

В пять пятнадцать я спустился на нижнюю палубу. Коридоры грузового отсека мрачными арками уходили вдаль.

Говорили, что отсутствие господина У помешало экипажу эффективно освоить все пространства «Уззы». Но мало ли о чем говорили на борту «Уззы».

Ксенопсихолог Вероника ожидала меня на нижней палубе.

«Где-то здесь хранятся бусы и стеклярус для туземцев».

Обычно такие шутки проходят на ура, но ксенопсихолог даже не оглянулась.

Так же решительно она отвергла мои попытки воспользоваться скоростным лифтом.

«Говорят, только Черный Ганс знает эти закоулки. Ну, может, еще ремонтные ублюдки Бековича», – попытался я завязать разговор, но ксенопсихолога мои взгляды на тайны корабля тоже не заинтересовали. Без нее я бы сразу заблудился в бесчисленных переходах. Все эти титановые колонны, клинкетные двери, раздвижные мостики; казалось, их теневая сторона покрыта сизым налетом какого-то грибка (может, виртуального).

«Черный Ганс редко говорит об этих этажах».

Ксенопсихолог и на этот раз не обернулась. Тогда я окончательно предал Черного Ганса. «Он чокнутый, – твердо сказал я. – Он цитирует «Гамлета», чтобы подчеркнуть уровень моего незнания. Он играет в шахматы с рыжим Конрадом, чтобы намекнуть на его интеллектуальный уровень».

Обычно в таких случаях спрашивают: а каков этот уровень?

Но ксенопсихолог Вероника не спросила. Я видел ее плечи, обтянутые зеленой мягкой тканью комбинезона. Видел бедра, обтянутые той же тканью. Каждое ее движение волновало меня, вызывало тысячи ассоциаций. И вызывало совсем уж непонятную тревогу: зачем она меня вызвала? Отчитает, как только что сделал капитан Поляков? Спросит, чем я развлекаюсь, оставаясь наедине, и как оказался на борту «Уззы»? Кажется, тут все помешаны на бегстве. Всю жизнь мы бегаем друг от друга. Человечество со дня творения пущено по кругу. Железный Драйден бегает от силовых структур, господин У – от Железного Драйдена. А потом выясняется, что Железный Драйден на самом деле возглавляет Модуль, а господин У, напротив, не собирается ступать на построенный им корабль. Да, стармех Бекович знал, как заронить в меня сомнения. В конце концов, захват Лаваля действительно мог быть спровоцирован, чтобы на борт «Уззы» попал еще один террорист…

Но я не террорист!

Я всего лишь марсовый!

«На «Уззе» всё спокойно, – произнес я больше для себя. – На Земле многое мешает, правда? – ксенопсихолог не обернулась, и я предположил: – Наверное, доктор Голдовски завершит, наконец, свои исследования по реликтовым монополям. Это ведь знаковая работа…»

«…для дураков».

Я решил, что ослышался.

«Наверное, он завершит, наконец, исследования пространственных дыр. Люди давно мечтают мгновенно преодолевать самые невероятные расстояния. – На секунду мне показалось, что я заинтересовал ксенопсихолога. – Доктор Голдовски знаменит. На Земле формулы доктора Голдовски можно увидеть в самых неожиданных местах. Их часто используют, как украшение. На Мэдисон-авеню, на Красной площади, на Тибетском базаре, даже на футболках…» «…для дураков».

Мы остановились у металлической двери.

Больше я не пытался заинтересовать ксенопсихолога.

Она стояла совсем близко, и я затаил дыхание. Меня влекло к ней, но я ощущал непонятный холод. Так смотрят из комнаты на ледяную метель, украсившую окно морозными узорами. Сейчас дверь поднимется, подумал я, и все придет в норму. Сейчас дверь поднимется, и я увижу все те же, как на Земле, как в кают-компании, как в индивидуальных кубриках, диванчики, круглый стол, ну, может, овальное трюмо, в котором ксенопсихолог Вероника каждое утро любуется своим ледяным совершенством…

Но дверь поднялась, и я увидел белые кучевые облака над узким заливом.

Да, грандиозные медленные белые кучевые облака над темным узким заливом.

Ладно, сказал я себе, сдаваясь. Пусть будет так. Если в корабельной оранжерее идут грибные дожди, и там живут бесчисленные муравьи, раздавить которых ничем невозможно, значит, в кубрике ксенопсихолога Вероники могут плыть по настоящему небу белые настоящие облака. Конечно, уместнее бы смотрелись уютные домашние кресла, китайские росписи, полки с живой музыкой, коллекции загадочных артефактов, существенных для профессии ксенопсихолога, но уж ничего не поделаешь. Что есть, то есть. Умеренный солнечный свет (это в килевой-то, самой узкой части «Уззы»!) нежно ложился на мелкую рябь узенького заливчика, в котором отражался ажурный мостик, на котором стоял розовый фламинго.

Поднимаясь по мостику, я машинально протянул руку.

Сквозь голографическое изображение рука проходит свободно, она никогда не встречает препятствий, ну разве что на долю секунды свет ломается, как в колеблемой воде, но, вытянув руку, я с ужасом натолкнулся на живые тугие перья, и птица изумленно и оскорбленно вскрикнула.

Настоящее проходит шаг за шагом, сказал бы китаец Лай.

Экран (наверное, все же экран… не может тройной борт корабля оказаться столь прозрачным…) в каюте ксенопсихолога был огромен. Мы буквально повисли над медленными течениями черной бездны, над неподвижной перевернутой над нами звездной рекой – безбрежной, размазанной, как чудовищные зарницы. А приглушенный солнечный свет все равно падал неизвестно откуда, и темная вода нежно поблескивала, и медленно вставали над головой грандиозные белые облака.

Coma Berenices…

О чем она сейчас спросит?..

О моем отце? О господине У? О том, как я представляю себе Чужих?

Краем глаза я видел в воде странно увеличенное отражение ксенопсихолога.

Она медленно развела молнии зеленого комбинезона, и он мягко упал на пол к ее голым ногам. Все происходило в тишине. Она не просила меня отвернуться. И лишь потом опять пошел мерный, ни на секунду не стихающий гул, похожий на накат невидимого океана. Может, это гудело мое сердце. Не знаю. И еще я видел крошечное тату на левом бедре Вероники – китайский иероглиф на счастье.

Братья… Предел знания… Большой разум… Путь терпения… Раздвинутая решетка…

Гламурная кисо («…ты ведь уже бросил на Земле девушку…») долгое время целовалась с закрытым ртом, но потом многому научилась. («…Эдем – это недалеко, если хорошенько в себе покопаться…») Мысли в моей голове смешались. До меня дошло, наконец, что вся моя предыдущая жизнь была лишь прелюдией, чудовищно долгой прелюдией к этому вот узкому заливчику, каким-то образом занявшему килевую часть «Уззы», к звездному провалу под нами, к переодевающейся женщине, к оскорбленному фламинго на мостике…

Я был полон самых странных подозрений…

На Земле гламурные кисо проводят жизнь среди цветов, ковриков, затканных веселыми котятами, среди чудесных шелковых сердечек, крылатых ангелочков, ручных зверей, картин, написанных светящимися ночными красками, а здесь…

Сюда, наверное, и мыши не забегают…

Голое плечо Вероники отливало оранжевым ровным цветом. Не знаю почему, но я решил, что это естественный цвет её кожи. А крошечное тату еще раз мелькнуло и исчезло под коротким китайским халатиком. Возможно, он был подарен Веронике господином У. Почему нет? Сейчас, решил я, она заговорит о бездне – уж слишком страшно выглядели притягивающие мой взгляд пылающие звездные провалы…

Где-то вдалеке (так показалось) взвыли сирены.

Грохоча башмаками (тоже вдалеке) разбегались по постам аварийные команды.

А может, подумал я, прислушиваясь к жуткому, все нарастающему вою сирен метеоритной опасности, мы правда не получали никакого Послания? Может, всё это придумано, всё это инсценировано какими-то людьми, тем же доктором Голдовски или господином У, решившими, наконец, растолкать жирное, засыпающее человечество?

Сирены выли уже на всех уровнях корабля.

Может, кто-то действительно вздернул человечество под уздцы над пропастью?

И теперь, включенные в тайный заговор, мы попросту кружимся где-нибудь на орбите Плутона, надежно укрытые в его тени? И нет никакой цели, кроме как привести в ярость человеческий муравейник?

«Узза» содрогнулась от чудовищного удара.

Спокойствие цивилизации достигается неординарными мерами.

Меня бросило на камни, боль пронзила руку. Вода залива всколыхнулась, отражение мостика и розового фламинго размылось, но звездный провал оставался все тем же – он манил, он засасывал. Какой величественный обман, успел подумать я. Придумать Чужих и через сеть многочисленных станций, разбросанных вокруг Земли, отправить Послание на Землю, создать нужную иллюзию, «расшифровать» чертежи, насильно повернуть человечество лицом к космосу!

Я медленно плыл над засасывающими провалами в вечность.

Я не спускал глаз с ксенопсихолога Вероники – счастливых глаз ничтожного карлика.

А она, завязав, наконец, чудесным бантиком пояс китайского халатика, подняла голову и, встряхнув своими золотистыми волосами, спросила:

«Почему вы так много обо мне думаете?».

Часть вторая

Чужие

сигма

Полная тьма.

Ничего в ней не было.

Даже меня в ней больше не было.

Только тьма и боль, которую ничем не прогнать.

С того мгновения, когда на нижней палубе взвыли первые аварийные сирены, прошла вечность. А может, несколько вечностей. Я никак не мог понять, как следует исчислять вечности. Два чудовищных удара с интервалом в три минуты до основания потрясли громаду «Уззы».

«Почему ты не принял место в лабораториях Заксена?»

Да потому что представить себе не мог, что тьма бывает такой враждебной.

Потому что никогда не догадывался, что никому уже не придется жить, как жили до Большого взрыва.

«Аварийные зонды!»

Тьма стремительно отступала.

«Запуск!» «Запуск!» «Запуск!» «Запуск!»

Я видел «Уззу» со стороны – гигантский, обожженный до синевы утюг.

Я видел «Уззу» извне – из глубочайшей невыразимой тьмы. Над «Уззой» недавно глумились страшные силы. Нижнюю палубу вывернуло, как железную розу, штопором закрутило килевой выступ. Из невидимых щелей выдувало сиреневые газовые хвосты, в них крутились бесформенные обломки. Пламя, как личинок, вылизывало людей из оплавленного железа, но шли, уже шли в огонь непоколебимые механические ублюдки стармеха Бековича, и, рассеиваясь в пространстве, сиреневые газовые хвосты на глазах тускнели, снова погружая мир в потрясающую боль-тьму…

тау

«Когда я шила, сидя у себя, принц Гамлет – в не застегнутом камзоле, без шляпы, в не подвязанных чулках, испачканных, спадающих до пяток, стуча коленями, бледней сорочки и с видом до того плачевным, словно…»

«…был выпущен из ада…»

«…вещать об ужасах…»

Coma Berenices…

Звездные скопления…

Они разбегались за пределы видимого мира… И давил, давил, накатываясь, мерный ровный гул, сквозь который прорывались звуки… или то, что казалось звуками…

«Ганс…»

«Да, принц…»

«Я ничего не вижу…»

«Наверное, принц, это такое заболевание…» «Какое заболевание? У меня даже глаз нет…» «…вещать об ужасах…»

Я заполнил собой все пространство. Я сам был пространством, облаком, пылью. «Узза» пронизывала меня – сизое, обожженное в огне веретено. Нет, она разглаживала меня, как перекаленный утюг, великий не только массой.

«Вернуть зрение – вернуть боль…»

Меня медленно разворачивало и несло невидимыми течениями.

Я не знал, как я выгляжу. Я не знал, как далеко я распространился: вечный ужас карлика – оказаться вдруг большим, чем есть… «Ганс!» – позвал я. Но Черный Ганс больше не отозвался. Наверное, пересчитывал бусы и стеклярус для туземцев.

ипсилон

«В гелиотроповых вспышках молний летучих…»

Сталкивающиеся галактики, абсолютная копия мышек, разбрасывающих звездные хвосты на зеленом шелке под длинными пальцами ксенопсихолога Вероники, теперь занимали большую часть видимого мною мира.

«Почему вы так много обо мне думаете?»

Я слышал ровный голос ксенопсихолога Вероники.

Но я не знал, надо ли мне отвечать. Я еще не привык к новым масштабам.

Я чувствовал, что занимаю непомерную часть мира, может, я сам уже был миром. Может, этот мир и есть Чужие? – мелькнуло во мне. Но без прежнего обжигающего интереса. Скорее, констатация факта, вспышка, ничего не осветившая, кроме подвалов моего почти уже не существующего сознания.

Я пытался понять, что я чувствую и чувствую ли?

Почему ненависть к чудесам заставляет нас так страдать?

Почему неистребимое влечение к чудесам толкает нас на край мира?

«Приходилось вам есть печень муравьеда?»

Я чувствовал Веронику где-то рядом. Ледяной холод галактик был ее холодом, ее недоумением. «Почему вы так много обо мне думаете?» Человек бы так не спросил. Но разве ксенопсихолог Вероника не человек? Она летела с нами – с самой Земли. Ее рекомендовал сам господин У, так говорили. Правда, господин У загадочно исчез, его не оказалось на борту, зато командиром Модуля оказался Железный Драйден. Я перебирал факты, как четки.

Я ничего не чувствовал, кроме медленно рассеивающейся боли.

И почему-то я знал, что пока эта чудовищная боль-тьма совсем не уйдет, моя девушка, оставленная на Земле, будет плакать и плакать, сняв очки, огромные, как у летчика-истребителя.

«Ты делаешь это напрасно, – будет плакать она. – Ты делаешь это напрасно…»

Наверное, Бекович прав: нас не ждут. Нас нигде не ждут. Мы просто всё придумываем. Голос ксенопсихолога Вероники (или мне так казалось) кипел в мрачном шипении электрических разрядов, его передергивало, как вырожденную нейтронную жидкость. «Почему вы так много обо мне думаете?» Любая подвижка, самое ничтожное оседание моей мысли высвобождало чудовищную, невероятную боль, отражающуюся, как свет, от искореженного массива в прах разнесенной «Уззы».

«Рост жизни не в одном развитье мышц. По мере роста тела в нем, как в храме, растет служенье духа и ума…»

Я простирался в пространстве, клочьями многих сброшенных оболочек отмечая свой крестный путь.

фи

«Какой ужасный фэн-шуй!»

хи

В звездных ореолах, в коротких блестках, в световых смещениях пряталось всё, чем я прежде жил. В сверкающих ореолах, световых блестках, смещениях пряталось всё, чем я мог дальше жить. И неважно, пылевое я облако или целая галактика, а может, что-то гораздо, гораздо, гораздо большее; неважно, чем порождалось волшебное взрывчатое сияние волос Вероники – спасительной ложью господина У или убивающей истиной моего отца…

Coma Berenices…

«Дайте мне материю, и я построю из нее мир…»

«Дайте мне материю, и я покажу, как можно создать живую гусеницу…»

Гламурная кисо там, на Земле, плакала, поняв, что ее чудесные кавяйные няшечки больше ничего не значат. В чудовищных отсветах, озаряющих самые темные углы моего сознания, дожаривался третий экипаж «Уззы» – первые, как мне всегда хотелось думать. Я видел (или так казалось) бездонную тьму, в которой бесчисленно вспыхивали огни. Я видел (чувствовал) кают-компанию, в которой, как в стальной банке, намертво заварило капитана Полякова и «небольшую медведицу».

пси

«Обнимите меня, тайтай».

«Разве у нас больше нет моральных принципов?»

омега

Статус: сброшен.

дигамма

Теперь «Узза» походила на темную угловатую комету, широко раскинувшую два чудовищных сиреневых хвоста на сияющем фоне сталкивающихся галактик, будто сбежавших с вышивки ксенопсихолога.

«Дуб повалило молнией».

Пространство глядело на меня мерцающими провалами.

Я всегда знал, что буду самым последним, кто, возможно, столкнется с Чужими, но ведь это мне был задан вопрос: «Почему вы так много обо мне думаете?».

Звездный ветер… Ржавчина медленного огня… Темные скважины туманностей…

Я плыл и плыл сквозь оплавленное сознание…

стигма

Чужие?

хетта

«Как знать?»

сан

Coma Berenices…

шо

«Он человек был в полном смысле слова…»

Звездные россыпи нежными светящимися языками вкатывались в перекрестья ломающихся лучей – намертво промороженных, полных такой страшной тьмы, что в ней даже ад не угадывался.

«Что такое ад?»

«Когда совсем плохо».

«Разве ты еще не в аду?»

«Хотите сказать, будет еще хуже?»

Я не знал, что ответить. Я не знал, что звучит во мне.

Боль медленно отступала, и я все внимательнее прислушивался к кипящему миру.

Фламинго на резных перилах узкого мостика… Узкий залив, почему-то вмещающийся в килевую часть «Уззы»… Coma Berenices… Золотистая вечность, угадывающаяся в черной воронке…

Стармех Бекович был неправ…

И капитан Стеклов тоже был неправ…

И неправы были господин У и доктор Голдовски…

Все ждут возвращения. Все отчаянно ждут возвращения. В прошлое или в будущее – неважно. Мир замкнут. Мы никогда не будем жить, как до Большого взрыва, но все мы ждем возвращения… Кто бы на самом деле ни отправил нам Послание, прав был только он…

Братья…

Предел знания…

Большой разум…

Путь терпения…

Раздвинутая решетка…

«Ба-цзе принимает зятя…»

«Помоги мне!» – взмолился я.

И снова услышал гул рассеивающейся Вселенной.

Звездные мышки с жадным любопытством тыкались друг в друга раскаленными носами, откидывали чудесные длинные хвосты, заливали пространство огнем, полным сладкого яда. С чего мы взяли, что Чужие должны обживать планеты? Зачем им крошечные планеты, когда есть весь мир? Они же не из Тогучина. С чего мы взяли, что почему-то боимся тьмы? Просто мы еще не привыкли к собственным масштабам. Просто мы еще всплываем в самих себе, как из бездны… Это щекотливая ситуация?

Волосы Вероники медленно закручивало ходом времени.

коппа

«Не страшно ль, что актер проезжий этот в фантазии, для сочиненных чувств, так подчинил мечте свое сознанье, что сходит кровь со щек его, глаза туманят слезы, замирает голос…» Чем невнятней звучал в общем ровном гуле незнакомый рассеивающийся голос ксенопсихолога Вероники, тем нестерпимей охватывала меня боль.

Я был всего лишь крошечным пузырьком, раздувающимся в пространстве.

Я был крошечным пузырьком, порождающим новый мир.

«Почему вы так много обо мне думаете?»

Кажется, теперь я знал, что ответить.

сампи

Вероника Стрешнева (28 лет, ксенопсихолог).

Бортовое время 11.00.

Результаты тестирования: (файл вырезан)

Сергей Соловьев

Да будет ему прах пухом…

Рассказ[5]

Суббота

Утром в субботу ей позвонил «Алеша Попович».

– Ты знаешь, что М. К. умер? Церемония завтра в 12, в крематории. Придешь? Лучше без В. Ф. Автобус в 10.30 от его лаборатории.

Разговаривать с Алешей приходилось редко, она узнала шершавый, как неструганная доска, голос только в конце последней фразы. Выйдя на пенсию, Алеша с каждым годом все больше пил, это чувствовалось.

– Приду. А что с ним случилось?

– Убили.

Запахнув потуже халат, Татьяна прошла на кухню, поставила кофе. Выглянула в окно. Дождь, желтые листья – даже на подоконнике снаружи.

Сидя с чашкой, Татьяна поглядывала в окно, курила. В.Ф., муж, разумеется, спал. Сегодня и завтра у него никакой работы не предвиделось, и он мог отсыпаться.

Она вспомнила о своих приступах ясновидения двадцатилетней давности – никогда они больше не возвращались к ней с такой яркостью, как во время трехмесячных поисков Гоши. Потом Гоша нашелся – она не сомневалась, что это был он, но можно ли было ему верить, когда он говорил о путешествии во времени? Одно было несомненно – он оказался старше своих родителей.

Намного позднее, где-то в 91-м, вновь объявился профессор, Иван Александрович, И. А., главный виновник всего. Нисколько не постаревший с момента исчезновения – с того самого декабря 75 года.

Она c ним несколько раз виделась, с ним разговаривала в 91-м и позже. Он говорил, что, да, действительно, имело место путешествие во времени, только Гоша отправился в прошлое, а он в будущее. Эксперимент был недостаточно хорошо подготовлен, контроля за результатами почти никакого. Насколько ему известно, эффекты необратимы. Можно ли построить новую машину? Там будет видно, но в индивидуальной судьбе это мало что изменит. Молодым не станет никто.

Сам И. А., покамест, оказался самым молодым из всех, кто был в курсе дела. Ирония состояла в том, что, попытавшись убежать в будущее от КГБ, теперь он довольно быстро согласился вернуться под крыло М. К., своего прежнего куратора от этой организации. Какой еще мог у него быть разумный выход? Прописка его давно пропала, документов он не взял, личность его, приди он с улицы, установить было трудно.

М. К. к этому времени, правда, уже вышел в свободный (или почти свободный) полет. Выступал с сеансами массового гипноза, к нему потоком текли деньги.

Он согласился поселить И. А. у себя – сначала на одной квартире, потом на другой, затем на даче, помог организовать документы…

Но в ее собственной жизни давние проблески ясновидения были единственными прорывами через пространство и время, о которых она что-то достоверно знала.

И что все это значит? Если М. К. умер, его личность, его душа (следует признать, довольно-таки сволочная), его неповторимое «я» тоже умерли, растворились бесследно, – или все это продолжает существовать в какой-то другой вселенной? А может, кто-то (или что-то) существует над нами, все запоминает, все видит, все может уничтожить и заново создать по своей воле, при желании – в другом пространстве или времени?

Понедельник

1. Частная зубная клиника находилась возле метро «Чернышевская». На враче были светло-зеленый халат, полумаска, прикрывавшая нос и рот, и такого же цвета шапочка. Самому М. К. при входе выдали светло-зеленые бахилы.

М. К. откинулся в кресле. Врач отрегулировал спинку, подголовник. Как обычно в зубном деле, голова М. К. оказалась на том же уровне, что и ноги. Между полумаской и шапочкой врача – серые внимательные глаза, пшеничные брови. У лица пациента – сильные, уверенные, тщательно вымытые руки с коротко подстриженными ногтями. Возникло, но быстро рассосалось привычное при встрече с дантистом чувство стеснения в груди.

Еще несколько лет назад М. К. посмеялся бы над мыслью, что лечить зубы может быть приятно. Приятнее всего было то, что он вполне может позволить себе заплатить за качественное лечение и от этого не обеднеет. Когда-то в Канаде, давным-давно, ему приходилось посещать дантистов, работавших по западному стандарту, но проблема свободных денег, денег, за которые не надо отчитываться, в отличие от сегодняшнего дня, стояла тогда перед ним очень остро.

Канада… Именно в Канаде он впервые ненадолго почувствовал себя свободным человеком. Потом – облом, возвращение на родину, растянувшийся почти на тридцать лет процесс выкарабкивания. Как он в те годы ненавидел «совок»… Самое смешное, что сейчас он его больше не ненавидел. Сейчас он смотрел на эти годы совершенно иначе – ведь это были годы его собственного становления.

От достигнутого у него кружилась голова. Он ощущал себя неотъемлемой частью могучего вихря, вихря перемен, ворвавшегося в страну, не какой-нибудь жалкой пылинкой, несущейся куда попало. Все, что казалось долгие годы тусклым, мучительным, ненужным, обрело теперь новый смысл.

Сотни, тысячи лиц, зал, колышащийся перед ним, как пшеничное поле.

Дар власти, нет, не государственной, а власти над душами, непосредственной, как прикосновение. Колышащиеся колосья, синяя гроза, растущая над горизонтом…

– Укольчик?

М. К. кивнул, насколько позволяло положение в кресле.

Когда он ощутил в себе этот дар?

Прямо ответить на этот вопрос было трудно, даже самому себе.

Мешало своеобразие его памяти. Про себя он называл свою память «ситуационной». Он знал, что большинство людей вспоминает прошлое иначе, так сказать, исторически. «Намедни… в прошлом году… до того, как дядя Миша женился…» Ну а он отлично, до мельчайших деталей, помнил давно забытые другими ситуации, но с трудом мог расположить их во временной последовательности, и вообще восстановить, как они были между собою связаны.

Красноватая, похожая на закатное солнце родинка под ключицей у Татьяны. Сумасшедший изобретатель-профессор на фоне крымских гор у похожего на лягушку «Москвича» первой модели.

Эти и другие ситуации способствовали пробуждению его дара, открыли двери чуду. Но – когда, почему? Он очень хорошо помнил, как что-то толкнулось внутри, около сердца, легкий зуд возник в голове, под черепом, возле затылка. Раскрылось окно, в комнату ворвался влажный грозовой ветер.

Он подумал, что мог бы легко, в одно мгновение, загипнотизировать, подчинить себе дантиста. Он чуть растянул уголки широко раскрытого рта – вместо усмешки. Нет уж, пусть врач делает свое дело сам, без гипноза у профессионала получается лучше.

Расплатившись, М. К. вышел на улицу. Любимый «пежо» был припаркован на противоположной стороне, по диагонали от немецкого консульства. Соседство консульства снижало вероятность каких-нибудь глупостей, вроде угона.

У него в гараже имелись и другие машины, но выезжая один, по повседневным делам, он предпочитал свой «пежо». Эту модель, серебристый 306-й, он приобрел год назад, во время последней поездки во Францию. До этого существовали другие, но в душе он оставался верен фирме, приглянувшейся ему еще во время работы в Канаде, хотя, спору нет, для представительства лучше «мерс» или «БМВ», а для поездок по российскому бездорожью – джип.

Все это, впрочем, у него тоже было.

Спешить было некуда, М. К. специально освободил вечер, решив переночевать на городской квартире. О том, где его искать, в кои-то веки никто не знает.

«Пежо» был на месте. Недалеко от машины – полуподвальное кафе. Во рту все еще чувстовался вкус используемых в зубоврачебном деле препаратов, челюсть не до конца отошла от укола. Твердого есть еще нельзя, но чашка кофе не помешает.

Перед тем как спускаться по ступеням, он помедлил, огляделся. Желтые листья на тротуарах, бульвар в мягкой дымке – первые числа сентября, дети уже пошли в школу, еще тепло, но все-таки уже осень. Иногда его узнавали на улице, разумеется, из-за того, что его довольно часто показывали по телевизору, но сейчас никому до него не было дела, – ну и слава Богу.

Внизу – приглушенный свет ламп, столы темного дерева, тихая музыка, никаких пошлых афиш, календарей – обстановка ему понравилась и он заказал кофе.

Девушка за стойкой была азиатка – киргизка, там, или казашка. Красивая, так и полоснула косыми глазами. М. К. чуть улыбнулся – уголки рта саднило – и добавил к заказу пятьдесят грамм коньяку, но, усевшись за столик, взгляда почти не поднимал – смотрел на свои руки, на черный зрачок кофе, в котором отражалась красноватая лампочка, на золотистый бокал.

2. В кафе он был единственным посетителем. Это создавало приятную напряженность, один полюс – он сам, другой – огненноглазая девушка за баром.

В его методе гипноза главным инструментом были руки. Взгляд, разумеется, необходим, он играет свою роль, но именно движения рук разрушают первую линию психологической защиты гипнотизируемого субъекта. М. К. мысленно называл эти особые жесты иероглифами. Потом наступает очередь взгляда…

Все это, конечно, ни к чему не ведет, если ты не чувствуешь хода мировых линий. Но ход мировых линий он чувствовал очень хорошо, еще со времени опытов с ЛСД в Канаде. Такое не забывается.

Вопрос – надо ли применять свое умение к красавице за стойкой.

Красавица, впрочем, уже сидела рядом – иероглифы, очевидно, подействовали, он все-таки сделал несколько еле заметных движений пальцами, еще до того, как решил, что будет интересно послушать, что она скажет. Забавно, казалось бы, если работаешь в баре, уровень защиты должен быть выше.

– Я здесь работаю всего несколько дней, меня недавно взяли, – сказала девчонка, отвечая на невысказанный вопрос.

Взгляд ее совершенно расфокусировался, губы слегка приоткрылись. – Меня зовут Лена, Лена Ким, я из Караганды. Я учусь в театральном.

– А родители у тебя кто, корейцы?

– Папа кореец, а мамины родители были из Ленинграда. Только они оба уже умерли. Денег мало, комнату снимать надо, вот я и пошла сюда работать, – простодушно добавила Лена.

– А вы кто, доктор? Мне недавно родинку удалили… Вы не знаете, это опасно? – она расстегнула две пуговицы на шелковой кофточке. Кружевной лифчик, смуглая кожа… Сокровище, подумал М. К., что с тобой, сокровищем, делать? Сама идешь в руки, только сегодня не очень-то мне это нужно.

– Берегитесь случайных связей, – произнес он еле слышно. Осторожно провел пальцами по нежной коже легко (слишком легко, никакого интереса) поддающейся гипнозу красавицы. – А теперь – марш на рабочее место!

Лена Ким вернулась за стойку, повела вокруг удивленным взглядом, поменяла кассету в музыкальном комбайне. Из динамиков раздался хриплый баритон Челентано.

Хозяева – бандиты, кто-то из них должен зайти минут через двадцать. Знание пришло к нему мгновенно, вряд ли это было телепатией – просто интегральное восприятие ситуации. М. К. знал, что знает, и все.

Подобные озарения за последние годы стали рутиной и не раз выручали его с тех пор, как он пустился в свободное плавание по мутным водам постперестроечной эпохи. Теоретик бы мог усомниться, но он считал себя практиком – и не собирался ставить на себе рискованные эксперименты.

М. К. допил коньяк, запил кофе, расплатился.

– Всего хорошего, Лена.

3. Около «пежо» – стайка школьников. Когда М. К. сел в машину, дети медленно пошли прочь, оглядываясь и что-то обсуждая. М. К. вставил ключ зажигания, но не стал сразу заводить мотор, задумался. Спешить было некуда.

На всякий случай, из соображений элементарной городской техники безопасности, заблокировал двери – вдруг кому-то внезапно захочется воспользоваться машиной, в которой сидит задумавшийся водитель.

Власть… По-настоящему сладость власти он распробовал только после шестидесяти. Он все еще возглавлял секретную лабораторию, но другая, невидимая иерархия к этому времени заметно расшаталась, контроля было мало.

Голоса прошлого, картинки, ситуационная память:

– Генералом тебе не быть, да на кой хрен тебе это надо, наступает другое время.

– Время полковников.

– Ну, если хочешь, можно сформулировать и так.

Пациент (лично он пациентами до недавнего времени занимался немного, какое, он же не врач), пациент наедине с ним в белом изолированном от внешнего мира боксе, вдобавок еще барьер, прозрачный, с дырочками, между ними. Прочный, на случай, если тот вдруг бросится. У того, за барьером, на голове корона из электродов, а перед М. К. – небольшой пульт с кнопками. По кнопке на электрод. Электроды не простые, как для обыкновенной ЭЭГ, а глубокие – золотые проволочки через микроскопические отверстия в черепе введены прямо в мозг. Взгляд у клиента тусклый, сонливый. При нажатии самой левой кнопки его глаза широко раскрываются. Видно, что глаза – синие, и даже белки кажутся чуть синеватыми. Ярость разгорается в них, как спиртовое пламя.

Можно нажать вторую кнопку, и тогда клиент съеживается и начинает плакать крупными прозрачными слезами.

…Приведя с помощью левой кнопки клиента в состояние бешенства, М. К. сделал жест левой рукой, вот так. Ярость в голубых глазах погасла, сменившись растерянностью. М. К. быстро дополнил первый пальцевый иероглиф серией из трех других. Одновременно он смотрел на экран энцефалографа – зеленые кривые, взметнувшиеся было острыми пиками при нажатии на кнопку, обмякли, опустились. Отличный способ изучать воздействие недавно изобретенных иероглифов на клиента! Он освоил этот метод недавно, но теперь продвигался вперед с головокружительной скоростью. «Они у меня еще попляшут». Кто – они? Он помнил свое тогдашнее состояние, дни, заполненные лихорадочной работой. «Они попляшут» вовсе не было в его мыслях расплывчатой угрозой, выражением бессилия и незнания, он отлично знал, кого имеет в виду, только это знание не нуждалось в словах, поскольку никому передавать его он не собирался.

4. Достаточно быстро он решился применить новое знание на практике. Правильный выбор цели требовал не просто хорошего знания людей, везения, догадливости, всего того, что принято расплывчато называть интуицией, а хирургической четкости понимания, почти ясновидения. Было самое начало перестройки, времена менялись, а вместе с ними и критерии.

«Они» существовали в разных вариантах. Старые зубры, восседающие на высоких партийных должностях, подмявшие под себя, казалось бы, почти всю власть в государстве. Жирные генералы, глушащие в зародыше любую инициативу. Завистливые молодящиеся волки, в основном облюбовавшие комсомол. Забавно, почти все весьма податливы к гипнозу.

Следует признать, были еще и другие, поначалу почти незаметные, но безжалостные и целеустремленные, не попадающие ни в одну из этих категорий, подобно ему самому, но этим не хватало его тайного знания, которое можно было использовать, чтобы оседлать даже их безжалостную энергию.

Прежде чем воздействовать, однако, необходимо было решить – чего добиваться. Он сразу же понял, что материальный успех – не главное. Тяжесть, которая легко утянет на дно, неповоротливая оболочка, которая поможет хищнику прижать тебя лапой. Главное всегда должно быть незримым. Невидимые щупальца власти, невидимый страх, невидимая любовь…

Страха – видимого и невидимого – в начале перестройки у «них» было более чем достаточно. Благодаря умелому использованию этого страха перед М. К. открылись многие двери. Что нужно человеку, охваченному страхом? Надежда. Дай ему надежду, и он сделает для тебя многое. Для людей того типа, который был перед М. К., надежда обыкновенно связывалась со знанием (или иллюзией этого знания): «куда ветер дует». Он мог дать им эту иллюзию.

Но для себя он хотел только власти… Кстати, стоит добавить эту черточку к его не такому уж простому характеру, хотел не для того, чтобы все время напропалую ею пользоваться. Главное, чтобы она была реальной и чтобы ею можно было воспользоваться в любой момент…

М. К. в достаточной мере обладал способностью взглянуть на себя со стороны, обладал самоиронией, чтобы осознавать некоторую несолидную комичность, легкий оттенок анекдота в своих первых шагах на пути к власти… Попробуй рассказать человеку со стороны… Но рассказывать он не собирался. Самому себе он иногда признавался, что, возможно, глубинным мотивом его в охоте за властью было преодоление трусости. Об этой своей слабости он знал, увы, слишком хорошо. Особенно мучительно было вспоминать некоторые эпизоды из давнего детства. Во взрослом состоянии он научился как-то с нею бороться – но предатель, даже в тюрьме, остается предателем. Убить его невозможно, ведь он – это ты сам. Благодаря своей собственной тайной трусости М. К. хорошо чувствовал скрытую трусость и страх в других.

Генеральского чина, даже при выходе на пенсию, ему так и не дали. Собираясь перейти к опытам над широкой аудиторией, он первым делом пошел на прием к другому, «действующему» полковнику, который в то время курировал массовые мероприятия. Тогда он еще оставался заведующим своей секретной «неврологической» лабораторией – с научных должностей так рано на пенсию не выгоняют – и, по идее, не должен был выступать на публике, разве что изредка с лекциями в обществе «Знание», а не с сеансами массового гипноза.

Он отлично чувствовал исходящие от коллеги страх и желание выдвинуться. Вслух не требовалось говорить ничего особенного – так, политико-научные благоглупости, которые давали бы топливо внутреннему пожару, который М. К. собирался гнать в нужном направлении другими методами.

М. К. говорил о том, что сейчас, в эпоху гласности, давно пора вынести на публику результаты многолетных экспериментов. С другой стороны, эти экспериментальные методы, которые с должной осторожностью можно отнести к области манипуляции сознанием, никто еще не проверял на массовой аудитории, а тем более, с должным научным контролем.

Подразумевалось, что полковник поймет потенциал методов, о которых рассуждал М. К. Что, как не эти методы, понадобится в эпоху кажущейся открытости, когда традиционными силовыми и идеологическими средствами действовать будет трудно? Поймет он также их потенциал для собственного карьерного роста (в случае успеха). С другой стороны, он, разумеется, беспокоился, как бы чего не вышло, но его успокаивали слова о контроле. Однако главным, конечно, были пальцевые иероглифы, которые время от времени, не перебарщивая, демонстрировал М. К., стараясь, чтобы его руки всегда оставались на периферии поля зрения собеседника.

Опыт осуществился блестяще. Полковник обещал позаботиться обо всех необходимых разрешениях.

Удачный эксперимент над коллегой принес ему удовлетворение. Следующие этапы подготовки первого выступления перед массовой аудиторией были после этого детской игрой. Начальственные дамы… Никакого донжуанства, дозированное, по минимуму, использование элементов гипноза – и они с радостью почти всю работу делали сами.

Зал в одном из крупных инженерных институтов М. К. выбрал лично, по старой памяти – когда-то он отучился здесь несколько лет. На всякий случай визиту М. К. предшествовал звонок от коллеги-полковника, но после первых слов и жестов М. К., его трогательного упоминания об alma mater, монументальная женщина-проректор с восторгом, иначе не скажешь, почти что опережая его просьбу, распорядилась подготовить необходимые бумаги и принялась звонить подчиненным, передавая им наведенный энтузиазм. Гипноз, в некотором смысле, тоже может быть заразным, по крайней мере, если говорить о гипнозе массовом… И даже передаваться по телефону…

Размышлять на досуге о природе своей власти было приятно, да и полезно, но все же надо было ехать. М. К. выжал сцепление, повернул ключ зажигания… Если у дорожных ментов появятся какие-нибудь вопросы насчет коньяка, всегда можно будет дать на лапу – или воспользоваться гипнозом.

5. Машина стояла в пробке, техника гипноза в этой ситуации ничем помочь не могла. Алый огонь светофора отражался в рубине массивного кольца на безымянном пальце М. К. Похожий на глаз, он, казалось, выражал неясную угрозу. Сигнал сменился желтым, зеленым… снова стал красным. Пробка не двигалась.

Вообще-то М. К. собирался переночевать сегодня в своей квартире на проспекте Стачек. Пытаясь объехать пробку, он свернул к Пяти углам. По направлению к Техноложке тоже стояла пробка. Пробираясь переулками, он добрался до Обводного.

И там тоже затор – в направлении к Московскому проспекту, Балтийскому вокзалу, проспекту Стачек…

Безуспешные попытки пробиться М. К. надоели. Существовали, конечно, и другие варианты, помимо квартиры на Стачек, – особых причин ночевать именно там у него не имелось. Следовать подсказкам «мировых линий» было вполне в духе его жизненной стратегии. По ближайшему мосту он пересек канал – в противоположном направлении трафик был свободнее.

На Охте у него тоже имелась квартира, куда рано или поздно надо было заехать. Правда, он не был уверен, что захочет в ней ночевать.

6. М. К. поднялся на девятый этаж. Повозился с ключами, открыл стальную дверь. В квартире недавно был сделан евроремонт, иными словами, в ней не было ничего индивидуального, неповторимого, никаких мелких недостатков, взывающих к столь близкой сердцу любого русского сентиментальности. Собственность должна приносить доход, М. К. предназначал ее для сдачи внаем каким-нибудь фирмачам.

Квартира уже была обставлена финской мебелью из некрашеного дерева, постели застелены, в холодильнике – минимальный запас продуктов, в баре набор напитков. М. К. требовал от своей обслуги, чтобы любая из его свободных квартир в любой момент годилась для проживания.

М. К. осмотрел обе комнаты, расположился на кухне. Конечно, переночевать можно было и здесь, но ночевать здесь не хотелось. А до ночи еще было далеко… Он плеснул себе коньяка. Из кухни он позвонил Татьяне.

Старая любовь не стареет… Вот человек, которого он никогда не мог, да и не стал бы гипнотизировать. Но люди стареют, увы… Шестьдесят с лишним, от былой страсти осталось немного, она превратилась в скромную душевную потребность время от времени слышать Танин голос, знать, как там и что происходит в ее жизни, иногда, разумеется, помогать деньгами.

По мелочи Татьяна материальную помощь принимала, но серьезных подарков брать не хотела – никаких автомобилей, квартир, драгоценностей, крупных сумм денег. Единственный аргумент, который на нее действовал: «я хочу помочь тебе вести достойное существование». Все, что сверх, по мнению Татьяны, было от лукавого. М. К. никогда не мог ее убедить, что легкость и свобода – тоже критерий. Втайне он, как и двадцать лет назад, словно мальчишка, робел перед нею.

Она до сих пор жила в старой двухкомнатной квартире на пару со своим мужем!

Ну ничего, ничего, то, что он оставил ей по завещанию, взять ей все же придется.

– Привет, Таня.

– Привет.

– Ну как дела?

– Да как обычно.

М. К. не раз отмечал мысленно, разговаривая по телефону со знакомыми, что невидимый собеседник обычно кажется моложе. Нестареющий, звонкий голос Татьяны мигом возвратил его в прошлое. Ему вспомнились безумные разъезды по ледяному Питеру в поисках её исчезнувшего сына – через мосты, по набережным, вдоль каналов, где в то время не было никаких пробок. Ощущение чуда, ощущение полета… Её широко раскрытые глаза в ту ночь, когда…

– Я тебя люблю.

– Да уж… Я вижу, у тебя тоже ничего нового.

Голос Татьяны звучал насмешливо, но добродушно. М. К. понимал, конечно, что не сможет исправить то, что не сложилось за двадцать лет, несколькими словами. Это не значит, однако, что следует прекратить попытки. Быть может, только благодаря им Татьяна остается для него – вне ненужных сомнений и рассуждений – единственным по-настоящему близким человеком. Вопрос, считает ли так сама Татьяна…

Иллюзия, что она в него влюблена, продержалась недолго. Если смотреть по календарю – то до того дня, как нашелся Гоша.

Это теперь, задним числом, он мог с уверенностью сказать, что Гоша действительно нашелся, что старик-пенсионер, по паспорту родившийся в далеком 905-м году и носящий другую фамилию, и сын Татьяны, оказывается, были одним и тем же лицом. Смутные подозрения стали уверенностью только после возвращения второго путешественника во времени, изобретателя, сумасшедшего профессора, И. А., Ивана Александровича, которого он сам в интересах науки (или, лучше сказать, сверхнауки, ибо чем, если не ерундой, занимается наука обыкновенная, в том случае, если возможны путешествия во времени) взял под свое крыло.

– А ты-то как? – Татьяна, видимо, решила, что была слишком иронична, и прервала затянувшуюся паузу.

– Да все нормально. Собирался поехать на Стачек, но там пробки, ерунда всякая. Возможно, заночую на Охте.

– Ты бы отдохнул.

– Сама знаешь, в моем деле ни выходных, ни праздников.

– Подумать о себе тоже надо, возраст не маленький.

– Ты думаешь, я не думаю?

На здоровье он не жаловался, но что значит в шестьдесят восемь думать о себе? Мечтать о чуде? Ведь при обычном раскладе впереди ну десять, ну пятнадцать, ну двадцать лет, и только. Однако, когда у тебя в руках гениальный изобретатель, расклад может поменяться. И думать о себе – это значит думать о другом. Ничего особенного, разумный эгоизм, о котором говорили еще в девятнадцатом веке.

– Как там Иван Александрович? – Татьяна знала, что профессор живет у него на даче, но, как всегда, отличалась умением с кинжальной точностью выбрать время для того, чтобы задать вопрос. На мгновение М. К. пожалел, что сообщил ей о местонахождении И. А. С другой стороны, если он кому и позволит разделить с собой плоды профессорских открытий, так это будет Таня. Быть может, в этом – единственная возможность вернуть себе её сердце.

– Навещу его на днях.

От путешествий во времени до бессмертия – один шаг, в этом М. К. был уверен, чтобы там ни говорил профессор. Если мир устроен совсем не так, как кажется, то в этом мире все возможно.

Печаль, тревога, отчаянная надежда – вот что осталось у М. К. от этого разговора. Назвать ли иначе надежду на бессмертие, когда каждый день уносит с собой весьма заметную долю еще оставшейся энергии – и просто оставшейся жизни?

М. К. покачал головой и налил себе еще коньяка.

Каждый раз, когда он произносил – хотя бы мысленно – заветное слово «бессмертие», чувствовалась в этом какая-то ошибка, мистический непрофессионализм. О заветном лучше даже не думать.

Но за профессором, разумеется, нужен глаз да глаз. Необходимо осторожно, чтобы не догадался раньше времени, направлять его на поиск главного и присматривать за ним, чтобы…

Сколько интеллигента ни корми, уважать тебя за это он не будет, а при случае предаст и обманет.

7. Попивая коньяк, М. К. принялся обдумывать планы на ближайшие дни. В пятницу состоится очередное выступление.

Пробуждение целительных сил организма – или надежда умирает последней, что-то в этом роде. Ну, к подобному мероприятию особенно готовиться не надо.

Четверг – важная встреча насчет экспорта редких металлов. Это, конечно, дело серьезное. Тут будут кое-какие «зубры», которых фронтальной атакой не возьмешь. (М. К. достал записную книжку, полистал – на каждого участника в ней имелось несколько строчек.)

Среда… Среду он обычно посвящал близкому общению с женским полом – одной или несколькими молодыми барышнями, которых Татьяна – иногда раздраженно, иногда с юмором – в разговоре обычно называла курицами. Его, конечно, огорчало ее раздражение, но о здоровье тоже необходимо было думать. Общение, необходимое для поддержания нормального жизненного тонуса…

С Татьяной он виделся в субботу (посидели в ресторане) и надеялся увидеться в следующие выходные, – раньше, она сказала, никак не получится.

Таким образом, для визита на дачу к профессору оставался завтрашний день.

8. В безликой квартире почти на окраине города оставаться не хотелось, он подумал, что можно в качестве промежуточной точки перед завтрашней поездкой воспользоваться еще одной квартирой. Да, именно так, не зря же он ее покупал, и в этом выборе будет подходящий к случаю символический смысл. Несколько лет назад он воспользовался подвернувшейся возможностью и за совершенно бросовые деньги купил квартиру на Петроградской, которая в прошлом принадлежала самому профессору.

Расследование двойного исчезновения тогда, в семидесятые, закончилось ничем. М. К. формально не имел к следствию прямого отношения – расследованием занимался доблестный «Алеша Попович», работавший в другом отделе, а он, в своей лаборатории, изучал паранормальные способности, обнаружившиеся у Татьяны после исчезновения сына. Тем не менее, воспользовавшись комитетскими связями, он из любопытства посетил место происшествия.

Собственными глазами видел почти нетронутый контекст, из которого профессор попытался вырваться в вечность, в том числе обгорелую кладовку, в которой в момент наполовину удавшегося эксперимента стояла удивительная машина!

Он видел также мельком, но не смог тогда скопировать, показания Литвина, в которых говорилось об изобретении профессора, но которым «Алеша Попович» из зависти, полагая, что на этом смогут сделать карьеру другие, подлейшим образом не дал хода. Сейчас, говорят, он спился – что ж, поделом.

Тогда, воспользовавшись нежеланием «Алеши» дать ход делу, Татьяна сумела скрыть важную информацию – о том, что ее Гоша нашелся.

Скрыть ее, впрочем, было не так уж и трудно. Показания Литвина казались бредом. Тем более, кто мог подумать всерьез, что семидесятипятилетний старик, скромный лаборант на пенсии, – это постаревший на пятьдесят с лишним лет путешественник во времени.

М. К. узнал об этом (и поверил) намного позже, только после того, как в начале девяностых объявился профессор. Голодный, холодный, с карманами, набитыми потерявшими хождение деньгами, без документов (позабыл в спешке).

Квартира профессора к тому времени превратилась в коммуналку, там жили другие люди.

Профессора привели к Татьяне, а Татьяна привела его к М. К. Тогда-то он все и узнал. Узнал о двойном эксперименте. Трудно сказать, как бы обернулось дело, всплыви правда об эксперименте раньше, в семидесятые годы…

В результате первой попытки (не все шло, как планировалось) Гоша улетел в прошлое – и сумел вернуться, прожив незаметным лаборантом почти все советское время. Вторая попытка удалась лучше – профессор, как того и желал, отправился в будущее, но не предусмотрел, что будущее может оказаться не таким, как он рассчитывал.

Он сумел поговорить и с профессором, и с Гошей, которому было тогда уж никак не меньше девяноста и который вскоре умер.

Услышанного было достаточно, чтобы взять профессора под свое крыло и попытаться обеспечить ему наилучшие условия работы.

Беда в том, что пока не получалось даже воспроизвести как-никак уже дважды удавшийся эксперимент.

Профессор утверждал, что перестал понимать, за счет чего эксперимент удался раньше. Темнил, отделывался загадочными фразами. «Чудес не бывает. Машина времени – это вам не философский камень».

Какие чудеса он имел в виду? Продление жизни, о котором с ним заговорил М. К.? Может, об этом с профессором говорить и не следовало.

Но М. К. слишком давно знал Ивана Александровича, чтобы недооценивать его творческие способности – гениальность, если говорить без обиняков. А также его хитрость и скрытность.

М. К. некоторое время курировал его в качестве представителя «органов» в либеральные хрущевские годы, после того как профессора выпустили из лагеря.

Даже как-то катался с ним летом в Крым – с ним и с еще более скрытным Гошей, безупречно игравшим роль скромного пожилого лаборанта, почти слуги при профессоре. Собственно, он и был этим лаборантом, но умудрялся никак не выдавать своего истинного происхождения.

После этого мало чему приходится удивляться – или, наоборот, надо ко всему быть готовым и удивляться всему, ибо все в этом мире может быть совсем не тем, чем кажется.

9. Желтенькие, похожие на желуди. Коньяк тоже желтенький… Золотистый. Откуда взялась эта глинистая тоска? Допив коньяк, М. К. собрал маслянистые на ощупь патроны в горсть, затем снова раскатил по столу. Аккуратно вставил их обратно в обойму и одним движением загнал ее в рукоять браунинга.

Усталая интуиция тщетно вглядывалась в стеклянную стену будущего. Иногда ему очень хотелось разбить эту стену – вот так (он нацелил пистолет на темное окно, представил себе пулевые отверстия, соединяющие их трещины, летящие в темноту стекла), чтобы никаких мешающих делу отражений.

Интуиция ясно говорила, что впереди ожидает какая-то опасность. Неясно было одно – какая. Поэтому на всякий случай он решил вооружиться – достал пистолет из потайного ящика в столе, зарядил.

Может быть, спокойнее было все же переночевать здесь, но посещение квартиры профессора перед поездкой на дачу все более наполнялось в его сознании символическим смыслом.

Приняв решение, он оттянул затвор, дослал патрон в патронник, поставил «браунинг» на предохранитель и сунул в карман.

10. Гаишник подстерегал его на углу Каменноостровского, за светофором, – М. К. повернул под желтый. Гаишник вышел из-за телефонной будки (разбитые стекла, обрывки проводов), помахал приглашающе полосатым жезлом. Золотились над будкой листья в свете ближнего фонаря.

Смешной такой лейтенант, толстый, в мешковатом мундире, с бабьим жирным лицом. М. К. плавно затормозил, прижался к тротуару. Лейтенант обошел машину, слегка наклонился. М. К. нажал на кнопку, приоткрыл окно со стороны водителя.

– Документики, пожалуйста.

М. К. всегда, насколько себя помнил, восхищался Вольфом Мессингом. Легкостью и изяществом, с которыми великий Вольф пользовался своим искусством, его умением мгновенно оценить ситуацию, определить, где у субъекта наиболее уязвимые «двери восприятия», выбрать подходящие средства и сразу же применить их, экономя силы и время.

Еле заметно улыбаясь, он посмотрел в свинячьи глаза лейтенанта, окаймленные светлыми ресницами. Эта улыбка, спокойствие водителя, должны были его озадачить, нарушить исполнение привычной программы. Выдержав точно рассчитанную паузу, не дав гаишнику добавить хоть слово, М. К. плавным движением сунул руку во внутренний карман пиджака.

В этот момент гаишник должен был осознать, что он на дороге один, что в наше лихое время это может быть небезопасно, и – слегка испугаться. Он, действительно, слегка отшатнулся, глазки раскрылись чуть шире, расширились зрачки. В поле его зрения должна была попасть левая рука М. К. – стекло опущено, рука лежит спокойно, как на подлокотнике кресла, правда, пальцы сложились в какую-то странную фигуру…

– Лейтенант, лейтенант, капитаном будешь…

Точно ли эти слова он услышал или чуть другие – огненное копье «посыла» должно было пронзить его вялый мозг, в ушах отозваться громом, таков был приказ М. К. Тем временем М. К. спокойно достал из внутреннего кармана права и техпаспорт. Губы милиционера сложились в испуганную и вместе с тем благодарную улыбку. Он на секунду взял документы в руку, мельком взглянул на них и тут же вернул хозяину.

– Спасибо, товарищ полковник, можете ехать. Неуклюже распрямился и неловко козырнул.

– Выношу благодарность за проявленную бдительность, – М. К. произнес эти слова вслух, нейтрально, исключив малейший оттенок издевки, от души смакуя собственные ощущения. «Получается, сверх программы я еще и телепатировал, что я полковник? Интересно…» Он включил сцепление, слегка добавил газу и плавно отъехал от тротуара. Переключил скорость на вторую, на третью…

11. Через десять минут он уже парковал «пежо» во дворе профессорского дома. Заглушил мотор, но ключ оставил в замке зажигания, выбрал кассету с романсами, включил проигрыватель.

«Глядя на луч пурпурного заката…» – пел великий Валерий Агафонов. О этот несравненный голос – сочетание печали, силы, сознания собственной обреченности. Исполнение 80-го года, за два года до смерти. М. К. успел в те годы побывать на нескольких не вполне официальных, но и не совсем запретных концертах. Их организовывали в каких-то захолустных домах культуры, в академических институтах. Когда мог, он приглашал Татьяну…

Между номерами певец иногда криво улыбался. Помнится, у него были не очень хорошие зубы.

Кассету М. К. дослушал до конца – он всегда до боли, до душевной дрожи любил романсы, это удивительное переплетение пошлости и трагедии, облагороженное патиной времени.

Вынул кассету, выключил проигрыватель, прикрыл его пластмассовой крышкой (маскировка от воров), нашел в дипломате ключи от профессорской квартиры…

Пистолет оттягивал карман. Глинистая, ни с чем конкретным не связанная тоска, отступившая было после забавной сценки с милиционером, вернулась.

12. Поднимаясь по лестнице, М. К. вдруг подвергся забавной иллюзии – глянул в окно с лестничной клетки, и ему показалось, что он видит над крышами домов верхушку Эйфелевой башни. «Увидеть Париж и умереть», – пробормотал какой-то внутренний голос. Другой внутренний голос ему возразил: «Видел не раз и не умер». Присмотевшись внимательнее, М. К. понял, что над домами торчит всего лишь родная питерская телебашня. «Не очень-то и похоже». Но квартиру можно будет, отремонтировав, превратить в мини-гостиницу. Иностранцам понравится…

13. Ключей было три – солидных размеров старый, от немецкого замка, и два плоских французских – как говорится в криминалистике, белого и желтого металла. Просовывая немецкий ключ в отверстие замка, он подумал, что дверь в профессорской квартире давно пора заменить на металлическую. Начать с этого, еще до ремонта. Коробка была деревянная, и, несмотря на три замка, створка не слишком плотно примыкала к краю. Взломать такую – раз плюнуть.

В передней было темно, однако в воздухе пахло табачным дымом. Дым, вероятно, натянуло с лестницы, но что-то М. К. в этом воздухе не нравилось, и, поддавшись внезапному страху, он достал из кармана пистолет. Снял пистолет с предохранителя, затем нащупал выключатель, зажег свет. Тусклая, старая лампочка, давно следовало поменять. Как будто все на месте…

В детстве он боялся темноты. Признаться, боялся оставаться один в пустой квартире, и даже не в таком уж и юном возрасте. Страх… Увы, страх пустоты не загипнотизируешь – во всяком случае, иероглифы на него не действуют.

Длинный коридор уходил в глубь квартиры. В конце коридора находилась кухня, через окно падал слабый свет с улицы, в темноте угадывались какие-то контуры. Выставив вперед пистолет, он медленно двинулся по коридору, левой рукой попутно ощупывая стену – где-то слева должен быть еще выключатель.

Он не раз задумывался о своих тайных страхах – особенно после того, как в Канаде когда-то довелось поэкспериментировать с психоделиками. Приподнялся край крышки, которую лучше не подымать, и под ним открылись такие глубины ужаса… Он тогда понял, что можно бояться собственного страха. Что твой страх может прыгнуть на тебя, как дикий зверь, и мир для тебя в одно мгновение станет другим так быстро, что разум не успеет вмешаться, а в этом новом мире – совсем другие законы, где твоя сила может обернуться жалким бессилием, а твой разум станет безумием.

Последний раз М. К. был в квартире с месяц назад. Планировку он помнил – прямой коридор до кухни, слева – дверь в узкую комнату с единственным окном, во времена профессора служившую столовой, перед кухней коридор поворачивает под прямым углом, и из него – по две двери слева и справа и одна в конце. Слева – дверь в «секретную комнату», где профессор соорудил свою машину, а за ней – в профессорскую спальню. Справа – туалет и ванная. В конце коридора – дверь в кабинет. Три комнаты тоже соединены между собой дверями, но когда квартиру превратили в коммуналку, их забили. Расселив коммуналку, он велел эти двери разблокировать. К сожалению, он не настолько хорошо помнил, где здесь выключатели, чтобы с ходу нащупать их в темноте.

Глаза постепенно привыкали – вот пятно выключателя около двери в узкую столовую. Черт, лампочка в коридоре, вероятно, перегорела.

Он дошел до поворота коридора и, прижимаясь к правой стене около кухни, попытался заглянуть в темную глубину за поворотом. Три выключателя – от кухни, туалета и ванной, должны быть у двери в кухню, – вот они. Он хлопнул по клавишам ладонью. Зажегся свет в кухне, в ванне и туалете (под их дверями появились светлые полоски). Стало видно сдвоенный выключатель на противоположной стене. М. К. нажал на две его клавиши тоже. Загорелись лампочки в коридорчике, ведущем к кабинету, и в кладовке – «секретной комнате».

М. К. глубоко вздохнул, выдохнул, позволил себе слегка расслабиться, но все же, соблюдая необходимые предосторожности, заглянул в кухню. Никаких видимых следов постороннего присутствия.

Он зашел в кухню. Достал из стенного шкафчика бутылку коньяку, рюмку. Сел на табуретку лицом к двери, положил пистолет на стол, налил коньяку, выпил. Сигаретным дымом здесь почему-то попахивало тоже.

Зря он все-таки сюда приехал – лучше было остаться на Охте. Проклятое символическое мышление. Теперь, очевидно, впереди беспокойная ночь, но для того, чтобы хоть как-то выспаться, необходимо до конца обследовать квартиру, убедиться, что никто нигде не прячется, успокоить пустые детские страхи.

А что, если… Может быть, лучше все же вернуться назад? Он презрительно поджал губы, отвергая трусливую мысль. Возвращаться было бы совсем глупо. Еще не слишком поздно, чтобы не скучать, можно снова позвонить Татьяне.

Внезапно в глубине квартиры – в кладовке? в одной из комнат? – что-то громко зашипело, щелкнуло – и сразу везде погас свет.

Страх, до этого размытый, нечеткий, мгновенно сжался в кулак, заставив М. К. схватить пистолет и, вскочив, прижаться к стене у двери, уходя с линии огня, если кто-то будет стрелять вдоль коридора.

Конечно, стрелять могли и с улицы, через окно, но темнота в этом случае скорее плюс. Он попытался успокоиться (сумел снизить пульс со 120 до 90) и стал внимательно прислушиваться.

Шорох, стук… Распахнулась дверь, ведущая в коридор из профессорской столовой, затрудняя прорыв к выходу на лестницу. Опасность принимала все более конкретную форму.

Могло ли это быть организованной засадой? Но кто мог отследить, подготовиться? Не профессор же в конце-то концов, желая избавиться от надзора?

Ясно, что действовать лучше быстро, но страх мешал думать. Дурацкое слово – «влип, влип» – возвращалось, долбило, бесполезное, как вспышки проблескового маячка.

А если выстрелить самому, наобум? Но это значит – выдать, что у тебя есть оружие. Серьезного противника стрельба вслепую не остановит, друзей на помощь не позовет. Жильцы соседних квартир, услышав выстрелы, позвонят в милицию? Идея, над которой можно только посмеяться.

М. К. надеялся, что услышит шаги, если кто-то будет подкрадываться по одному из отрезков коридора. С нынешней позиции М. К. видна была только темнота в той его части, которая вела к кабинету профессора.

Хуже всего, что и его можно разглядеть с этой стороны, если у организовавших засаду есть приборы ночного видения.

«Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю». Омерзительно. Ему не хотелось вспоминать никакого Пушкина, хотя ненужные слова и мысли сами некстати лезли в голову.

«Нервничать, Миша, теперь тебе будет вредно», – вспомнились слова врача-эмигранта, который помог ему выкарабкаться когда-то в Канаде. Неприятная была тогда история с ЛСД, еще немного, и М. К. мог бы что-нибудь непоправимое с собой сделать или остаться навсегда в сумасшедшем доме. Врач его подлечил, помог выйти из клинча.

Лучше, конечно, тогда было бы вообще не возвращаться в «совок», но в итоге реализовался тоже не самый худший вариант – когда его отловили «наши» (а вся агентура при посольстве была поставлена на уши), он уже был почти нормальным и смог приемлемым образом выкрутиться.

Но врач говорил еще о флэшбеках. «Нервничать тебе будет вредно: понервничаешь – это может вернуться. Антецедентики у тебя не самые хорошие». (М. К. рассказал ему о многом из того, что никому больше не рассказывал, – например, о том, что именно он видел когда-то в монгольской пустыне, когда их экспедиция встретилась с ламой.)

М. К. так напряженно всматривался в темноту и прислушивался, что перед глазами поплыли зеленоватые пятна. Флэшбеки!

Пятна, однако, так и остались пятнами, никаких пугающих галлюцинаций, зато в одной из комнат раздался грохот – как будто там с силой швырнули на пол и разбили что-то стеклянное. Затем снова наступила тишина.

М. К. продолжал напряженно прислушиваться, но мешал стук собственного сердца, отдававшийся в ушах.

Снова звон бьющегося стекла, затем треск, словно переломили об колено деревянную палку.

В конце короткого коридора загорелся красный огонек. М. К. выбросил вперед руку с пистолетом и выстрелил – одновременно с фотовспышкой, которая на несколько секунд ослепила его. Этих секунд, однако, его противникам вполне хватило.

Он слишком далеко выставил вперед руку – сверху на нее обрушился резкий удар, заставивший М. К. выронить пистолет.

Он инстинктивно попытался закрыться левой рукой, но его ударили в живот. Сгибаясь, он успел подумать, что шум, вероятно, служил прикрытием – один из противников смог незаметно подкрасться по коридору со стороны передней.

Его ударили коленом в лицо и чем-то тяжелым по затылку, после чего он потерял сознание.

14. М. К. стоял на краю отвесного обрыва. Он знал, что это за место – гора Сокол в Крыму. Внизу – четыреста или пятьсот метров гладкой скалы, нагромождение камней у подножья, узкая дорога, затем – море. Когда-то он стоял здесь вместе с профессором, но сейчас он был один. Или нет, не совсем один – краем глаза он уловил какое-то движение.

Обернувшись, он увидел крылатого коня, которого держал под уздцы мальчик, похожий на ангела. Ангельскими были бледное лицо, золотистые волосы, белый балахон до земли, но крыльев у мальчика не было. Он протянул М. К. поводья и показал жестом – прыгай в седло.

М. К. взял поводья и вскочил в седло. Конь взмахнул крыльями и бросился с обрыва. Несколько мгновений перед глазами было только небо, края крыльев, голова коня с бешено косящим глазом. Затем с ним что-то случилось – его перевернуло и бросило в пике. Понеслась мимо отвесная стена с вцепившимися в трещины крошечными кустиками растений.

Затем – снова – ужасный, кости ломающий удар…

М. К. пришел в себя от голосов, раздававшихся где-то справа и сверху. Двое. Разговаривают, сидя за столом. Желтоватый свет лампочки просачивался через закрытые веки.

– Говорил я тебе, ничего, кроме старья, у профессора не будет.

– Ладно, бля, налей, не жидись. (Бульканье.)

– А это кто?

– А хрен его знает.

– Так ты по карманам посмотри. Документики, деньги… Один из сидящих ткнул его носком ноги в лицо, около разбитой челюсти, и М. К. вновь потерял сознание.

Крым. «Поляна сказок». Небольшая красная дверь в скале. Крым – наше все, и рай, и ад, и чистилище. Страх. Говорят, перед смертью время растягивается экспоненциально. А еще говорят: все видения переживших клиническую смерть – это всего лишь утешительный фильм, который включается, когда мозг чувствует приближение конца.

Но все-таки есть надежда на бессмертие. Тому доказательством – путешествия во времени. Но чтобы сохранился шанс – надо выжить. Здесь и теперь. Ни в коем случае не трогай красную дверь!

Не поможет. Боль… На этот раз он очнулся от боли, когда его грубо перевернули на спину.

– Смотри-ка, жив курилка, дышит.

– Небось, фэйсы наши запомнил.

– Когда бы он успел?

– Да пока мы за столом расслаблялись.

– Он мордой вниз лежал.

– Береженых бог бережет.

– Ну тогда и кончай его сам.

М. К. не хотел открывать глаз, надеялся, обойдется, но теперь положение действительно выглядело отчаянным.

За правую руку его держали. Он резко открыл глаза и сложил из пальцев левой защитный иероглиф.

– Глянь, он распальцовку нам делает.

Кисть левой руки яростно, изо всех сил припечатали каблуком к полу.

Затем по горлу провели, казалось, полосой раскаленного металла, и тело окончательно перестало ему подчиняться.

Воскресенье

1. У автобуса она заметила «Алешу Поповича» с черной повязкой на рукаве. Около водительской двери топтался Иван Александрович с сигаретой. Желтые прокуренные пальцы, желтые листья над головой…

«Алеша» кивнул ей и куда-то убежал, она подошла к И. А., поздоровалась.

– Вы знаете, почему отсюда везут? Потому что он здесь работал?

– Думаю, не только поэтому, – И. А. стряхнул пепел, посмотрел в сторону – на желтые корпуса, затем на нее.

– Думаю, потому, что у него самого были кое-какие паранормальные способности. Во всяком случае, я думаю, так они думают, – он повел рукой, в которой держал сигарету, вслед убежавшему «Поповичу». – А здесь, как-никак, Институт мозга… Кроме того, у него не осталось никаких родственников.

Татьяна тоже закурила. За стеклами автобуса виднелись незнакомые лица.

– Гроб будет закрытый. Говорят, его здорово изуродовали.

– Кто его убил?

– Пока неизвестно. Вряд ли спецслужбы. Может, конкуренты… Вы знали, что у него была доля в мусорном бизнесе? Но вообще-то вряд ли. Похоже на обыкновенных грабителей. Домушников. Представляете, все произошло на моей бывшей квартире, она ведь ему принадлежала. Приехал туда в неподходящий момент. Наследили ужасно. Говорят, какие-то свиньи и варвары. Но свиней и варваров слишком много, так что кто именно – непонятно.

2. Из двухэтажного здания четверо в темных плащах вынесли гроб.

«Пусть его несут,

как Гамлета, четыре капитана», —

громким шепотом продекламировал И. А.

Вновь появился «Алеша Попович», взял ее под локоть.

Гроб задвинули в черный похоронный автомобиль. «Четыре капитана» сели туда же, остальные провожающие поднялись в автобус.

«Алеша» сел рядом с ней. От него заметно пахло валерьянкой, но из-под этого густого запаха уголком выглядывал запах алкогольного перегара.

– Ритуал, – со вздохом произнес «Алеша», поправляя галстук.

Автобус выехал с территории института, повернул направо, проехав у самой телевизионной башни, поднялся на Кантемировский мост.

– Грустно, – сказал «Алеша». – Как ни крути, а целый этап жизни заканчивается.

Татьяна вынуждена была себе признаться, что думает примерно то же самое, но ей было неприятно слышать эти слова от «Алеши». Другом покойного он не был, а только, насколько она могла судить, по-черному ему завидовал, хотя скрытый конфликт между Алешей и М. К. помог в прошлом ей и ее сыну.

– Что все-таки случилось с М. К.? Как он погиб?

– Ну, что случилось? Судя по всему, обычные мелкие бандиты. Правда, что странно, вошли в квартиру без взлома.

– То есть?

– Ничего удивительного – вы же знаете эту квартиру, она в прошлом профессору принадлежала, – движением головы он указал в сторону И.А., сидевшего по другую сторону прохода. – Там дверь можно было открыть только так, простой отмычкой. М. К. новых дверей поставить не успел, даже замков не поменял. Сейчас разные версии отрабатываются – вплоть до бывших жильцов, он же коммуналку расселил, когда квартиру приобретал. Интересно, что соседи по лестнице слышали выстрел. В коридоре есть след от пули. Тоже, конечно, люди! Могли бы хоть в милицию позвонить. Когда бы она приехала, тоже еще вопрос, но ведь и звонить не стали! А вы, Таня, часом, не знаете, был у М. К. пистолет?

– Вполне возможно, но точно не знаю.

Автобус проехал мимо метро «Лесная». Ей вспомнился старый «пежо» М. К., безумные ночные поездки. Как они колесили по этим кварталам! Короче, погрузившиеся в пучину времени, как Атлантида, семидесятые годы.

«Алеша» тоже замолчал, задумался о своем.

3. Еще ей вспомнилось, как в 91 году, через пару недель после путча, раз в жизни ей довелось побывать в Париже. Это была единственная их совместная туристская поездка с М. К.

Они подали документы в консульство в середине августа. Когда-то, в конце семидесятых, когда М. К. еще уговаривал ее выйти за него замуж, одним из основных аргументов было – попытаться вместе уехать (или бежать) на Запад. В горбачевскую эпоху начала стремительно раскручиваться его карьера модного гипнотизера, и на Запад он больше не рвался – по крайней мере, до начала 91 года.

До него (через коллег) стали доходить слухи, что что-то готовится. Он начал бояться. И снова предложил ей попытаться уехать. Ее собственная жизнь в это время, как ей казалось, зашла в абсолютный тупик.

Когда в семьдесят шестом после кратковременного отсутствия нашелся Гоша, он оказался на двадцать лет старше ее и ее мужа. Поначалу необыкновенность ситуации, казалось, с ней примиряла. Но вскоре стало ясно, что от их сына в этом скрытном старике осталось очень мало – в лучшем случае он годился на роль дальнего родственника.

У Гоши, правда, успел родиться сын – он женился на женщине, которая была моложе его матери. Ему очень хотелось продолжить свой род. Но время неумолимо – ребенок родился, но Гоша начал дряхлеть, еще больше замыкаться в себе. Она пыталась сблизиться с внуком – но в 91 году мальчику исполнилось 15 лет. У него начинался трудный возраст.

У ее мужа, В. Ф., по-видимому, наступил мужской климакс – он стал в быту абсолютно невыносим.

Короче говоря, она согласилась поехать с М. К. в Париж.

Французы дали им визу, как только закончился путч. Несколько дней невыносимой тревоги остались позади – и теперь М. К. уже не очень хотел ехать, но все же поехал. Чего он теперь не хотел точно – так это навсегда оставаться за границей.

От этой поездки ее память сохранила не так уж много. Ощущение необычно теплого сентября в огромном, шумном, как ей показалось, очень праздничном городе.

Говорят, из всех столиц, именно у Парижа самый большой городской центр.

Столики бесчисленных кафе под сенью только-только начинающих желтеть платанов, выбегающие к самой кромке тротуаров.

Букинисты у своих зеленых лотков, на ночь запирающихся на ключ, над уютно-неширокой Сеной.

Ощущение бесконечных возможностей, которые не для тебя, возможностей, о которых ты даже не догадываешься, но, странно, не очень завидуешь и не очень об упущенном жалеешь.

Фраза какого-то из этих французов, из этих французских писателей: «Grand Peut-Etre» – «великое может быть». Кто это написал – Флобер, Анатоль Франс? И какой смысл он в это вкладывал?

Город, в котором океан возможностей подступает к самым стенам. Хотелось бы, конечно, подольше пожить на таком берегу.

4. – Интересно, что теперь со всем этим будет? – они пересекали Пискаревский. «Алеша» вновь смотрел на нее.

– С чем с этим?

– Покойник должен был много всего по себе оставить. Недвижимость, капитал. А наследников у него никаких…

– Я об этом мало что знаю. Со мной он ни о чем подобном не разговаривал.

Перед крематорием «Алеша» достал из портфеля фляжку коньяка, предложил Татьяне. Когда она отказалась, в два глотка выпил все сам.

Прошли в траурный зал.

Татьяна далеко не первый раз бывала в крематории. Хотя в их семье покойников чаще закапывали по старинке в землю, провожать в последний путь приходится не только родственников. Но и в крематории, перед тем, как тело отправится в печь, обычно гроб стоит открытым.

Открытым – для последнего прощания. Ты видишь застывшие черты знакомого лица, можешь подойти, прикоснуться.

Здесь все было не так. Закрытый дорогой гроб на подиуме – символ последнего пути в неизвестность. Собственно говоря, ты даже не знаешь, что лежит внутри. Символ неизвестности в квадрате. Отправь то, не знаю что, туда, неизвестно куда…

Стоя в траурном зале, она впервые внимательно оглядела присутствующих. Малый зал, народу не так уж много.

Примерно половина – ничем особо не запоминающиеся товарищи в темных костюмах с галстуками – очевидно, коллеги М. К. по работе в спецслужбах.

Самый заметный здесь – седой краснолицый «Алеша Попович». Длительное пребывание на пенсии плюс пристрастие к выпивке заметно расшатали в нем железную дисциплину.

Несколько человек из института, где М. К. долгое время возглавлял лабораторию. Возможно, кто-то из них участвовал во вскрытии его тела?

Большая часть остальных – сотрудники нескольких фирм, созданных М. К., когда его деловая карьера стремительно пошла вверх в девяностые годы.

Разумеется, пересечение этих трех категорий – не совсем пусто.

Отдельно стоящий интеллигент – И. А. Суетливый распорядитель – от крематория.

У всех в руках цветы, у некоторых даже венки. У нее – купленный возле метро букет хризантем, у И. А. – похоже, просто садовые ромашки, срезанные на даче. «Алеша Попович», по-видимому, достал свой букет из портфеля. Поскольку гроб закрытый, не очень ясно, куда все это класть, – но тут помог распорядитель, сотрудник крематория, предложив цветы и венки сложить на крышку сверху.

Ее удивило количество женщин с заплаканными глазами – три или четыре. Татьяна знала двух из них – постаревшую секретаршу лаборатории, где работал М. К., и молодую бухгалтершу из его экспортно-импортной фирмы. Ну нет, она сама об М. К. плакать не будет.

Все-таки хотелось бы знать, действительно ли М. К. убили случайные бандиты? Кто знает, может быть, в зале находится истинный заказчик преступления или даже кто-нибудь из исполнителей? Кому смерть М. К. была выгодна? Его квартиры, за отсутствием наследников, отойдут государству, но есть же еще недвижимость, принадлежащая фирмам, капиталы, оборотные средства, – вскоре пойдет дележ того, что можно поделить, и о многом, наверное, можно будет догадаться. Только мне это не интересно. С печалью, холодно, отчужденно Татьяна оглядывала лица собравшихся.

Еще одна мелочь привлекла на минуту ее внимание – до этого она ее не заметила, вероятно, из-за цветов. Двое из четырех капитанов (как она продолжала про себя называть молодцев, ранее несших гроб) держали перед собой малиновые подушечки. На одной краснел одиноко какой-то орден, на другой – желтели две медали. М. К. никогда не говорил ей о своих наградах.

С возрастом, увы, начинаешь соображать куда медленнее – с большим запозданием задаешь себе самые очевидные вопросы. Поминки – наверняка ведь они входят в программу. Кто, где, как будет их проводить? Скорей всего, позовут и ее – соглашаться или отказываться? Поминать М. К. в компании его сослуживцев – по КГБ, по секретной лаборатории и по бизнесу – ей совсем не хотелось. А если отказываться – то под каким предлогом? Почему она не подумала об этом раньше? От этих мыслей Татьяна расстроилась еще больше.

5. С помощью дистанционного пульта распорядитель включил ненадолго запись – орган, Бах, небесная трагическая ясность. Затем, заглянув в бумажку, выключил музыку. «С прощальным словом от имени коллег и товарищей покойного выступит Попов Алексей Сергеевич». Краснолицый седовласый «Алеша Попович» тяжело шагнул вперед, откашлялся, обвел взглядом собравшихся в зале.

– Миша! Столько вместе пройдено дорог… Что же с тобой случилось? Ты пал в неравной борьбе с человеческим отребьем, которому не место в нашей жизни. Клянусь, Миша, твои убийцы будут наказаны! Нет, недолго им топтать эту землю! Ты прожил богатую жизнь, в которой было место подвигу! Но ты бы мог прожить еще много лет! Да будет тебе прах… земля… пухом! – «Алеша» заметно смутился, вытер лоб платком и отошел в сторону.

– С прощальным словом выступит представитель медицинского центра «Надежда»! – лоб крематорского распорядителя церемонии, несмотря на густо наложенный грим, был покрыт каплями пота.

Вперед вышел худощавый молодой человек в темно-синем, очень хорошо сшитом костюме. У него были черные бегающие глаза и длинные пальцы музыканта. Возможно, тоже гипнотизер, подобно М. К.? Татьяна его не знала.

– В последние годы Михаил Константинович все силы своей души бросал на служение людям. Поистине неоценим его вклад в борьбу за здоровье народа! Его усилиями в это трудное время был создан ряд центров медицинско-психологической поддержки, наш петербургский центр «Надежда», центры в Москве, Нижнем Новгороде и Самаре, планировалось открытие центра на Дальнем Востоке. Михаил Константинович был также успешным бизнесменом, однако забота о людях всегда была для него главным, благодаря его усилиям наши центры никогда не испытывали недостатка в средствах, что позволяло оказывать бесплатную помощь наиболее обездоленным членам российского общества. Безвременная гибель Михаила Константиновича для нас – тяжелый удар. Но вся ваша жизнь, Михаил Константинович, для нас – пример торжества духа над материей. Слышите ли вы нас? Мы клянемся не жалея себя продолжать ваше святое дело!

Закончив свою речь, молодой человек тоже отошел в сторону.

Распорядитель снова заглянул в бумажку, но, не дожидаясь, пока он объявит следующего выступающего, Татьяна сделала шаг вперед. Заметив это, «Алеша Попович» потянул распорядителя за рукав, а когда тот тоже обратил на нее внимание, что-то прошептал ему на ухо. Распорядитель кивнул и объявил:

– Слово предоставляется близкому другу покойного Татьяне Владимировне Краснопольской.

Татьяна еще раз оглядела зал. Кто из них искренне жалеет об ушедшем? Вероятно, И. А., но только потому, что возможность продолжения его драгоценной работы снова оказывается под вопросом. Возможно, «Алеша» – не слишком-то приятно потерять в таком возрасте привычный повод для зависти и обиды, да и напоминает о близости собственной смерти. Быть может – заплаканные женщины, еще недавно таявшие от взгляда М. К., поддаваясь его обаянию (или гипнозу), хотя они, наверное, скоро утешатся. А она сама? Каковы сейчас ее чувства?

– Я бы хотела сказать совсем немного. Давайте не забывать, что М. К. был человеком. Как во всяком человеке, в нем было хорошее и плохое, но последней правды о нем никто из нас никогда не узнает – как не узнают никогда нашей последней правды другие. Как говорится, знать ее может один только Бог. Перед нами – тайна. Тайна того, кем человек был, тайна того, куда он уходит, – она подошла вплотную к гробу, прикоснулась к его деревянной скорлупе. – Давайте не будем забывать об этой тайне.

Внезапно ей тоже захотелось плакать, она с трудом удержалась.

– Прости нас, Миша, – добавила она совсем тихо.

6. Церемония продолжалась еще около получаса. Потом распорядитель предложил желающим прикоснуться к гробу. Когда все опять встали вдоль стен, он вновь включил запись органной музыки и нажал новую кнопку. Середина подиума плавно пошла вниз.

На выходе из траурного зала к Татьяне подошли «Алеша Попович», крематорский распорядитель и черноглазый молодой человек от центра «Надежда». Не дожидаясь приглашения, Татьяна поспешила объяснить, что на поминки поехать не сможет.

– Понимаете, Татьяна Владимировна, мы вообще-то хотели обратиться к вам с другой просьбой, – сказал распорядитель.

– Как к близкому другу покойного, – добавил молодой человек с руками пианиста.

– Короче, у него ведь нет близких родственников, так? – вмешался «Алеша Попович». – Ну, не могли бы вы получить урну с прахом? Через несколько дней за вами заедут, и состоится захоронение праха в колумбарии.

– Придется подождать часа два, – сказал распорядитель. – Внизу есть зал ожидания.

– Вас будет ждать такси, дорогу мы оплатим, – уточнил черноглазый.

Татьяна согласилась.

Андрей Дубинский

Как я стал предателем

Рассказ

Брезгливость – величина переменная.

Три года назад я тщательно мыл кружку, в пяти водах и семи мылах. Три года назад нам, кроме еды (тогда еще еды, не жратвы), одежды, спиртного, дисков, доставляли даже моющие средства.

Сейчас я едва-едва ополаскиваю кружку в ржавой бочке, куда набирается дождевая вода. В той же бочке моют свои кружки все. Лениво, безразлично, молча. Дизентерией, кишечной чумкой и ногтеедкой мы перестали болеть год назад – организм уже не реагирует на все эти микробы. Или микробы ушли отсюда. Или их выжгла война. Без разницы.

Знаете ли, когда три дня без передышки бомбят, когда три дня горит земля, и воют твои братья, с которых слезает кожа, и небо прокопченное сыплет и сыплет снарядами – какие тут могут остаться микробы? Когда черная точка падает с неба, бьется об землю, и белое облако тридцать на тридцать, а потом срабатывает поджиг, и шар огня выедает воздух – какие микробы, какие бактерии. Только пепел и вонь.

Последнего медика мы повесили в прошлом году. Он сетовал на то, что лекарств вообще не осталось, и вместо анестезии раненым (тогда еще были раненые) вливали в глотку спирт да покрепче привязывали увечное тело к койке. Так и ковыряли внутренности орущему от боли бойцу. А потом мы узнали, что медик из тайных своих запасов колет себе морфий, чтобы забыться. Когда мы его повесили, синие неделю практиковались в стрельбе по трупу.

Тогда еще было достаточно патронов. И у них, и у нас.

Многое растворилось в памяти. Я лишь помню – три года. Вместо обещанных полутора лет – три года местных жужжащих вшей, непрекращающегося дождя и одичания. Где-то в пыльных уголках памяти – речи статных красивых людей, что-то про патриотизм и вызов человечеству, какие-то комитеты с ненужными подарками (все это барахло сначала бережно хранилось, потом отправилось в энергоблок, на сжигание), кто-то с дежурной улыбкой дарит мне цветы, кто-то обещает все мыслимые и немыслимые блага после победы.

Победы. Победа. Победой.

Слово такое. Статный и красивый ты, с шрамом на лице, делающим тебя мужественнее, значимее, сильнее. Толпы в экстазе, горящие глаза женщин, зависть мужчин, седовласый президент благодарно пожимает тебе руку. Ты – герой, принесший домой победу.

Победа, победу, победы.

Как можно победить за три парсека от дома, когда половину грузов воруют провожавшие нас? А в доставленном грузе – издевательство. Туалетная вода вместо туалетной бумаги. Новогодняя елка вместо патронов. Спортивные тренажеры вместо топлива.

Помню, когда в грузе, который нам вышвырнули полупустой грузобомбой, не оказалось ни одной упаковки анестетиков, зато было полтонны «писем нашим героям», Картман встал, выругался, сплюнул и пошел в сторону позиций синих. Слава небу, его убили быстро, не издеваясь, – первый же заряд в голову. Без головы он прошагал еще метров пять и лишь потом хлюпнул всем телом в лужу.

Вернуться героем и победителем. К любящим тебя, соскучившимся по тебе. К тем, кому снился. К жене?

У меня была жена. Я это еще помню. Я смутно помню, как она обнимала меня у капсулы, и что-то лилось из нее: «Ляляля-ля, любимый-единственный, будь осторожен, я буду ждать». А я хотел побыстрее улететь – подальше от ее демонстративного подвывания, сладких духов и красивой лжи. Я все знал. Ее суетливость и услужливость, внезапно появившиеся перед нашим отлетом. Плохо скрываемая радость на лице соседа. Все я знал.

Оттолкнул ее и шагнул в проем. Помню, флаг Земли, привинченный у проема, нервничал на ветру, шлепнул меня по лицу. Я отбросил сине-зеленое полотнище – совсем непатриотично. Сержант-патриотизм-пять нарядов.

Героем. Это когда тебя ждут. А нас никто не ждал. По обрывочным рассказам связистов, иногда пробивающимся нуль-сигналами сквозь пространство, мы знали, что жены наши, вдоволь публично поплакав, метнулись к адвокатам, фабрикантам, политикам всех мастей, инженерам, медиа-пронам – всей той своре, что богатела и жирела на нашей войне. Время от времени бравурные новости («захвачен Круглый материк», «чужакам нанесен сокрушительный удар», «стратегическое превосходство») доносились до нас из хрипящего нуль-радио, и мы удивлялись. Скорбно ржали в сотню глоток.

Ну надо же, а? Сокрушительный удар? Когда-когда? 11 июня? На Белом мысе? Правда, что ли? Это когда синие чехвостили нас и в хвост, и в гриву? Это когда наши «зевсы» вспыхивали, как солома, выплевывая хрипящие от боли дымящиеся экипажи? Это когда Ди Вайо брел боком, закрывая руками рваную рану на животе, чтобы не выпала печень? Это когда плазмой шандарахнуло точно в командный пункт, и на полгода мы остались без офицеров – испуганные, растерянные, подавленные? Или когда вторичной волной сожгло склады, и семь месяцев мы, голодные, паршивые, небритые, ели местных животных и начали пить дождевую воду?

Кстати, местных животных сначала одолей. Эти клубки когтей – сущий ад. Один «висельник» убил четверых наших, пока его смогли пристрелить. Висит на дереве и – ап! – смертельным комком вниз, и вертится, и прыгает, растопырив когти. Эджворт доказал, что и не животное это вовсе. А вроде как часть дерева. Трупы удобряют почву, понимаете? Вот дерево и бомбит все живое симбионтами.

Вы видели, как осколком человеку срезает лицо, когда он мочится? Я видел.

Мы долго глумились над нашим «долгом перед Отчизной». Священным, если я не ошибаюсь, долгом. Сидим, медленно издеваемся, грустно хохочем. А потом запоют местные деревья, и мокрые мурашки по спине от этого стона.

Фотографиями жен и девушек мы разжигали огонь. Все равно они уже не наши. А тех. Речистых. Которые в безопасности.

Гефестит. Здесь, на этом дождливом шарике. Ни черта хорошего нет – вирусы, когти, безумный острый ветер… зато гефестита – мегатонны. Одновременно это обнаружили и синие.

Дипломаты не справились, политики договориться не смогли, кто-то высадился первый, кто-то второй, и при этом оба считали себя первыми. Потом первый выстрел, которого все так ждали. И началось.

Мне кажется, разум – это жадность и вороватость. Разум, вышедший в космос, – это космическая жадность и вороватость.

Полгода назад мы взяли в плен синего. Они всегда останавливали работу мозга, когда их брали в плен, – чего-то у них там в грудь вживлено. Но имплантанты, как любая электроника на этой планете, ломаются, и у него не сработало. Уставший, дрожащий, он не выглядел как грозный враг. Он был похож на замерзшую больную обезьянку – дрожащие руки, дрожащий голос, выбитый средний глаз. Мы просто говорили с ним перед тем, как отпустить.

У них то же самое. Так же боком, наперекосяк и через жэ. Та же неразбериха, Бойцы так же брошены и позабыты всеми, снабжение так же ворует (разум! Слышите – РАЗУМ!), те же болезни и беспросветность.

И им, и нам стрелять нечем. Да и незачем уже. И их, и нас просто оставили догнивать.

Гурвитц, еврей башковитый, за пять минут все объяснил. Он до войны работал в военке и знал многих из парламентариев, отягощенных собственным бизнесом.

По его прикидкам, одни транспортники поднимали на войне семь-восемь миллионов в день. Производители продовольствия – от пяти до шести миллионов. Эт цетера, друзья мои дымные. Воевать бессмысленно, но отсутствие войны невыгодно. Гурвитц долго рисовал схемы, по которым, как ему кажется, шли поставки, и четко указывал узловые пункты, в которых поставки терялись, не доходя до нас. А доходя на нужные рынки на Земле.

Башковитый был мужик. Глаза умнющие. Мозг – машина.

Все просчитал, все подготовил, вспорол себе вены так, что спасти было невозможно – три литра крови за две минуты ушло. Ни гель, ни повязки не помогли.

Вот после того, как мы зарыли его в землю, и начались контакты с синими. Три месяца назад.

Сначала робко и опасливо, потом чаще и смелее. В общем, и нам, и синим обрыдло это тупое, всеми брошенное и позабытое военное месиво.

Мы решили объединиться и остаться тут. Командиры сейчас вроде бы договариваются о деталях – кто за что отвечает, кто чем занимается. Мы сильнее в производстве еды и обработке металлов, они сильнее в энергетике и терраморфинге. Вместе авось да выживем. В кучу стащим все, что еще работает, да покумекаем, как приспособить. Инструменты кой-какие есть. У синих плазма на ходу – энергии хватит.

Наш НЗ с семенами остался нетронутым. Даже когда мы голодали, семена остались нетронутыми. Была пара воров. Поймали. Решили просто. Вытолкнули ночью наружу, и все. Один «краб» справляется за минуту. И животное сыто – больше не тревожит пару месяцев, и всем вокруг наука.

Идите вы все. Жены, управленцы, соседи, туристы, продавцы, стюардессы, циркачи, политики, аналитики, звезды бухгалтера, любовницы, водители, гробовщики, журналюги, костоправы, идеологи.

Иди к черту и ты, Отчизна. Сунешься сюда – пожалеешь. Мы местным огнем уже прокопчены, местными камнями биты, местными ветрами жеваны. Как тут выживать и сражаться – знаем и мы, и синие. А у тебя толковых бойцов не осталось, лишь дряблые счетоводы да размашистые политики, так и не поперхнувшиеся патриотизмом.

За минералами придешь ведь. Придешь. Куда ты денешься. У земли недра выпотрошены, выскоблены, как матка при аборте.

Твои герои ждут тебя, мачеха.

Станислав Бескаравайный

Правка личности

(Обзор редакторов психики)

Храните базовые копии сознания только в лицензированных депозитариях!

Нам всем хочется стать лучше. И не на полчаса притвориться молодыми, красивыми или хотя бы талантливыми, а измениться надёжно и основательно. Чтобы на всю жизнь.

Раньше для подобных трансформаций надо было стараться. Бегать по утрам пару километров. Запоминать какие-то формулы. Учиться думать – это сложнее всего. Учиться улыбаться и нравиться случайным людям, а подобное часто противно. Или просто тренироваться молчать, что невероятно скучно. Все эти отдельные, рассчитанные, временами даже полезные усилия складывались в каждодневный труд, который отнимал у людей по три-четыре часа в сутки. Самое отвратительное, что усилия эти невозможно было перепоручить заместителям или оставить на усмотрение специалистов. Приходилось работать над собой.

Как было сказано одним древним: «В математике нет царского пути».

Четыре года назад всё изменилось – и если вы не жили в это время на необитаемом острове, то реклама очень прочно засела в вашей памяти. Психика превратилась в тетрадку, содержимое которой можно дополнять, стирать, редактировать или просто переписать другим языком.

Началась новая эпоха.

Пересказывать все скандалы, случившиеся за последнее время, – значит просто отнять время у потребителя. Мы же просто покажем эволюцию основных проблем, те новые угрозы и опасности, которые возникли в сфере услуг.

Выбирать программу-редактор надо, заранее понимая, что будет, а не, как я, пробовать на собственной голове.

Первые серии программ – «Отвертка», «Гладь», «Эфес/2»[6] – обеспечивали потребителю навыки, умения и отдельные абстрактные понятия. Продукт отлично пошёл в пролетарской среде – теперь молодым людям не было нужды просиживать годами в профессиональных училищах. Пару недель – и сданы все экзамены. Этот график, заметьте, для квалифицированных рабочих. Остальные получали свои дозы опыта прямо у станков – им просто копировали умения старших товарищей. Так что в Юго-Восточной Азии, где ручной труд ещё перспективен, теперь продают станок, программное обеспечение для этого станка и заодно записи в мозг работника для хорошей работы на станке.

Этот «пирсинг духа» был всем хорош, но объемы обучающих программ стали расти слишком быстро.

Обычный навык (держать иглу) приживается легко и без усилий – ведь кроме как в пяльцах и в швейных машинках приличные девушки с иглами не сталкиваются[7]. Умение обращаться со строительным мастерком тоже весьма ограничено во времени и пространстве – только каменщик отойдет от стены, так в гробу видел он этот мастерок, у него мысли вертятся вокруг пива и футбола. Однако большой и сложный комплекс знаний уже вызывает проблемы. «Хозяюшка 3.1» помогает добротно и экономно содержать дом, однако носительницы такого комплекса умений весь мир начинают видеть сквозь призму домашнего консервирования. Обладатели «Унилома» – стандартного набора боевых искусств – приобретают склонность к агрессии. А чересчур умелый пролетарий может либо стать трудоголиком, либо махнуть рукой на привычные станки и заняться изобретательством, податься в кулибины.

Хуже всего получалось с попытками установить любовь. Физиологию обеспечили: имелась добротная программа «Кама-сутра ZX-spectrum», был при ней набор надёжных тантрических утилит. Потребители ёрзали по предложенным схемам ко всеобщему удовлетворению. Только этого, понятно, не хватало.

Нежность, отзывчивость, заботливость – люди желали получить всё это после первого же сеанса. Потребителям хотелось изменить собственный образ жизни, своё мироощущение. Уставшие семейные пары хотели обновить чувства, содержанки стремились не просто вожделеть, но искренне любить своих спонсоров, а многие тинейджеры, не доверяя собственным мечтаниям, хотели испробовать «патентованной любви». Спрос рождал предложение, и скоро появились программы, которые регламентировали всю семейную жизнь, плюс все вздохи и ахи перед свадьбой, да так, что немцам или японцам подобная дисциплина и в страшном сне бы не привиделась. Клиент становился большой человеческой марионеткой.

С другими чувствами и умениями тоже случались накладки.

Я сам прикупил и установил программку «Шерлок-рентген» с утилитами под отечественный УК. Очень нуждался в точности и оперативности суждений – расследовал запутанную историю с финансовой недостачей (на деле её расследовал искусственный интеллект, но необходимо человеческое подтверждение). В первые дни лёгкость и ясность мышления казались мне фантастическими. Я не забывал ни одной детали, ни одного слова – и в любой момент мог пристроить их в цепочку умозаключений. Я, конечно, разобрался со лжесвидетельствами. Но скоро мир вокруг стал казаться мне переплетением схем. Они были очень похожи на электронные и временами даже светились. Вся эта иллюминация была очень красивой, но мышление приобрело нехорошие качества: смотрел я на группу друзей, и тут же мне приходило в голову, кто из них кого может ликвидировать (стрелочки с надписанными фамилиями перекрещивались прямо в воздухе) и куда спрятать их тела (места для укрытия тел обозначались мягким зеленоватым свечением).

Что было особенно неприятно – у меня пропала интуиция. Мышление по схемам исключало любую случайность, любое озарение. Методичность, последовательность, сухость.

Медики стали решать проблемы балансированием психики, так сказать, уравновешивали плюсы минусами. Домохозяйкам прививали немного беззаботности, умелым драчунам остужали темперамент. Ну а лень – это настолько естественное чувство для пролетария, что и сомнений в её активации ни у кого не было.

Искусственную нежность разбавляли равнодушием.

Я же принял чуточку невнимательности – схематичность мышления сохранялась ещё месяца полтора-два, но иллюзии исчезли сразу. Обследование через полгода уже не обнаружило никаких признаков «Шерлока» – моя психика переварила навязанные алгоритмы, хотя законы логики я наизусть помню до сих пор. Ожившая интуиция помогла выбрать меру – не пользуйтесь «пирсингом» тяжелее 12 терабайт. Я за последнее время еще трижды доустанавливал утилиты, но каждый раз они были по 2–4 терабайта.

Всё это, однако, был только первый виток спирали. Открывались новые возможности, и они обещали такие золотые горы, по сравнению с которыми старые прибыли казались завалявшейся в кармане монеткой.

Программы типа «Симулякр» разработали, чтобы нормально учить иностранные языки, – четыре часа под стеклярусным колпаком, и готов знаток испанского. Выяснилось, что для этого замечательного фокуса надо перебрать все ассоциативные цепочки, которые сложились в памяти, и в нужных местах «посадить» термины, навыки произношения и образы предметов.

Умение «прописать коды личности» на таком высоком уровне мастерства позволило менять характер. Стало возможно играть с индивидуальностью, как с набором программ в любом компьютере.

А ведь столь многим хочется стать другими.

Первые пиратские матрицы «Заботливой матери» и «Домоседа» (на такие вещи был самый большой спрос) появились через три месяца после сообщения о принципиальной возможности подобных услуг. Потом хлынуло: «Зашибало», «Тряпотун», «Седой Магеллан», «Трикстер» – они возглавляли хит-парад по два-три месяца.

Эти матрицы немедленно запретили – поначалу предлогом были побоища, которые устраивали покупатели «Решительного благородства». Им очень хотелось немедленно установить в мире общую справедливость.

Только вот контролировать распространение психоформовочного товара оказалось еще сложнее, чем искоренить наркотики. Программа умещалась на любом «кристографе». Пытались запретить стеклярусные колпаки, так сказать, лишить людей инструмента переписывания собственных душ. Но как это можно было сделать, если для установки навыков любого рабочего или секретарши требовались те же самые устройства! Колпаки, походившие на шапки, склеенные из прозрачных бисеринок, штамповались миллионами.

Проблемы, возникшие у общества, – отдельный разговор. Наркоторговцы сильно пострадали еще от «пирсинга», а «симулякр» практически убил старую систему высшего образования. Чтение лекций стало экзотикой, наподобие охоты. Мафия вместо порошков и таблеток стала торговать нелегальным софтом.

Важнее сложности, которые пришлось переживать каждому отдельному потребителю. Психические расстройства пошли чередой. Просто загрузить матрицу святого в сознание обычного человека – значит получить шизофреника. Старая память и прежние рефлексы (взяткобрательный, например) никуда не денутся. При этом человек будет бороться с грехом и горячо молить высшие силы о чудесах – ведь новые идеи, ещё просто не освоившиеся в его теле, потребуют своего.

И хорошо, если всё закончится банальным фарисейством, когда клиент начнет мелко крестить очередную взятку. А ведь во искупление грехов можно такого учудить – мало никому не покажется.

Аналогичные сложности с предпринимательством. Поставят все младшие менеджеры себе программу «Винтаж-карьер» – в результате получится не фирма, а сборище пассионариев, озабоченных своим служебным положением. Да они передушат друг друга меньше чем за неделю. В концерне «Дулль-Дам» дела пошли именно по такому сценарию – было семь отравлений, плюс пять огнестрельных ранений и два наезда грузовиком – всё это только за один день.

Итогом первых месяцев безумия, когда пациентов доставляли в психушки на автобусах, стал закон «Тройного следа» – теперь каждый обязан сдать государству не только отпечатки пальцев и пробу крови, но и первую матрицу собственной личности. Так сказать, перед уходом в запой оставить в холодильнике запасную печень. Если дела пойдут плохо и крыша съедет окончательно, всегда можно будет её переустановить. «Чистый исходник», отпечаток аутентичной личности, очень быстро стал условным понятием. Естественное мышление, без «пирсинга» и вообще без предыдущих вмешательств, теперь найти так же сложно, как абсолютно чистый воздух или пшеницу с натуральным генетическим кодом. Как бы там ни было, во всех нормальных программах перед началом работы вам предложат сохраниться.

На основе собственного опыта могу сказать – не пренебрегайте этим советом.

Что за опыт, поинтересуются многие? «Демосфен-light». Это серьезная вещь – она не просто делает вас красноречивым. Она превращает вас в идеальную пиар-машинку, придает «имманентное чувство политической выгоды». Стоит вам очутиться в компании старых друзей, вы немедленно осознаете все свои промахи и сможете изменить свой имидж в самом выгодном свете. И всё будто бы хорошо (никаких галлюцинаций, потери навыков мышления и т. п.), только друзья начинают понемногу разбегаться. Да и чего им около вас задерживаться? Вместо друзей у вас должны появляться сторонники. Если же и друзья поставят себе такой софт – компания превратится в бочку для выращивания крысиного короля.

Я понял, что если дальше так всё пойдёт, то мне придётся менять образ жизни, и я стану мелким политическим функционером в какой-нибудь партии. Меня такая перспектива не вдохновляла, и я лёг на переустановку. Многие думают, что когда чистят мозги – забываешь всё от момента сохранения, и после процедуры просыпаешься, будто несколько недель лежал в коме. Это не так – основные события в памяти остаются, просто лишаются всех эмоциональных оценок. Представьте, что вы всё время жили в теле другого человека и через окошечко наблюдали старый чёрно-белый фильм без интерактивного управления.

Хотя только с помощью резервных копий победить эпидемию сумасшествия оказалось невозможно. Сколько бы ни изощрялись программисты, как бы ни экономили объёмы, а всё равно нагрузка на голову становилась больше. Пациенты клиник быстро выздоравливали, но так же быстро и возвращались на свои койки.

Выход нащупали в редактировании памяти «задним числом».

Дело не просто в фальшивых воспоминаниях – ими баловались от самого изобретения стеклярусных колпаков. Теперь из обрывков неслучившихся событий лепили новую личность. Клиент не просто в понедельник утром просыпался героем. Нет. Он сызмальства лез на рожон, не щадил живота своего и вообще прекрасно помнил, как в хмельном угаре чуть не взял на таран маневровый тепловоз. Такие моменты рассеивались в памяти человека, и достигался эффект если не единой личности, то уж точно не двух совершенно разных субъектов.

«Дублинник» изменяет всю жизнь человека до момента «Ч». Абсолютно!!! Начиная от первых воспоминаний и завершая последними часами. Хотите стать хитрецом? Вы проживете жизнь хитреца, и все плутовские увертки останутся с вами. Хотите стать Казановой? Не проблема – будет что вспомнить, а самомнение и такт в обращении с дамами после процедуры вам гарантированы.

Понятно, без сложностей обойтись не могло. Воспоминания должны накладываться на реальную жизнь человека. А она далеко не всегда подходит под стандарт эпического героя. У обывателя есть семья и домашние проблемы, работа и маленькая зарплата, жажда романтики и коллекционирование дешевых книжных изданий. С подвигами у него сложнее.

Воспоминания сами по себе прекрасны, только реальность ещё редактировать не научились. А клиент не должен ощущать себя «рыцарем ниоткуда», это слишком утомительно.

Поэтому «симулякр» построен на раскрашивании серых теней, которых много бывает в жизни маленького человека. Он хитрил, плёл интриги, да ещё какие! Но только чтобы вытянуть хороший билет на экзамене. Вытянул и честно получил заработанные 8 баллов. Он любил, только слишком часто ссорился и теперь не желает смотреть в сторону своих прежних любовей. Он даже мог мастерски переводить поэмы со старофранцузского на албанский, да только до сей поры все сделанные переводы хранил в памяти.

Конфликт между двумя стереотипами поведения, между двумя моделями личности отнюдь не устранялся, он просто переходил в тлеющее состояние. Большая часть людей могла всю жизнь проходить с таким противоречием в голове – они ощущали себя настоящими героями, помнили о гениальности своих стихов или о собственном фантастическом трудолюбии, но старались не высовываться и незаметно ждать старости. Они даже искренне любили ближних своих, так чтобы без надрыва, по мелочам и с перерывами на выходные. И любовь при редактировании личности «Дублинником» получается куда как менее картонной, почти настоящей. Ведь вам нет нужды перекраивать мир, достаточно просто указать подходящий объект, и весь спектр любовных переживаний к вашим услугам. От неразделенных мечтаний до только начавшей остывать страсти.

Есть выход. Надо просто найти таких же, как ты, договориться, и всем поменять личности одновременно. Этим увлекаются в общинах прометейцев (они первыми начали устраивать такие ролевые игры, которые уже не отличались от реальности), в обществах любителей фэнтези, в сектах и во всех остальных местах. Сейчас во время приема на работу вам предложат подправить личность под тот миф, который исповедуется именно в этой корпоративной среде.

Лучше всего получилось в городке Дементьевске – тамошние жители осуществили старую мечту о городе Солнца и каждую неделю все меняют личности, сохраняя память о прошлом. Сценарий им пишет «Клёцка», искусственный интеллект. Чего только не было в городке – и вакханалии, и революции, и стройки. Правда, там высокая текучесть населения – многие, проведя в карнавале пол-года, хотят покоя. В итоге Дементьевск стал одним из региональных туристических центров. Лучшим аттракционом считается утро понедельника, когда все приноравливаются к новым личинам.

Но сравнительно небольшой процент личностей подобного лицемерия не выносил.

Потенциальная опасность от подобных правдолюбцев была даже выше, чем от обыкновенных сумасшедших. Люди не перегорали как старые лампочки накаливания, но постепенно превращались в маньяков. Храбрость, честность, настойчивость, аккуратность – всё это вдруг становилось для них возможным, реальным, даже необходимым, но только так, чтобы всё вокруг оставалось по-прежнему. И жена, и начальство, и даже старый коврик перед креслом – пусть будут привычными. Надо не забыть про день рождения тёщи, вовремя польстить боссу, регулярно ставить пылесос на уборку дома. А вне привычного круга общения можно «оторваться». Разные хобби и увлечения существовали всегда, но под воздействием «Дублиника» люди смогли вести полноценную двойную жизнь, не сходя с ума окончательно.

Экзотические хобби вроде лепки статуй драконов из пластида ещё были относительно безобидными. Ну рванет гараж-мастерская – не больше десятка трупов. Хуже, если клиенты начинали разоблачать мировой заговор. Некто Попришкин, инженер-электронщик, решил, что процессоры «Тойвуз» на самом деле – агенты инопланетян. Причем все. В результате умудрился в домашней лаборатории вывести культуру наномеханизмов, которые пожирали именно эти процессоры.

Убытков нанёс на миллиарды, пострадали тысячи людей, а по суду он был оправдан! Непредвиденные эффекты, видите ли. Сейчас живёт в охраняемой колонии-поселении, потому как очень многие хотели бы сократить срок его жизни. Не советую вам пользоваться старыми «Дубинниками», если хотите отомстить ближнему своему, о программе уже всё известно, второго оправдания не было и не будет. Я вот воспользовался.

Правда, не для мести. Захотелось мне роман-мемуары состряпать. Как и многим другим. Мода была такая. А материал-то под ногами не валяется, его выдумывать надо. Установил я себе «Басё-монолит», стал в душе поэтом. Вдохновения и терзания творческого человека за многие годы, резко всплыли в моей памяти. Я уже стёр программу, потому мне трудно описать свои тогдашние ощущения, но это было волшебно – радость и грусть смешивались в памяти, как соль и перец. Можно ли взлетать и падать одновременно? Смеяться и плакать?

Сам бы я не вышел из такого состояния, но после прошлых неудач подстелил соломки – задал время переустановки базовой копии психики. А благодаря «Палитре» эмоциональная окраска воспоминаний осталась со мной. Теперь мне кажется, что я на месяц сошёл с ума. И распечатка романа – нить, сотканная из золотого руна, всегда готовая вернуть меня в те дни.

Может быть, я ещё вернусь туда, останусь там.

Жаль, что этот роман медленно пылится в шкафу, ведь теперь у каждого есть подобное сочинение.

Программисты, между тем, состряпали новый продукт.

Программы типа «Хоббрис 1.0» с утилитой «Скобарь».

Проблему стали решать наипростейшим способом. Редактировать те же фальшивые воспоминания, но так, чтобы сохранить равновесие в душевном настрое. Вы хотите геройствовать последние сорок лет? Да, вы герой, вполне значительный, а не дворового масштаба. За плечами пара войн, дюжина подбитых танков, группа спасенных товарищей. Усердная служба, потом и кровью добытые ордена. Только подстрелили кого не надо, и теперь за вами гоняется весь Иностранный легион. Ордена приходится прятать в швейцарском банке, а самому после пластической операции уходить в подполье.

Или вы блестящий следователь. Охотились на маньяков, попутно разоблачая врагов фискальной службы. Но совсем недавно вы еле отвертелись от сфабрикованного доноса. Прошлые сподвижники нос воротят, делают вид, что незнакомы, а о подвигах лучше и не заикаться – арестуют.

Вашим амурным чарам поддалась тысяча женщин. Неплохо. Но давеча сто шестьдесят три из них объединились и дружно пришли к вам требовать алиментов[8]. Приходится вести себя поскромнее и существовать на полулегальном положении, а не то по миру пойдете. И уж понятно, что если вы были миллиардером, то в прошлую пятницу как-то вдруг проигрались на бирже, да так талантливо, что теперь выковыриваете потерявшиеся монеты из старого ковра в квартире дальних родственников.

«Скобари», как тут же стали называть потребителей этих программ, походили на тех же маньяков, но уже обезвреженных. Проблема состояла в том, что это обезвреживание поначалу осуществлялось только через память. Клиент помнил о своих блестящих успехах, чувствовал в себе силы для нового старта, но так сразу, с бухты-барахты, начинать новую игру на покорение вселенной ему не хотелось.

– Руки болят, – как сказал один из потребителей. – И всё болит. Отбили.

Тонкость решения состояла в том, что человек не лишался тех самых качеств души, о которых он мечтал перед процедурой. Он становился героем и при подходящем случае – аварии машины, болезни детей, биржевого обвала – мог совершить поступок и даже отдать жизнь. Только в обычной обстановке его всё устраивало, и даже хобби и экзотические увлечения не особенно волновали. Герои становились «людьми в футляре», у которых в душе тлели настоящие чувства. Образом для подражания у таких людей становился классический хоббит – обыватель, под клетчатым жилетом которого билось отважное и гордое сердце.

Если речь идёт не о потенциальном поступке, а о необходимости бороться за счастье уже сегодня, героические качества проявляются в полной мере. Клиент ощущает себя неким постаревшим (или просто уставшим, если не успел постареть) мастером, которого вызывают на сцену ради ещё одного действия. Он завоюет благосклонность прекрасной дамы, изобличит негодяя, напишет симфонию. А потом скромно отойдёт в тень.

Этот продукт сейчас считается оптимальным, он бесплатно распространяется по сетям социального страхования, и его даже рекомендуют отдельные лечебницы («Эон-плюс» – самая известная из них, имеется в виду – из лечебниц).

К сожалению, и здесь не получается достичь полного идеала. На клиентов иногда накатывает жуткая тоска. Событие, которое запустит в человеке программу, сделает из него героя, порой никак не желает происходить. Герой в состоянии застоя – это потенциальный алкаш. Острая форма депрессии, да ещё при суицидальных осложнениях, – так приблизительно звучит диагноз. По открытым данным, сейчас насчитывается четырнадцать самоубийств, вызванных именно состоянием «консервации героизма»[9].

Я сам этот сорт редакторов не пробовал. Вокруг только и мелькают лица с отпечатком внутренней сосредоточенности, с налётом романтики и следами решительности. Они ждут подходящего случая. Мне почему-то не хочется ждать вместе с ними.

Ответом на эти сложности стала программа типа «Хоббрис 4/Q». Она не только заставляет клиента пережить мнимое падение, не только дает ему воспоминание, но формирует в его психике новый конфликт! Личность не просто переживает трагедию, она изменяется благодаря ей. Программы делают за клиента работу его совести и ума. Перед человеком ставится более высокая цель. Если в прежней жизни (до процедуры) вы жаждали богатства, то вам припомнится, что деньги счастья не приносят, а вот любовь – дело другое. Вы, конечно, могли стремиться и к любви, тогда начнёте добиваться счастья для человечества. Если же вы были альтруистом мирового масштаба (на что мало шансов), то высшей ценностью для вас станет домашний уют.

Всё ли тут хорошо?

Полного счастья, увы, не даёт никакая программа. Редакторы психики возникли, чтобы подсластить пилюлю бытия и чтобы человеку проще было изменить мир вокруг. Первые программы делали человека больным, заставляя жаждать новой обстановки. Сейчас они оставляют его почти здоровым. Только сегодняшние образцы так здорово подгоняют мышление под внешние обстоятельства, что никакими изменениями бытия уже не пахнет, а чувствуется лишь довольство судьбой. Выходит, что личность получает порцию иллюзий – и довольно с неё.

Я мечтал о программе, которая придаст смысл моей жизни, и притом не утилитарный, когда жизнь измеряется количеством съеденных котлет, а некий высший, больший. После пробных испытаний я установил «Пальмиру» – она гарантирует рост альтруизма. Причём глобального, ко всему человечеству, и одновременно не фанатичного, не требующего раздать бедным всё своё достояние. Моё восприятие мира изменилось. И одним из многих результатов изменения стал этот обзор. Однако же ни в героя, ни в продвинутого лидера я не превратился. Чтобы я ни купил – найдется человек, который купил то же самое, и уникальности благодаря шопингу я не обрету.

Так что пробовать или нет – решать вам. Новизны в ощущениях будет много, однако нового в жизни – мало.

Пожалуй, это было бы всё, но даже для самых совершенных программ необходимы приятные мелочи, без которых жизнь станет много скучнее. О двух деталях надо помнить всякому, кто воспользуется редактированием личности в этом сезоне.

Первая деталь – это выход из программы. Здесь свои сложности. Все машины находятся внутри вашей головы, а оттуда трудно убежать классическим матричным способом – любая таблетка будет временной мерой. «Виртуальная катапульта» отпадает, вы не придёте в себя, отдирая провода и выплёвывая трубки для автоматического кормления. Надо просто вспомнить, что на самом деле у вас была совсем другая жизнь.

Проще сказать, чем сделать, – заметят многие! И будут правы.

Нужен мост – одновременно и между мирами, и внутри вашего собственного сознания. Иллюзорный и реальный до боли.

Год назад самым популярным был интерфейс шлюза, взятый из какого-то старого фильма, – человек вдруг оказывался перед входом в лифт, рядом сидели две монахини-негритянки в желтых куколях, звучала слащавая музыка, а на стене мелькала тень от вращающегося вентилятора. Клиент понимает, что находится в пограничном состоянии.

Всю эту атрибутику признали слишком мрачной и угнетающей^5. Не всякий захочет выныривать из грёз через такой зловещий тамбур. Боязно!

Потому сейчас роль тамбура играет чудо. Некое событие, которое для человека в игре не может быть ничем иным, кроме как бредом, а для «исходной копии личности» это привет из прошлой жизни. Чудо делает вас свободным, но не по отношению к вашим знакомым, а по отношению к собственному прошлому.

5 «Слим против Питерса» – клиент слишком долго не мог переустановить «первую версию» своей психики, его страх перед тенью вентилятора на стене был вызван аутентичной детской фобией. Итого – 1,4 млн крузейро компенсации.

Для каждого клиента выбирается своя нелепица, и в простом обзоре предсказывать конкретные рецепты просто невозможно. Уместным сравнением будет такой анекдот: представьте, что вы классический фэнтезийный эльф, и в лесу, на пне, вы увидали печатную машинку. Если вы не пожелаете возвращаться к исходному состоянию личности – вы спокойно пройдете мимо странного куска железа. Мало ли что люди выдумают? Но если вам опостылело стрелять из лука и распевать куплеты со сложными рифмами – тогда вы вспомните.

Вторая деталь относится к новинкам будущего сезона. Сегодня каждый получает в довесок к установке программ щедрый медицинский бонус – изменение своего тела. Пластическая хирургия, наращивание мышц, стоматология. Вы должны хоть немного соответствовать тому образу, что пропишут в вашем сознании. Боксеры могут дышать через соответственно поломанные носы, гимнасты получают гибкость суставов, а гравёры – болезни пальцев. Всё честно. Однако естественность всегда лучше маски. Как можно быть храбрецом, имея слишком жидкую кровь? – так спросили бы пятьсот лет назад. К тому же цены на редактуру психики падают, и скоро подобные бонусы станут слишком дороги для рекламных трюков, придётся их оплачивать.

Потому разрабатывается метод подгонки вашего генетического кода под редакцию психики. За него не жалко будет отдать деньги. Комплекс трансформаций под названием «Иаков». Вы станете тем, кем хотите, не только по воле духа, но и по зову крови.

Надо только немного потерпеть…

Андрей Вахлаев-Высоцкий

Кое-что о свойствах фотоэмульсии

Рассказ

Знаешь, чем дальше, тем чаще я думаю, что в этой жизни нельзя скупиться на фотоплёнку. Вон, выгляни: идёт старик под зонтом середины века, рваным до невозможности. Вот, а теперь рассмотри его хорошенько и представь, как будет выглядеть его фото со спины: точь-в-точь как тот ронин на японском рисунке. Смотри, ещё пара шагов – и всё. Обычный пенсионер страны Советов, ничего особенного. И ты никогда уже не сможешь разобраться, в чём тут дело, что изменилось. Упустил момент.

На каком рисунке? Из ранних работ Кано Эйтоку, картина так и называется: «Ронин». Там ещё он под этим… как бишь его. Вот же вылетит из головы, и хоть кричи. Дальневосточное растение, похожее на наш болиголов, только повыше и кустом растёт. И такое же вонючее, я в Лаосе нанюхался его на всю жизнь. Ветра нет, травку эту осколки секут, и она портит воздух, а я в ней прячусь. Ох и сажали тогда по мне! Знали же, суки, что я пресса, не могли не видеть, что белый, что оружия при мне – «Никон» с телевиком да желтопузик с металлоискателем. И, главное, деваться некуда: впереди минное поле, сзади болото, справа тоже болото, и гать на нём узкая и прямая, как раз под прямым углом к позиции. Пропололи они этот болиголов, и минут сорок, пока не стемнело, вовсе головы было не поднять: только шевельнётся что-то, тут же – бабах! бабах! Потом залили мы болотной водички за шиворот, чтобы в ИК нас не видно было, и чуть за полночь уже выбрались оба на ту сторону. Уроды эти перепахали собственное минное поле чуть не поперёк. Только в конце немного полежать пришлось, пока сапёр шуровал. То есть, что это я говорю – оба… Я сперва решил, что это тот же сапёр, они ж все на одно лицо, особенно ночью, при свете ракет. А потом, как поползли мы, я прямо рожей в кровь и кишки въехал сослепу. Разорвало того, первого. А этот как со мной там очутился – одному богу ведомо. Плёнка тогда чудом уцелела, «Никону» объектив под корень осколком срезало. Я только на той стороне заметил, одурел совсем.

Это я не к тому. Просто думается: может, ЭТО мне привиделось, может, нет у меня никакого негатива. Может, это шиза меня настигла, после Лаоса-то? Осколка я тогда не поймал, но ударной волны досталось досыта, еле шёл потом.

А случилось это в устье Беседи, в Белоруссии. Ветеран один отдыхал там и нашёл братскую могилу: остатки насыпи в форме звезды на холме, и лучи по краям обсажены могильником. Сделал он запрос в соответствующую инстанцию, и ответили ему честь по чести: перезахоронение давно произведено, имена установлены, посмертные награды нашли своих героев, спасибо за неравнодушное сердце и долгих лет. Это ещё в начале восьмидесятых было. Ветеран успокоился и помер вскорости, а Витька потом уже случайно раскопал: нет в архиве ни имён, ни про перезахоронение, ни про звезду эту, и запроса тоже нет. Накололи деда. Ну и разродился статьёй на полтора разворота. Статью не слишком почикали, по мелочам только, потому как Витька – корифей, разбросали на два номера, покривились, но решили, что двух фотографий мало будет, здания архива и деда этого, ветерана. Начальство архивное не то что фотографироваться – на порог нас не пускало, а с другой стороны, при чём тут они? Это ж когда было, вся верхушка уже сменилась не раз. Ну и кому ж ехать. Это же тоже вроде горячей точки – зона отселения, рыжий лес. Я и поехал молча, вроде как так и надо. Просто затмение нашло. Ну, ладно Витька – он по жизни в облаках витает, но я!.. Какие фотографии я мог ему привезти оттуда? Звезду эту? Так она на все стороны холма раскинулась, метров двадцать в диаметре, её и сверху-то не рассмотришь всю: могильник издали не отличишь от прочей зелени, а сама звезда осыпалась. Это ещё удача, что дед смог, обойдя холм вокруг, представить, как это всё выглядит целиком. Он с аэрофотосъёмкой в войну дело имел. Ну да, в некотором роде коллега. Ладно, думаю, на месте разберусь.

Ну, приехал в Гомель. Решил: нет худа без добра. Пока суд да дело, пока найдётся оказия, чтобы меня куда нужно забросить, а паче, чтобы оттуда вовремя выдернуть, погощу у сестры. Ан не тут-то было. Представляешь, оказалось, что через заражённую землю, через весь Ветковский район, по-прежнему ходят катера на подводных крыльях. И не реже, чем до Чернобыля ходили. Только не останавливаются, где мне нужно. Ну, это-то я уладил мгновенно. И договорился с речниками, чтобы они же меня на обратном пути подобрали. Респиратор в карман, рюкзак за спину и – вперёд, девять часов у меня на всё про всё. Надо было, конечно, сестрёнке звякнуть, да не успел. О чём потом пожалел.

Капитан, оказалось, знал это место. Показал по карте, как нужно идти лесом, если время подожмёт, потому что по берегу Беседи сквозь заросли ежевики и дикой смородины не продерёшься, и через старицы перебредать придётся, а по лесным дорогам идти – кругаля давать километров надцать. Про братскую могилу, говорит, не знаю, но если она там, где ты показываешь, то ошибиться невозможно. Там передний край был. Стрелковые ячейки, ходы сообщения, блиндажи, воронки – всё так и осталось по сей день. Можно даже разобрать следы гусениц, где танки стояли, но это в лесу, в стороне, ближе к болоту. Спросил ещё у меня, есть ли на холме могильном поречка. Ну, красную смородину в Белоруссии так называют. Поречка, говорит, сама по себе в лесу не растёт. Точнее, растёт, но не сеется. Если где увидишь в лесу куст поречки над холмиком, знай: это партизанская могила. А насчёт радиации, говорит, так всё равно, лесом идешь или дорогой: всю заразу давно с деревьев смыло на землю. Может, лесом даже лучше, чтобы не пылить.

Туда я, тем не менее, шёл всё-таки дорогой. Стрёмно было, не мог себя заставить в лес войти. Хотя со стороны вроде лес как лес, никакой не рыжий, и птицы поют. Да и дорога – одно название, березняком вся поросла. Прибыл на место, худо-бедно отыскал холм. Вблизи – вот он, луч звезды, могильником обсажен, но где сама звезда? На сосну забрался – ещё хуже: могильник с прочей травкой сливается, вообще ничего не разобрать. Ещё и муравьи меня покусали. Щёлкнул кадров семь, для очистки совести. Потом ещё поснимал передний край: блиндажи, воронки, пулемётные гнёзда. Грамотная, надо сказать, позиция: под крутым спуском Беседь, а на том берегу, на низком, сплошной луг до самого Сожа, с редкими островками кустарника. Сектор обстрела – сто восемьдесят градусов, не укрыться.

Вернулся потом к холму, присел, респиратор снял, сигарету выкурил. Спите спокойно, думаю, ребята, простите нас, гадов. Трижды вам умирать пришлось. В первый раз – когда пуля вас настигла, во второй – когда забыли вас, в третий – когда сволочь архивная отписалась, поленившись задницу свою сволочную от кресла оторвать.

Посидел так, поднялся, на часы глянул – ё-моё, часы-то стоят! Карту повертел, сориентировался и двинул через лес. И, представь себе, наткнулся. Вот он бугорок, вот она поречка хиленькая. Вытащил я «Никон» и эту могилу партизанскую тоже к делу пристегнул. И не шевельнулось ничто во мне.

На берег вышел, конечно, загодя. Искупался, плащ, респиратор и бахилы занёс повыше и песком присыпал, чтобы в реку не смыло. Землянику дикую поснимал – красивая она там, в рыжем лесу, крупная, будто садовая.

Речники меня подобрали, как обещано было, и в целости доставили обратно в Гомель. В редакции «Гомельскай прауды» сделали мне быстренько отпечатки с моей плёнки, из журналистской солидарности, пропустил с ними стаканчик, поплакались друг другу на профессиональные темы. Перелистал отпечатки, вижу: последние кадры не получились. Дефект фотоэмульсии, то ли радиацией плёнка засвечена. Земляника в вуали, как в клубах дыма, но самое обидное – партизанская могила испорчена безнадёжно. Поверх всего кадра этакое привидение желтоватое. Вроде как женская фигура по грудь, не в фокусе. Лицо такое крестьянское, грубое, асимметричное слегка, длинные волосы и вроде шапка зимняя на голове. Призрак замка Морисвиль. Чё, говорю, за фигня, ребята? А мы тут, говорят, при чём? Если дефект, так это дефект на плёнке, машина печатала, не мы, какие претензии? Ладно.

И опять-таки я сестре не позвонил: устрою, думаю, сюрприз. Устроил, блин. У них, оказывается, ремонт. Да не просто ремонт, а тот самый, что равен двум пожарам. Они сами ночуют в однокомнатной, у свекрови. Ладно, говорю, побегу забью себе место в гостинице, редакция оплатит. Какое там! Галка руками замахала и слушать даже не захотела. Проводил я их до свекрови, там же, у соседей, и устроили меня на ночлег. Хозяева – ветхая интеллигентная пара, она – бывшая учительница и узница ГУЛАГа, он – бывший инженер «Гомсельмаша» и бывший же партизан. Рассказал я им о своей миссии. Знаешь, отношение к войне у них очень характерное такое, настоящее, без заметных эмоций. «Ну что с того, что я там был? Я был давно, я всё забыл».

И показывает мне хозяйка фотографию. Старую, порыжевшую и нерезкую. Это, говорит, моя старшая сестра. Тоже во время войны была в партизанах и где-то в лесах безвестно сгинула. Знаешь, впервые в жизни я порадовался, что лысый. Что никто не заметил, как у меня по всему телу волосы дыбом поднялись. То же лицо, один в один, то есть не просто то же – даже вуаль такая же, даже смазано изображение одинаково. Даже цвет один, что на этой, чёрно-белой, что на моей, цветной.

Ничего я им, конечно, не сказал. А кто бы поступил иначе? Вот так вот, не имея чётких доказательств, самому не разобравшись толком, обнадёжить, сказать: здесь она лежит, в радиоактивном лесу, мне ангелы божьи намекнули. Заставить их снова вспоминать, вернуть их туда, в оккупацию, в голод, в горе, в огонь хатынский. Вытащил я потихоньку это фото из своей пачки, смял и сунул в карман поглубже.

Так я и не заснул в ту ночь. Вспомнилась Ангола, ясно так, будто вчера было. Здрасьте вам, что значит – не помнишь? Не можешь ты не помнить. Когда группа оттуда вернулась, пьянка была грандиознейшая. Ты же сам говорил, что в первый и последний раз в жизни так накушался, до изумления, паралича и полной анестезии, помнишь? Я тогда только прибыл в буш, ни с кем ещё и парой слов перекинуться не успел, как те забросали этих минами и попёрли буром, а эти навстречу в штыковую поднялись. Эти именем законно избранного и признанного правительства, те во славу доктора медицины Жонаса Савимби. Я-то думал, в наше время и понятия такого уже не осталось, штыковая атака. И, главное, непонятно, как они своих от чужих отличают: и те, и другие чёрные, как сапог, губастые, и одеты чёрт те во что и каждый по-своему. Посейчас не могу с уверенностью сказать, кто из них победил, кого я потом снимал, тех ли, кого собирался. Кто понимал английский или французский, то ли погибли все, то ли таких и не было. Пришли потом в деревню какую-то заброшенную, пленных поставили к дощатой стенке и расстреляли. Зачем с собой тащили, спрашивается? Мне, разумеется, снимать это запретили. Потом я втихаря, через дыру в кармане, эту стенку снял. Тоже, я скажу, зрелище не для слабонервных: доски пулями в щепу расколоты, в кровище все. А потом именно этот кадр у меня и не вышел. Дефект на эмульсии, восемь пятен, восемь силуэтов, как восемь расстрелянных. Я, натурально, плюнул в сторону социалистической фирмы «Агфа» и забыл. А теперь вот вспомнил.

Поутру заказал билет, поблагодарил хозяев и отправился оказывать братскую помощь в ремонте квартиры. День вкалывал, к вечеру поужинали мы празднично, ополоснулся я под душем, расцеловался со всеми, и – на вокзал.

И вот возвращаюсь я на Родину, в СВ, как белый человек. Духота, спать охота, как из пушки. А попутчиком у меня – физик-теоретик, черти бы его взяли. И набилось к нам в купе ещё штук шесть таких же фанатиков. Галдят, как на базаре: суперсимметрия им, видите ли, покоя не даёт. Типа, всё в мире должно иметь зеркальное отражение. Иначе, дескать, и мира бы не было. А также супергравитация, суперструны и прочее супер. И справляются у меня периодически: дескать, не мешаем ли мы вам? Я лежу на верхней полке и медленно зверею, и сна уже ни в одном глазу. Ну, заполночь расползлись они, наконец, по местам. А сосед всё не угомонится: суетится, ищет чего-то. Я ему: потеряли что-нибудь? А он: блокнот ищу. Помню, что вроде в правый карман сумки положил – а нету. Не беда, говорю, раз мир симметричен, посмотрите в левом кармане, там должен лежать такой же. Посмеялись, слово за слово – разговорились. Ну и показал я ему негатив, рассказал, как дело было, и за Анголу тоже сказал. Он подивился. Или вид сделал. Поразительное, говорит, совпадение, просто чудо. Ни фига себе, говорю, совпадение! Это же материалище! Из меньших совпадений сенсацию делали. Знаете, как это у нас, у журналистов, легко: если животное называется гиппопотам, то почему-то же его назвали «гипо». Значит, есть и просто потам, а если хорошо подумать, то и гиперпотам найдётся. И уже из одного названия ясно, какая это громадная тварь. Сенсация, блин! Наш открыл гигантское млекопитающее, существование которого до сих пор скрывалось официальной наукой! Позор учёным-заговорщикам и слава нашему журналу, ура! Вы сами-то, говорю, в такие совпадения верите? Флаг вам в руки, сделайте, наконец, машину времени, тогда и проверим, совпадение это или нет. Он посмеялся, вздохнул и заговорил совершенно серьёзно.

Машина времени, говорит, невозможна. Точнее, она никогда вас в прошлое не вернёт. Это, говорит, сложно объяснить несведущему человеку. Вот представьте, что у вас есть полусферическая чаша и шарик. Вы поворачиваетесь к ним спиной, а кто-то отпускает шарик и он начинает кататься по чаше. Вы засекаете время и ждёте, когда шарик остановится. Потом поворачиваетесь и начинаете вычислять. Зная коэффициенты трения, вы всегда сможете определить, с какой высоты отпущен шарик, но никогда не узнаете, с какого азимута. Хотя, казалось бы, это механическая задача, и значит, зная внешние силы, положение и скорость шарика в определённый момент времени, вы могли бы не только предсказать их в будущем, но и. вот чёрт, как это. В общем, и в любой момент прошлого, говорит, можно точно определить, так механика устроена. А дело в том, что изначальная энергия шарика полностью преобразуется в тепловую. В тепловое движение, которое хаотично, то есть никакого выделенного направления не может иметь по определению. И дело даже не в том, что современная наука не может отследить движение каждой молекулы нагретого тела. Наоборот, математически доказано, что уравнения, которые описали бы это движение, в области отрицательного времени, в области прошлого не могут иметь решений в принципе. А тем более в реальных условиях, когда сложная система из миллионов и миллионов частиц обменивается массой или хотя бы энергией с окружающей средой, когда она открыта. Будущее существует, оно многовариантно и поддаётся анализу на языке теории вероятности. А вот прошлое как физический феномен не существует вовсе. Некуда возвращаться. Стрела времени однонаправлена. Машина времени могла бы вас забросить только в будущее, но зачем это вам? Вы и так движетесь в будущее. Даже то, что видят глаза, человеческий мозг воспринимает процентов на пятнадцать, зачем ещё и время подгонять? Наслаждайтесь жизнью такой, какая она есть.

Поддерживать этот разговор я не стал. Не в моих правилах соглашаться или спорить, когда аргументы противной стороны ещё в голове толком не улеглись.

Порекомендовал он мне ещё: возьмите, говорит, книгу «Порядок из хаоса» академика Ильи Пригожина и Изабеллы Стенгерс. Прочтите, вам всё станет ясно. Она очень хорошо написана, даже если опустить всю математику, смысл всё равно остаётся. Только, говорит, с осторожностью относитесь к его философским пассажам. Он провокатор. Вбрасывает какое-нибудь крайне спорное суждение, а Курдюмов и иже с ним добросовестно и экспериментально его опровергают. А ему того и надо: увидеть, что основанная им наука жива и развивается. Он ведь старый уже.

Книгу я так до сих пор и не нашёл. Были в Центральной два экземпляра, и оба уже притихарили. Бешеные штрафы заплатили, но книги не вернули. Витькина статья с моими фотографиями вышла, натурально. Даже ответ из архива пришёл: расследование произведено, соответствие изложенных в статье фактов реальности установлено, начальственный пинок нашёл своих героев, спасибо за неравнодушное сердце, и долгих лет. А потом подзабылось всё это как-то. Да и то сказать: мир как с цепи сорвался. Чечня, два Ирака, талибы.

А вот теперь лежу я праздно на больничной коечке, времени навалом, и интересные мысли в мою контуженную голову приходят. Ну, хорошо, случайное совпадение, затейливое пятно на фотоплёнке, пусть. Хорошо, стрела времени пусть себе однонаправлена. Но если во всём должна быть симметрия, то что-то же должно быть направлено противоположно. И знаешь, ничего иного, кроме памяти человеческой и фотоплёнки, не вижу подходящего. Может, разум в этом мире и возник только памяти ради, симметрии для? Может, на этом он и держится, мир-то? Может, не только они живы до тех пор, пока мы помним, но и мы тоже? И как только перестанем помнить, так нам кердык и придёт. Природа пустоты не любит, но и лишнего ничего на балансе не держит. Найдёт себе вместо нас других разумных и вложит им в лапы, или там в щупальца, иную, инопланетную фотоплёнку. А нас спишет. Может, уже и списывает потихоньку: погляди-ка, что вокруг творится.

Ну ладно, давай. Заболтал я тебя. Сейчас уже и обход будет. Майечке отдельный привет и наилучшие пожелания по поводу дня рождения. Слышишь, чуть не забыл: у меня в ящике стола её фотопортрет. Ты найдёшь сразу, он здоровенный, на весь ящик, в чёрном пакете. Подари ей от моего имени, хорошо?

2. Личности. Идеи. Мысли

Антон Первушин

«Конец света» отменяется!

(Статья из цикла «Угрозы будущего»)

В кризисную эпоху повышаются тревожные ожидания. Люди со страхом смотрят в будущее и не ждут ничего хорошего от программы новостей. Средства массовой информации, движимые конъюнктурой, вместо того чтобы успокаивать население, усиливают панику, называя очередной кризис «самым страшным», «самым разорительным», а текущую ситуацию сравнивая с «концом света». Не так давно Российский государственный телеканал показал «документальный» фильм, в котором безапелляционно утверждалось, что мы живем в преддверии Апокалипсиса, что грядет Всемирный потоп, по сравнению с которым любые наводнения древности покажутся ничтожными. В фильме приняли участие довольно известные ученые, которые даже назвали несколько причин, по которым такой потоп может состояться. К сожалению, в фильме совсем не была представлена более взвешенная точка зрения, которая основывалась бы на научном знании, а не на пугающих гипотезах. Попробуем восполнить этот пробел.

Всемирный потоп

Известно, что легенда о Всемирном потопе – одна из самых древних легенд и дошла она до нас через предания жителей города древних шумеров Ур. В легенде рассказывается о чудовищном катаклизме, произошедшем свыше шести тысяч лет назад и уничтожившем чуть ли не всё живое на Земле. На самом деле масштабы катаклизма сильно преувеличены. Раскопки в Междуречье показали, что наводнение действительно имело место, но слой наносов редко где достигает двух метров, уже через столетие на месте затопленных поселений выросли новые города, а соседние египтяне никакого потопа даже не заметили.

Современные наводнения тоже носят локальный характер (в Санкт-Петербурге, кстати, они случаются чаще, чем в других местах, и все к этому привыкли), редко приводя к жертвам и разрушениям. Откуда же взяться поистине Всемирному потопу, который приведет к закату человеческой цивилизации? Говоря проще, откуда возьмется столько воды, чтобы затопить всю сушу?

Сторонники гипотезы о надвигающемся «конце света» утверждают, что потоп произойдет в результате интенсивного таяния ледников Арктики и Антарктики, которое будет спровоцировано глобальными климатическими изменениями.

В самом деле, давно подсчитано, что если все льды на Земле, включая реликтовые, растают, то уровень Мирового океана поднимется на 75 метров. Понятно, что города типа Нью-Йорка, находящиеся в прибрежной зоне, окажутся затоплены, но достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы увидеть, что суши всё равно останется более чем достаточно. Возьмем, к примеру, Россию – ведь мы живем в России и нас прежде всего должно интересовать ее будущее. При катастрофическом таянии льдов практически вся ее территория останется выше уровня воды, ведь наша страна в основном находится выше 100 метров над уровнем моря. Даже часть наших приморских городов, Сочи или Владивосток, уцелеют. Из крупнейших потерь – затопит Санкт-Петербург, но всегда можно возвести плотину, которая защитит город. Ладожское озеро и Онежское станут частью Балтики, но море остановится где-то на подступах к Тихвину. Самые большие потери придутся на арктические тундры, которые не успеют превратиться в болота, как предсказывают некоторые футурологи, а станут дном нового северного океана.

Однако и такого катастрофического варианта ждать не приходится. В настоящее время отмечено таяние арктических льдов. Но это – плавающие льды. От их таяния уровень воды в Мировом океане не может повыситься ни на сантиметр. (В этом легко убедиться с помощью простейшего эксперимента: бросьте в стакан с водой лед, замерьте уровень и проверьте его, после того как лед растает.) То же самое происходит и в Антарктиде – под воздействием теплых течений тают шельфовые льды, которые являются частью объема Мирового океана и не могут даже теоретически поднять его уровень. Льды, покрывающие континентальную часть Антарктиды, находятся при температурах, которые и в летнее время не поднимаются выше минус 27 °C, а значит, не могут таять. Кроме того, ледники Антарктики постоянно самовосстанавливаются, общая масса их не менялась на протяжении тысячелетий.

Реальную опасность представляет только таяние гренландского ледового щита. Многолетние наблюдения показывают, что такая тенденция существует. Пресные воды, освободившиеся из гренландского «плена», могут повлиять на Гольфстрим и основательно изменить европейский климат. Если все льды Гренландии вдруг растают, это может поднять уровень Мирового океана более чем на 7 метров. Однако и это таяние не произойдет мгновенно, а растянется на тысячелетие. Согласно математическим моделям, при запредельно катастрофическом сценарии развития ситуации вода будет прибывать на 1–2 сантиметра в год, что позволяет легко приспособиться к изменениям даже жителям прибрежной зоны.

Кстати, человечество уже переживало период, когда Гренландия была «зеленой страной». С точки зрения норманнов, которые населяли ее до начала похолодания в XVII веке, как раз мы, люди XXI века, живем при ненормальной «катастрофической» ситуации.

Ужасы глобального потепления

Таяние льдов обычно связывают с глобальным потеплением, одной из причин которого считается неуклонный рост промышленных выбросов.

Предыстория вопроса такова. В 1827 году французский математик Жан Батист Жозеф Фурье на основании своих расчетов объявил, что Земля теплее, чем следовало бы ей быть благодаря Солнцу, и причина этого в окружающем планету подобии воздушного компресса. Не будь естественного «парникового эффекта», средняя температура на планете составляла бы не + 15 °C, а -18 °C. Потрясенный идеей незримой атмосферной защиты Земли от космического холода, Наполеон удостоил Фурье баронского титула.

В 1896 году шведский химик Сванте Аррениус первым обратил внимание на оборотную сторону медали: «парниковый эффект» не только защищает Землю от космического холода, но и заставляет ее перегреваться, что может привести к глобальным климатическим изменениям.

О человеческом влиянии на потепление впервые заговорили в 1957 году, когда естественный «парниковый эффект» уже усиливался антропогенным, то есть вызванным деятельностью человека. Считается, что серьезное влияние на климат оказывает неестественный рост концентрации газов, которые поступают в атмосферу как побочный продукт промышленности и транспортных сетей: углекислого газа, оксидов азота, метана, гидрофторуглеродов, перфторуглеродов и гексафторида серы. Согласно оценкам Межправительственной рабочей группы экспертов по изменению климата, при условии сохранения существующих тенденций роста выбросов «парниковых» газов в следующие сто лет произойдет глобальное потепление климата Земли на 2,5–3,0 °C.

В июне 1992 года в Рио-де-Жанейро прошла первая Международная конференция по проблемам климата Земли. Свои делегации прислали 154 страны мира. Главный вопрос, который обсуждался на конференции, – последствия антропогенного парникового эффекта и долгосрочные прогнозы, учитывающие климатические изменения. Участники конференции согласились, что выброс «парниковых» газов в атмосферу надо сокращать. Прошло пять лет, и страны – участницы конференции в Рио-де-Жанейро договорились к 2012 году сократить выброс «парниковых» газов на 5,2 % по сравнению с 1990 годом. В 1997 году в японском городе Киото об этом было подписано соответствующее соглашение – Киотский протокол. Чтобы он вступил в силу, его должны ратифицировать минимум 55 государств, на долю которых в 1990 году приходилось 55 % от общего выброса в атмосферу двуокиси углерода.

По состоянию на 26 марта 2009 года Протокол был ратифицирован 181 страной мира (совокупно ответственными за более чем 61 % общемировых выбросов).

Однако Протокол отказалось ратифицировать правительство Соединенных Штатов Америки, которые являются главным «производителем» вредоносных газов, а без их участия и сам Протокол теряет смысл. Не присоединились к Протоколу и страны, переживающие бурный экономический рост: Китай и Индия.

Почему же американцы, китайцы и индусы не спешат сокращать вредные выбросы? Они не думают о будущем?

На самом деле ответ прост: степень антропогенного воздействия на климат незначительна.

На это указывают данные о температурных изменениях в глубоком прошлом, которые стали доступны исследователям при получении проб антарктического льда. Так, ледовый керн, поднятый в месте расположения российской станции «Восток», имея общую протяженность 3600 метров, охватил слой льда, сформировавшийся за 420 тысяч лет. Помимо анализа газового состава пузырьков воздуха, сохранившихся во льду за многие тысячелетия, исследователи получили возможность проследить за изменениями температуры окружающей среды по содержанию во льду тяжелого изотопа водорода – дейтерия D. Метод основывается на том, что пары обычной воды и «тяжелой» (то есть содержащей дейтерий) различаются температурой конденсации. Последние конденсируются и выпадают при меньшем охлаждении, чем обычные, «легкие», что и отражается составом льда, который при этом образуется. При потеплении дейтерия становится больше, а при похолодании меньше.

Позднее в рамках Европейского проекта бурения Антарктического льда около станции Конкордия, расположенной в восточной части Антарктики, были получены керны для 740 тысяч лет. Лабораторные исследования кернов показали, что глобальные потепления и похолодания происходили на Земле регулярно и задолго до появления промышленности и промышленных выбросов. Например, 140 тысяч лет назад потепление было куда более значительным, чем сегодня.

Исследователи также выявили непосредственную связь между периодами похолоданий-потеплений и изменениями показателей орбиты Земли (так называемые «циклы Миланковича»). Испытывая притяжение Солнца и других небесных тел, Земля действительно регулярно меняет форму своей орбиты, которая с периодичностью около 93 тысяч лет становится то более эллипсоидной, то более круговой (то есть меняется ее эксцентриситет). Кроме того, земная ось поворачивается, описывая в течение 26 тысяч правильный конус (прецессия), а с периодичностью в 41 тысячу лет меняется угол наклона оси к плоскости орбиты (нутация). Комбинация этих изменений сказывается на количестве получаемого Землей тепла и на характере распределения его по поверхности планеты. Увеличение поступления солнечного тепла в высоких широтах приводит к очередному глобальному потеплению, которое мы сейчас и наблюдаем.

Эпоха активного Солнца

Часто современное глобальное потепление связывают с увеличением солнечной активности. Периодически можно встретить панические утверждения, будто бы Солнце теряет стабильность и скоро превратится в сверхновую, уничтожив всё живое на Земле.

Последнее заявление выглядит особенно нелепым, поскольку Солнцу вообще не суждено стать сверхновой. Убедиться в этом очень просто, ознакомившись (хотя бы в учебнике по астрономии) с тем, как протекает процесс превращения звезды в сверхновую. Энергия звезды получается за счет термоядерной реакции при постепенном превращении водорода в более тяжелые элементы (гелий, углерод, кислород, неон и другие) с помощью сложной цепочки термоядерных реакций, происходящих в ее недрах. Превращения прекращаются, когда заканчивается синтез железа – инертного вещества в «атомном пепле». Если в центральной области массивной звезды аккумулируется достаточное количество железа, термоядерные реакции останавливаются и начинается коллапс, который и приводит к чудовищному взрыву. Для накопления необходимого количества железа Солнцу потребуется около шести миллиардов лет, но даже тогда оно вряд ли взорвется: чтобы обеспечить гравитацию, которая запустит механизм коллапса, потребуется большая масса – по самым скромным оценкам в 1,4 раза больше массы Солнца. Астрофизики утверждают, что через шесть миллиардов лет Солнце превратится в «красного гиганта», который со временем «сдуется», завершив свою жизнь «белым карликом».

В настоящий момент наше светило стабильно, и нет никаких оснований утверждать, что эта стабильность будет завтра нарушена. Разговоры же о том, что активность Солнца опасно возрастает, возникли несколько лет назад из-за ошибочного научного прогноза.

Известно, что активность Солнца циклически меняется на протяжении 10–11 лет. Последний 23-й (с начала наблюдений) цикл действительно отличался высокой активностью – например, 4 ноября 2003 года была зарегистрирована беспрецедентная по мощности солнечная вспышка (к счастью, выброс случился близко к краю Солнца, и основная масса потоков частиц прошла мимо Земли). Эти наблюдения позволили астрономам говорить о том, что 24-й цикл будет невиданным по интенсивности, тем более, что подобное случалось и ранее, в середине ХХ века. Однако в данном случае астрономы ошиблись. Очередной цикл должен был начаться в феврале 2007 года, однако вместо этого был отмечен продолжительный период солнечного «минимума», и новый цикл начался с заметным опозданием – в ноябре 2008 года. Заметного роста активности при этом опять же не наблюдается. Нечто похожее уже происходило в конце XVII века, что привело не к глобальному потеплению, а, наоборот, к глобальному похолоданию (так называемый «маундеровский минимум»).

О том, что нас скорее ждет глобальное похолодание, чем глобальное потепление, говорят и отдельные ученые.

К примеру, заведующий лабораторией космических исследований Главной (Пулковской) астрономической обсерватории РАН Хабибулло Абдусаматов на основе многолетних наблюдений за Солнцем утверждает, что наша планета прошла пик глобального потепления еще в период с 1998 по 2005 годы. Он был обусловлен главным образом длительным увеличением и необычайно высоким уровнем интенсивности светимости Солнца в течение практически всего ХХ века. Сейчас, по мнению ученого, активность светила медленно идет на спад и достигнет своего минимума ориентировочно в 2041 году. Именно это и станет причиной глубокого похолодания на нашей планете, которая уже сейчас начала отдавать тепло. Поскольку термическая инерция Мирового океана несколько отдалит процесс глубокого «остывания» Земли – пик глобального похолодания ученый ожидает в 2055–2060 годах.

Если принять точку зрения Абдусаматова как единственно верную, то получается, что мы, подписывая Киотский протокол, рубим сук, на котором сидим. Ведь антропогенный «парниковый эффект» мог бы отдалить похолодание или сделать его менее значительным. Впрочем, сам ученый не верит, что промышленные газы способны серьезно затормозить ожидаемый «малый ледниковый период», поскольку не оказывают существенного влияния на глобальные изменения климата. Он указывает, что за последние девять лет температура на Земле практически не растет, хотя за это время концентрация углекислого газа в атмосфере увеличилась более чем на 4 %.

«Если в течение 2007–2010 годов не будет повышения глобальной температуры на Земле в прежних темпах, то это явится неоспоримым доказательством того, что Солнце больше не может греть Землю как прежде, а антропогенное глобальное потепление – миф», – заявил Абдусаматов.

Сдвиг земных полюсов

Наиболее экзотической в ряду угроз, которые могут привести к «концу света», выглядит угроза смены земных полюсов.

Профаны ошибаются, полагая, что речь идет о географических полюсах, то есть о полюсах, через которые проходит условная земная ось. Понятно, что подобная «переполюсовка» привела бы к неисчислимым бедствиям, однако нам она не грозит – речь идет о магнитных полюсах Земли.

Магнитные поля планет и Солнца имеют тенденцию меняться, усиливаясь или ослабляясь. При этом полюса «переползают» с места на место. Это было установлено в 1984 году в рамках исследований, проводимых Американским геологическим обществом, при изучении металлических включений в кернах, взятых со дна океана. Выяснилось, что магнитные полюса Земли не только смещались, но и менялись местами: северный становился южным и наоборот. Последний аналогичный случай произошел примерно 780 тысяч лет назад.

Проникнуть в природу явления ученые пока не сумели, однако им уже ясно, что «пусковой механизм» смещения полюсов связан с геомагнетизмом Земли. Известно, что за последние пятьсот лет магнитное поле Земли постоянно ослабевало, а с недавнего времени претерпевает неслыханные изменения. Сейчас магнитное поле представляется довольно прямыми линиями, переплетающимися в узоры. Обычно линии магнитного поля не перемещаются, но если поле ослабевает, то они начинают двигаться и меняться.

Так, южный магнитный полюс, находящийся на севере, как минимум 400 лет «принадлежал» Канаде, но в настоящее время «покинул» эту страну и движется в сторону России, преодолевая по 40 километров за год.

Однако не следует ждать, что смена полюсов произойдет при нашей жизни. Согласно прогнозам ученых, «переполюсовка» станет возможной не ранее, чем через тысячу лет.

Чем это грозит Земле и ее обитателям? Люди почти не заметят разницы, только стрелки компасов будут показывать не на север, а на юг. А вот животные могут в буквальном смысле заблудиться в пространстве – многие виды, от китов и черепах до лягушек и птиц, мигрируют, ориентируясь по магнитным полям, а значит, окажутся в сложном положении. Хотя, например, те же черепахи возникли на нашей планете очень давно, еще до динозавров, и сумели пережить все катаклизмы. Вряд ли очередная смена полюсов способна привести их к вымиранию.

Космический удар

Существует еще один вариант «конца света», активно обсуждаемый в средствах массовой информации. К гибели Земли может привести столкновение нашей планеты с каким-нибудь небесным телом – с астероидом или кометой. И действительно, такой космический удар вызовет невиданные землетрясения и цунами, а многочисленные извержения и пожары, которые последуют за ним, приведут к запылению атмосферы, что чревато наступлением «ядерной» зимы.

Долгое время этой теме не придавали большого значения, считая ее достоянием фантастов.

Всё поменялось, когда в июле 1994 года фрагменты кометы Шумейкеров-Леви 9, открытой за год до этого, на скорости 64 км/с вошли в атмосферу Юпитера. Астрономы всего мира, затаив дыхание, наблюдали за чудовищными вспышками, сопровождавшими это столкновение. В космос взметнулся хорошо видимый столб раскаленных газов высотой в 3000 километров. Самый большой фрагмент кометы, обозначенный буквой G, столкнулся с Юпитером 18 июля. В результате через несколько часов в атмосфере планеты-гиганта возникло темное пятно диаметром 12 000 километров (что близко к диаметру Земли), а энерговыделение составило шесть миллионов мегатонн в тротиловом эквиваленте (что в 750 раз больше всего ядерного потенциала, накопленного на Земле).

Всем, кто следил за этой ужасающей катастрофой, стало ясно, что столкновение любого из фрагментов кометы Шумейкеров-Леви 9 с Землей привело бы к мгновенной и окончательной гибели нашей планеты. Мысль об этом пугала. Но еще больше пугало то обстоятельство, что комета была открыта всего за год до ее падения на Юпитер, – значит, если бы она летела к Земле, то человечество просто не успело бы подготовиться.

В прессе сразу заговорили об угрозе из космоса. К этому добавились рассуждения видных палеонтологов о том, что, скорее всего, динозавры вымерли в результате глобальных климатических изменений, вызванных падением крупного астероида. Обнаружили даже след этого падения – ударный кратер Чиксулуб диаметром 180 километров, образовавшийся на полуострове Юкатан около 65 миллионов лет тому назад.

Угрозу начали воспринимать всерьез, и на мониторинг космического пространства с целью поиска объектов, представляющих опасность для Земли, были выделены весьма значительные средства. Мониторинг опасных астероидов проводится в Главной (Пулковской) обсерватории РАН, в Великобритании работает Центр по исследованию рисков столкновения астероидов с Землей, в США этим занимается Центр малых планет в Кембридже.

Итоги многолетних наблюдений разочаруют тех, кто ожидает скорого Армагеддона. Непосредственную опасность представляет пока только один из астероидов – Апофис (99942 Apophis – 2004 MN_4). Длина его составляет всего 350 метров при массе 21,4 миллиона тонн. Эта заурядная космическая глыба вызвала необычайный ажиотаж после того, как астрономы предсказали, что она, вполне возможно, столкнется с Землей 13 апреля 2036 года.

Все сразу заговорили о «конце света». Однако ученые уверяют, что вероятность такого события ничтожна – 1: 45 000. И даже если астероид упадет, последствия вовсе не будут сокрушительными. Реальную опасность для Земли и жизни на ней представляют только астероиды с поперечником свыше километра, но они сталкиваются с Землей не чаще раза в миллион лет.

Первоначальная оценка специалистов НАСА для мощности взрыва при падении Апофиса составляла 1480 мегатонн в тро-тиловом эквиваленте, позже ее снизили до 880 мегатонн. Для сравнения: Тунгусский метеорит оценивается в 10 мегатонн, а взрыв вулкана Кракатау в 1883 году был эквивалентен примерно 200 мегатоннам.

Моделирование показало, что при падении Апофиса произойдет землетрясение силой 6,5 магнитуд по шкале Рихтера, а на месте падения образуется кратер диаметром 6 километров. Куда же упадет астероид? Ученые подсчитали и это – в «зоне риска» оказались южные районы России, север Тихого океана, Никарагуа и Коста-Рика, Колумбия и Венесуэла.

Материальные и людские потери даже при падении Апофиса в густонаселенном районе будут не слишком большими, но проверить на себе никто не хочет – Земля у нас всё-таки одна. Поэтому в настоящее время обсуждается несколько проектов космических аппаратов, которые не только уточнят характеристики астероида для дальнейшего моделирования и более тщательной оценки исходящей от него угрозы, но и смогут защитить Землю от катастрофического удара.

Прежде всего на Апофисе будет размещен радиомаяк (транспондер). Российские конструкторы из НПО имени Лавочкина предлагают сделать это прямо сейчас, создав на основе уже существующего аппарата «Фобос-Грунт» новую станцию.

Она должна будет стартовать не позднее 13 мая 2012 года, перелет займет 330 суток, после чего станция выйдет на орбиту вокруг Апофиса и будет служить в качестве ориентира.

Далее возможны варианты. Если будет доказано, что астероид неизбежно столкнется с Землей, в его сторону отправится перехватчик. Различные научные группы предлагают свои варианты перехватчиков.

Агентство НАСА подготовило проект перехватчика астероидов с разделяющимися ядерными боеголовками. Космический аппарат длиной 8,9 м должна выводить в космос новая тяжелая ракета-носитель «Ares V». Сам аппарат, в свою очередь, будет нести шесть полуторатонных перехватчиков, каждый из которых оснастят ядерной боеголовкой мощностью 1,2 мегатонны. Шесть перехватчиков должны быть выпущены уже на подлете к астероиду – за 100 часов до пересечения с ним «материнского» аппарата. Они стартуют навстречу скале с часовым интервалом, и каждый взорвется на расстоянии одной трети диаметра астероида. Рентгеновские и гамма-лучи, нейтроны, полученные от взрыва, превратят часть поверхности скалы в расширяющуюся плазму, которая создаст реактивную силу, уводящую астероид с опасной траектории.

Однако, как показывают расчеты, использование ядерной взрывчатки хоть и эффектно, но не слишком-то эффективно. Куда более надежным выглядит проект астронавтов Эдварда Лю и Стэнли Лав, которые предложили использовать «гравитационный трактор». Это будет сравнительно крупный автоматический корабль, который по прибытии на место должен неподвижно зависнуть над астероидом на небольшой высоте. Затем «трактор» включает свои ионные двигатели (маломощные, но зато чрезвычайно экономичные) и начинает медленно-медленно ускоряться. Астероид будет смещаться вслед за машиной – просто за счет силы гравитационного притяжения между скалой и космическим аппаратом. Нужно лишь регулировать силу тяги так, чтобы корабль не улетел прочь. И хотя сила притяжения будет чрезвычайно мала, по расчетам авторов проекта, 20-тонный «трактор» способен увести с опасной траектории 200-метровый астероид всего за один год буксировки.

Интересен и проект инженеров американской компании «SpaceWorks Engineering** (SEI). Их идея состоит в том, чтобы высадить на астероид рой малых роботов, которые будут зарываться в грунт, выбрасывая породу в открытый космос и создавая таким образом импульс для изменения траектории небесного тела. Роботы, над которыми думают в SEI, по сути, являются космическими кораблями весом 1 тонна и высотой 11 метров и называются «MADMEN» (Modular Asteroid Deflection Mission Ejector Node), что дословно переводится как «Сумасшедшие». На вопрос, сколько роботов потребуется для выполнения поставленной задачи, однозначного ответа нет. Возможно, их понадобится несколько тысяч, а может быть – не больше двух-трех. Выбор зависит от времени предполагаемого столкновения астероида с Землей, размера астероида и других факторов.

Какому из проектов сведения Апофиса с угрожающей траектории будет отдано предпочтение, мы скоро узнаем. В любом случае времени на подготовку более чем достаточно…

Список использованных источников и литературы

Американские ученые бьют тревогу: Земля должна быть готова к встрече с астероидом Апофис-99942 [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.newsru.com/world/20feb2007/asteroid.html

Анти-Армагеддон: Миссия по спасению [Электронный ресурс]. —

Режим доступа: http://www.popmech.ru/article/2109-anti-armageddon

Армия сумасшедших роботов может защитить Землю от астероидов [Электронный ресурс].

– Режим доступа:

www.membrana.ru/articles/global/2004/05/19/204600.html?wire=mainsection

Балабуха А. Когда врут учебники истории. Прошлое, которого не было / А.Балабуха. – М.: Яуза, Эксмо, 2005.

Бацалев В., Варакин А. Тайны археологии. Радость и проклятие великих открытий / В.Бацалев, А.Варакин. – М.: Вече, 1998.

Бог тьмы может взорваться в атомной вспышке [Электронный ресурс].

– Режим доступа:

http://www.membrana.ru/articles/global/2005/07/26/180900.html

Британия планирует построить гравитационный трактор, чтобы защитить Землю от астероидов [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.infuture.ru/article/2337

Гиляров А. 300 миллионов лет назад углекислого газа в атмосфере было гораздо больше, чем сейчас / А.Гиляров [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://elementy.ru/news/430432

Гиляров А. Климат Антарктиды в течение последних 800 тысяч лет определялся изменениями орбиты Земли / А.Гиляров [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://elementy.ru/news/430572

Гравитационный трактор: отклонение угрозы [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.popmech.ru/article/5896-gravitatsionnyiy-traktor/

Ишков В. Текущий XXIII цикл солнечной активности: развитие и основные свойства / В.Ишков [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.wdcb.ru/stp/cyc23.html

Земля может начать «остывать» уже через семь лет [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.inform.kz/rus/article/188180

Красных Н. Ученые регистрируют небывалую активность Солнца / Н.Красных [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.news.km.ru/uchenye_registriruyut_nebyvaluyu

Мешков Г. Ученые наблюдают небывалый рост солнечной активности / Г.Мешков [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://science.compulenta.ru/314679/

Михайленко Т. Магнитные полюса Земли и погода / Т.Михайленко [Электронный ресурс].

– Режим доступа:

http://www.primpogoda.ru/articles/prosto_o_pogode/magnitnye_polyusa_zemli_i_pogoda/

Мониторинг глобального изменения [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://subscribe.ru/catalog/culture.people.awakening

Начался новый цикл солнечной активности [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.membrana.ru/lenta/?6315

Никонов А. История отмороженных в контексте глобального потепления / А.Никонов. – М.: НЦ ЭНАС, 2007.

Новый солнечный цикл уже начался? Пока Солнце спокойно. Но скоро на смену покою придут новые магнитные бури [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.vokrugsveta.ru/telegraph/cosmos/103/

Обнародован проект ядерного перехватчика астероидов [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://www.membrana.ru/lenta/?7548

Первушин А. Грядущий мрак / А.Первушин // Секретные материалы ХХ века. – 2009. – № 2.

Первушин А. «Конец света» отменяется… / А.Первушин // Секретные материалы ХХ века. – 2009. – № 7.

Первушин А. Космическая каменоломня: полезные и вредные свойства астероидов / А.Первушин // Мир фантастики. – 2008. – № 12.

Первушин А., Первушина Е. Тайны мировой истории. Трагедии и мифы человечества / А.Первушин, Е.Первушина. – СПб.: Вектор, 2008.

Попов М. Если бы… Глобальные катастрофы. Вторая страница / М.Попов // Мир фантастики. – 2005. – № 8.

Почему дрейфуют магнитные полюса Земли? [Электронный ресурс].

– Режим доступа:

http://oko-planet.su/pogoda/listpogoda/3681-pochemu-drejjfujut-magnitnye-poljusa-zemli.html

Сергеев А. Глобальное потепление, или Высокий градус политики / А.Сергеев // Вокруг света. – 2006. – № 7.

Терехин С. Закономерности циклов солнечной активности и особенности цикла № 23 / С.Терехин [Электронный ресурс].

– Режим доступа:

http://geo.phys.spbu.ru/magnetosphere/STPpracticum2005/P2_Terehin/main.html

Циклы Миланковича [Электронный ресурс].

– Режим доступа: http://elementy.ru/trefil/21168

Шабетник В. Природа смещения магнитных полюсов Земли / В.Шабетник // Физическая мысль России. – 2000. – № 3.

3. Информаторий

«Булгакон» – 2010

4-6 сентября в городе Балчик на берегу Чёрного моря состоялся главный конвент любителей фантастики Болгарии «Булгакон» – 2010».

Помимо вручения многочисленных призов оргкомитета «Булгакона» на конвенте были подведены итоги второго конкурса на лучший фантастический рассказ, который проводит ассоциация «Золотой Хан». В этом конкурсе принимают активное участие авторы, пишущие на русском языке. Кынчо Кожухаров, председатель ассоциации, огласил имена призёров конкурса. Первое место в нём занял юмористический рассказ болгарского автора Георгия Малинова «Репликация», посвященный Станиславу Лему и развивающий идеи польского фантаста о виртуальной действительности и фантоматике. Не подкачали и русскоязычные писатели:

– Алексей Зайцев (2-е место);

– Дэн Шорин (4-е место);

– Сергей Онищук (5-е место).

Хорошие оценки жюри получили также рассказы Мурада Джафарова, Леонида Кудрявцева, Александра Хакимова, Маргариты Ленской. По результатам конкурса планируется издать очередной сборник конкурса.

Первые премии издательства «Аргус» за лучшие произведения прошлого года получили роман Красимиры Стоевой «История, сшитая разноцветными нитками» и рассказ Ценки Бакырджиевой «Инола, двола…».

В этом году пазарджикский КЛФ «АБС» («Аркадий и Борис Стругацкие») отметил своё 35-летие. По такому случаю, а также к 85-летию Аркадия Натановича Стругацкого клуб издал сборник «Неизвестные Стругацкие» (составители – Юрий Илков, Александр Карапанчев, Владимир Борисов), который был представлен на конвенте. В 400-страничный том вошли статьи о деятельности клуба, различные интервью писателей для болгарской прессы, фильмография, впервые увидевшие свет на болгарском языке рассказы «К вопросу о циклотации», «Адарвинизм», многочисленные статьи о творчестве Стругацких, фотографии и подробности визита Аркадия Натановича в 1978 году в Болгарию.

Владимир Борисов

«Созвездие Аю-Даг» – 2010

Четвёртый крымский открытый фестиваль фантастики «Созвездие Аю-Даг» состоялся с 14 по 17 октября в пгт Партенит (АР Крым). Фестиваль проводился на базе лечебно-оздоровительного комплекса «Айвазовское» на берегу моря.

В мероприятиях фестиваля в общей сложности было задействовано более ста тридцати участников из России (Москвы, Санкт-Петербурга, Красноярска, Перми, Твери, Нижнего Новгорода и др.), Украины (Киева, Харькова, Днепропетровска, Запорожья, Донецка, Николаева и др.), Белоруссии, Германии, Латвии и собственно Крыма.

В рамках фестиваля состоялись мастер-классы А. Балабухи (ведущий – А. Первушин) «Научно-фантастический расказ», Д. Казакова «Страна Фантазия», Д. Володихина «Фантастическая критика», семинар Д. Федотова и Л. Синицыной по фантастическому рассказу «НФ-очерк. Как правильно писать НФ-рассказ», семинар Е. Первушиной «Фантастика женским почерком», доклад Г.Л. Олди «Сценичность произведения: как оживить персонажа?», доклад Д. Володихина «Ранняя романтика в творчестве А. и Б. Стругацких», доклад Н. Мазовой «Фантастика на современной музыкальной сцене», литературная дуэль писатель против читателя: «Писать надо лучше? Читать надо лучше!» (А. Первушин против И. Гринчевского).

В этом году фестиваль проводился под девизом «Фантастика и театр», поэтому, кроме литературных семинаров, мастер-классов и докладов, были представлены спектакли «Искусство быть вместе» и «Пусть будет так!» театра-студии «DEEP» (Луганск), моноспектакль «Евангелие от Зверя» С. Битюцкого (Ростов-на-Дону), музыкальный спектакль «Наш Высоцкий» группы «СП Бабай» (Санкт-Петербург).

В традиционных поэтических чтениях приняли участие представители Поэтического Содружества Инфоромантиков (Н. Калиниченко, И. Минаков, Н. Батхен), С. Битюцкий, О. Ладыженский, а также все желающие.

ЛАУРЕАТЫ ПРЕМИЙ ФЕСТИВАЛЯ

1. Премия им. А. Грина «Золотая Цепь» – ДМИТРИЙ ФЕДОТОВ за роман «Огненный глаз Тенгри».

2. Премия им. Л. Козинец «Фиолетовый Кристалл» – ЯНА ДУБИНЯНСКАЯ за роман «Глобальное потепление».

3. Премия «Бегущая по волнам» за лучший женский образ в фантастическлй произведении – НИК ГОРЬКАВЫЙ за образ Никки в романе «Астровитянка».

Первый диплом мастер-класса А. Балабухи – НИКОЛАЙ НЕМЫТОВ (Симферополь) за рассказ «Ойц, ваш космос!»

Второй диплом мастер-класса А. Балабухи – ЕЛЕНА КРАСНОСЕЛЬСКАЯ (Запорожье) за рассказ «На границе миров. Числа».

Первый диплом мастер-класса Д. Казакова – НАТАЛЬЯ ЛЕСКОВА (Пермь) за рассказ «Без цели, без надежды».

Второй диплом мастер-класса Д. Казакова – МАКСИМ ТИХОМИРОВ (Красноярск) за рассказ «Крылья».

Первый диплом мастер-класса Д. Володихина – СЕРГЕЙ ЧЕБАНЕНКО за статью о Георгии Мартынове.

Второй диплом мастер-класса Д. Володихина – АРТЁМ ГУЛАРЯН за статью об Александре Беляеве.

Дипломы семинара Д. Федотова и Л. Синициной (по итогам интернет-конкурса «Научно-фантастический очерк»):

– КОНСТАНИН СИТНИКОВ (Йошкар-Ола) за НФ-очерк «Достоверно и правдоподобно»;

– СЕРГЕЙ ЧЕБАНЕНКО (Луганск) за НФ-очерк «Пиратская копия»;

– СЕРГЕЙ ВАСИЛЬЕВ (Санкт-Петербург) за НФ-очерк «Современная наука»;

– ДЭН ШОРИН (Тула) за НФ-очерк «Как изменить прошлое, чтобы тебя не поймали»;

– ЯРОСЛАВ КУДЛАЧ (Ганновер) за НФ-очерк «Полцарства за повидло»;

– АЛЕКСАНДР ЮДИН (Москва) за НФ-очерк «За ушко да на солнышко»;

– ВЛАДИМИР ЮРЧЕНКО (Красноярск) за НФ-очерк «Снятся ли котам семантические сны».

Кроме того, на фестивале вручены следующие премии:

Премия «Бронзовый Икар» СП Москвы и журнала «Наука и жизнь» («За настоящую научную фантастику»)

– в номинации «Лучшее художественное НФ-произведение»– ГЕНРИ ЛАЙОН ОЛДИ и АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ за трилогию «Алюмен».

– в номинации «За общий вклад в возрождение, развитие и пропаганду традиционной научно-фантастической литературы» – АЛЕКСАНДР ТЮРИН.

Премия конкурса фантастического рассказа альманаха «45 меридиан»:

Первое место: ДЖОН МАВЕРИК за рассказ «Серое небо»

Второе место: ЮЛИАНА ЛЕБЕДИНСКАЯ (Киев-Харьков) за рассказ «Лишняя»

ТРЕТЬЕ МЕСТО: Екатерина Каретникова (Санкт-Петербург) за рассказ «Лаборантка».

Источник информации http://audag.org/

Редакция альманаха поздравляет лауреатов и желает им дальнейших творческих успехов.

Наши авторы

Станислав Бескаравайный (род. в 1978 г. в Днепропетровске). Закончил Национальную металлургическую академию Украины (там же и работает в данный момент). Произведения автора публиковались в журналах «Порог» и «Звездная гавань». В нашем издании печатался неоднократно.

Андрей Вахлаев-Высоцкий (род. в 1968 г. в Полтаве). Закончил Харьковский государственный университет. Живет в Запорожье, работает в Запорожском национальном университете. В нашем издании печатался рассказ «Количество свободы» (№ 1 за 2009 г.).

Алексей Гребенников (род. в 1970 г. в Новосибирске, где и живет). Учился в Новосибирском государственном авиационном техникуме. Работал в строительстве. В нашем альманахе (№№ 4–5 за 2010 г.) опубликована повесть «Юрьев день» (в соавторстве с Геннадием Прашкевичем).

Андрей Дубинский (род. в 1973 г. в г. Белая Церковь Киевской области). По образованию – специалист в области менеджмента. Живет в Киеве. В альманахе «Полдень, XXI век» печатался неоднократно.

Антон Первушин (род. в 1970 г. в Иваново). Выпускник санкт-петербургского политехнического университета. Член Союза писателей СПб. Член Федерации космонавтики России и Союза ученых Санкт-Петербурга. Член семинара Бориса Стругацкого и литературной студии Андрея Балабухи. Публикуется с 1990 года. Автор остросюжетных романов и документально-исторических книг. Лауреат нескольких литературных премий. В нашем альманахе печатался неоднократно. Адрес персональной страницы: http://apervushin.narod.ru

Геннадий Прашкевич (род. в 1941 г.). Прозаик, поэт, переводчик. Член Союза писателей с 1982 года; Союза журналистов с 1974 года; Нью-йоркского клуба русских писателей с 1997 года; русского Пен-клуба с 2002 года. Лауреат нескольких литературных премий. Автор детективных, исторических, научно-фантастических, приключенческих повестей и романов и научно-популярных книг. Издавался в США, Англии, Германии и других странах. В альманахе «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в новосибирском Академгородке.

Сергей Соловьев (род. в 1956 г. в Ленинграде). По профессии – математик, в данное время профессор в университете г. Тулуза (Франция). В 1985–1991 гг. член семинара Бориса Стругацкого. В литературе дебютировал в 1990 г. (рассказ «У гробового входа»). В 1993 г. вышел в свет роман «День ангела». Публиковался ряд рассказов (в ж. «Литературная учеба», «Lettres Russes» и др.), повесть «Меньшее из зол» (альманах «Подвиг», 2008) поэма «Фантом» (1991), перевод поэмы «The Waste Land» Т.С. Элиота («Urbi», XXIV, 2000), научно-популярные статьи (в ж. «Химия и жизнь», «Новое литературное обозрение»). В нашем альманахе печатался неоднократно.

Михаил Шевляков (род. в 1974 г. в Донбассе). Закончил Славянское авиационно-техническое училище по специальности «авиационный техник-механик» и Национальный авиационный университет (КИИГА). Работал преподавателем, обучая курсантов искусству технического обслуживания и ремонта самолетов и вертолетов. Писать начал в 2004 году, с миниатюр на альтернативно-историческую тематику. Повесть «13 лет или Сибирская пастораль» опубликована в 2009 году издательством «Яуза» в сборнике «Ядерное лето 39-го». В настоящее время живет в Донбассе.

Примечания

1

Окончание. Начало в предыдущем номере.

2

Практически бессмысленное сочетание слов из анимешного сленга, долженствующее означать «привет, очаровашка!», но созвучное, в зависимости от невнятности произношения, выражениям из смеси русского и японского «я милая девочка» или «я ужасная девочка»: каваи – милый, ковай  – страшный, ко – ребенок, окончание большинства женских имен.

3

Достаточное количество.

4

Перевод В. Марковой.

5

Из цикла «Петля Амфисбены».

6

Все названия принадлежат русифицированным вариантам программ.

7

Есть ещё медсестры, которые манипулируют старыми плунжерными шприцами с полой иглой.

8

Вы сможете узнать черты собственного лица в каждом из «судебных» детей, но по ограничениям, заданным программой, будете уверены, что вам не о чем говорить ни с одним из них.

9

Судебный процесс «Рольф против штата Оклахома»: как раз разбирается седьмое самоубийство, но кого признают виновным, можно будет прочесть только через несколько лет. Раньше они не управятся.

Content

Альманах Бориса Стругацкого
Полдень, XXI век (декабрь 2010)
Третий экипаж

Колонка дежурного по номеру

1. Истории. Образы. Фантазии

Шевляков Михаил "Вниз по кроличьей норе" (окончание)

Геннадий Прашкевич, Алексей Гребенников Третий экипаж. Повесть

Часть первая Свои

Часть вторая Чужие

Сергей Соловьев Да будет ему прах пухом… Рассказ

Андрей Дубинский Как я стал предателем Рассказ

Станислав Бескаравайный Правка личности (Обзор редакторов психики)

Андрей Вахлаев-Высоцкий Кое-что о свойствах фотоэмульсии Рассказ

2. Личности. Идеи. Мысли

Антон Первушин «Конец света» отменяется! (Статья из цикла «Угрозы будущего»)

3. Информаторий

«Булгакон» – 2010

«Созвездие Аю-Даг» – 2010

Наши авторы

Примечания