Журнал

«Если», 2009 № 02

ПРОЗА

Евгений Лукин

Чичероне

Я же не виноват в том, что ваше существование бессмысленно! Я виноват лишь в бессмысленности своего существования.

Великий Нгуен.

В наши дни городской двор крайне редко представляет собой замкнутое пространство — он принадлежит сразу нескольким домам и неуловим в своих очертаниях. Обычно это сквозной лабиринт сообщающихся промежутков, слишком тесных, чтобы стать жертвами точечных застроек, зато вполне способных вместить клумбы, деревья, игровые площадки, гидранты, мусорные контейнеры, безгаражный автотранспорт.

Наверняка существуют какие-то карты, какие-то планы с точным обозначением границ, однако бумаги бумагами, а жизнь жизнью. В моем понимании, двор — это территория обитания одного отдельно взятого городского дурачка.

Не знаю, в чем тут причина, но два дурачка в одном дворе ни за что не уживутся. Мне, во всяком случае, такого наблюдать не доводилось.

Явление загадочное. Почему бы в любой из многоэтажек не завестись сразу двум несчастным (по другим сведениям, счастливым) существам, искаженно воспринимающим нашу, с позволения сказать, действительность? Тем более, что, согласно статистике, число их увеличивается с каждым днем.

Возможно, вторая штатная единица просто не предусмотрена, иными словами, экологическая ниша рассчитана строго на одного. Возможно. И покуда жив тот, кто ее заполнил, остальные кандидаты на должность обречены прикидываться более или менее нормальными людьми. Так сказать, теряться на его фоне.

Момент возникновения вакансии уловить практически невозможно. Во-первых, дурачки в большинстве своем долгожители (подчас кажется, что они вообще не имеют возраста), во-вторых, если исчезают, то незаметно. Проходит несколько месяцев, прежде чем сообразишь, что дерганый, улыбчивый Коля куда-то делся, а вместо него объявился одутловатый, вечно обиженный Валек из третьего подъезда. Другое дело, что не всяк, считающийся психически здоровым, станет тратить жизнь на подобные наблюдения.

Отношение к дурачкам, как правило, благожелательное: приятно видеть того, кто заведомо глупее тебя. Если и поколотят порой бедолагу, то либо по незнанию его статуса, либо в связи с собственными не слишком высокими умственными способностями. Соблазнительно предположить, что поколотивший сам со временем займет нишу поколоченного, но это уже так, тоска по справедливости.

* * *

В каком-то смысле мне повезло. Есть же люди, дважды видевшие комету! Так и я. Лет семь назад незримый колпак с погремушками, оставшийся от канувшего в неизвестность Коли, увенчал, как уже было сказано, бритую, приплюснутую башку губастого Валька. Жили мы тогда еще на той квартире. Потом у меня пошли косяком собственные неприятности — развод, раздел, размен и в итоге переезд на окраину, где мне вновь выпала возможность наблюдать похожую историю.

Местного дурачка звали Аркашей. Внешне чем-то он напоминал приснопамятного Колю, но только внешне. Совершенно иная личность. Ловелас. Прожженный ловелас. Не пропускал ни одной юбки, причем осмотрительно выбирал женщин среднего возраста. Тинейджериц опасался и, наверное, правильно делал — слишком уж велик риск нарваться на отмороженного бойфренда. А может, и впрямь нарвался пару раз — с тех пор и зарекся.

— Верочка! Верочка! — журчал он, проворно ковыляя за грандиозной эйч-блондинкой лет этак сорока. — Ты когда за меня замуж выйдешь?

— Иди в попу, Аркаша, — лениво бросала та через обширное плечо. — У меня вон муж есть.

— Муж — старый. А я — молодой.

Между прочим, так оно и было. Молодой. Довольно ухоженный. Надо полагать, кто-то из его родителей еще оставался в живых.

— Я скоро в Америку поеду, — не отставая, хвастался Аркаша. — Мне яхту надо купить. А потом опять приеду. У меня прокурор знакомый. Он нам все устроит…

И только-только начал я привыкать к его подслеповатеньким глазкам и умильной улыбочке, как он вдруг взял и пропал. Не думаю, что скончался; скорее всего, некому стало о нем заботиться и сплавили Аркашу куда-нибудь под врачебный надзор.

Естественно, меня разобрало нехорошее любопытство: кто его заменит теперь? У кого из обитателей окрестных домов соскочит рычажок в мозгу? Ибо, повторяю, двор — как собор. Без юродивого он просто немыслим.

Гожусь ли я сам на столь ответственную роль? Вряд ли. Хотя, возможно, со стороны могло показаться, что у меня все к тому данные: сидит человек день-деньской на скамеечке у подъезда, смотрит стеклянным взглядом на проходящих, от разговоров уклоняется, на что живет — неизвестно, а главное — все время о чем-то думает. Если присесть рядом, встает и уходит.

Тем не менее себя я из списка исключил. Отобрал трех кандидатов — и промахнулся со всеми тремя.

* * *

Он поравнялся с моей скамейкой и, не удостоив взглядом, сосредоточился на нашей девятиэтажке, словно бы прицениваясь. Такое впечатление, что собирался купить ее целиком, однако не был еще уверен в целесообразности такого приобретения. Выглядело это довольно забавно, поскольку наряд потенциального покупателя скорее свидетельствовал о честной бедности, нежели о сверхприбылях: ношеный серенький костюм, ворот рубашки расстегнут до третьей пуговицы — по причине отсутствия второй. Плюс стоптанные пыльные туфли некогда черной масти. Я уже встречал этого субъекта во дворе и не однажды, знал, что проживает он в соседнем подъезде, пару раз мы с ним даже раскланялись.

— Дом, — неожиданно произнес он. — Жилой дом.

Замолчал, прислушался к собственным словам. Потом заговорил снова:

— Жилой, потому что в нем живут. — Подумал и уточнил: — Люди.

«Опаньки!» — только и смог подумать я.

Давнее мое предположение подтверждалось на глазах: пробки и впрямь перегорают по очереди. Дурачок умер — да здравствует дурачок!

Судя по всему, внезапный преемник Аркаши был одинок. То ли вдовец, то ли старый холостяк. Скорее первое, чем второе. Маниакальной аккуратности, свойственной убежденным противникам брака, в нем как-то не чувствовалось. Да уж, кого-кого, а его я точно в расчет не принимал. Почему-то мне всегда казалось, что резонеры с ума не сходят. Собственно, что есть резонер? Ходячий набор простеньких правил бытия, которым почему-то никто вокруг не желает следовать. Ну и при чем тут, спрашивается, ум? С чего сходить-то?

Однажды я краем уха подслушал его беседу с соседкой. Узнал, что дети должны уважать старших, а если не уважают, виноваты родители — воспитывать надо.

Все, что до сей поры произносил этот человек, не являлось продуктом мышления, но добросовестно затверживалось наизусть в течение всей жизни.

И вот поди ж ты!

— Минутку! — взмолился он. — Дайте посчитать. В каждой примерно по четыре человека. Четыре на четыре и на девять… — Окинул оком подъезды. — И еще на пять… — Пошевелил губами, умножая в уме. — Где-то около тысячи.

С болезненным интересом я следил за развитием его мысли.

— Все вместе? — с тревогой переспросил он себя. — Нет. Жилплощадь изолированная. Квартира. Это… м-м… такая емкость высотой чуть больше человеческого роста… запираемая изнутри…

Резко выдохнул, словно перед чаркой водки, хотел, видно, продолжить, но не успел, застигнутый врасплох очередным собственным вопросом:

— Зачем собираться всем вместе, чтобы жить порознь?

«А действительно, — подумал я. — Зачем?»

— Ну… так принято, — выдавил он наконец.

Я не разбираюсь в психиатрии, однако в данном случае тихое помешательство было, что называется, налицо. Либо у горемыки обвальный склероз, и он отчаянно перечисляет вслух самые простые вещи, пытаясь удержать их в памяти, либо шизофрения, она же раздвоение личности: сам спрашивает — сам отвечает.

Впрочем, возможно, одно заболевание другому не помеха.

— Не в наказание, — продолжал он с тоской. — Просто живут.

Запнулся, утер пот со лба. Отщепившаяся часть души откровенно издевалась над бывшим своим владельцем.

— Зачем так много людей? — прямо спросила она.

— Родину защищать, — не удержавшись, тихонько промолвил я.

Как выяснилось, очень вовремя.

— Родину защищать, — повторил он с облегчением двоечника, уловившего подсказку. Измученное лицо его просветлело, но тут же омрачилось вновь. — Родина. Это где родился. Я? В Советском Союзе. Только его уже нет.

Меня он по-прежнему в упор не видел. Глядя с сочувствием на жалобно сморщенное чело новоявленного нашего дурачка, я достал сигареты, закурил, кашлянул. Бесполезно. Жердиной огреть по хребту — не заметит.

— Теперь Россия, — с достоинством выговорил он. — Российская Федерация. Потом… Как это потом? Потом — не знаю…

Осекся, заморгал.

— От врагов. Сейчас — от грузин. Э-э… Грузия. Бывшая республика… То есть как бы это… Бывшая часть Советского Союза… Нынешнюю Родину — от бывшей?

Умственное напряжение вот-вот грозило достичь красной черты. Пора было принимать меры.

— Послушайте, может, вам помочь? — спросил я.

— Вы мешаете, — хрипло ответил он.

Вот так. Что называется, осадил.

— Хорошо-хорошо, — пробормотал я. — Не буду.

Он повернулся ко мне, однако глаза его оставались не то чтобы незрячи — нет, видеть-то они меня видели, но так на собеседника не смотрят. Так смотрят на неодушевленный предмет.

— Курит, — огласил он. — Вдыхает дым с никотином. Потом выдыхает. Зачем?

— Слышь, урод! — не выдержав, окрысился я. — А не пошел бы ты…

Не стал говорить куда и нервно отправил окурок в горлышко бутылки из-под пива, используемой мною взамен урны. Урн у нас во дворе, сами понимаете, не водилось.

— Да, — скорбно отозвался он. — Смысл курения обсуждать отказывается. Настаивает, чтобы ушел… Нет, не нападает… Спасибо… Спасибо… До свидания!

Последние слова были сопровождены заискивающей улыбкой. Но я к тому времени уже и сам взял себя в руки. Принимать дурачка всерьез означает, напоминаю, претендовать на его место.

— Ну вот, — обессиленно вымолвил он, присаживаясь рядом со мной. — Отработал. Сигаретки не найдется?

Я, честно сказать, слегка ошалел — настолько эта фраза не вязалась со всем предыдущим. Машинально переставил пивную бутылку так, чтобы она стала в аккурат между нами, и достал пачку.

Пару минут дымили молча. Он, кажется, переводил дух, а я все пытался уразуметь, что, черт возьми, происходит. Прикинувшись, будто разглядываю кондиционер на втором этаже, как бы невзначай покосился на соседа. С виду совершенно нормальный человек. Хотя бывает, что дурь и приступами накатывает. Потом отпускает.

— С кем вы сейчас говорили? — спросил я.

Он испугался. Опасливо взглянул на меня исподлобья, затем торопливо сунул едва до половины докуренную сигарету в бутылочное горлышко (сигарета сказала: «Тш-ш…») и встал.

— Извините, — сипло бросил он. — Мне пора.

И устремился к своему подъезду.

* * *

Слух о том, что Рудольф Ефимыч (так, оказывается, звали моего собеседника) взял вдруг и тронулся рассудком, назавтра был уже известен всему двору. Я, как несложно догадаться, ни с кем из соседей впечатлениями не делился. Остается предположить, что свидетелей его странного поведения было и так достаточно.

Скамейку с утра оккупировали взволнованные бабушки, лишив меня привычного насеста, и пришлось мне убраться восвояси. В тесные мои свояси, что на четвертом этаже, с их рваными обоями и ржавыми разводами на потолке в прихожей. Из услышанного мною возле подъезда следовало, что Рудольф Ефимыч и вправду вдов, одинок, неустроен, а стало быть, в нынешнем своем качестве долго не протянет. Городской дурачок — растение оранжерейное и нуждается в постоянной заботе. «В холе и лелее», как выразилась сегодня одна из бабушек. А иначе путь один — в бомжи.

Приключись подобное в девяностые годы, я бы даже не удивился. Людям вроде Ефимыча легче всего прослыть тронутыми именно во времена перемен, в эпоху общенародного помешательства, ибо крыша у таких с детства прихвачена болтами. Намертво. Ну вот представьте: у всех уехали, а твоя — на месте. И какой же ты тогда нормальный?

Да, но сейчас-то не девяностые. Жизнь устаканилась, народ опомнился, прописные истины вновь обрели право на существование. Опять же, чем меньше вникаешь в окружающую действительность, тем меньше у тебя шансов свихнуться. Живи — не хочу. Глупость, если на то пошло, чуть ли не самая надежная наша защита от безумия.

А тут начал человек задавать себе простые вопросы, да еще и честно на них отвечать. Самоубийца.

Интересно, что он имел в виду, сказав: «Отработал»? В каком смысле «отработал»? Дурачком отработал? Может, и впрямь предусмотрена в городском хозяйстве такая штатная единица? Сколько, интересно, платят?

* * *

На лестничной клетке раздались голоса. Не представляю, как зимовали прежние хозяева моей однокомнатки, но железная входная дверь не имела деревянного покрытия, поэтому в запертом положении она пропускала звуки с тем же успехом, что и в распахнутом. Вот и сейчас слышимость была изумительная. Один голос несомненно принадлежал Витале с пятого этажа, два других я опознать не смог. Гости, надо полагать. Вышли перекурить к мусоропроводу. Видимо, в квартире уже дышать нечем.

Поддать они к тому времени успели крепко, и речь их изяществом не отличалась. То, что в данный момент взахлеб излагал Виталя, после беспощадной цензурной правки прозвучало бы примерно так:

— Я, доступная женщина, вчера, на мужской детородный орган, иду, подвергнутый оральному сексу, а навстречу, соверша-ать половой акт…

Ну и все прочее в том же духе.

Беседовали они минут пять. Потом вмешался некто четвертый, и мне вновь почудился голос Ефимыча. Впрочем, до конца я уверен в этом не был. Глухие отрывистые фразы новоприбывшего в смысле внятности оставляли желать лучшего. Даже учитывая замечательные качества моей двери и оторопелое молчание троицы.

Матерно грянул Виталя. Кажется, четвертому лишнему, кем бы он ни был, грозило увечье. Я двинулся к дверному глазку, но, пока шел, громогласного буяна словно выключили. Тишина поразила подъезд.

Поколебавшись, отодвинул по-тюремному громко лязгнувший засов и выглянул наружу. Пусто. Гулко. Такое впечатление, что на промежуточной площадке затаили дыхание. Затем кто-то поспешно взбежал на пятый этаж и вызвал лифт. Дождался. Уехал.

А пауза все длилась. Определенно что-то необычное происходило у нас на лестнице. Не люблю вмешиваться в чужие пьяные дрязги, но тут, кажется, случай был особый — и я, сильно сомневаясь в правильности своих действий, двинулся вверх по ступенькам. Возле мусоропровода меня ждали три восковые фигуры. Две из них, принадлежащие незнакомцам, сидели на подоконнике, тупо уставясь в некую точку пространства. К той же точке стремился и сизорылый, пучеглазый Виталя — с явным намерением удушить ее, падлу, в зародыше. Стремился, но был перехвачен некоей неведомой силой, остановившей его на полпути.

С моим появлением восковых фигур стало четыре.

Была такая ныне забытая детская игра. Называлась «Море волнуется». Море волнуется — раз… Море волнуется — два… Море волнуется — три…

Отомри!

Я отмер. Приблизился к Витале, тронул не без опаски его угрожающе растопыренные пальцы. Теплые. Во всяком случае, сравнительно с моими.

— Э! — испуганно окликнул я. — Мужики! Что это с вами?

Мне послышался еле уловимый звук, напоминающий хруст тончайшей ледяной корочки. Скорее всего, померещилось. Трое шевельнулись, заморгали. Завидев меня, одурели вконец.

— А где… — Виталя облизнул губищи, огляделся.

— Кто? — спросил я.

— Ну… этот…

Очумело переглянулись. Давно я не чувствовал себя так неловко.

Из дурацкого положения нас вывел Виталя.

— Слышь, — все еще продолжая моргать, нашелся он. — Сосед. Это… Выпить хочешь?

* * *

Я согласился и, пожалуй, зря. Мое подозрение, что в разговор трех друзей на промежуточной площадке четвертым вклинился именно Ефимыч, подтвердилось, но большего мне из них выпытать так и не удалось. При одном только упоминании о случившемся собутыльники мрачнели. Такое чувство, будто они ни слова не запомнили. Вынесли одни впечатления.

— Дурак какой-то…

— Нет, ну а что он говорил хотя бы?

— А мужская принадлежность его знает! — нервно отвечал Виталя. — Звенящий тестикулами он и есть звенящий тестикулами!

Собственно, сегодняшний монолог Ефимыча я бы мог восстановить и сам — по образцу вчерашнего. Гораздо больше меня интересовало странное состояние, в котором я застал трех орлов у мусоропровода, однако расспрашивать их об этом казалось мне крайне бестактным, а то и просто бессмысленным занятием. Будь они даже трезвы, тут же постарались бы или все забыть, или придать событию какое-никакое правдоподобие.

Ну, стояли, ну, разговаривали. Подошел. Обидел. Растерялись.

А когда опомнились, ушел уже. На лифте уехал.

* * *

Вернувшись к себе, я первым делом жахнул крепкого кофе и попробовал поразмыслить.

Кажется, ошибся. Что-то не слишком похож наш Рудольф Ефимыч на обычного городского дурачка. Дурачок непременно должен быть безобиден и беззащитен. Вот первое, что от него требуется. А умственная ущербность — так, придаток, даже не слишком обязательный. Дурачок, да будет вам известно, существует вовсе не для того, чтобы нести околесицу. Его обязанность — пробуждать добрые чувства в окружающих и повышать их самооценку. Но, в отличие от нищих, он это делает бескорыстно.

А Ефимыч, получается, опасен. Сам видел.

Гипноз? А что еще может привести сразу трех человек в столь странное оцепенение? Пожалуй, только гипноз. Черная магия и разные там инопланетные парализаторы отпадают, поскольку я не домохозяйка и не восьмиклассница, чтобы верить всему без разбора.

Тогда вчерашняя наша встреча обретает совсем иной смысл. Возможно, то, что я принял за легкое помешательство, было всего-навсего неким развивающим упражнением. Сам себе вопрос — сам себе ответ. Кстати, становится понятной фраза: «Вы мешаете». Как и облегченный выдох: «Отработал».

Правда, имеются два возражения. И весьма серьезных.

Первое: почему, когда я вчера на него рявкнул, он не обезвредил меня, как эту троицу? Счел угрозу ничтожной? Или обезвредил на пару минут, а я ничего не заметил? С Виталей понятно: очнулся и видит перед собой вместо одного человека совсем другого. Попробуй тут не заметь!

И второе: извините, ни за что не поверю, чтобы человек такого склада на старости лет подался в гипнотизеры. Хотя, с другой стороны, много ли я о нем знаю? Пару раз поздоровались, один раз нечаянно подслушал его болтовню с соседкой, остальное — из уст бабушек на скамеечке.

Удивительное я все же существо. Деньги кончаются, семья распалась, работы не предвидится, а я вместо того, чтобы сообразить, как быть дальше, размышляю о каком-то загадочном придурке.

* * *

К дальнейшим событиям я, как выяснилось, оказался подготовлен куда лучше, чем остальные обитатели двора. Те жильцы, кому эта история была не безразлична, мигом поверили в обреченность Ефимыча и пророчили скорое появление стервятников: ладно родня нагрянет, а ну как черные риэлтеры?

Хотя откуда у него родня? Был племянник-бандит, уговорил дядю уволиться с порохового завода, здоровье поберечь. Чего, дескать, горб ломать? А вскоре племянника застрелили во время разборки. Теперь вот ни пенсии хорошей, ни кормильца.

Неделю спустя Рудольф Ефимыч вышел из подъезда в дорогой замшевой куртке — и по двору пробежал зловещий шепоток. Начинается. Вот уже и куртку ему купили. Теперь дело за малым. Уговорят подписать завещание на квартиру, потом тюк по башке — и в овражек!

Однако я-то знал, что не все так просто. Даже если забыть чертовщину, недавно приключившуюся на промежуточной площадке между четвертым и пятым этажами, не тянул Ефимыч на роль блаженного. Взять, к примеру, ту же куртку. Ну не было у него в лице сияния, свойственного дурачкам, когда они выходят из дому в дорогой обновке. Отрешенность была, задумчивость была. Даже озабоченность. А радости — никакой.

Что же касается «тюк по башке — и в овражек», это, согласитесь, пережиток прошлого. Отголосок тех же девяностых. Сейчас ненужную личность убирают куда более цивилизованными способами, что и подтвердилось пару дней спустя, когда к соседнему парадному подкатила «скорая». Лекари душ человеческих довольно долго трезвонили в квартиру Рудольфа Ефимыча, пока некая сердобольная сволочь не подсказала, что хозяин гуляет во дворе. Вернулись во двор. Действительно, душевнобольной в роскошной замшевой куртке стоял перед медицинским автотранспортом и натужно пытался растолковать самому себе, что это такое и зачем.

А вокруг уже собиралось дворовое воронье, прилично пригорюнившееся, любознательное, зоркое. Внезапно я понял, чем сейчас кончится дело, и тоже снялся со скамейки. Подошел поближе.

— Здравствуйте, — сказала коренастая врачиха. — Вы Уклюжий Рудольф Ефимович?

Будущий узник здравоохранения смотрел на нее, словно бы не понимая вопроса.

— Врач, — отрывисто произнес он наконец. — Лечит от болезней. Болезнь — это когда плохо со здоровьем. Здоровье? Ну, это… когда ничем не болеешь…

Докторица скорбно поджала губы, затем кивнула санитарам.

На мой взгляд, для одних людей время движется слитным потоком, для других дробится на бесчисленные мгновения. Этих вторых мы обычно называем фотогеничными. Два амбала в белых халатах несомненно относились к первому разряду, ибо нелепее тех поз, в которых они застыли, пытаясь взять больного под руки, трудно себе представить. Мало того, что оба замерли, раскорячившись подобно чечеточникам, так еще и со скучающими физиономиями.

Нет, все-таки Виталя со своими гостями выглядел куда выразительнее.

Поначалу никто ничего не понял. За исключением меня, ну и, понятно, Ефимыча. Он виновато ссутулился и, пробормотав: «Извините», — поспешил удалиться. Перед ним расступились.

Врачиха (она уже открыла переднюю дверцу) покосилась на скульптурную группу в белых халатах — и садиться в машину раздумала.

— Что там у вас? — раздраженно осведомилась она.

Осеклась. Взгляд ее метнулся по двору в поисках исчезнувшего пациента, потом вновь сосредоточился на обездвиженных сотрудниках. Дальнейшие действия коренастой тетеньки свидетельствовали либо о высоком профессионализме, либо о хорошей интуиции. Очутившись перед окаменевшими, она не стала их трясти и щипать. Просто отвесила каждому по оплеухе. В лечебных целях.

Амбалы ожили, отшатнулись.

— В машину, — процедила врачиха.

С тем и отбыли.

* * *

Забавно, однако ничего сверхъестественного наши ротозеи в случившемся так и не углядели. Единственное, что возмутило всех до глубины души, это неслыханно грубое обращение врача с персоналом. Ну прошляпили, ну убежал. Но по морде-то зачем? Психиатр называется!

Странный народ. Что ни покажи по телевизору, всему поверят, а тут на глазах происходит откровенная дьявольщина — и никто ее не видит.

Говорят, была потом еще одна попытка похищения нашего Ефимыча (на сей раз чисто уголовная), но мне о ней мало что известно. Рассказывали также, будто он взял вдруг и расплатился с долгами. Разом. В это, кстати, верилось. Куртейка-то не из сэконд-хэнда.

Исполняющий обязанности дурачка сочувствия ни в ком уже не вызывал. Какое может быть сочувствие к буржуям?

Однажды он остановился возле нашего подъезда и посмотрел на меня пустыми глазами.

— Скамейка, — подсказал я. — Предназначена для сидения. Состоит из двух столбиков и доски. Для того чтобы сесть, надлежит согнуть ноги в коленях и опустить задницу на доску. Задница — это то, что сзади.

Рудольф Ефимыч горестно скривил рот.

— Смеетесь, — упрекнул он. — Все бы вам смеяться.

Присел рядом, прерывисто вздохнул.

— Понимаете, я — гид, — признался он, покряхтев.

— Кто? — не понял я.

— Гид, — повторил он. — Хожу и все рассказываю.

— Ну, это я заметил. А кому, простите?

— Откуда я знаю! — с тоской сказал Рудольф Ефимыч.

Что-то в этом роде я и предполагал. Есть такое заболевание, не помню только, как называется. Слышит человек голоса, разговаривает с ними, ругается, спорит. Правда, в подобных случаях не прорезается талант гипнотизера, да и благосостояние, насколько мне известно, не увеличивается.

В остальном же — тютелька в тютельку.

— А как они на вас вышли?

— Вышли — и все.

— Но вы их видели хотя бы?

— Нет. Только слышу.

— Рисковый вы человек, Рудольф Ефимыч, — заметил я. — Имейте в виду, в потустороннем мире жуликов тоже полным-полно. А вдруг они с дурными намерениями?

Встревожился, прикинул.

— Да нет! — убежденно сказал он. — Какие жулики? Что обещали, все сделали. Счет открыл — деньги перевели. Безопасность вот обеспечивают…

— Это в смысле… с Виталей… с санитарами?…

— Ну да. Потом какие-то двое куртку с меня снять хотели. Вечером. Во дворе. Ну и их тоже…

Следует признать, такое истолкование событий, в отличие от моих выкладок, звучало непротиворечиво, а главное, все объясняло. Впрочем, вполне естественно. Единственный способ все объяснить — это сойти с ума.

— Стало быть, вы теперь чичероне?

Мой собеседник смертельно обиделся. У него даже губы затряслись.

— Как вы можете так говорить? — напустился он на меня. — Я двадцать лет на пороховом заводе отработал!

Я уставился на него в изумлении. Потом дошло.

— Рудольф Ефимыч! Чичероне — это проводник по-итальянски. Экскурсовод.

— Но мы же с вами не в Италии! Мы — русские люди!

Видно, каждое незнакомое слово было для него личным оскорблением.

— А те, кто вас нанял? — не удержавшись, подначил я. — Какой они национальности?

Ефимыч обмер. А действительно.

— Может, инопланетяне… — жалобно предположил он.

Ну да, конечно. Инопланетяне. Лишь бы не грузины и не американцы.

— Возможно, возможно, — не стал я спорить. — Вы просто хотите поболтать или у вас ко мне какое-то дело?

— Да-да… — озабоченно проговорил он и на всякий случай огляделся. — Дело… — Затем в глазах его обозначился испуг. — Извините. Потом…

Ефимыч встал и судорожным движением отер ладони о свою знаменитую замшевую куртку.

— Скамейка, — доложил он. — Предназначена для сидения…

* * *

И почему я не псих с паранормальными способностями? Ходил бы себе по двору, видал бы всех в гробу, называл бы вслух кошку кошкой. Кто такая? Сейчас растолкую. У кошки четыре ноги, позади у нее длинный хвост. А мне бы за это денежка на счет капала… Впрочем, относительно денежки на счет Ефимыч, скорее всего, выдумал. Как и относительно погашенных долгов. А иначе ерунда выходит: в финансах его незримые работодатели разбираются, а что такое скамейка, не знают.

Тогда откуда куртка?

В железную дверь гулко постучали. Звонка у меня не было. Была только кнопка, но сама по себе.

Открыл, не спрашивая, кто. В крайнем случае, грабители.

На пороге стоял Рудольф Ефимыч. Замшевое плечо его оттягивала сумка — тоже, видать, не из дешевых.

— Отработали? — понимающе спросил я.

— Да, — сказал он. — Отработал.

— Тогда прошу…

Мы прошли в комнату, где, к моему удивлению, незваный гость с торжественной последовательностью принялся выгружать на свободный краешек стола коньяк, оливки и прочую семгу. В честь чего это он? Ах да, у него ж ко мне дело!

В четыре руки расчистили стол, уселись. Ефимыч огляделся, вздохнул.

— Бедно живете, — сокрушенно молвил он.

Я промолчал. Гость тоже мялся и покряхтывал, не зная, с чего начать. Потом спохватился и разлил коньяк в тусклые разнокалиберные стопки.

Чинно приняли по первой. Закусили оливками с блюдца.

— Я простой работяга, — внезапно известил он. — Я попросту.

— Вы это мне? — уточнил я. — Или им?

— Вам. Я — прямо, знаете, без этих там ваших разных… Как в детстве учили, так и живу.

Трудная, видать, была смена. Речь у него разваливалась окончательно.

— Рад за вас.

— Погодите, — сказал он. — Не перебивайте. А то собьюсь.

И разлил по второй.

Выпили.

— У кого ничего святого, — сосредоточенно продолжил он, — таких не выношу. Родителей надо уважать. Родину любить. Работать надо. Прямо скажу: языком болтать не умею — только руками. Вот так!

Рассердился и умолк. Кажется, меня за что-то отчитали. Впрочем, Ефимыч уже смягчился. Назидательно поднял указательный палец.

— Труд сделал человека, — изрек он.

— Точно труд? — усомнился я. — Не Бог?

Моего гостя прошибла оторопь.

— Нет, ну… — Он замялся. — Сначала Бог, потом труд… Бог сделал человека и сказал: «Трудись».

Я смотрел на Ефимыча почти что с завистью. И ведь уверен в каждом своем слове! Как все же мало нужно для счастья… Трудись! Это, между прочим, изгоняя Адама из рая, Бог ему такое сказал. «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят…» А в момент изготовления Он другое велел: «Плодитесь и размножайтесь». Занимайтесь, короче, сексом.

— Человек без людей не может, — сказал Ефимыч. — Без людей человеку нельзя.

Затосковал. Разлил по третьей. Я забеспокоился. Дозы, правда, махонькие, но все равно — в таком темпе… К счастью, мой собутыльник не донес коньяк до рта и со стуком отставил стопку. Я последовал его примеру.

— Ну вот как это? — уже с надрывом заговорил он. — Работал! Честно работал! Двадцать лет на пороховом заводе. Знал, что нужен людям! А они…

— Кто «они»? Люди?

Он досадливо мотнул головой.

— Да нет. Эти… которым я все рассказываю.

— А-а… — Я наконец-то смекнул, в чем дело. — Спросили, как именно вы трудились на благо людей? А потом: что такое порох и зачем?

— Да, — глухо признался Ефимыч.

— Вот гады! — с искренним восхищением подивился я.

Все-таки пришлось выпить по третьей.

— Рудольф Ефимыч! Но они ж, наверное, не нарочно…

— Будто мне от этого легче! — буркнул он.

— Да не берите вы в голову… — уже малость размякнув, добродушно убеждал я его. — Подумаешь, начальство обидело! Так ли нас еще обижали, а, Ефимыч? Зато работенку подкинули. Хорошо хоть платят-то?

— Платят хорошо… А во дворе со мной никто говорить не хочет.

— Завидуют, — решительно объявил я. — Черной завистью. Ишь! На старости лет человеку хлеба кус перепал, а им уже невмоготу! У, суки…

— А вы сейчас безработный? — ни с того ни с сего спросил он.

Настроение мигом упало. Не спрашивая разрешения, я собственноручно наполнил стопки.

— Безработный…

— А раньше где? — не отставал Ефимыч.

— Да где я только не работал!

— Ну я и вижу, — одобрительно заметил он. — Рабочий человек. Не из этих… не из интеллигентов.

Ну, спасибо тебе, Ефимыч!

— Кто такие?

Он уставился на меня с подозрением.

— Не знаешь, что ли?

Я истово перекрестился, дескать, впервые слышу. Наверное, это было жестоко с моей стороны — задавать простые вопросы, от которых у бедняги и так уже ум за разум заходил, но после трех стопок коньяка за собой не уследишь.

— Интеллигенты?… — Глаза его напряглись, а лоб пошел натужными складками. — Ну, эти… Образование получили, а пользу приносить не хотят.

— Кому?

— Обществу, — сердито сказал он. — Россия из-за них гибнет. Умные больно.

— Кто, например?

— Артисты всякие, — нехотя ответил он.

— А-а… — Я покивал. — Шукшин, Мордюкова…

— Нет, — испуганно сказал он. — Ты чо? Шукшин, Мордюкова… Они полезные. Я про паразитов разных.

А может, зря я ему сочувствую. Вот экскурсантов его бестелесных, тех — да, тех стоит пожалеть. После таких объяснений сам, пожалуй, рехнешься. Хотя не исключено, что, задавая вопросы, голоса просто развлекаются. Пораженный этой внезапной мыслью, я с невольным уважением покосился на моего собеседника. Если так, то передо мной сидел дурачок отнюдь не городского, но космического масштаба. Может быть, даже вселенского.

— И чем же мы, паразиты, вам не угодили?

Слово «мы» он, естественно, не расслышал. Фильтр, с детства установленный в голове Рудольфа Ефимыча, исправно задерживал на входе все, что противоречило его пониманию ситуации.

— Паразиты, — повторил он, глядя на меня с недоумением и, должно быть, подозревая во мне придурка.

— Трудового народа?

— Да, — подтвердил он. — Паразиты трудового народа.

— Ну и где он, этот ваш трудовой народ? — спросил я с пьяным смешком. — Вот, допустим, я паразит…

— Почему паразит? — всполошился Ефимыч. — Безработный!

— Хорошо. Безработный паразит. — В голове у меня давно шумело, но это полбеды. Хуже, что во мне пробуждался трибун. — Работать, говоришь, надо? На пользу общества? Какого? Этого? Которое меня за порог вышибло?

Ефимыч сидел, отшатнувшись, и даже не моргал.

— Н-ни капли крови за капиталистическое отечество! И ни капли пота! Ни кап-ли! Ты понял, Ефимыч?

Ефимыч понял.

— Так я и говорю! — подхватил он, оживая. — Давно этих жуликов к ответу надо! В Библии как сказано? «А паразиты — никогда!»

Бывают бездарные дурачки. Бывают талантливые. Ефимыч был гениален. Вот так, запросто, походя, в пику Владимиру Ильичу Ленину, слить коммунизм с христианством в один флакон!

Луначарский скромно курит в сторонке.

— Нет, закончим все-таки с трудовым народом, — упорствовал я. — Согласен, трудится! Доблестно! А на кого? На олигархов. Трудовой народ — пособник олигархов. Он с ними со-труд-ни-ча-ет. В отличие от нас, честных паразитов… А кто такой олигарх? Хищник. Вот скажи, что для тебя лучше, Ефимыч, хищник или паразит? С кем бы ты предпочел столкнуться на узкой тропинке: с разъяренным клопом или с разъяренным тигром?

Последним своим нетрезвым сравнением я, надо полагать, добил собеседника вконец. Вряд ли он уловил извилистый ход моей мысли, но, судя по всему, это-то и показалось ему особенно обидным. Ефимыч встал с каменным лицом. Ни слова не говоря, закупорил коньяк и вернул его в сумку. Туда же отправилась не вскрытая еще вакуумная упаковка семги.

— Не думал я, что вы… — голос его дрогнул, — такой…

Ничего более не прибавил и прошествовал к выходу.

— Иди-иди… — глумливо дослал я ему в оскорбленно выпрямленную спину. — Труженик! Ниспококл… Низко-пок-лон-ствуй дальше перед своими буржуинами! Чичероне! Вот погоди, весь мир насилья мы разрушим… Как там в Библии?…

Гулко лязгнула железная дверь.

* * *

Ай-яй-яй, как стыдно! Совсем пить разучился. С трех рюмок погнать коммунистическую пропаганду! Или с четырех? Да, кажется, с четырех. Четвертую я наливал собственноручно. А там, глядишь, и пятая набежала…

До девяносто первого года я, помнится, в таких случаях гнал исключительно антисоветчину. Что ж, иные времена — иная ересь.

Съел горсть оливок и хмуро задумался.

Общество… Вечно оно пытается извлечь из меня какую-то пользу. Ну какая от меня может быть польза? Один вред.

Нет, я, понятно, всячески сопротивляюсь подобным поползновениям. И этот поединок двух эгоизмов длится с переменным успехом вот уже без малого полвека.

Кстати, мне есть чем гордиться. Подумайте сами: на стороне противника военкоматы, милиция, наложка, а на моей — я один, и то не всегда. Конечно, при таком неравенстве сил обществу время от времени удается со мной сладить, но и в этом случае оно, видите ли, недовольно. Ему недостаточно меня изнасиловать, ему надо, чтобы я отдавался с любовью. С какой радости?

Оно утверждает, будто правота на его стороне. Я же утверждаю, что на моей. Как говорят в детском садике: «А чо оно первое?! Я его трогал?!»

А тут еще эти самозабвенные придурки вроде Ефимыча. Хотя такие ли уж они самозабвенные? Иногда мне кажется, что любой человек по сути своей шпион, внедривший себя в человечество. Вы не поверите, но иной раз хочется посадить гада на привинченный к полу табурет, направить в глаза лампу и допросить с пристрастием: «На кого работаете?» — «На общество!» — «А подумать?» — «На общество!» — «А иголки под ногти?» — «На общество!!!»

На какое на общество? На себя ты, вражина, работаешь, на себя…

С этой глубокой мыслью я и заснул.

* * *

Разбудил меня все тот же Рудольф Ефимыч. Каким образом он вновь проник в квартиру, загадки не составляло: без ключа дверь запиралась только изнутри. А я ее, понятно, не запер. Судя по тому, что за окном помаленьку смеркалось, с момента нашего расставания прошло как минимум два часа. Ополовиненная бутылка коньяка вновь расположилась на столе, а семга была лишена упаковки и даже нарезана. Сам чичероне сидел на стуле, деликатно покашливая и похлопывая себя по коленям.

«Мирись, мирись, мирись и больше не дерись…»

— А? — сказал я спросонья.

— Я ведь чего шел-то? — пряча глаза, напомнил он. — Дело у меня к вам.

Да, верно. До дела у нас так и не дошло. Я сел на раскладном своем ложе, протер глаза.

— Ну, — буркнул я. — И в чем оно состоит?

— Только имейте в виду, — предупредил Ефимыч. — Я — простой работяга. Я попросту.

«О Господи! — подумал я. — Снова здорово! Как его голоса терпят?»

— Вот вы безработный, — сказал он. — И жить вам не на что.

Я помял виски, поморщился. Ефимыч истолковал мое движение не совсем правильно и шустро наполнил стопки.

— А я, как в детстве учили… Языком болтать не умею…

— Только руками, — сипло подсказал я.

— Да, — сказал Ефимыч. — Только руками. Вот у вас — получается… Иной раз так слово вывернете, что… — он пожевал губами, — …даже в голову не придет! — Принял коньячку, замолчал, выжидательно на меня взглядывая. — Ну так как?

— Что «как»?

— Ну не могу я больше! — взмолился он. — Они ж меня о таком спрашивают, что с ума сойдешь! Начнешь отвечать — люди шарахаются. Как от чумного какого. А вы безработный…

— Стоп! — скомандовал я. — Вы что хотите? Пересадить эти ваши голоса из своей головы в мою?

— Да, — обреченно сказал Ефимыч. — Хочу.

— Так, — проговорил я и поднялся с койки. — Пойду самовар поставлю…

Выйдя в кухню, разжег конфорку — и выразительно на нее посмотрел. Дескать, ничего себе, а? Водрузил чайник на огонь и, сокрушенно покачав головой, вернулся в комнату, где изнывал в ожидании Ефимыч.

— Так, — повторил я, садясь напротив. — Значит, решили уволиться…

— Да! — выдохнул он. — Сил моих больше нет.

— А жить на что собираетесь? На пенсию?

— Ну жил же до сих пор! И потом… я уже вон сколько заработал…

— Сколько?

Он взглянул на меня с опаской.

— Да как… — уклончиво молвил он. — Вот на Центральный район меняюсь. С доплатой. И еще кое-что останется…

Что ж, это мудро. С нынешней его репутацией в нашем дворе оставаться не стоит. Разумнее перебраться куда подальше.

— И защищать больше не будут…

— Защищать не будут, — подтвердил он.

— А мою кандидатуру вы уже с ними обсуждали?

— Да! — с жаром сказал Ефимыч. — Они согласны. Дело только за вами.

В кухне весьма своевременно заверещал чайник, что дало мне повод удалиться, выгадав краткую отсрочку.

Сказано: возлюби ближнего, как самого себя. Я не люблю себя. Жалеть иногда жалею, а любить не люблю. Не за что. Таким образом вышеупомянутая заповедь Христова соблюдается мною неукоснительно.

Однако нелюбовь к ближним вовсе не подразумевает жестокости в отношении кого-либо из них. А любой мой ответ в данном случае прозвучал бы весьма жестоко. Наиболее милосердным представлялось твердое «нет».

Ну вот, допустим, отвечу я: «Да». Голоса, естественно, никуда от этого не денутся — и поймет Ефимыч с ужасом, что никакой он не чичероне, а самый обычный псих. Еще не дай Бог что-нибудь над собой учинит. Мучайся потом из-за него…

Впрочем, поймет ли? Может ли вообще психопат чистосердечно признать себя психопатом? Наверняка извернется, выкрутится, что-нибудь придумает и останется прав во всем. Да и голоса, конечно же, его изнутри поддержат: отбой, дескать, никого нам, кроме тебя, Ефимыч, не нужно. Нет такого второго во Вселенной.

Есть, кстати, и другой вариант. Я говорю: «Да», — и голоса умолкают. Где-то я даже читал о подобном способе лечения. Правда, не исключено, что вместе с ними Ефимыча покинут и его гипнотические способности, однако не думаю, чтобы он об этом когда-нибудь пожалел.

С большим чайником в левой руке и с заварочным в правой я вернулся к столу.

— Ну? — затрепетав, спросил меня Ефимыч.

На мое счастье, я сначала избавился от кипятка и лишь потом сказал:

— Что ж с вами делать… Согласен.

«Тогда давайте обсудим условия», — отчетливо прозвучал в моей голове приятный мужской голос.

* * *

Как все это было давно…

Я останавливаю свой «форд» напротив здания с колоннами, что, конечно же, чревато штрафом. Ладно, штраф так штраф. Кто бы протестовал!

— Дума, — с удовольствием оглашаю я, захлопывая за собой дверцу и простирая ладонь к колоннаде. — Это где думают.

— О чем? — неслышно спрашивают меня.

— Предполагается, что о народном благе.

— Кем предполагается?

— Теми, кто думает.

— Это соответствует действительности?

— Ну, не все так просто, — со снисходительностью истинного чичероне изрекаю я. — Конечно, каждый думает исключительно о своей выгоде и о своей карьере. Но из множества этих мелких дум складывается одна общая дума о народном благе.

На несколько мгновений в голове моей воцаряется тишина. Кажется, я малость озадачил своих работодателей. До сих пор не возьму в толк, кто они и откуда взялись. Первое время пытался понять, потом махнул рукой. Достаточно того, что ребята вроде хорошие и в чужие дела не лезут. Да у них, судя по всему, и возможностей таких нет. Просто любопытствуют.

Даже мысли читать не умеют. Меня это устраивает, хотя и создает определенные неудобства: на каждый их вопрос нужно отвечать вслух. Сначала стеснялся, потом обнаглел. Вроде как по сотику болтаешь. Тем более что на правом ухе у меня и впрямь красуется самая что ни на есть крутая гарнитура. На зависть продвинутым тинейджерам. Однажды подстерегли у парадного, попытались отобрать. За что и были обездвижены.

Сильно осложнились отношения с женщинами. Теперь каждую приходится предупреждать, что я иногда во время интимной близости начинаю говорить крайне циничные вещи. В виде вопросов и ответов. Впрочем, некоторых это даже возбуждает.

— Поясните, — звучит наконец у меня в голове.

— Помните, в прошлый раз вы спрашивали, что такое армия?

— Помним.

Вот еще одна странность: о себе они говорят только во множественном числе. Видимо, коллективный разум. Не надо смеяться, но одно время я подозревал в них колонию компьютерных вирусов, использующих человеческий мозг в качестве приемной антенны. Кстати, это многое бы объяснило. Например, поступления на мой банковский счет. Или, скажем, незнание простейших истин, совершенно для нас естественных и не нуждающихся в истолковании.

Однако, если они и вправду обитают в Интернете, что им мешало заглянуть в любой словарь?

— Так вот, — важно продолжаю я. — Чем трусливее каждый солдат в отдельности, тем храбрее армия в целом. Как видите, тот же самый парадокс.

— Почему так?

— Потому что, если солдат бесстрашен, он прежде всего перестает бояться своего командира. Если же труслив, то предпочтет доблестно погибнуть, лишь бы не получить взыскания.

— Что такое взыскание?

Я не тороплюсь с ответом. Окидываю критическим взглядом свой новенький «фордик» и с удовлетворением отмечаю, что его жемчужный окрас и впрямь весьма удачно сочетается с мягкими тонами моего прикида.

Как хотите, а мне нравится нынешняя работа. Самое подходящее занятие для стареющего эгоиста, который в последнее время только и делал, что, сидя на лавочке, ненавидел окружающее да копил желчь. Разумеется, я слегка измываюсь над моими незримыми спонсорами, но они этого, кажется, не замечают. Или делают вид, что не замечают. Тут еще поди пойми, кто над кем измывается. Впрочем, какая разница! Главное, что мы вполне довольны друг другом.

Иногда вижу Ефимыча, поскольку тоже перебрался в центр, поближе, так сказать, к очагам цивилизации. По-моему, предшественник мой не благоденствует и, скорее всего, сожалеет о том, что уступил кормушку. Но, полагаю, другого выхода у него не было. Для подобных ему чудил называть вещи своими именами означает лишиться в итоге последних иллюзий, а это им, поверьте, мука мученическая.

Мне проще. У меня действительно давно уже не осталось ничего святого. И, стало быть, нет такого вопроса, который смог бы меня смутить.

На ступени под колоннами начинает стекаться народ с какими-то плакатами. Кто-то что-то выкрикивает.

— Что происходит? — интересуются мои невидимки (о взысканиях мы к тому времени успели переговорить).

— Митинг, — отвечаю со скукой. — Порядка требуют.

— Что такое порядок?

— Порядок, — небрежно объясняю я, — это когда тебе и таким, как ты, живется хорошо, а не таким, как ты, плохо.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем живется?

Эх, ничего себе! Недооценил я, выходит, своих экскурсантов. Озадачили. Так с лету и не ответишь.

— Н-ну, скажем… ради продолжения рода. Чтобы рожать детей.

— Зачем?

— Чтобы рожали детей…

— А дальше?

— Чтобы рожали детей, чтобы рожали детей… Могу и дальше.

— Вы тоже продолжаете род?

— Спасибо, уже продолжил. Больше не хочется.

— Тогда зачем живете?

— Хороший вопрос, — невольно усмехаюсь я.

— Нет, — с сожалением поправляют меня. — Вопрос плохой. Но вам придется на него ответить.

Олег Дивов

Сдвиг по фазе

Рассказ-реконструкция в документах

Дело в том, что с утра я выпил две бутылки пива и с непривычки захмелел. Когда я плевал вниз с балюстрады третьего этажа, моей целью НЕ было попасть в голову декана факультета журналистики МГУ…

Из объяснительной записки, начало 1980-х годов.

Документ 1. Объяснительная

Москва, 13 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От студента 4 курса философского факультета

Патапамба Роберта Ч.П.

Ваше Превосходительство!

Наши страны давно и плодотворно сотрудничают в области нераспространения стратегических вооружений, грабительского колониализма и расовой сегрегации. Разрешите по этому поводу выразить признательность всему Русскому народу и вам в его лице.

Про то что случилось на территории Университета 12 сентября я ничего не знаю и ничего не видел. Пользуясь случаем хочу сообщить следующее. Кофе в главном корпусе ужасный хотя были мои многочисленные жалобы.

Автоматы для кондомов в общежитии философов исписаны неприличными словами и телефонами девушек не соответствующих действительности.

В общем туалете второго этажа был многочисленно замечен странный зверь но биологи отказались нам помочь и его поймать. Биологи сказали это Jabius Govenius Rex который очень хищный и опасный. Поэтому мы туда больше не ходим потому что страшно.

Команда почвоведов обыграла журналистов в регби 24:0. После этого факультет журналистики пропал вообще и куда он спрятался я не знаю а нас философов заставляют заниматься спортом. Поэтому мы вероятно тоже проиграем почвоведам и спрячемся.

В заключение хочу выразить соболезнования пострадавшим от событий 12 сентября про которые я ничего не знаю и поблагодарить вас и в вашем лице великий Русский народ от имени нашего великого народа за плодотворный научный обмен.

С уважением,

Патапамба Роберт Ч.П.

Резолюция ректора:

[Издевается?!] Под угрозой отчисления взять [с черномазого негодяя] повторную объяснительную строго по сути дела.

Документ 2. Повторная объяснительная

Москва, 14 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От студента 4 курса философского факультета

Патапамба Роберта Ч.П.

Досточтимый сэр!

Наши страны давно и плодотворно сотрудничают в области научного обмена. Пользуюсь случаем поделиться с вами чувством глубокого удовлетворения по этому случаю.

По существу заданных мне вопросов отвечаю следующее.

1. Про что случилось на территории Университета 12 сентября я ничего не знаю и ничего не видел.

2. Про газовую атаку в общежитии физиков и стрельбу по общежитию химиков я узнал от других студентов и ничего не знаю.

3. Что в Университете работает неизвестная мне «исследовательская группа KTG» я узнал только сейчас и ничего не знаю.

4. Про то что «Бобби Амба дал ребятам из группы KTG сто рублей на наркотики для работы» заявляю решительный протест. Потому что:

a) никакого студента Бобби Амба не знаю;

b) «ребята из группы KTG» не знаю кто такие;

c) сто рублей у меня не было потому что моя стипендия маленькая а мой отец Чрезвычайный и Полномочный Посол Джозеф Б.X.Патапамба не дает мне денег чтобы я был как все студенты;

d) группа «KTG» не использует наркотики в своей работе и я про это ничего не знаю;

е) в нашем кампусе никакие наркотики не стоят сто рублей.

Ваше Превосходительство уважаемый господин ректор! Со своей стороны считаю своим долгом заявить. Порочащие меня сведения есть ошибочная провокация начальника Охраны Университета г-на Сапрыкина и его заместителя г-на Кукина. Указанные Сапрыкин и Кукин многочисленно заявляли что для них «все нерусские студенты на одно лицо». Как результат месяц назад Охрана незаконно задержала моих коллег трезвых философов Гомогадзе и Агрба которых приняли за пьяных филологов Гулиа и Тагизаде. Я заявляю про это что это типичный белый апартеид с которым мы успешно боремся на моей родине при всемерной поддержке великого Русского народа.

Примите заверения в совершеннейшем к вам почтении.

Патапамба Роберт Ч.П.

Резолюция ректора:

[Я ему покажу «белый апартеид»! Лишить негодяя стипендии до конца семестра и заставить пересдать русский!] В архив.

Документ 3. Электронное письмо

Папуля!

Честное слово, ничем не могу помочь. Не мой профиль. Одно могу сказать точно: таких массовых психических феноменов просто не бывает. Произошел какой-то «сдвиг по фазе», кратковременное наложение вероятности на наше бытие. Ну фантастика, да… Очень интересно. Понимаю, что тебе, как ректору, мистика, стрельба и мордобой прямо посреди Универа совершенно не нужны, но я-то тут при чем?! Моя группа к этому не причастна. 12 сентября у нас был обычный «полевой выход», как мы это называем, и никаких новых эффектов мы не заметили. А вот физики, я слышал, именно в тот день впервые дали питание на какую-то экспериментальную установку. У них там замкнуло и сильно горело (подозреваю, что тебе не доложили). Интересно, чем занимались эти ребята. Не проверкой ли гипотезы Эверетта, а? Ты им скажи, чтобы в следующий раз, когда соберутся устроить короткое замыкание, пусть сначала выберут параллельный мир посимпатичнее.

Андрей.

P.S. К ужину не жди, извини, работы по горло.

Документ 4. Докладная

Москва, 14 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От начальника Университетской охраны

Сапрыкина Е. С.

По событиям 12 сентября на территории многокорпусного студенческого общежития «Филиал Дома студента» (далее ФДС).

Ваше Превосходительство, уважаемый господин ректор.

По событиям 12 сентября предварительное расследование закончено. Ввиду отсутствия жертв рекомендую считать этот инцидент стихийным бедствием неясной природы и внутренним делом Университета. Вмешательство городской полиции и утечка информации в прессу были допущены по моей вине, за что я готов понести ответственность.

Материальный ущерб ФДС:

— выбито 50 % стекол в корпусе химиков (уже восстановлено);

— заражен слезоточивым газом вестибюль корпуса физиков (полная дегазация проведена);

— исчез бесследно находившийся в зоне бедствия садовый трактор (наступление страхового случая не признано).

По фактической картине бедствия Охраной установлено следующее.

Примерно в 18:45 12 сентября на территории общежития были отмечены аномальные явления. Вокруг корпусов возникло марево и дрожание воздуха. Отдельные студенты почувствовали легкую тошноту, озноб и беспричинный страх.

Приблизительно в 19:00 на территорию общежития проникли неустановленные лица и устроили драку на площадке между корпусами физиков и химиков. Драка продолжалась несколько минут. Дежурные обоих корпусов вызвали Охрану.

Тем временем новая группа неустановленных лиц выбежала из корпуса химиков, неся большой синий баллон наподобие газового. Группа с баллоном появилась из глубины коридора первого этажа и пробежала мимо дежурного, выкрикивая нецензурную брань. По словам дежурного, он от удивления залез под стол и больше ничего не видел.

Группа с баллоном добежала до корпуса физиков, ворвалась в вестибюль, где распылила содержимое баллона, и скрылась. Вестибюль и коридор первого этажа заволокло газом. Тамошний дежурный, заметив приближающуюся угрозу, успел спрятаться в туалете и тоже ничего больше не видел.

Еще через несколько минут открылось окно центральной лестничной клетки корпуса физиков. Из окна высунулась труба большого диаметра, судя по внешним признакам, водосточная. Труба произвела выстрел в направлении корпуса химиков, отчего у химиков вылетела половина стекол. Затем из обоих корпусов выбежали неустановленные лица числом до полусотни человек, вооруженные ножками от стульев. Они устроили еще одну драку на площадке между корпусами, после чего скрылись в неизвестном направлении до прибытия Охраны.

Сразу вслед за исчезновением неустановленных лиц прекратилось дрожание воздуха, пропало марево, и территория ФДС приобрела нормальный вид, за исключением вышеуказанных повреждений.

Охране не удалось выявить причастность студентов Университета к описанным событиям. Допросы, проведенные полицейскими следователями, также не дали результата. Неустановленные лица, по показаниям свидетелей, «выглядели странно», «были одеты неряшливо и бедно», «громко кричали и при этом не произнесли ни одного приличного слова».

Лестничная клетка у физиков сильно закопчена, что позволяет говорить о динамореактивном устройстве трубы-ракетомета. Выстрел был произведен, вероятно, несколькими кочанами капусты, основным поражающим фактором стала ударная волна.

Среди физиков пять человек получили легкое отравление слезоточивым газом. У химиков есть порезавшиеся осколками стекол. Несколько девушек потеряли сознание от эмоционального шока, но были вскоре приведены в чувство. Известное Вам заявление о спонтанной беременности — случай чисто психиатрический.

Продолжаются розыски садового трактора.

В связи с вышеизложенным, осмелюсь просить Вас обратить внимание на деятельность так называемой «исследовательской группы KTG», работающей по договору с Time Research Foundation.

Также на подозрении у Охраны студент философского факультета Роберт Черный Принц Патапамба (известный, как Бобби Амба), не состоящий в KTG, но, вероятно, поставляющий ее членам сильнодействующие галлюциногены.

Как начальник Охраны, выражаю сомнение в целесообразности дальнейшего сотрудничества Университета с Time Research Foundation. В прессе деятельность этого международного фонда не раз называлась антинаучной.

С уважением,

Сапрыкин Е.С.

Резолюция ректора:

[Не вернет через неделю трактор — уволю!!!] В архив.

Документ 5. Электронное письмо

Папа, дорогой, ну кого ты слушаешь?! Позвони к нам на психфак, и тебе популярно объяснят, что никакие галлюциногены не могут дать такой сногсшибательный массовый эффект.

Отчего столь пристальный интерес к моей группе, не понимаю, честно. Ты же сам утверждал нашу программу и знаешь, что мы исследуем Время, как феномен психики. То есть все внутри человека и ничего вовне. Если понимать Время, как способ развёртки пространства, то даже в теории наши опыты не могут сопровождаться такими масштабными пробоями реальности, как случилось в Универе.

На Фонд сейчас работает до двадцати «полевых групп» в разных университетах, и ни одна ничего подобного не замечала.

Андрей.

P.S. Извини, что опять не пришел, самому стыдно, месяц уже не виделись, ей-богу исправлюсь.

Документ 6. Докладная

Москва, 20 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От и.о. начальника Охраны

Кукина П. П.

О расследовании событий 19 сентября на территории Дома аспирантов и студентов (ДАС).

Ваше Превосходительство, уважаемый господин ректор.

Опрос свидетелей, анализ записи камер слежения и инфракрасных сканеров позволяет сделать выводы:

— события 19 сентября в целом аналогичны инциденту, произошедшему неделей ранее в ФДС;

— с уверенностью можно говорить о случае массовой галлюцинации, сопровождающейся временным умопомешательством;

— инструктаж, проведенный Охраной по результатам предыдущего инцидента, позволил избежать разрушений и жертв.

Материальный ущерб 1 корпуса ДАС:

— нуждаются в косметическом ремонте холлы с 1 по 15 этаж;

— нуждаются в замене внутренние панели обеих лифтовых кабин;

— взломаны и разграблены 3 (три) автомата по продаже презервативов;

— исчезли бесследно 2 (два) унитаза из общего туалета 1 этажа (наступление страхового случая не признано).

По фактической картине происшествия Охраной установлено следующее.

Примерно в 18:45 19 сентября на территории ДАС начались аномальные явления. Вокруг корпусов было замечено дрожание воздуха, возникла легкая дымка, затрудняющая видимость. Отдельные жильцы позже жаловались на тошноту и озноб. Отмечен массовый приступ беспричинного страха.

Дежурные обоих корпусов, надлежащим образом проинструктированные, включили аппаратуру слежения на запись и вызвали Охрану. Четыре мобильные группы были скрытно подтянуты к ДАС и около 18:55 приступили к отслеживанию ситуации, готовые немедленно реагировать. Также вели наблюдение волонтеры с физического факультета, осуществлявшие запись в инфракрасном диапазоне.

Ни одно из описываемых ниже событий аппаратными методами не зафиксировано.

Около 19:00 в холл первого корпуса вошел с улицы неизвестный (наружным наблюдением не замечен), одетый в длинный кожаный плащ и шляпу. По словам дежурного, неизвестный вел себя крайне самоуверенно. Он предъявил удостоверение красного цвета с гербом неустановленной организации «СССР» и надписью «Оперативный отряд». Удостоверение было выписано на фамилию Кротенко, имени и отчества дежурный разглядеть не успел.

Не дожидаясь реакции дежурного, г-н Кротенко обошел стол и открыл его верхний ящик.

Дежурный твердо помнил, что ящик был пуст, однако г-н Кротенко извлек из него коробку, заполненную карточками и «корочками», похожими на удостоверения личности неизвестных образцов. Дежурный испытал шок, но, будучи надлежащим образом инструктирован Охраной, продолжил наблюдение, стараясь не выказывать беспокойства.

Тем временем г-н Кротенко быстро просмотрел все документы, потом, изменившись в лице, выдернул одну книжечку из стопки и с нецензурным возгласом показал ее дежурному. Это оказался пропуск в Московский зоопарк на имя Тигрова Льва Леопардовича.

«Ты гляди! — воскликнул Кротенко, тыча пальцем в фотографию на пропуске. — Это же вылитый фоторобот маньяка-убийцы Фишера! Прямо один в один!» С этими словами Кротенко схватился за телефон и принялся набирать номер. Дежурный, пытавшийся отследить номер, вдруг обнаружил, что не узнает телефона — на столе оказался архаичный громоздкий аппарат с дисковым набором.

Кроме того, по словам дежурного, разительно изменилась обстановка в холле. Он охарактеризовал ее как «нищую» и «ободранную». Пораженный, дежурный впал в ступор, и дальнейшие его показания несколько запутанны.

Г-н Кротенко связался с организациями «штаб» (?) и «милиция» (?!), требуя «немедленно оцепить ДАС» (sic!) и начать «тотальную облаву». После чего встал у двери, загораживая ее собой.

Затем в течение примерно десяти-пятнадцати минут ничего не происходило, только два или три раза в холл спускались неизвестные дежурному лица. Нескольких Кротенко выпустил из корпуса, причем с двумя здоровался за руку (наружным наблюдением ни одного человека, покидающего корпус, замечено не было), а одному приказал «вернуться на этаж и следить за порядком».

Приблизительно в 19:20 в корпус ворвалась группа вооруженных неизвестных, одетых в униформу серого цвета. Г-н Кротенко показал им пропуск г-на Тигрова, после чего один неизвестный достал из кобуры пистолет и блокировал выход из лифтов, а остальные ушли по лестнице наверх. Выглянув за окно, дежурный увидел, что у подъезда стоит несколько джипов явно полицейской принадлежности с надписями «Милиция» на бортах и проблесковыми маячками на крышах. Возле машин находилось еще несколько человек в серой форме. Со всех сторон к ДАС подтягивались неизвестные молодые люди, встававшие вокруг корпусов в редкую цепь. Некоторые из молодых людей были вооружены предметами, напоминавшими арматурные прутья и ножки от стульев.

Важно отметить, что наружное наблюдение по-прежнему видело только корпуса ДАС, окутанные легкой дымкой неясной природы. Расшифровка видео и записи в инфракрасном диапазоне также ничего необычного — ни джипов, ни оцепления — не демонстрирует.

Дежурный, находясь уже на грани нервного срыва, встал из-за стола и, несмотря на удивленный оклик человека в форме, отлучился в служебный туалет, где временно потерял сознание. Очнувшись, он умылся холодной водой и вернулся на пост — как раз в тот момент, когда люди в форме провели на выход упирающегося мужчину. Позади следовал г-н Кротенко, крича: «Да какая вам разница, Фишер, не Фишер — а зато у него в кармане скальпель и два паспорта на разные имена!..»

Дежурный уселся на свое место. Джипы за окном начали разъезжаться, оцепление поредело. В этот момент мимо дежурного откуда-то изнутри корпуса бросилась на выход, по его словам, «толпа» неустановленных лиц, одетых неряшливо и бедно. Значительную часть толпы составляли девушки в вызывающе вульгарном макияже и нетрезвые молодые люди. Некоторые из них хватали удостоверения из коробки, по-прежнему стоящей на столе.

Наружным наблюдением никто из «толпы» покидающим корпус замечен не был.

Важное уточнение: за все время происшествия дежурный не увидел ни одного знакомого лица. Опрос постояльцев ДАС показал, что все они находились в своих комнатах и боялись их покинуть по причине беспричинного страха и/или подавленного настроения. Никто посторонний в комнаты не заходил, в коридорах было тихо.

Приблизительно в 20:20 дежурный испытал ощущение «пол уходит из-под ног», упал со стула и опять потерял сознание. Наружное наблюдение в то же время отметило рассасывание дымки и исчезновение дрожания воздуха. Мобильная группа Охраны поспешила войти в корпус, где и обнаружила дежурного, немедленно отправленного в университетский госпиталь для оказания помощи.

Помимо отмеченного материального ущерба, первичный осмотр установил внутри 1 корпуса ДАС следующие изменения:

— надпись от руки «Спартак-чемпион» и эмблема в виде перечеркнутой буквы «С», заключенной в ромб (холл 3 этажа);

— надписи от руки «AC/DC» (на нескольких этажах);

— множественные царапины и бессмысленные надписи в обеих лифтовых кабинах;

— выцарапанная на стене в туалете 1 этажа надпись «БРЕЖНЕВ ДУРАК»;

— множественная пропажа ламп накаливания в коридорах всех этажей;

— а также различные аналогичные повреждения на всех этажах.

По нашим данным, расследование, проведенное полицией округа, не установило в городе наличия организаций «СССР», «Оперативный отряд» и «Милиция», как легализованных, так и неформальных. Также в Московском зоопарке никогда не работал г-н Тигров Лев Лeопардович. Ни один из установленных полицией Кротенко не подходит под описание внешности, составленное дежурным.

В связи с вышеизложенным прошу Вашего разрешения:

— материально поощрить дежурного 1 корпуса ДАС;

— приступить к негласным допросам членов так называемой «группы KTG».

Для справки сообщаю, что название «временной исследовательской группы KTG» расшифровывается ее членами как Kill-Time Group.

Беру на себя смелость рекомендовать ректорату послать запрос в Time Research Foundation с требованием детальных рязъяснений о задачах, решаемых «группой KTG».

Также обращаю Ваше внимание на возможную причастность к случившемуся студента философского факультета Роберта Ч.П.Патапамба (он же Бобби Амба), состоящего в тесном контакте с KTG и, вероятно, практикующего на территории Университета обряды так называемой «магии вуду», могущие иметь массовый психоактивный эффект.

Продолжаются розыски садового трактора, пропавшего во время аналогичного стихийного бедствия 12 сентября с.г.

С уважением,

Кукин П.П.

Резолюция ректора:

[А ведь писатель Брежнев и правда дурак. Человек хороший, но пишет всякую ерунду. Надо будет при случае сказать ему об этом.] В архив.

Документ 7. Электронное письмо

Дорогой отец.

Я, кажется, уже намекал, что феномены подобного типа должны иметь чисто физическую природу. Если ребята с физфака не перестанут чудить со своим микроволновым излучателем, в следующий раз к тебе явится Михайло Ломоносов собственной персоной.

Мне историки говорили, он был довольно невоспитанный человек.

А твои опричники пусть сначала трактор найдут, а потом уже разыгрывают из себя Шерлоков Холмсов.

Кстати, совершенно незачем дергать бедного Бобби Амбу. Он никогда не состоял в KTG. Забавный парень, но у него в голове сплошная экспериментальная философия.

Андрей.

P.S. Спасибо большое за приглашение на обед. Честное слово, постараюсь.

Документ 8. Расшифровка интервью

Радиостанция «Эхо столицы».

Программа «Наука и жизнь».

22 сентября 1982 г.

— Традиционно Россия — одна из самых «ученых» стран планеты. Наши достижения огромны, со многими из них вы встречаетесь каждый день в быту. Радио и телевидение, вертолеты и экранопланы, удивительные лазерные технологии — все это придумали русские. Есть польза для обывателя и от научного обмена — стремительное распространение по всему миру так называемой «электронной почты» началось благодаря контактам Российской академии наук с Национальным фондом науки США. Наши университеты и технопарки успешно сотрудничают с зарубежными научными центрами, русские специалисты участвуют во множестве крупных мировых проектов. И сегодня мы говорим с человеком, вовлеченным в очень необычную разработку. Вы наверняка слышали о Time Research Foundation. Русское отделение Фонда представляет доцент Московского Университета, кандидат психологии Андрей Волконский.

— Простите, не совсем так. Я не администратор Фонда, а просто заведующий русским отделом полевых исследований.

— Поясню для наших слушателей — это то, что в Университете зовут «исследовательской группой KTG». В последнее время ее деятельность получила широкий общественный резонанс…

— Суеверия и предрассудки. Уважаемая общественность просто не понимает, чем мы занимаемся и насколько наши задачи далеки от… всяческой мистики.

— Вот вы нам сейчас и объясните, правда?… Андрей, у вашего отдела очень необычное название. Почему именно Kill-Time Group? В каком смысле вы «убиваете время»? Если это насмешка, то над кем?

— В первую очередь, над собой. Понимаете, когда сталкиваешься вплотную со Временем — с заглавной буквы, — просто опасно для психики быть чересчур серьезным. Серьезные люди, они в штаб-квартире Фонда сидят, обдумывают то, что мы таскаем с «технического этажа», из «Темноты», из «мертвой зоны» и других странных мест…

А у нас большинство — аспиранты и студенты, ребята молодые, им жить хочется, поэтому они шутят постоянно, и название тоже придумал один совсем молодой человек. Да, Kill-Time Group. Да, мы относимся к нашему проекту с определенной иронией. Иначе мы бы с утра до ночи думали о том, что работаем на будущее, которого нет, но нам до этого будущего не дожить… Непонятно? Не расстраивайтесь, мы сами не всегда верим в то, что вынуждены понимать.

— Итак, вы исследуете Время. Можете объяснить популярно, что это такое, с вашей точки зрения?

— Собственно, Времени нет как такового. Просто каждый от рождения насажен на некую ось, как бабочка на булавку. А на оси вращается стрелка вашего личного таймера. То, что мы называем Временем, всего лишь способ восприятия пространства. Развертки пространства, если хотите.

— То есть Время — в каждом из нас и…

— И никакого Времени вокруг. Это только система координат, в которой функционирует психика. Когда ваша душа отделится от тела, для души Время перестанет существовать. Именно поэтому душа вечна — она не мыслит в категориях Времени. Поэтому вечен Господь, если вам угодно. Хотя говорить «вечен» тоже неправильно. Вневременен.

— Но, простите, как же мы без Времени-то… будем? Сама концепция Времени — ключевая для всего нашего бытия, разве нет?

— Только для нашей жизни. Давайте разделять бытие человеческое и реальность. Вся беда в том, что если вырвать концепцию Времени из человека клещами, он долго не протянет. Ну секунд десять максимум. Потом освобожденная душа отделится от тела и улетит… В реальность.

— И какая она, эта ваша «реальность»?

— Понятия не имею.

— Но вы же там бываете регулярно?

— А мы не знаем, куда нас носит. Есть прозвища для этих мест и самые поверхностные прикидки, что это может быть. Но пока у Фонда нет четких ответов.

— Как это выглядит хотя бы?

— Ну, скажем, «технический этаж», куда я впервые попал еще задолго до Фонда, случайно попал, в общем, нецеленаправленно…

— Извините, Андрей, как именно попали?

— Ну, я талантливый, простите за пафос. И половина работы Фонда — искать таких экзотов. У которых иногда сознание раскрепощается.

— Это то, что на Западе называют «психонавтикой», верно?

— Нет-нет. То есть не совсем.

Они ведь там раскрепощали сознание химическими средствами? Грубо говоря, наркотиками…

— Это давно пройденный этап, и Фонд не имеет отношения к таким исследованиям. У нас — никаких таблеток, никакой химии. Только медитативные практики. Но если честно, первый прорыв в реальность обычно бывает у молодых людей, извините, крепко выпивших. Нормальным господам чертовщина мерещится, а нам — вот…

— Воздержусь от комментария. Занятно. Ну так про «технический этаж»?

— Представьте: я стою на внешней стороне туннеля, соединяющего миры. Такая толстая серая труба лежит на серой равнине. Упирается в невысокий серый горный массив. Сверху — черное небо… Больше всего там поражает серость. Труба, равнина, горы — все кажется пыльным. И небо лишь условно черное — на самом деле оно выцветшее, будто после многократной стирки… Это не ад и не рай, просто «технический этаж». Чердак Вселенной, где ничего нет и ничего никогда не было. Вот мы мыслим, как дышим — а там нечем мыслить. Как бывает нечем дышать. Трудно объяснить. Гиблое место.

— А зачем труба?

— Есть версия, что это пресловутая «червоточина», туннель между галактиками, а то и вселенными.

— Андрей, вы сказали, «гиблое место». Страшно там?

— Там неуютно. Там ничто не поддерживает жизнь в обыденном понимании, говорю же, там думать нечем. А страшно — в месте, которое мы условно зовем «Темнота». Оно вообще непонятно где. Там темно, и там меня нет. Вот представьте: вокруг вас тьма кромешная — только вас в этой тьме нет!

— Не представляю, честно говоря. И подолгу вы там бываете?

— Субъективно — несколько секунд.

— И что вы успеваете за это время?

— Время, время… Слышать уже не могу это слово. Сейчас мы пытаемся оставить там кое-какие датчики. Не материальные, конечно — их информационные фантомы.

— Информационные фантомы?…

— Ну вот так. Долго объяснять.

— И какова конечная цель ваших исследований?

— Может прозвучать очень пафосно… Но если без пафоса, тогда вообще непонятно, зачем это все. Видите ли, наша цивилизация идет в ошибочном направлении. Она зациклилась на переустройстве своего маленького мирка, вместо того чтобы заниматься… Даже не человеком, а самым главным, тем, что скрывается внутри него. Бессознательным. Душой. Тем, что мы есть на самом деле. Тем, какие мы есть, но боимся выпустить это наружу.

— Вы упомянули бессознательное, душу… Поэтому группой руководит именно психолог?

— Нет, просто так вышло. Проект Фонда — на стыке нескольких наук, и полевыми группами руководят самые разные люди. Начиная с физиков вполне традиционной ориентации и заканчивая философами-экспериментаторами. Русскую группу возглавил я.

— Напомню слушателям, что господин Волконский — представитель знаменитой научной династии…

— Это тут совершенно ни при чем.

— Хорошо, Андрей, вернемся к теме. Итак, нам надо выпустить нечто из себя наружу. Раскрепоститься. И что тогда? Вдруг, как вы уже сказали, все души оторвутся от тел — и улетят?

— Я сказал — если рвать клещами. А если постепенно учиться, правильно воспитывать следующие поколения, то однажды люди станут свободными от оков Времени, а значит — ото всех оков вообще. Наши потомки будут шагать по звездам. Создавать одним усилием воли иные, счастливые миры.

Главное — люди смогут выбирать не тот путь, что им навязан судьбой, а какой они захотят. Мы в Kill-Time Group уверены, что это будет путь созидания. Ведь тяга к саморазрушению, а значит, и разрушению того, что вокруг — естественна для существа, чьи возможности ограничены Временем. Уничтожение, насилие, убийство не будут иметь смысла для тех, кто свободен.

Им, новым людям, не придется надеяться на будущее. Они смогут все делать своими руками прямо сейчас.

— Поистине высокая цель. Но пока что деятельность «группы KTG» интересна, так сказать, обывателю из-за недавних мистических событий в Московском Университете…

— Да, мы тоже в некотором роде участвуем… в расследовании этих инцидентов. Мы, как бы сказать корректно… помогаем информацией.

— И что вы можете рассказать об этих фантастических случаях?

— Да ничего! Я просто ничего не знаю.

— Но какая-то версия у вас должна быть.

— Только версия. Вся эта фантастика — «сдвиг по фазе», как говорится. Произошло наложение исторической вероятности на наше бытие. Одно из вероятных «сегодня», которое могло бы случиться, но не случилось, наложилось вдруг на наше сегодня.

— Там у них довольно странная жизнь, в этой вероятности, вы не находите?

— Дикий народ, что и говорить. Облавы какие-то на преступников в ДАСе… Драка факультет на факультет с газовой атакой и гранатометом из водосточной трубы… Слышал, наши физики уже сделали такой и даже опробовали… Стоп! Сотрите эту фразу, пожалуйста.

— Хорошо.

— Самое забавное, на мой взгляд, что в той вероятности тоже есть писатель Брежнев, и тоже дурак известный, прямо как наш. Это можете не стирать.

— Да уж… Возвращаемся к теме. По данным, полученным из надежного источника… В общем, оба инцидента совпадают по времени — извините за неприятное вам слово — с плановыми опытами «группы KTG». С вашими так называемыми «полевыми выходами».

— Это вас кто-то дезинформировал.

— А если я скажу, что видел расписание опытов?

— А если я спрошу, откуда вы его взяли?

— Не могу раскрыть источник. Послушайте, Андрей, тут вот в чем проблема. Вы занимаетесь, по вашим словам, чем-то внематериальным. Но упомянутое «наложение вероятности на реальность» оказалось вполне материальным, и даже чересчур. Оно может взаимодействовать с нашим миром. Оно травит нас газом, выбивает стекла, ворует наши унитазы и трактора, а одна девушка оказалась даже беременной от пришельца…

— Вам не кажется неприличным комментировать заявления человека, который явно не в себе?

— Простите… и все-таки. Материальные объекты и живые люди из вероятности, из какого-то безумного параллельного мира, пришли к нам. Уже два раза. Допустим, это случайность. А что если они научатся проходить сюда намеренно? Судя по характеру событий, их мир весьма жесток и безжалостен. Не хотелось бы столкнуться с ним лицом к лицу…

— Боязнь вторжения извне — один из самых прочных атавистических страхов. Мы давно уже не боимся вторжения из-за границ России, но тут вот возникло нечто, что снова пробуждает этот страх к жизни. И вы, журналисты, простите, сейчас этот страх подпитываете.

— Мы просто даем людям информацию.

— Да-да. Вы их запугиваете… Я хотел бы сказать, что, во-первых, ни моя группа, ни Университет в целом ко всей этой фантастике не причастны, мы, скорее, ее жертвы. Во-вторых, сейчас ведется кропотливая работа по установлению возможных причин аномалии.

— А какие могут быть причины?

— Понятия не имею, что-то многофакторное. Тут подвижка, там подвижка, фаза Луны неподходящая… Вот «Титаник» не мог утонуть, ну просто не мог, но сложилось несколько факторов очень неудачно — утонул. Так и здесь, наверное.

— Скажите прямо, Андрей… Мы утонем?!

— Да с какой стати? Что за ерунда… А если Фонду, и моей группе в частности, не будут мешать работать, мы однажды рванем вперед на всех парусах.

— Ну-ну… Хочется надеяться…

Документ 9. Перехват телефонного звонка

(источник: архив московской полиции)

— Андрей, здравствуй. Ну, я узнал. Физики свою микроволновку опять спалили, на этот раз окончательно. Чинить будут месяц, не меньше. Теперь это… Ты сидишь? Тогда сядь. Оба раза они запускались с нами одновременно. У нас, оказывается, полное совпадение графиков работ.

— Мама дорогая… Ты не выяснил, их допрашивали?

— Ха! Допрашивали… Из них всю душу вымотали — и Охрана, и полиция. Мы, знаешь, по сравнению с физиками, очень легко отделались.

— Ну… не уверен, не уверен… Хорошо, давай сделаем на всякий случай вот что. Садись-ка, брат, и переписывай график на следующую неделю. Полевой выход сдвигаем на утро. Часиков на девять.

— Думаешь, опять будет?…

— Не думаю. Боюсь!

— Ладно-ладно, я все сделаю. Слушай, может, тогда вообще на выходные передвинем?

— Неудобно. Ребятам тоже отдыхать надо. Да ерунда, нам главное, чтобы по времени не совпало, эта дрянь обычно начинается около семи вечера… И позвони Бобби! Скажи, если увижу его хитрую черную морду в радиусе километра от лаборатории — пусть пеняет на себя!

— Забудь. Бобби уже звонил, сказал, за ним какие-то странные типы по пятам ходят. Говорит, скорее всего, из полиции. А может, и из контрразведки.

— Контрразведка, как же… Ну вот и ладушки, пускай от них бегает. Обойдемся без Бобби, сами в бубен постучим, да и эти его благовония вонючие надоели уже, вся лаборатория пропахла… Стоп! А бубен-то он в прошлый раз с собой унес!

— Это не беда, Олег чукотский достал, шаманский. Я его пробовал, там такие низы богатые, чуть-чуть тюкнешь колотушкой — люстра качаться начинает. Пять минут — и полный транс.

— Хм… Ну раз ты пробовал — верю. А откуда бубен?

— У наших чукчей с биофака выменяли. На ведро огненной воды. Надо будет потом это ведро списать как-то. В смысле, и емкость, и содержимое. Контакты придумаем, чем протирать, а вот пол мыть без ведра неудобно, и раковина пачкается…

— Спишем. Кстати, об огненной воде!

— Все — как стеклышко, шеф. Все — как стеклышко.

Документ 10. Записка

(источник: архив контрразведки, фотокопия, перевод с африкаанс, часть терминов — приблизительный перевод с зулу)

О, могучий воин, победитель львов и носорогов, великий колдун, повелитель живых и мертвых, возлюбленный мой отец Чрезвычайный и Полномочный Посол Джозеф Б.Х. Патапамба!

Русские друзья очень умные, но, как говорится, что черному хорошо, то белому смерть. Они искали [Дверь Во Все Двери?], а открыли [калитку?] неведомо куда. Нам это неинтересно — тот мир занят, там живут какие-то другие русские, страшно злобные.

Наблюдая их повадки, я понял: они там у себя всех уже победили и теперь не знают, чем заняться. Хорошо, что наши русские никогда не были нацией воинов — а то бы просто беда.

«Группу KTG» вот-вот распустят, значит, мне пора переводиться в другой европейский университет. Желательно успеть, пока не настала зима, а то я так и не научился согреваться по-русски, каждый раз потом падаю в сугроб и замерзаю окончательно.

Буду скучать по друзьям, но долг перед нашим народом превыше всего. Почему бы мне не поехать в Сорбонну? Говорят, французы тоже неплохо продвинулись в поисках [Двери?]. Да и теплее там у них.

У меня еще остался [волшебный порошок?]. Я не смогу принять участие в следующем бдении русских, за мной по пятам ходят соглядатаи, но попробую поддержать друзей на расстоянии. Они упорно и отважно ищут [Дверь?], а психология — слишком молодая наука, чтобы деятельно помочь им в этом.

Тем не менее белые на верном пути. Надеюсь, однажды откроется [Дверь?], и я буду рядом, чтобы запомнить путь. Тогда мы уйдем отсюда, и никто нас больше не потревожит.

Много воды, много еды желает тебе сын твой Роберт.

P.S. Скажи пожалуйста маме, не надо опять дарить мне шапку-ушанку, я все равно ее не надену, потому что выгляжу в ней полным придурком. И так весь Универ знает, что я идиот, куда уж дальше.

Документ 11. Докладная

Москва, 27 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От и.о. начальника Охраны

Подопригоры В.Н.

О расследовании событий 26 сентября на территории Исторического здания Университета.

Ваше Превосходительство, уважаемый господин ректор.

26 сентября в 09:15 на территории перед входом в Историческое здание Университета на ул. Моховая произошло аномальное явление, аналогичное известным событиям 12 и 19 сентября. На этот раз дрожание воздуха возникло перед входом в здание, у памятника М.В.Ломоносову. Рядом гуляли и курили студенты, числом около 50 человек, в ожидании начала занятий. Все они ощутили беспричинный страх и отбежали к дверям здания. В давке никто серьезно не пострадал.

Вокруг памятника возникло марево неясной природы, оно медленно распространялось во все стороны. Примерно в 09:20 из-за границы марева к памятнику вышел неустановленный мужчина. По описаниям свидетелей, человек «огромного роста», «богатырского сложения», «с бородой». В одной руке мужчина нес стеклянную банку с жидкостью, цветом и консистенцией напоминающей темный мед. В другой руке у мужчины была фуражка с серой тульей и красным околышем.

Мужчина подошел к памятнику и взобрался на постамент. Затем он ухватил фуражку в зубы и с неожиданной ловкостью для своей комплекции залез М.В.Ломоносову на плечи. Там он опростал содержимое банки в фуражку, после чего налепил фуражку на голову М.В.Ломоносову. После чего слез с памятника и покинул территорию Исторического здания, скрывшись за границей марева вместе с пустой банкой.

Весь инцидент занял не больше двух минут.

Еще через несколько минут марево исчезло, и территория приняла прежний вид, если не считать фуражки на голове М.В.Ломоносова.

Охраной немедленно были приняты меры по эвакуации студентов внутрь здания и огораживанию памятника для экспертизы.

Проведенным расследованием установлено следующее.

Жидкость, вылитая на голову М.В.Ломоносову — это эпоксидная смола с пластификатором (заключение лаборатории химического факультета прилагается), аналогичная современным образцам. Голова М.В.Ломоносова на данный момент приведена в полный порядок.

Фуражка серого цвета с красным околышем сильно пострадала при отделении от головы М.В.Ломоносова, однако можно заключить, что она соответствует 59 размеру. На фуражке есть кокарда неустановленного образца, основным элементом которой является пятиконечная красная звезда с вписанным в нее символом перекрещенных серпа и молота. По заключению теологического факультета (прилагается), эмблема может принадлежать ранее не известной секте сатанистов с уклоном в народничество.

По результатам событий предлагаю:

— установить стационарное ограждение вокруг памятника М.В.Ломоносову;

— устранить допуск посторонних к Историческому зданию Университета, для чего организовать три контрольно-пропускных пункта сообразно числу проходов на территорию (смета и должностное расписание прилагается);

— запретить курение на площадке перед ИЗ МГУ;

— установить решетки на окнах первого этажа.

Также прошу Вашего разрешения приступить к негласному расследованию возможной сатанистской деятельности в Университете.

Продолжаются розыски садового трактора, бесследно исчезнувшего во время инцидента 12 сентября.

С уважением,

Подопригора В.Н.

Резолюция ректора:

[Ну вот, наконец-то вменяемый доклад! А я уж и не надеялся.]

Предложения отклонить как несообразные ситуации. Подготовить приказы:

— о назначении Подопригоры В.Н. начальником Охраны;

— о нездоровой обстановке на теологическом факультете;

— о запрете курения на всей территории, прилегающей к ИЗ МГУ на Моховой;

— об удовлетворении прошения доцента психфака к.п.н. Волконского А. С. об отпуске за свой счет;

— о приостановке в одностороннем порядке контракта с Time Reserach Fnd.;

— о расформировании «временной исследовательской группы KTG».

В архив.

Документ 12. Информационное сообщение

(«Московский обозреватель», 3 октября 1982 г.)

Госпитализирован с инфарктом М.А.Суслов, видный теоретик монархизма, ведущий идеолог «Союза русского народа». Несмотря на преклонный возраст (он родился в 1902 году), популярный политик находился в отменной форме. Внезапное ухудшение здоровья Михаила Андреевича его приближенные связывают с шоком, испытанным при чтении вечерних газет.

Напоминаем, что сегодня утром по каналам информационных агентств прошло сообщение об очередном удивительном происшествии в Московском Университете. Студенты, пришедшие в так называемое Историческое здание МГУ на Моховой, обнаружили на стене у двери здания мраморную памятную доску. Доска белого мрамора с золотыми буквами сейчас отделена от стены и направлена на экспертизу, но свидетели успели переписать текст с нее. Он гласит: «Здесь преподавал видный деятель Советского государства и Коммунистической партии член Политбюро ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов (1902–1982)».

Политологи теряются в догадках, что может означать загадочная надпись. Коммунисты еще утром заявили в этой связи официальный протест. Общество восприняло случившееся, скорее, как дурную шутку, и новость уже обрастает анекдотами. Днем наша редакция получила телеграмму из белорусской деревни Савецкая с заверениями в том, что деревня и не думала объявлять себя суверенным государством.

Тем не менее мы со все возрастающей озабоченностью следим за развитием событий в Московском Университете.

Марина и Сергей Дяченко

История доступа

Вышли танцовщицы, похожие в своих ярких платьях на короткие флагштоки. Ударили барабаны. Басы грохотали так, что скакали песчинки на кирпичных ступеньках. Танцовщицы устроили маленький смерч, и огонек фонаря, прикрытый стеклянной банкой, затрепетал.

Янина не смотрела на танцовщиц. Гораздо интереснее в эту минуту были поэты: высокий бородач, считавшийся лучшим сочинителем столицы, и тощий парень, светловолосый и небритый, никому до сегодняшнего дня не известный. Шел пятый раунд «схватки на языках»: только что оба поэта получили задание сымпровизировать лирическое признание о четырех строфах, в котором упоминались бы оловянные лошадки, топор и хризантемы, все строки начинались бы на «Н» и последними словами каждой строфы были бы «…на черном бархате постели». Поэты получили пять минут на обдумывание, и танцовщицы развлекали публику, в то время как бородатый мастер перебирал в уме домашние заготовки, а молодой, нервный и совершенно потерянный среди барабанного грохота, суеты и жадного внимания публики, этот самый молодой поэт трижды впал в отчаяние, прежде чем глаза его ожили, губы зашевелились, и он быстро защелкал пальцами, отбивая внутренний ритм.

Рукава его кафтана были коротковаты. Дерзкий либо купил парадную одежку в лавке подержанного платья, либо продолжал расти, как ребенок или дерево, и мосластые руки-ветки вытягивались быстрее, чем поэт успевал заработать на обновку. Он понимал, что выглядит смешно и неуклюже, и ему непросто было это сознавать, но он все равно вышел перед судьями и публикой, убежденный в своем праве находиться здесь.

Янина симпатизировала молодому. Здесь, в зале под открытым небом, во множестве обретались поклонницы бородача, и они задавали тон: их слуги топали о помост по команде, служанки отбивали ладони, поддерживая короля поэтов. Если бы исход поединка решала толпа — бородач давно победил бы. Но решали судьи, и они оказались беспристрастны; вот уже пятый раунд длился почти равный бой, хотя обычная «схватка на языках» заканчивалась через два или три раунда.

«Настоящее интеллектуальное действо, — думала Янина с грустью, но без тоски. — Здесь, в столице, как в несущемся с горы экипаже — громко, весело, очень страшно и бесконечно интересно. У нас в провинции такого не бывает; возможно, я последний раз вижу эти танцы, ярусы свечей под стеклянными колпаками, дрожащие огни, превращающие площадь в единое тусклое украшение. И поэтов этих… Кто знает, почему у нас в Устоке совсем нет поэтов. Вот бы познакомиться с этим, молодым, вот бы сказать ему в глаза, как он талантлив.

С другой стороны, дома спокойно. Закат над озером не уступает красотой ни танцу, ни огням, ни богатому зрелищу. Другое дело, что закат лучше встречать в компании настоящего поэта».

Она поерзала на подушках. Представление затянулось, уже совсем стемнело, а судьи, глядишь, и шестой раунд назначат. Жаль, что она не приехала в столицу по своей воле, как простая путешественница, и не имеет обычной свободы. Она претендентка, пусть ее шансы оцениваются как один к тысяче. Она ведет происхождение от Железной Горы, и пусть веточка давно отделилась от общего ствола и зачахла далеко от столицы — ее долг был явиться.

Янина удержала вздох.

«На самом деле, — уверяла она тетку, — никто не заметит, что меня нет. В жены принцу прочат либо старшую, либо младшую дочь барона Хлебного Клина, причем, скорее, младшую — она здоровее и милее с виду. Прочих приглашают ради традиции и еще затем, чтобы новая принцесса чувствовала себя избранной среди многих. Церемония объявления невесты тем пышнее, чем больше девушек в разноцветных платьях будут ждать королевского решения». Так говорила Янина, но тетка была непреклонна: надо ехать. «Из казны деньги выслали на поездку, оплатили гостиницу на всю неделю, ты что, хочешь казенные деньги под подушкой утаить?! А вот явится королевский налоговый надзиратель!»

Налоговый надзиратель был теткиным вечным пугалом, хотя жила она скромно и налоги с поместья платила всегда по совести. Тетка мечтала увидеть церемонию и рвалась поехать вместе с Яниной, но прямо перед отъездом ухитрилась сломать руку. Бедняга, как она огорчилась; Янина с дорогой душой отпустила бы тетку в столицу вместо себя. Тетка еще далеко не стара, если ее нарумянить да приодеть — сошла бы за девушку в общей толпе.

Танцовщицы разбежались, будто флаги сдуло ветром. Бросили жребий. Бородач, король поэтов, изображал благожелательную скуку, но уголок его рта подрагивал. Янине с ее места — первый ярус, третий ряд — все было отлично видно.

А молодой сперва побледнел, а потом налился светом, будто фонарь в оранжевом стеклянном колпаке, и уверенно выступил вперед. Ему выпало читать первым.

Он начал. Площадь была великолепно устроена для выступлений — слова, сказанные на сцене, разносились эхом по всем ярусам. Янина не разобрала, сколько в импровизации строф и все ли строчки начинаются с «Н», но вдруг ясно увидела мысленным взглядом оловянную лошадку, давящую блеклым копытом хризантему с округлившимися на листьях капельками росы.

— Недурно, — сказала дуэнья. — Образно.

Янина захлопала, и многие на этот раз поддержали молодого. Но вот вышел бородач, прокашлялся в кулак, и резонаторы усилили его кашель до громового звука. Он пошел простым путем: каждая строка опровергала предыдущую и начиналась с «Но». Это было жульничество, Янина даже встала, уверенная, что судьи предпочтут молодого…

Судьи, посовещавшись всего несколько секунд, отдали победу бородачу — сороковую или пятидесятую на его счету, никто уже не помнил. Толпа поклонниц разразилась восторженным визгом, а Янина вдруг поняла, что уже поздно, очень поздно, опекунша будет ждать, ведь она обещала тетке присматривать за Яниной в столице. Да и хозяйка гостиницы раз десять повторила сегодня, что ей поручено особо заботиться о «почетных гостьях короны». Говорят, хозяйки всех приличных гостиниц официально состоят на королевской службе и еженедельно отчитываются о поведении постояльцев. Впрочем, может быть, это и вранье…

Молодой поэт в одну секунду сделался будто слепком с собственного трупа — синеватым и бесстрастным. Он стоял в стороне, словно посторонний, словно никто уже и не помнил, как он пять раундов блестяще импровизировал, ни в чем не уступая первому поэту страны, а иногда и явно его превосходя. На сцену полетели розы — растрепанные и несуразные, как те девицы, что бросали их к ногам кудрявого бородача.

— Это несправедливо, — вслух сказала Янина. — Послушай, Илли…

Она запнулась, сознавая, что идея ее дерзостью и взбалмошностью заткнет за пояс целую армию безумных поклонниц. «С другой стороны, почему нет? Знатным дамам прилично приглашать в поместья поэтов и музыкантов, это называется «покровительство искусствам»… Что скажет тетка?!»

— Послушай, Илли. Ступай к нему. Как там его зовут?

— Агат, — блеклые глаза дуэньи округлились и осветились изнутри — так она удивилась.

— Да не этот! — Янина едва сдержала в голосе негодование, потому что Агат был псевдоним чернокудрого короля поэтов. — К этому, Бастьяну, и предложи, чтобы он…

Выражение лица дуэньи насмешило ее и одновременно обеспокоило.

— Я хочу покровительствовать искусствам, — сказала Янина, оборвав себя, уже другим тоном. — Этот юноша заслужил сегодня победу, он уязвлен и, наверное, беден. («А тетка тоже не богачка», — промелькнуло в Янининой голове). Пригласи его, во-первых, навестить нас в гостинице завтра вечером, после объявления… После церемонии выбора невесты. А во-вторых, намекни, что у нас в поместье с охотой принимают талантливых людей. Может, недолго, всего пару недель, но он мог бы у нас погостить.

Площадь тем временем пришла в движение. Первыми освобождались дорогие и привилегированные сектора — там, где вокруг свечей горели еще и блики на золотых и фарфоровых блюдах. Толпа засиделась, господа и дамы с удовольствием разминали ноги, через несколько минут на площади все смешается — ряды, сектора, поэты и поклонники, судьи сегодняшней «схватки на языках», стражники, карманники, обыватели…

— Скорее, Илли! Я выйду со всеми, встретимся возле экипажа!

Дуэнья была быстра, иногда быстрее самой Янины. Заколебались свечи, мелькнул широкий подол, на секунду ослепив белизной крахмальных нижних юбок. Илли шутя перемахнула через низкий заборчик ложи, и красный ее чепец уверенно поплыл в реке голов к сцене.

Проигравшего юношу уже окружили. Уже злословили (как догадалась Янина по масляно-сладеньким лицам) и, должно быть, сочувствовали. «Вот как вы удивитесь, — подумала Янина, — когда он при всех получит предложение, переданное Илли!»

Теперь, когда первый шок от поражения прошел, щеки поэта немного порозовели. «Он талантливее вас всех, — с обидой подумала Янина. — Он будет новым поэтом-солнцем. Попомните еще, как отобрали у него такую необходимую, такую заслуженную победу!»

Стражники пригласили на выход дам из ее сектора, и Янина решительно зашагала по кирпичной лесенке вверх. Ее поражало и восхищало, как рыночная площадь за несколько часов превращается в огромный зал, который не стыдно посетить, наверное, даже королеве. Жаль, что нынешняя королева умерла давным-давно, а будущая еще не избрана. Говорят, дочери барона из Хлебного Клина избалованы и довольно-таки скверно воспитаны. Но, возможно, это обыкновенное злословие — ведь сколько девочек из графств и областей поскромнее в снах видят себя на троне рядом с принцем и злятся, злятся на сильных соперниц.

«Хоть бы он согласился, — подумала Янина о поэте. — Если он откажется… Будет ли это оскорблением?» Она уже жалела о своем порыве. А сдержись она, откажись приглашать поэта — сейчас жалела бы о нерешительности и трусости. Есть ситуации, в которых всегда себя ругаешь, проще с этим смириться и перетерпеть всего несколько минут. «Сейчас вернется Илли, и мы все узнаем, да, мы все узнаем…»

Площадь, где ожидали экипажи, была окружена оградой со многими калитками: простых горожан туда в поздний час не пускали. Янина вытащила из рукава узкий бумажный прямоугольник, сунула в щель тумбы; щель осветилась зеленым, и калитка открылась. Янина подтолкнула скрипучую створку, перешагнула через большую лужу, в которой отражалась чья-то карета, когда-то представительная, а теперь потерявшая вид. Янина огляделась — где-то здесь ее ждали экипаж и кучер.

— Госпожа Янина из Устока?

Справа и слева подошли королевские гвардейцы. Каждый из них был на голову выше любого городского стражника.

— Да, — Янина оступилась и угодила-таки правым нарядным башмаком в лужу. — А вы…

— Королевская гвардия, — сказал первый небрежно, будто Янина была слепой и не могла видеть его мундира. — Прошу следовать за мной.

— Но здесь мой экипаж и дуэнья…

— Прошу следовать за мной.

В молчании, как-то сразу озябнув и ощутив на плечах поздний вечер, Янина прошла за ним в темноту. Второй шел сзади совершенно бесшумно, и если бы не его тень, то появлявшаяся на мостовой, то исчезавшая, Янина подумала бы, что он растворился.

Остановились перед большой каретой без гербов, без украшений, с опущенной подножкой. Первый стражник открыл перед Яниной дверь.

— Господа, я…

— Приказ короля.

Совершенно завороженная его деревянной, какой-то нечеловеческой непреклонностью, Янина поднялась по двум крутым ступенькам (заныли мышцы ног) и запуталась в бархатной занавеске. Занавеску отдернули. Внутри кареты был человек, один, и на откидном столе перед ним горел неяркий фонарик.

— Сударыня, — голос был неприятный, и главное, в нем не было ни капли сомнения в праве самым жестким образом упрекать Янину. — Как может гостья короны позволить себе так поздно ночью присутствовать на зрелище? Как смеет гостья короны ходить по улице в одиночестве, без сопровождающих — ночью, я повторяю?

Неожиданность этих обвинений заставила Янину внимательно посмотреть человеку в лицо. Она узнала его не сразу, а после долгой, напряженной паузы; это был король.

Она выпрямила спину, как только могла. Страх и обида всегда заставляли ее выпрямляться. Особенно страх.

— Ваше Величество, — сказала она и с радостью услышала, что голос не дрожит. — Я сожалею, что зрелище в самом деле затянулось сверх ожиданий. Я сожалею, что доставила вам… по-видимому… огорчение.

Она запнулась, сознавая неточность формулировки. Огорчение? Кажется, она возмутила его или оскорбила, и непонятно чем, да и вообще ситуация дикая, глупее не придумаешь.

«Что теперь, вечная опала и ссылка в Усток?»

— Моя дуэнья… здесь. Просто минуту назад я отослала ее с поручением. Вероятно, она уже вернулась и ждет меня у экипажа. Моя опекунша поставлена в известность… она знает, куда я направилась сегодня вечером, и одобрила мой выбор. Это не зрелище для черни, Ваше Величество, это состязание поэтов, — Янина выпрямилась теперь так, что затылок ее коснулся бархатной стенки кареты. — Теперь примите мои извинения за… столь неудачное стечение обстоятельств.

Король молча смотрел на нее.

В свои сорок лет он был почти лыс. Морщины на лбу сошлись тюремной решеткой: две вдоль, три поперек. Глаза, очень темные, казались подведенными тушью, хотя никакой туши не было. Под тяжелейшим темным взглядом Янина внутренне заскулила.

Прошла еще минута.

Король приподнялся, отдернул занавеску на приоткрытой двери и крикнул гвардейцу:

— Найди ее экипаж и служанку. Пригони в гостиницу.

Снаружи убралась подножка и закрылась дверь. Почти сразу карета тронулась с места — очень плавно, на мягчайших рессорах.

«Куда мы едем?»

Янина плотно сжала губы. Оставалась еще вероятность, что это не король, а разбойник в королевском обличье. Непонятно, почему разбойнику подчиняется гвардия, но, допустим…

— Янина из Устока, — сказал король с непонятным выражением. — Любительница поэзии. Кто выиграл?

— С позволения Вашего Величества, — Янина чувствовала, как цепенеет от напряжения спина, — поэт Агат.

— У меня для вас новость, сударыня Янина. Вас выбрали невестой принца.

Он сказал это, не меняя тона, скучно глядя в темный угол кареты.

— Да вы что! — вырвалось у нее, и вырвалось нехорошо: грубо, да еще и с ноткой брезгливости. Она пришла в ужас от собственной дерзости.

— Я прошу прощения. Я нечаянно, то есть я хотела сказать…

Лицо онемело — отхлынула кровь.

— Выбирайте выражения, милочка, — сказал король, жутко глядя на нее черными неподвижными глазами, и Янина стиснула кулаки, захватив немного шелковой ткани нарядного платья.

— Я прошу прощения, — она поняла, что готова даже заплакать.

И решила, что это будет к месту: король, возможно, сжалится над ее слезами. Но как только Янина об этом подумала — слезы высохли, остались головокружение и холод.

— Я хотела сказать, что шансы мои были сочтены в списке, как один к тысяче: род древний, но очень захудалый, дальний, этого не может…

Она осеклась. «Этого не может быть». Не хватало еще, чтобы король приказал отрезать ей язык за дерзость: вот это, наверное, вполне возможно.

— Это может быть, — сказал он немного мягче. — Вы будете невестой принца. Потом его женой. Потом королевой. Матерью наследника. Матерью и женой короля. И перестаньте столь явно сокрушаться по этому поводу!

От удивления она выпустила примятые складки платья.

— Я просто очень удивилась, Ваше Величество. Я не ожидала. Я… рада.

Карета покачивалась, как лодка. Король смотрел на Янину уже легче — во взгляде не было такого бешеного напора.

— У вас были другие планы, да?

Она перевела дыхание.

— Да.

Он кивнул, будто этого и ждал.

— Вы кого-нибудь любите?

— Нет.

— Вот и хорошо. Вы ведь сами понимаете — с этой минуты вы будете любить только принца, только его и больше никого. Вы будете ему верной женой. Это точно?

— Да, — пролепетала Янина, и узоры на внутренней обшивке кареты вдруг сложились для нее во множество лиц, расставленных в шахматном порядке: глумливое лицо — гневное, снова глумливое, и так от стены к стене.

— Я захотел сообщить вам эту новость сам, — король наклонился к ней, всматриваясь в глаза. — Догадываетесь, почему?

— Да, — голос Янины дрогнул. — Но… все эти юные особы… дочери барона из Хлебного Клина, они…

Лицо короля сделалось мрачным.

— Да. Сразу после объявления выбора вы окажетесь в опасности: упасть под колеса экипажа, съесть несвежее за обедом, получить кирпичом по голове — обычное дело для невесты, не так ли?

Янина с удивлением поняла, что не боится. То, что уже случилось с ней, было так неподъемно, что страх смерти бледнел перед этой ношей.

— Поэтому с минуты назначения вас невестой и до самой свадьбы вы будете находиться в секретном месте. Я сам позабочусь о вашей сохранности. Завтра вас ждет тяжелый день — вы не можете не присутствовать на оглашении выбора.

Глумливые и гневные лица, сложившиеся из цветов и букетиков, расплылись у Янины перед глазами.

* * *

Ночью у дверей гостиницы дежурил пикет. Гвардейцы сидели в передней, играли в кости, и ни один из постояльцев — и даже хозяйка — до самого утра не смели выйти за порог.

Дуэнья глядела на Янину глазами, похожими на поставленные торчком фасолины. Ей никто не объяснил, что происходит: поначалу ей показалось даже, что и ее, и госпожу арестовали и поодиночке сопровождают в тюрьму.

— Мы должны спать, — сказала Янина и не шевельнулась. Она сидела в кресле посреди просторной гостиной их дорогого номера. Рядом на ковре валялись мокрые туфли. Топилась печка среди теплой, влажной весны, но Янине по-прежнему было холодно.

— Мы должны спать. Завтра на рассвете за мной прибудет карета.

— За вами? А я, разве я не должна…

Янина закрыла глаза.

— Илли, я хотела бы поменяться с тобой местами. Чтобы ты поехала во дворец, а я осталась.

— Но как же? — глаза, похожие на фасолины, заблестели. — Единственный раз в жизни! Оглашение невесты принца! И это вы!

Дуэнья вдруг вскочила и пустилась танцевать по комнате, устраивая ветер кружевами. Потом обрушилась на пол перед Яниной, разметав широченную юбку:

— Умолите их, чтобы меня взяли! Я ваша наперсница, я обязательно должна там быть!

— Они боятся, что ты распустишь язык, — призналась Янина.

— Ни за что!

— Илли, что я могу сделать? — вырвалось из самой глубины, откуда-то от солнечного сплетения, твердого, как рыбий костяк. — Я ничего не решаю — ни своей судьбы, ни твоей.

— Вы ведь будете королевой.

Янина глубоко вздохнула и задержала дыхание.

— Ты говорила с поэтом?

— Да. Он согласился приехать к вам в поместье и жить там так долго, как вам заблагорассудится.

— Придется отказать ему, — произнесла Янина после длинной паузы.

— Вот еще! Пригласите его во дворец!

— Илли, ты же умная, — Янина посмотрела на печку, выложенную голубыми изразцами, на красные щели заслонки. — Ты же умная девушка, зачем ты расстраиваешь меня и говоришь ерунду?

Часы за окном, на городской башне, отрывисто пробили час.

* * *

В закутке за ширмой, предназначенном для умывания, потихоньку остывала вода в огромной кадке. Янина сама зажгла керосиновую горелку и забралась в кадку, не снимая тонкой сорочки.

Через пять минут стало тепло, через шесть Янина поняла, что скоро сварится, и попросила Илли погасить горелку. Сняла через голову мокрую сорочку и выстирала ее тут же, в кадке. Эта рубашка, тоньше паутины и крепче железного листа, с изнанки была расшита узором, как письменами, либо письменами, как узором. За много лет Янина привыкла, что рубашка высыхает на ней: стоит растереться полотенцем, а потом надеть отжатую рубаху — и через несколько минут, глядишь, она уже сухая.

Часы за окном пробили три.

— Мы должны спать, — повторила Янина и ощутила, к своему удивлению, что глаза слипаются.

* * *

На другое утро она не очень-то отличалась от множества претенденток, явившихся на церемонию выбора невесты. Барышни, чьи бесконечные родословные волочились за ними, как хвосты, пребывали в волнении: почти каждая вторая была настолько глупа, чтобы верить в свою счастливую звезду и надеяться на трон. Многие плохо спали этой ночью. Красные глаза и бледное лицо Янины никого не удивляли в этой компании.

Карета прибыла в семь. Янина, голодная и сонная, села на кожаные подушки и через пятнадцать минут уже была во дворце. Там неведомо как оказалась в длинной комнате, похожей на выпиленный изнутри ствол громадного дерева. Чужие горничные, портнихи, служанки завертелись вокруг, как бабочки у фонаря, сняли с Янины ее собственное платье, привезенное из поместья для церемонии, и надели другое — проще, жестче, с тугим корсетом, и Янина не могла понять, чем это новое платье лучше старого, которому любящая тетка отдала немало времени, сил и фантазии.

Менять сорочку Янина категорически отказалась. Впрочем, видно было, что ее затейливая рубашка поразила портних: такой работы даже они, кажется, давненько не видели.

Янину поставили перед зеркалом, на руки надели перчатки, доходившие до локтя. Потом портнихи и горничные вдруг разбежались, как мыши от скрипа двери, и появился король.

На нем было — Янина мельком разглядела — нечто праздничное, невыносимо золотое, роскошное и вместе с тем воинственное. Шляпу он походя швырнул на стул. Старшая горничная плотно затворила двери, король оглядел Янину критически, по-деловому, будто расценивая ее шансы не расплющиться под ударом молота.

— Губы ярче, — сказал кому-то через плечо. — Прическу выше. У вас полчаса на все. Вытяните руки вперед.

Последние слова относились к Янине. Она не сразу, но вытянула перед собой руки в перчатках, и король быстро как будто всю жизнь этим занимался, стал насаживать на ее пальцы кольца и перстни.

Он вытаскивал их из парчового мешочка на поясе. Все они надевались сразу, не были ни малы, ни велики и сидели как влитые. Король неразборчиво бормотал над ними, иногда касался камней — все они были блеклые, невыразительные, мышиного и молочного цвета. Четыре кольца на правую руку, четыре перстня — на левую.

— Опустите руки.

Янина повиновалась.

— Внимательно слушайте, что я вам скажу. Вы будете стоять на своем месте среди невест, когда объявят ваше имя. Ничего не проявляйте — ни радости, ни удивления. Просто выйдите вперед, вам покажут дорогу и усадят рядом с принцем. Чем меньше чувств отразится на вашем лице, тем лучше.

Он помолчал, будто проверяя, запомнила ли она урок.

— Кольца будут сыпаться с вас, — сказал он очень тихо. — Ни под каким предлогом не замечайте этого. Не поворачивайте головы. Про то, чтобы их подбирать… вы ведь понимаете, что это несовместимо с вашим достоинством?

— Да, Ваше Величество.

— Отлично.

* * *

— Король решил, и королевский совет подтвердил, и королевский суд одобрил. Невестой принца Новина избрана из прочих достойных дева, ведущая род от Железной Горы, знатная, чистая, безупречная. Имя ее сейчас будет оглашено в этом зале, имя ее…

Девушки на подиуме перестали дышать.

Они стояли, расставленные распорядителями, как цветы или кегли — чтобы каждая была видна отовсюду, и чтобы вместе это благоухающее шелковое великолепие складывалось в единую, безупречного вкуса композицию. Они стояли, нарочно не глядя друг на друга. Девицы из Хлебного Клина помещены были в самом центре, а Янина — в первом ряду, снизу, справа. Глашатай замолк, претендентки задержали дыхание, и приглашенные придворные, чиновники, землевладельцы замерли в своих креслах, и партер — огороженный тройным кольцом канатов и стражников заповедник для городской толпы — затих.

В партер пускали по золотым пропускам, Янина знала. Этих людей, счастливцев, которые всем — и соседям, и детям, и внукам — расскажут про сегодняшний день, отбирали едва ли не тщательнее, чем самих претенденток. Вот виднеется над толпой кудрявая голова первого городского поэта — он здесь, он получил приглашение, в то время как парень, обделенный победой во вчерашней «схватке на языках», торчит снаружи… Или вообще уехал из города.

Толпа вдруг взвилась. Закричали, зашумели, реденько захлопали. В ту же секунду массивный золотой перстень на ее правом указательном пальце сделался очень тяжелым и соскользнул с перчатки.

На нее смотрели.

Всеобщее внимание ударило, будто мокрой тряпкой в лицо, и Янина инстинктивно выпрямила спину. Вот оно что: ее имя уже назвали. Она прослушала собственное имя в устах глашатая. Напрягся и соскользнул перстенек с мизинца, но среди всеобщего крика, среди неискренних поздравлений, с которыми обратились к ней ближайшие соседки, звука падения не было слышно: звона золота о мраморный пол.

Она оказалась впереди, на краю подиума, неведомо как. Два гвардейца и два распорядителя, потом два придворных брали ее под руки и передавали друг другу, будто вазу. Под ногами оказались ступеньки, Янине не пришлось даже шагать — ее аккуратно снесли вниз. Еще два кольца сорвались с пальцев. Никто, кажется, не заметил.

«Меня проклинают, — поняла Янина, и тонкая рубашка прилипла к спине. — Меня страшно клянут сейчас, в эту самую минуту те, кто хотел быть на моем месте или рядом».

В тумане, который окружал ее, прояснилось лицо короля. Он смотрел безо всякого выражения — даже статуи, случается, смотрят благожелательно или с презрением, потому что их творцы хотят, чтобы статуи походили на людей. А король в эту минуту был похож на чурбан — на грубое деревянное пугало, которое крестьяне выставляют на околицу, чтобы прогонять от поселка злых духов.

Потом она увидела принца.

Принц встал ей навстречу. Он был полноватый, мягкий, очень бледный, на лбу бисером поблескивал пот. Глаза у принца не были похожи на королевские — большие, навыкате, светло-голубые, тускловатые. И в этих глазах Янина прочитала страх.

Принц протянул ей руку и помог сесть в кресло рядом с собой. Его рука была в перчатке, с единственным перстнем на правом указательном пальце. И, на мгновение ощутив эту ладонь в своей, Янина поняла: на руку принца нельзя опираться. Как нельзя опереться на воду.

Нет, если водить веслом по воде — можно удержать лодку, готовую перевернуться. На воду можно опираться — если сильно и размеренно грести. Но если ты тонешь — рука пройдет сквозь воду. Нет опоры. У принца руки холодные, это чувствуется даже через тонкую замшу перчатки.

Чего он боится?

Она сильнее выпрямила спину, будто желая дотянуться макушкой до потолка. Играла музыка. Что-то размеренно говорил глашатай. Какие-то люди появлялись перед Яниной и принцем, приседали, и кланялись, и говорили. «Нас поздравляют, — поняла Янина. — Поздравляют меня. Значит, я в самом деле невеста принца, и это вовсе не шутка».

Чтобы отвлечься, она стала думать о доме. О песчаном пляже в самой чаще леса, где дубовые стволы вдруг расступаются, открывая озеро. Она купалась там в своей тонкой сорочке, потому что мать, умирая, велела никогда не снимать ее. Янина и не снимала. Разве что в бане на несколько минут.

Ей поначалу даже не было странно, что сорочка растет вместе с ней.

Там, на песке, ползают жуки с красными спинами. Лебеди не боятся людей, смотрят на свое отражение. Они живут на озере только затем, чтобы ежеминутно глядеться в зеркало. Приятно видеть лебедя. Хотя, если вдуматься, зеркало воды отражает куда более красивые вещи: за своими затылками лебеди видят небо, на закате и на рассвете видят облака, подсвеченные косыми лучами, воздушные шары, пролетающие из столицы в далекие земли, стаи ласточек…

— Госпожа, пора.

Ее подняли из кресла, она не сопротивлялась. Вероятно, король может быть ею доволен: она провела церемонию почти с таким же бесстрастным лицом, как и он сам.

Рядом был принц Новин, она чувствовала. Принц оступился на ковре и чуть не упал, его поддержали.

— Идти? — услышала она его сдавленный, очень несчастный голос. — Уйти?

— Еще немного, Ваше Высочество. Еще совсем немного осталось. Его Величество будет вами доволен.

Они сделали широкий круг по очищенному для этой цели подиуму и удалились в широко раскрытые, как пасть, обрамленные бархатом двери.

* * *

В полумраке коридора людей сразу сделалось ощутимо меньше. Сила, давившая на Янину последний час, резко ослабла. Она посмотрела на свои руки: колец и перстней не осталось совсем.

Рядом послышался странный ноющий звук. Она обернулась. Принц часто дышал, на его голубых глазах выступили слезы.

— Сейчас-сейчас, — расталкивая немногочисленных слуг, откуда-то появился человек в малиновом домашнем халате, взял принца за руку, не обращая внимания на Янину. — Сейчас, уже все, пойдем.

Человек в малиновом халате увел принца, за ними закрылась дверь и задернулась портьера, и Янина на какие-то несколько минут оказалась в коридоре почти одна — слуги были заняты делом, вчетвером сворачивали огромный ковер, и Янина отошла, чтобы не мешать.

Появилась вдруг простая и легкая мысль, что теперь, когда представление закончено, она может возвращаться домой. Может даже позвать с собой поэта. Как весело было бы ехать вместе, открыть окна или даже забраться на козлы, поэт читал бы стихи, он явно не из тех, кто смущается, да и Янина чувствует к нему симпатию…

— Где стража?!

Янина содрогнулась. Король возник, по своему обыкновению, неожиданно и ниоткуда, и на лице у него была такая ярость, что Янина втянула голову в плечи.

Выскочили два гвардейца, огромные и грузные, как ломовые лошади.

— Я велел не отходить от нее ни на шаг?! Не оставлять ни на секунду?!

Гвардейцы лишились дара речи. Янина выпрямила спину:

— Ваше Величество, я не оставалась одна ни на секунду, потому что…

— Закрой рот, — сказал король, не глядя на нее. — И не смей открывать, пока я не позволю. Никогда.

* * *

Позже она узнала, что Илли со всем имуществом, кучером и экипажем в тот же день отправили обратно в Усток — с официальным письмом тетке, с поздравлениями, но без приглашения ко двору.

Янина не открывала рта. Никогда и никто не разговаривал с ней грубо. Впрочем, еще вчера, в карете с глумливыми и гневными лицами на стене, она поняла: жизнь ее отныне станет совсем другой.

Она молчала. Ее переодели в дорожное платье, предложили еду — она почти ни к чему не притронулась — и усадили в карету с плотно закрытыми окнами. Карета была старая, дребезжала и трещала, на ухабах грозя развалиться.

Янина ухитрилась немного подремать. Во сне ей виделось лицо принца, лицо человека, который должен был стать ее мужем. Бисеринки пота на лбу и слезы в глазах. Он походил на мальчика, который страшно боится сделать что-то не так и навлечь на себя гнев воспитателя.

Прежде она жила в провинции, ничего не зная о придворной жизни. Говорили, что принц замкнут и ведет себя очень скромно, редко показывается на людях — только на официальных церемониях, которыми пренебречь невозможно. Значит ли это, что принц — мечтательная тонкая натура? Что он проводит дни в раздумьях или над книгами? Или он болен? На его лице, когда закончилась церемония, Янина прочитала страдание. Тот человек в малиновом халате — врач? Но почему он в домашнем — в день праздника?

Она вспомнила короля и почувствовала, что отчаяние близко. Отчаяние — гадина, подползает, будто змея по водостоку, и лишает сил, разума, воли. А воля — это последнее, чем Янина готова была поступиться.

Она стала думать о доме. О том, как обрадуется тетка. Ведь она точно обрадуется и будет горда. Соберет пир. Приедут все соседи. Станут пить, петь и воображать себе Янину на троне, Янину-королеву.

«Рано или поздно король умрет, — подумала Янина со спокойной жестокостью. — Тогда я… тогда мы с принцем будем свободны. Никто не посмеет грубить мне».

Она посмотрела на свои руки и тут же вспомнила о перстнях. По затылку будто провели холодной серебряной ложкой: там, откуда она только что уехала, ее ненавидят и желают смерти. Еще вчера ее никто не знал — а сегодня готовы перегрызть горло. Так хочется сказать им: «Подавитесь. Забирайте корону, деритесь за нее, только оставьте меня в покое, дайте посидеть одной на песчаном пляже у кромки леса…»

Карета остановилась. Опустилась подножка. Незнакомый лакей с поклоном подал ей руку.

* * *

Три дня она говорила только в случае крайней необходимости. Изволит она дичь или рыбу на ужин? Рыбу. Изволит она перину пожестче или помягче? Помягче. Место, куда ее поселили, походило на очень удобную тюрьму: маленький замок с крошечным внутренним двором, часовые на стенах и даже, кажется, пушки над воротами. С момента прибытия в замок Янины никто из его обитателей наружу не выходил: благо, продуктов было припасено достаточно, и даже рыба имелась живая — в огромном садке с водорослями.

На третий день привезли платье.

Янина даже приблизительно не знала, когда состоится свадьба. Платье оказалось сшито по меркам, снятым в день выбора невесты, и повисло на теле, как мешок: Янина похудела за три дня. Портные пришли в замешательство и тихо переговаривались, до Янины доносились обрывки реплик:

— Точно, точные мерки, у меня документ есть…

— Да хоть сравнить с тем платьем, что было на ней во время церемонии…

— …Ничего не докажешь. Когда он такой, ему ничего не докажешь, а сейчас он…

— Тихо! Ушивай. Должны управиться. Шлейф хорошо лежит, и ладно…

Янина стояла, как манекен. Из зеркала на нее смотрела черная и худая, убитая горем невеста. Краше в гроб кладут.

— Что за мешок вы на нее надели? — послышался голос. Янина узнала бы его с завязанными глазами.

Портные ринулись объяснять. Во множестве зеркал, отполированных до совершенного блеска, отражалась почти лысая круглая голова. Король не слушал портных, он глядел только на Янину. Она запоздало сделала реверанс: увяла, как цветок, на полторы секунды и снова выпрямила спину.

— Что же вы молчите, принцесса? Вам нравится платье?

— Ваше Величество не давал мне разрешения говорить.

Он жестом остановил объяснения портного.

— А вы злопамятны? — спросил с удивлением. — Мне описывали вас как добрую, покладистую молодую особу…

— Я, безусловно, добра и покладиста, — она еще раз наклонила голову. — К услугам Вашего Величества.

Он чуть приподнял уголки жестких губ.

— И что же, за три дня спокойной жизни на всем готовом вы ухитрились отощать на горе этим добрым людям? — он кивнул на портных. В голосе Янине померещилась ирония. А может, зря померещилась: прежде король не опускался до таких мелочей, как насмешка.

— Я полагаю, — Янине показалось, что слово «полагаю» достаточно передает все равнодушие, с которым она относится к свадебным приготовлениям, — я полагаю, что мастера сумеют найти выход. Главное, шлейф хорошо лежит.

— В самом деле, — он посмотрел на портных, те невольно попятились. — Мне донесли, у вас есть какая-то особенная сорочка…

Янина покраснела. Бестактность еще тяжелее сносить, чем грубость.

— Эту сорочку подарила мне покойная мать. Вместе со своим благословением. Только и всего.

Он кивнул, будто бы совершенно удовлетворенный ответом:

— Свадьба через неделю.

— Так рано?!

Она очень надеялась, что голос выдаст только изумление — и ни нотки отчаяния.

— Так рано, да, потому что ни у кого нет времени, — король повернулся, и все его отражения двинулись по кругу, будто фигурки на карусели. — У меня к вам разговор, принцесса. Соблаговолите выйти во двор, когда закончите с тряпками.

* * *

Она вышла во двор с ощущением, что идет на плаху. Квадратный газон, неестественно зеленый, рамкой ограничивал мраморную площадку с фонтаном и парой деревянных скамеек. Фонтан журчал, но в его звуке не чувствовалось покоя: вода тоже работала и сознавала это. Ее шум призван был скрывать от посторонних разговоры на скамейке: в этом месте, открытом взгляду с любой из стен, на расстоянии двух шагов уже нельзя было расслышать друг друга.

Король сидел, закинув ногу на ногу, глядя в небо, где собирались тучи. Солнце, закрытое серой однородной пеленой, казалось белым кругом — глазом вареной рыбы.

Янина подошла и молча увяла в реверансе.

— Сядьте, — он указал место рядом с собой. Она села и оказалась от него почти так же близко, как несколько дней назад, в карете.

— Вы видели моего сына?

— Да, Ваше Величество.

— Он тяжело болен.

У Янины подобрался живот.

— Вы заметили, не правда ли?

— Да… но я не поняла, что с ним, он…

— Он идиот, — сказал король и вдруг улыбнулся. Если бы не эта улыбка, Янина растерялась бы, возможно, что-то спросила, долго пыталась бы осознать и потом примириться. Но он улыбнулся так жутко, что Янина не издала ни звука и даже, кажется, не содрогнулась.

— Он идиот, — повторил король, — несчастное, запуганное существо. В народе его считают странным, эксцентричным, в крайнем случае недалеким. Правды почти никто не знает. Всю правду знают несколько человек. Его воспитатель, преданные слуги и я. Теперь еще вы. Разумеется, вы будете молчать.

Янина проглотила комок, сдавивший горло. — Он не может управлять страной, — король опять посмотрел в небо. — Но главное не это. Умный регент решил бы все дело. Новин не может исполнять главную обязанность короля… его кровь, вследствие болезни или по другой причине, не принимается жертвенным камнем.

Янина молчала.

Жертвенный камень был плоской черной плитой в зале суда. Об этом знали все в стране. Раз в год, в день Жертвы, король смачивал камень собственной кровью. В свое время Янина заинтересовалась этим обрядом, он был слишком странным и диким, он выбивался из традиции. Она прочитала по этому вопросу все, что могла, даже выписывала книги из столичной библиотеки, с гравюрами.

— Поэтому, — король смотрел на нее, — стране срочно нужен наследник. Со свойствами крови, которые устроили бы черный камень. Я долго изучал родословные всех претенденток, ведущих род от Железной Горы. И выбрал вас не потому, что вы умны, или красивы, или щедры, или еще какая-то дребедень. Просто у вас есть наибольший шанс родить здорового мальчика от больного мужа. Именно мальчика. Потому что кровь девочек камень тоже не принимает… по одному ему ведомой причине.

— Это рецессивный ген? — шепотом спросила Янина. Волосы на ее голове, вставшие дыбом минуту назад, чувствовали холодный ветер.

— Да, — отрывисто сказал король. — Я так думаю.

Потом он внимательнее на нее посмотрел.

— Вы что же, учились где-то?

— Дома. Биология, естественные науки…

— Это хорошо, — его темные глаза на секунду сделались светлее. — Это очень удачно, это сэкономит нам кучу времени.

Он откинулся на спинку скамейки. Лицо расслабилось, будто оплыло в тепле.

— Я боялся, что вы будете плакать, устроите истерику. — Он дышал, будто после долгого бега. — Похоже, хоть с этим мне повезло. Как работает жертвенный камень, вы, конечно, не знаете?

— Могу только предполагать, — Янина подалась вперед и опустила ладонь в ледяную воду фонтана. — Это сенсор, да? Как те, что пропускают в театр по билетам, как те, что пропускают в закрытые городские кварталы…

— Сложнее. Но вы правы. Это сенсор, и пропуском является код. Генетический код. Не спрашивайте меня, что это такое, я сам не знаю. Я только знаю, что он существует, и что камень его считывает, и что у моего сына этот код сбит.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, так что плечи его поднялись и опустились. «Интересно, — думала Янина. — Это происходит со мной, сейчас. Это я выйду замуж за идиота с мутными голубыми глазами. Навсегда. Навсегда-навсегда, потому что королевы, даже вдовы, никогда не выходят замуж вторично…»

— Понимаю, — хрипло сказал король.

Она посмотрела на него в ужасе: «Он умеет читать мысли?!» Потом опустила взгляд на свои мокрые руки:

— Перстни. Они все упали. Сразу после оглашения имени.

— Понимаю, — повторил он сквозь зубы. — У дочерей барона из Хлебного Клина тринадцать и шестнадцать шансов, соответственно, родить от Новина здорового сына. На сотню, я забыл сказать. По-хорошему, мне следовало бы арестовать барона после всех провокаций, что он устроил в городе. В столице волнения, вы знаете? Ах, откуда… Барон заплатил бродячим проповедникам, чтобы те предрекали ужасы, которые ждут всех в случае вашего воцарения. А я заплатил другим, и они предвещают благоденствие. Все оракулы продажны, вы это знали?

— Но ведь есть и настоящие.

— Нету, — сказал король с такой силой убежденности, что Янина сразу ему поверила. — Мне следовало бы обезглавить барона на площади, это же явный бунт. Но у меня нет сейчас сил на войну. Я не могу рисковать ценами на хлеб. Придется как-то задабривать его, жаловать что-то в подарок, вместо того чтобы вздернуть на ближайшем суку бунтаря и предателя.

Король говорил с фонтаном.

— Поэтому свадьба, как я уже сказал, через неделю. Новина очень трудно готовить. Он боится людей, особенно боится толпы. Его накачивают успокоительным, нормальный человек заснул бы на месте, а у этого еще хватает сил дрожать и метаться. Прошу прощения, принцесса, но познакомиться с мужем вам придется потом, после свадебной церемонии. Сейчас я не рискну лишний раз его тревожить.

— Он… понимает… что происходит? — тихо спросила Янина. — Он вообще… узнает людей? Или…

— Ненужный вопрос, — сказал король сквозь зубы.

— Прошу прощения.

— Он, конечно же, узнает людей. Тех, кого знает. Не морочьте себе голову раньше времени, я велю прислать вам каталог из закрытого зала библиотеки, закажите, что только захочется. Я вижу, вы из этих. Из книжников.

— С-спасибо.

* * *

Через семь дней, не раньше и не позже, в королевском дворце сочетались перед долгом и законом Новин, наследный принц, и Янина из Устока. Церемония была сдержанной, не слишком пышной и не очень многолюдной — как раз такой, чтобы соответствовать требованиям приличий.

Принц стоял, как нагретый восковой столбик, — полноватый, мягкий, в его голубых мутноватых глазах были ужас и покорность судьбе. Два рослых слуги маячили справа и слева от принца. Всякий раз, когда он начинал оглядываться или переступал с ноги на ногу, они придвигались ближе. Однажды в руке того, что стоял дальше от Янины, блеснул шприц.

Когда пришло время принцу отвечать на вопрос городского судьи, согласен ли он взять за себя Янину из Устока и жить с ней в мире и согласии долго и счастливо, пока смерть не разлучит их, — когда пришел этот момент, этот же слуга сделал незаметное движение. Янина угадала его только потому, что стояла очень близко; в ответ на незаметный жест слуги принц сказал: «Да». Точнее, он вскрикнул, но прозвучало это очень похоже на знак согласия, и церемония продолжалась.

После обеда, вечером и ночью на площадях и улицах города развернулось действо, и вот тут уже не было ни сдержанности, ни строгости, ни даже пристойности. Тысячи бочек были развезены по городу, в каждой — отменное вино, а не та кислятина, к которой привыкли экономные мастеровые. Пророки, оракулы, бродячие фокусники, купленные за деньги казны, предрекали стране богатство и процветание под властью новой королевы. Не обошлось без пьяных драк, заварушек и стычек, но королевская гвардия, приведенная в боевую готовность, задавила волнения в зародыше.

Во дворце длился пир для избранных — барон из Хлебного Клина был приглашен со всем многочисленным семейством, принят с почестями и награжден орденом «За заслуги». Непонятно, какие заслуги имелись в виду — но орденская звезда с бриллиантами возымела гипнотическое воздействие на барона. Барон, сияя звездой и сытыми глазами, восседал на лучшем месте за обильным столом. Некоторые из купленных им оракулов продолжали по инерции предрекать беды, но их мало кто слушал.

Молодые муж и жена присутствовали в зале — по традиции — первые десять минут от начала пира. Затем их проводили в покои. Был ранний вечер, небо еще светлело, потому что стояла поздняя весна.

Человек в малиновом халате — воспитатель принца — увел его в дальние комнаты, оттуда послышались сдавленные рыдания, увещевания, и наконец наступила тишина. Янина осталась одна в супружеской спальне, на кровати под огромным, грузным балдахином. Цветные душистые свечи плавали в хрустальных вазах.

Она чувствовала себя пустой, как ваза, из которой выплеснули воду. Ей было легко. Невыносимый долгий день наконец-то закончился, она была одна и могла бы плакать, если бы хотела.

* * *

— Ваше Величество, позвольте, я сам.

Человек в малиновом халате стоял таким образом, что посторонний, не знакомый с порядками во дворце, счел бы, что воспитатель принца хочет преградить королю дорогу. Разумеется, это было совершенно невозможно. Посторонних сюда не пускали.

— Он так измучен всеми этими церемониями. Позвольте, я сам представлю ему его… жену.

Король промолчал. Ни взгляда, ни жеста — король, казалось, не слышал воспитателя и не видел его. Он просто шагнул вперед, а человек в малиновом халате пошел складками и отшатнулся к стене. Янина, повинуясь щелчку костлявых длинных пальцев, переступила порог комнаты вслед за королем.

Опочивальня принца, большая и очень светлая, поражала пустотой и свободой. Низкая кровать без балдахина, подушки на полу, укрытом не то ковром, не то одеялами. Ни стола, ни стульев. Принц в домашнем бархатном костюме сидел на подушках в дальнем углу. При виде короля и явившихся с ним людей забился глубже в ненадежное мягкое убежище.

— Здравствуй, Новин, — сказал король голосом, в котором сочетались показная мягкость и непреклонность жестокого врача. — Подойди к нам. Вот твоя жена.

Принц встал и подошел на подгибающихся ногах.

— Веди себя прилично, — с улыбкой сказал король.

Принц втянул голову в плечи. Светлые волосы, упав на лоб, отгородили его от визитеров ненадежной занавеской.

— Это твоя жена, — король взял принца за мягкую безвольную руку. — Она красивая и умная. Будет тебя любить.

При слове «любить» принц быстро поднял голову, коротко и как-то судорожно глянул на Янину. Разинул рот, будто перед ним предстало чудовище, и закричал.

Лицо его исказилось. Он попытался вырвать ладонь из руки короля, но тот сжал пальцы — будто щелкнул капкан.

— Стоять. Накажу.

Принц рванулся из последних сил и вырвался-таки. Бросился в свой угол, зарылся в подушки, повторяя сквозь рыдания: «Не! Не!»

— Иди сюда, — сказал король, и у Янины мороз продрал по коже от звука его голоса. — Ко мне!

— Оставьте его в покое, — сказала она раньше, чем успела подумать.

Король повернул к ней лысеющую голову:

— Что?

— Он мой муж, — она поняла, что отступать поздно. — Я его жена. Я не позволю вам…

В этом месте у нее закружилась голова, потому что говорить королю «не позволю» было чудовищной ошибкой.

— …Я дала клятву.

У короля задрожали ноздри.

Чувствуя, что падает, что под ногами нет опоры, Янина вышла на середину мягкой комнаты, и груды лебяжьего пуха, зашитые в наволочках, подворачивались под ноги, и без того ослабевшие.

— Это мой муж! Я сама решу, не вмешивайтесь!

Лицо короля расплылось перед ее глазами, но зато она ясно увидела воспитателя в малиновом халате. Тот стоял за плечом короля, его старое, морщинистое лицо казалось сделанным из скомканной бумаги. Он смотрел на Янину со слезами обожания на глазах.

Король вышел. Воспитатель немедленно вышел следом. Янина села на пол.

Принц скулил в углу. Минуту, другую, третью. Она все ждала, что он успокоится, выйдет к ней, тогда она поговорит с ним ласково, и он перестанет наконец издавать эти тонкие, ноющие звуки. Но он все скулил, и Янина почувствовала раздражение.

Король-то — отец и наверняка лучше знает, как с ним обращаться. Воля короля, подчас жестокая, делает принца хоть немножко человеком. Сам Новин подобен киселю, без смысла, без внутреннего скелета. Чужая воля формирует для него внешний скелет — как форма для желе. Король ушел, чтобы она, Янина, нагляднее и лучше это поняла.

— Замолчи! — сказала она с неожиданной злостью.

Ей захотелось пинать скулящего принца ногами. Пусть визжит громче. Или пусть наконец замолчит.

— Заткнись! Заткни пасть…

«И никогда не открывай, пока я не разрешу».

Она заплакала — впервые со дня свадьбы. Чего там — впервые с того дня, как ее избрали невестой принца.

* * *

В день летнего солнцестояния зал суда опять вместил множество людей. На этот раз не было пышности, только строгость. Принесение жертвы на черном камне — ритуал, но не праздник.

Янина читала об этом действе и видела гравюру в книгах. Но ей никогда не доводилось присутствовать в качестве свидетельницы.

Принца не было рядом с ней. Со дня свадьбы король перестал столь щепетильно относиться к присутствию Новина на больших государственных церемониях. Место принца заняла Янина, и она отлично справлялась с ролью принцессы. Каждый такой выход был работой, но работой несложной. Особенно если рядом не было непредсказуемого, вечно испуганного Новина.

Прозвучали приличествующие случаю речи — все по сценарию, предписанному ритуалом. Главный судья, служивший в данном случае голосом государственной власти, обратился к черному камню с мольбой о принятии жертвы: «Ради урожая, солнечного света, торговли, рыбного улова, ради процветания страны, столицы и провинций, прими жертву, великий камень».

Потом король, до сих пор стоявший в стороне, выступил вперед. Прошел, осторожно шагая, по узкой кладке, ведущей к громаде камня у северной стены. За ним, ступая след в след, прошли два гвардейца.

Король остановился перед камнем. Гвардейцы одновременно шагнули к нему и сняли с плеч черный плащ. Король остался в белой рубашке — левый рукав застегнут у запястья, правый подвернут до локтя. Янина со своего места увидела голую жилистую руку, испещренную тонкими шрамами, как зарубками на стволе.

Король поднял обе руки, что-то неслышно сказал и полоснул себя ножом, невесть откуда взявшимся. Янина обязательно содрогнулась бы, если бы не выполняла в эту минуту работу принцессы — человека, идеально владеющего собой.

Черный камень не изменился. Кровь, упав на его поверхность, перестала быть видимой. Король стоял, глядя на алтарь с бесстрастием, в котором Янине померещилось презрение и даже толика отвращения.

Потом камень засветился. Янина увидела отблески зеленого огня на лице короля, и на его мокром лбу, и на зубцах короны. Из книг она знала, что за надпись проступила сейчас на алтаре: «Доступ подтвержден».

— Доступ подтвержден, — провозгласил король.

И придворные, чиновники, приглашенные землевладельцы радостно закричали и обнялись. Под сводами зала раздались аплодисменты — все знали, что камень подтвердит доступ, но всякий раз в последнюю минуту испытывали что-то вроде священного страха: а вдруг? Что если пророчество о конце света когда-нибудь сбудется?

Гвардейцы набросили плащ на плечи королю.

Янина сидела, не шевелясь, на своем месте, пока слуга с поклоном не сообщил ей, что пора идти.

* * *

Воспитатель принца носил малиновый халат, потому что принц любил его в этом домашнем виде. Принц успокаивался при виде халата. Халат означал, что все идет по-прежнему. Горький опыт научил принца, что если все кругом одеваются в официальные или праздничные, блестящие, звякающие, струящиеся шлейфами наряды — впереди испытание. Любая церемония перед лицом толпы была для принца пыткой.

Воспитатель постучался в дверь отдельной спальни Янины на другой день после жертвоприношения. Морщины на его старом лице, похожем на скомканную бумажку, залегли глубже и потемнели.

— Принцесса, — начал он сразу после приветствия, — я очень благодарен вам… за жалость к моему бедному мальчику. Вы жалеете его, я вижу. Никто, кроме меня и вас, его не жалеет.

Янина знала, что это правда.

— Но он, — воспитатель прерывисто вздохнул, — не оставит вас надолго в покое. Вчера он расспрашивал старуху…

«Старухой» воспитатель звал служанку, бойкую и вовсе не старую, приставленную к Янине в качестве личной няньки, поверенной и шпиона-соглядатая. «Старуху» звали Мышка — это было, конечно, прозвище, а о настоящем имени Янина не спрашивала.

— Она донесла ему, что у вас с принцем ничего не было. Вы два месяца замужем. Он снова стал… ну, вы понимаете.

Янина опустила голову.

— Он говорил ужасные вещи. Я надеюсь, только… говорил. Но может статься, он сделает… Принцесса, послушайте меня. Еще не поздно. Давайте поступим, как я с самого начала предлагал…

В первые же дни после свадьбы воспитатель научил Янину, как завоевать сердце принца. Надо было приходить ежедневно, в одно и то же время к нему в комнату и приносить ванильное мороженое. Перед ванильным мороженым принц благоговел. Он съедал содержимое стаканчика за несколько минут, лицо его и руки покрывались белой жижей, а глаза ненадолго делались счастливыми.

Янина принесла мороженое дважды. Вид принца, пожирающего липкую сладость, был ей отвратителен. На третий раз отказалась:

— Он не животное. Я не могу приручать его, как приручают зверей.

— А людей, по-вашему, как приручают? — попытался доказать свое воспитатель.

Не доказал.

Янина ежедневно приходила к принцу — заставляла себя приходить — и вела с ним длинные ласковые разговоры. Она улыбалась, гладила его вечно холодную мягкую руку, заглядывала в мутноватые голубые глаза. Но принц не отвечал на ласки — он больше не боялся Янину, она досаждала ему. Он вырывал руку, удалялся в угол, бормотал: «Уйди!»

С каждой неделей она навещала его все реже. «Если он не хочет меня видеть, — думала она, — может быть, следует сделать в наших свиданиях перерыв».

«А потом, — думала она, — возможно, все само образуется. Доживем до дня жертвоприношения, а там…»

Теперь воспитатель напугал ее и огорчил. Он ушел, волоча по коврам длинные полы халата, а Янина подошла к окну и подняла глаза к закатному небу. Облака на оранжевом фоне казались перьями, перья сложились в одинокое большое крыло.

Мечтала ли она когда-то о замужестве? Разумеется, сколько угодно, такими вот золотыми вечерами у окна. Каким видела будущего мужа? Всадником на белом коне, юным и зрелым одновременно. Никто из мужчин, которые когда-либо встречались ей, не был похож на этого воображаемого рыцаря. Разве что поэт — тот, что проиграл «схватку на языках» на городской площади. Тот мог бы стать Янине другом.

Там, где в небе расплывалось крыло, не было места слюнявым идиотам, дурацким ритуалам и варварским правилам. «Я ведь могу убежать, — подумала Янина неожиданно для себя. — Я присягнула перед долгом и любовью, но любви нет и не было, а долг… Есть ли у кого-нибудь долг передо мной? Тетка? Вряд ли ее ощутимо накажут за мой побег. Побудет немного в опале, авось не обидится на меня, когда узнает правду. Я честно пыталась. Но я либо сбегу, если сумею, либо…»

Открылась дверь за ее спиной. Без стука входил только один человек. Янина не обернулась.

— Я давал вам время, принцесса.

Они не разговаривали с того дня, как Янина встала между королем и его сыном: «Это мой муж! Я сама решу, не вмешивайтесь!»

— Я дал вам два месяца, даже больше, на устройство вашей личной жизни. Вы справились? Нет.

Не оборачиваясь, она чувствовала, как он идет к ней через всю огромную спальню. Далекое облако показалось теплым. Янина подпрыгнула, подтянулась и влезла на мраморный подоконник.

— Не подходите.

Если бы путь через ее спальню был короче всего на несколько шагов — она не успела бы. Но король остановился, едва увидев ее лицо.

— Не подходите, — Янина улыбнулась. — Здесь очень высоко.

Он секунду помедлил и отступил. Янина победила; король развернулся и зашагал к двери по коврам, которые меняли оттенок в зависимости от направления ворса. На таких коврах можно рисовать, приглаживая их ладонями. Каблуки короля оставляли полукруглые знаки на ворсистых узорах.

Янина по-прежнему стояла на подоконнике. Небо на западе бледнело, теряя золото. Ей вдруг подумалось: если он выйдет, так ничего и не сказав — останется только выполнить угрозу. Вниз головой.

Он на секунду задержался в дверях.

— Я думал, вы человек долга, — сказал без гнева и без раздражения.

И вышел.

* * *

На другой день Янина пошла к принцу. Тот сидел на круглом балконе, закрытом от посторонних глаз виноградными лозами. Виноград вился по тончайшим прочным решеткам: принц не мог бы улететь отсюда, даже будь у него крылья.

Принц сидел, глядя на солнце через виноградный лист с дырочкой. Светлое пятно ползало по его круглым щекам, принц щурился с явным удовольствием. А когда лучик попадал в глаза — жмурился и даже немного смеялся.

Янина села на подушку в нескольких шагах от него и тоже стала смотреть на солнце.

Принцу было чуть меньше двадцати. Он мог бы быть веселым молодым человеком, избалованным, немного ветреным, но благородным. Он бы шутил на этом балконе, Янина бы смеялась, и не было бы решеток, да и виноград не вился бы так густо. Они поехали бы гулять — верхом, навестили бы тетку в ее провинциальном доме, и соседи сошли бы с ума от незлобной зависти. Янине показалось, что эта, другая, правильная реальность совсем близко. Если сосредоточиться и напрячь волю, можно вырваться туда — туда, где все хорошо. Она зажмурилась и представила, что принц здоров, что они любят друг друга. Вера может изменить человека, идея может изменить людей — почему одно желание, очень сильное, не может изменить действительность?

Она открыла глаза. Принц опустил лист винограда и смотрел на Янину.

— Новин? — тихо окликнула Янина.

Принц услышал свое имя. Теперь он смотрел исподлобья. Его мутноватые голубые глаза казались растерянными.

— Все будет хорошо, — сказала она фальшивым голосом и тут же поправила себя: — Нет, все плохо на самом деле. Очень плохо, дружище.

Новин склонил голову к плечу. Янине показалось, что лицо его дрогнуло, а глаза чуть заблестели. Как будто маска тупого равнодушия, которую он вечно носил в ее присутствии, готова была упасть.

— Новин! Ты меня помнишь? Меня зовут Янина, я твоя жена…

Принц шмыгнул носом. Ему надоело пялиться на Янину — он снова поднял виноградный лист, порядком измятый, и стал смотреть на солнце.

Ничего не выходит; Янина сорвала листок и себе. Ногтем проделала дырочку и посмотрела на солнце. Вышло неожиданно хорошо: спокойный зеленый свет, темные прожилки и солнечное пятно, будто ярко освещенная дорога впереди. «Я понимаю, чего он ищет, — думала Янина, чувствуя, как солнечный луч касается кожи. — У него нет ни прошлого, ни будущего, он живет этой минутой. Наверное, сейчас, когда ему зелено и солнечно, он счастлив».

Прошло долгих несколько минут, солнце спряталось за тучу, и Янина опустила лист. Принц смотрел куда-то за ее плечо, лицо его снова застыло, и в голубых глазах стоял страх.

Янина мысленно сосчитала до трех, потом поднялась, обернулась и приветствовала короля реверансом.

* * *

— Не обманывайте себя. Ничего не выдумывайте, принцесса. Он идиот и таким останется.

— Он человек…

— Мне кажется, люди достойны чуть более нежного отношения со стороны судьбы. Может быть, следовало обойтись с нами уважительнее.

— С нами?

— Вот именно. Выдать девушку, ни в чем не повинную, навсегда за моего сына — это что же, как не издевательство?

Янина не поверила своим ушам.

— Вы мне это говорите? Вы?

— Истязать больного ребенка, выставлять его, как афишу, перед толпой — это не издевательство?

— Но вы же это делаете! Вы сами! Так откажитесь…

— От чего? От чего, принцесса Янина, я должен отказаться?

Они гуляли по дворцовому парку. Король инстинктивно — или сознательно — избегал мест, где разговор мог быть случайно или намеренно подслушан. Парк был выбрит, как новобранец, ажурен и гол, хотя стояло лето. Цветы боялись поднять голову выше отмеренной садовником отметки. Всякое растение, выраставшее не по плану, подлежало экзекуции.

— Этот жертвенный камень, — начала Янина. — Сенсор.

— Правильно рассуждаете.

— Если он не примет кровь наследника, это будет дурной знак…

— Очень, очень дурной.

— Но ведь все оракулы лгут. Вы сами говорили.

— Оракулы лгут в пользу того, кто платит.

— Так заплатите камню. Никто, кроме вас, не видит, что там написано в момент жертвы. Обманите толпу. «Доступ подтвержден», так пусть он будет подтвержден на веки вечные! Без дурацкого ритуала каждый год!

Она поймала себя на том, что говорит очень смело. Наверное, после вчерашнего вечера. После пережитого момента, когда ее смерть казалась делом решенным.

— Послушайте, для ритуала это слишком высокая плата, — продолжала она уже не так уверенно. — Сломанные жизни…

Король остановился. Обернулся к Янине. Тюремная решетка, которую морщины складывали на его лбу, сделалась глубже и непреклоннее.

— А вы никогда не задумывались, как устроен наш мир?

* * *

По краям огромной плиты тянулась вязь, приятная на ощупь: казалось, можно прочитать, что там написано, кончиками пальцев. Или даже услышать записанную в камне музыку. В центре плита была идеально гладкой. С нее давно смыли кровь. Плита была сухой, матовой и очень холодной.

— Вы никогда не задумывались, что означают слова: «Доступ подтвержден»?

— Ритуальная фраза?

— Вы книжный человек. Вы что-нибудь слышали о Системе?

— Мистическое учение… — она запнулась. — Философское обобщение, художественный образ: все на земле взаимосвязано, все едино, и жизнь продолжается, пока замкнута цепь. Это красиво и логично: человек связан с муравьем, муравей — с солнцем, солнце — с водой, вода-с озарением в душе, с самой неожиданной мыслью. Это чистой воды поэзия — Система.

— Нет. Она реальна и вполне конкретна. Хотя все примерно так, как вы описываете: все связано со всем и живет, пока замкнута цепь. Каждый год Система запрашивает подтверждения, что на троне законный наследник, ведущий род от Первых Людей и Железной Горы. Это не ритуал. Это технология. Сенсор считывает генетический код. Цепь замыкается. Система продолжает работать.

Король плюнул на плиту. Чернота озарилась зеленым, побежали символы, и Янина в полном изумлении прочитала архаичную, странного начертания, но вполне разборчивую надпись: «Доступ подтвержден».

— Что вы сделали?!

— Внеочередное подтверждение ни на что не влияет. Эта дрянь считывает код. Кровь — антураж, я могу харкнуть на плиту, а могу на нее помочиться. Воображаете, какова была бы церемония? — Он оскалил желтоватые острые зубы: — Янина, вы правда никогда не удивлялись устройству нашего мира?

— Я не знаю других миров, — сказала она, помолчав.

Зал суда был пуст и гулок. Снаружи у дверей дежурили гвардейцы, но внутри, в помещении, способном вместить полгорода, сейчас были только тени, пыль, запах сырости, король и Янина. Черный камень все еще мерцал зеленым дрожащим светом: «Доступ подтвержден».

— В наших книгах описаны предметы, которых нам никогда не построить. Которые не случайны, для чего-то предназначены, но мы не можем понять их назначения. Представления о мире, описанные в старых учебниках, совпадают с реальностью. Но я не могу понять, каким путем эти сведения были добыты. Кем и по какому принципу были составлены заклинания? Что такое на самом деле ДНК? Вы знаете?

— Это такие спирали, состоящие из повторяющихся фрагментов…

— Откуда вам это известно? Из книг? Да, это правда, но как человек мог до такого додуматься? Самое большое увеличительное стекло не покажет вам структуру органического соединения!

— Но мы можем поставить элементарный опыт. Посадить горох, зеленый и желтый… — она возражала из упрямства. Вернее, даже не возражала — пыталась оттянуть момент, когда придется признать правоту короля.

— Янина, вы ведь понимаете, о чем я.

— Да, — она посмотрела на королевский плевок на алтаре. — Что будет, если Система не получит своего подтверждения?

— Цепь разомкнется. Система прекратит работу.

— Что это значит для нас?

Король вытащил шелковый платок и стер слюну с алтаря. Зеленое сияние стало меркнуть и совсем погасло. Янине показалось, что темнота в зале имеет коричневатый оттенок.

— Не здесь, — сказал король отрывисто.

* * *

— Нашему миру не сто веков. Много меньше. В старых книгах царит путаница, и она рукотворная. Историю придумывали до нас, придумывают и сегодня. А небесные карты?

— Так что же с ними?

— Они подчищены. Либо врут законы физики, а они не врут, либо небосвод подчиняется особым законам. Я думаю, это Система ворочает небесные круги.

Король расхаживал по кабинету, комкая, дергая, пробуя на разрыв черную замшевую перчатку.

— Наш мир был искусственным от момента создания. Источник энергии лежит не внутри мира, а снаружи. Цель существования — тоже снаружи. Вне Системы наш мир нежизнеспособен, а черный камень — ключ к Системе. Если однажды он не получит подтверждения, Система отключит цепи, и солнце остановится.

Янина, как могла, выпрямила спину.

Король смотрел на нее с лихорадочным блеском в глазах, с желтоватым огоньком на их дне. «Он безумен», — подумала Янина, и у нее закружилась голова. Один раз в жизни ей приходилось падать в обморок. Летом в поле, трава по колено и бабочки, как блики на воде, сумасшедший рев цикад, солнце напекло голову…

Король подхватил ее и помог сесть на кушетку. В полуобморочном состоянии она ощутила у него под пышными рукавами манжеты из плотной ткани, широченные, от запястья и почти до локтя. «Под ними шрамы, — подумала Янина. — Сколько всего?»

— Сколько раз вы это делали? — спросила Янина.

Он не стал уточнять, что именно.

— Двадцать семь. Мой отец рано умер. Ты подумала, что я сумасшедший, да?

Она подняла глаза: — Да.

Он помолчал. Потом вдруг улыбнулся:

— Это было бы прекрасно. Докажи мне, что я сумасшедший. Я буду рад.

— Какая может быть связь между черным камнем и солнцем в небе?

— А какая связь между проклятием и кольцом, которое падает с руки? Откуда сенсор знает, годен ли твой пропуск? Я полил камень кровью Новина, и камень ответил: «В доступе отказано».

— И ничего ведь не случилось?

— Это был внеочередной запрос. Система включила счетчик: я должен был ввести подтверждение в течение минуты. Новин орал, как резаный, его насилу увели. Я подтвердил доступ своим генетическим материалом. Счетчик отключился.

Король тяжело дышал, как будто одно воспоминание стоило ему значительного усилия.

Янина прикрыла глаза. Летом в поле, бабочки, колосится рожь на гладких склонах базальтовых плит. Если лечь на краю поля, прижать лицо к холодной основе, можно услышать, как струится вода по крохотным, едва различимым трубочкам в базальте. Надрезать такую трубочку ножом — выступит прозрачная капля, ее можно слизать. Излюбленное детское развлечение. Хотя детей страшно ругают за такое — трубочки нельзя повреждать, они медленно срастаются, без них погибнет урожай.

— Мы живем в искусственном мире, который создан с неизвестными целями, — сказал король. — Условие, поставленное для его существования — наследник Первых Людей и Железной Горы должен сидеть на троне. Мир наш устроен очень компактно. Ты читала, конечно, про заморские страны?

— Да, но…

— …Но никто из ныне живущих там не бывал. Заморские путешественники — обманщики и шарлатаны. Наш мир гораздо меньше, чем принято считать. И очень экономный: больше трех детей от одних родителей не рождается никогда. Да и трое — редкий случай.

Король уронил перчатку себе под ноги.

— У меня была дочь, она родилась первой. Трагически погибла.

Янина ничего не знала об этом. Смутные какие-то слухи: то ли была принцесса, то ли ее придумали, то ли утонула, то ли упала с башни…

— Новин — мой второй ребенок. Третьего не будет. Мой ресурс, — он усмехнулся очень неприятно, — исчерпан. Знаешь, сколько мне лет?

— Сорок.

— Сорок один. Ты никогда не задумывалась о том, что людям отведено столько лет жизни, сколько нужно для исполнения жизненной задачи?

— Нет.

— Почитай переписи населения. Дольше всех живут мастера-ремесленники. Для них возраст — инструмент, они должны накопить умения и передать их. Умения, а не знания. Чуть меньше живут ученые и колдуны — они учителя, они должны засадить молодежь за книги и потом спросить урок. Женщины живут дольше мужчин — рожают, нянчат, потом передают опыт, как нянчить и рожать. Мужчины живут, пока есть силы работать. А короли умирают в тот момент, когда наследник входит в возраст. Когда их работа сделана, и камень получает свежую кровь.

— Вы точно сумасшедший, — сказала Янина с облегчением. — Вы маньяк.

— Да, разумеется. До следующего обряда осталось двенадцать месяцев. Если я умру завтра — у страны есть шанс получить новую кровь ко дню летнего солнцестояния.

— Кровь младенца?!

— Сопли, слюни, что угодно. Но младенец должен быть, пойми. Мальчик.

— Почему вы говорите о смерти?

— Мой отец умер в тридцать четыре. Ни один король не доживал до пятидесяти. Если бы Новин был нормальным здоровым юношей, я не говорил бы с тобой сейчас, Янина. И не просил бы тебя о том, о чем я прошу… Я женился по любви, зная, что род моей жены отягчен мутациями. Я надеялся, что любовь все искупит. Получилось наоборот: дочь погибла. Новин — идиот. У меня осталась одна надежда — ты.

Король остановился перед Яниной. Потом встал на колени.

* * *

Несколько дней подряд шли проливные дожди. Туманы, еще не холодные, но уже липкие и душные, как из погреба, стояли в низинах, заливали город и дотягивались до верхних этажей дворца.

Ранним утром, глухим, ватным, Янина вышла из комнаты принца на трясущихся ногах, и никого не было рядом. Ни воспитателя (она запретила ему показываться в покоях до утра). Ни слуг, ни стражников, ни Мышки, няньки-шпиона. Янина шла, держась за стену. За ней волочилась по полу теплая шаль, а в потной ладони она сжимала пригоршню пыли — все, что осталось от высохшего виноградного листка.

Принц уснул на своей кровати, низкой, без балдахина; во сне его лицо было спокойным, нормальным. Казалось, он сейчас откроет глаза, потянется и скажет, глядя ей в глаза прояснившимся синим взглядом: «Здравствуй, принцесса, теперь я здоров, ты расколдовала меня, мы будем жить долго и счастливо, потому что я люблю тебя, а ты… Можешь ли ты принять меня такого, каким я стал?»

Янине так хотелось этих слов, что она провела по светлым волосам, желая разбудить принца. Он чуть приоткрыл глаза, испугался спросонья, вскрикнул, но скоро успокоился, сказал «Инина» и заснул опять.

Тогда она встала, оделась в полумраке, накинула на плечи шаль и пошла к себе. В последний момент ее взгляд упал на высохший лист, неизвестно как оказавшийся у принца на подушке. Янина взяла его и судорожно сжала в кулаке.

Каким был бы этот мальчик, если бы его можно было «расколдовать»?

Очень нежным, это точно. Слабеньким. Но очень искренним.

* * *

В тот же день они ужинали с королем на вершине самой высокой башни. Был безветренный вечер, внизу расстилался город, поднимались тонкие дымы пекарен и кузниц, и крыши казались накрытыми сеткой — так много ласточек носилось над городом.

— Хотите танцы? — спросил король. — Хотите, устроим бал?

— Нет.

— А поэтов? Вы же любите стихи? Давайте устроим «схватку на языках», большую, денька на три без перерыва?

Янина улыбнулась.

— Я хочу, чтобы вы развлекались, — с нажимом сказал король. — Выступление танцовщиц? Фестиваль искусств? Какое угодно зрелище? Все в наших силах. Заказывайте.

Янина покачала головой.

— Желаете фейерверк? — король не сдавался. — Я бы хотел… Я бы хотел, чтобы было много огней, шумно, чтобы грохотали пушки.

— Новин боится пушек.

— Мы вывезем его заранее за город…

Король осекся. Янина улыбалась.

— Я сижу, как дурак, — тихо сказал король. — Я должен спросить…

— Как проявил себя ваш сын в постели?

— Да.

— Новин — мой муж. Я люблю его, потому что должна любить. И я боюсь, — она запнулась, — что у него с этого дня появится интерес, который затмит в его глазах даже ванильное мороженое.

Янина тут же пожалела о своих словах. Король стал похож на человека, держащего руку на раскаленных углях.

* * *

Однажды утром Мышка, ставшая с некоторых пор на диво почтительной, явилась к ней с докладом: поэт Бастьян, молодой, но уже признанный в городе, трижды (или четырежды?) за последние сутки умолял о даровании ему аудиенции.

Янина внутренне просветлела.

Горничные помогли ей одеться. В маленьком зале для приемов, который король отдал в полное распоряжение Янины, она приняла того, кого так хотела видеть когда-то своим гостем в Устоке.

Сколько времени прошло? Всего-то несколько месяцев. Все изменилось совершенно. Но когда поэт низко поклонился, держа в уголках губ лукавую теплую улыбку, у Янины заныло сердце.

Он знал, что одна из его слушательниц, тончайшая ценительница поэзии, оказала ему честь приглашением — как раз накануне дня, когда ей суждено было стать невестой принца. Все эти дни он наблюдал за ней издали. Он надеялся, что рано или поздно у него появится возможность высказать, как он ей благодарен. И прочитать стихи, посвященные Янине из Устока, принцессе и королеве.

Янина покраснела. Она не была еще королевой. Она с ужасом думала о дне, о котором король говорил спокойно: о дне его смерти. Но поэт улыбался, он был хорош, умен и увлечен Яниной. Она приготовилась слушать, уселась, глядя на поэта с благосклонной улыбкой — и не была разочарована.

Она была для него будто музыкальный инструмент. Он своими стихами заставлял ее улыбаться, грустить, думать о небе и о камне, о воске, о смерти — и сразу же о солнце. Он поразил ее: тем вечером, на «схватке на языках», в его импровизациях не угадывалось и половины того чувства, точности и звучности, какие она находила в его строках теперь.

— Я желаю, чтобы вы развлекали меня каждый день, — сказала она, когда поэт, с горящими щеками и дерзким взглядом, склонил перед ней голову. — Я дарую вам звание моего придворного поэта… если вы согласитесь, — прибавила она смущенно.

Он согласился с радостью.

* * *

Ночью принц заснул, в первый раз обняв ее. Правда, его руки скоро ослабли и соскользнули.

Янина укрыла его, укутала одеялом, как мать. Погладила по голове и ушла к себе.

Она оделась — полностью, без помощи горничных. Был третий час ночи. Янина причесала волосы, собрала их на затылке в пучок, разбудила Мышку и отдала ей странное приказание.

— Но, моя принцесса, поздно, — пыталась возразить Мышка.

— Это приказ.

Мышка ушла и скоро вернулась — тихо и незаметно проскользнула в комнату, оправдывая свое прозвище:

— Его Величество готов принять вас, принцесса.

Вид у няньки был озадаченный.

У входа на половину короля Янину приветствовали гвардейцы. Король, как она и предполагала, и не думал ложиться спать — сидел, закинув на стол ноги в сапогах, с книжкой на коленях.

Когда Янина вошла, он с явным сожалением скинул ноги со стола и поднялся:

— Что-то случилось?

— Ничего, Ваше Величество. Я предполагала, что вы не спите.

— Я почти никогда не сплю. Мне не нравится, что я вижу во сне.

— Я только хотела спросить. Если бы Новин вдруг стал здоров, это противоречило бы мировым законам? Законам Системы?

Король остро на нее посмотрел.

— Это противоречит бытовым законам, которые соблюдаются вокруг нас каждый день. Но не противоречит высшим законам, определяющим реальность.

Янина не поняла, он догадался об этом по ее лицу и снисходительно улыбнулся:

— Возьми два множества, множество женщин и множество дурочек. Множество женщин, безусловно, включает в себя все множество дур, но остается крохотная прослойка, тоненькая полоса на графике, отображающая подмножество женщин, не являющихся дурами.

— Зачем вы так говорите, — пробормотала Янина.

— Я, возможно, хочу польстить тебе… Если бы Новин выздоровел, это событие попало бы в число феноменов, именуемых чудесами. Теперь я ответил на твой вопрос?

Янина поклонилась, пожелала спокойной ночи (спокойного утра, скорее всего) и вернулась к себе. Мышка не спала: ее снедало любопытство. Янина отдала ей следующее приказание.

— Но это неприлично, принцесса!

— Это королевский дворец, что здесь может быть неприличного? Я приму его в зале. Можешь присутствовать при нашей встрече.

Они прошли по длинным коридорам, где днем и ночью горел свет, и гвардейцы на постах приветствовали их с нескрываемым удивлением. В малом зале для приемов их ждал поэт — бледный, немного всклокоченный, но очень почтительный.

— Я приняла решение, — Янина остановилась перед ним. — Возьмите.

И протянула ему маленький, почти невесомый узелок.

Поэт низко поклонился. Принял сверток двумя руками; ладонь левой была плотно обмотана кожаной лентой: поэт поранился недавно, защищаясь голыми руками от каких-то бродяг в переулке.

Накануне они долго беседовали. Поэт рассказывал Янине о власти слов и знаков. О заклинаниях, которые являются концентрированной формой поэзии, до того наполненной смыслами, что человеческое разумение не в состоянии расшифровать ее.

Янина неожиданно для себя рассказала о сорочке, изнутри расписанной символами. Возможно, это тоже заклинания?

Поэт очень разволновался. О таких сорочках, сказал он, ему доводилось слышать легенды. Внутри зашифрованы не только формулы здоровья и безопасности для носителя, но и заклинания-шифры для исполнения его желаний. Чаще всего одного желания, если оно, конечно, не противоречит основным мировым законам. «Законам Системы», — мысленно сформулировала для себя Янина.

— Сколько времени вам понадобится?

— Не могу сказать. Завтра отвечу точно…

— Поторопитесь. Я никогда в жизни не снимала ее надолго. Без нее мне… странно.

— Не волнуйтесь, принцесса, я понимаю, что это за сокровище, и возвращу вам ее в целости и сохранности!

Прежде чем лечь спать, она сходила к начальнику караула и отдала еще одно распоряжение.

* * *

Ей удалось поспать часа два, не больше.

— Принцесса, вы велели будить вас, если придет сообщение от стражи…

Янина выскользнула из сна моментально. Покрылась холодным потом: принимая предосторожности, она надеялась, что они никогда не понадобятся.

— Что случилось?

— Господин поэт задержан при попытке спешно оставить дворец… Он говорит, вы ему приказали…

Дальше она помнила все урывками.

Едва одевшись, она прибежала на центральный пост. Поэт, расхристанный, с безумными глазами, был к тому моменту связан — так яростно он добивался свободы, так настаивал на своем праве немедленно покинуть дворец.

При виде Янины он страшно побледнел.

— Что случилось? — она смотрела ему в глаза. — Куда вы?

— Мне понадобились некоторые книги, я не успел расшифровать…

Он говорил и блуждал глазами. Янина ощутила головокружение.

— Где она? Где моя рубашка?

— Дайте мне время, я верну ее, только позвольте, дайте мне время…

Янина кинулась в комнату, где поэт ее милостью жил. Портьеры, ковры, все тряпки пропахли паленым, хотя окно было распахнуто настежь. В камине тлел последний обрывок тончайшей расписной ткани.

* * *

— Это экран, — сказал король, разглядывая белый лоскут с обгоревшими черными краями. — Это экран, совершенно точно. Вещь экранировала вас, защищала от чего-то… От некоего постоянно действующего фактора… Либо, наоборот, защищала мир от вас. С какого возраста вы ее носили?

— С рождения.

— Что?!

— Она росла вместе со мной.

Король в ярости отшвырнул лоскуток.

— Что я говорил о множестве женщин — и подмножестве дур?!

— Вы были правы.

Янина закрыла сухие, воспаленные, саднящие глаза.

Поэт стоял здесь же. Два гвардейца держали его за скрученные локти. Он уже не вырывался — только тяжело дышал.

— Ты ведь не сам до этого додумался, — сказал ему король.

— Я все расскажу, — прошептал поэт разбитыми губами.

— Покажи руки. Эй, отпустите его, я хочу видеть его ладони…

Король рванул полосу черной кожи, обмотанную вокруг левой ладони поэта. Открылась кожа — рука с тыльной стороны и на ладони была черной, и на аспидной коже выделялись символы, похожие на узоры, либо узоры, похожие на символы.

— Я все расскажу, — тихо, как-то очень интимно сказал поэт. — Пожалуйста.

* * *

Главный королевский палач был тощим неприметным человечком, отцом двух взрослых дочерей. У него было отвратительное, с точки зрения Янины, качество: после первого часа в допросной камере подследственный начинал любить главного палача, обращаться к нему голосом, полным нежности, и плакать от невозможности рассказать больше, чем знает.

Поэт говорил без умолку.

Он заметил Янину во время «схватки на языках». Либо потом, после приглашения, переданного через дуэнью, вообразил себе, что заприметил даму, сидевшую в первом ярусе. Тем поразительнее для него была новость, что Янина станет женой принца.

Поражение в схватке ранило его сильнее, чем можно было предположить. Он понимал, что обойден несправедливо. «Я был не в себе, я же творческая личность, я совсем ничего не помню из этих дней, только обиду, отчаяние… Мне казалось, что кончена жизнь…»

Он решил обратиться к колдуну — не к шарлатану, которых полно в городе. К настоящему колдуну, из запрещенных, живущих в глухих местах, в глубоких пещерах. Говорили, что настоящий колдун способен сделать талантливого человека гением. Слово «гений» произносили шепотом, оно имело несколько смыслов, в том числе весьма опасные. Однако поэт ничего не боялся в тот момент: он был слишком уязвлен. Он жаждал признания.

Ему повезло: он быстро нашел такого колдуна, и тот взял его в обучение. Чему и как учил его колдун, поэт не мог вспомнить, не мог, как ни старался. Скорее всего, колдун вообще ничему не учил его: показал «синий огонь, от которого тело делается деревом, а взгляд — древесным корнем». Поэт ходил после этого твердый, послушный, а взгляд его, как ему казалось, проникал в природу вещей. Колдун нанес на его руку символы и отпустил. Высшее знание о природе мира подсказало поэту, что он должен явиться к Янине, найти «это» и уничтожить.

Корень-взгляд, прорастающий в предметах, сказал ему, что «это» — сорочка. Едва сверток оказался в его руках, синий огонь появился снова: поэт сжег рубашку в камине, хотя тонкая ткань не хотела гореть.

Где искать колдуна, он не мог рассказать, хотя очень-очень желал этого. Мысли его путались. Иногда он импровизировал, говорил стихами, и отдельные чеканные строфы плавали в бульоне бесформенной банальной речи.

После допроса он умер, и королевский палач не имел к его смерти касательства. Вероятно, поэт выполнил свое предназначение: он пробормотал слова «синий огонь», обмяк и перестал дышать.

* * *

Самая тонкая, самая мягкая ткань — шелк, или хлопок, или паутинное шитье — казались ей грубыми и тяжелыми и раздражали кожу. Янина маялась, будто собственную ее кожу сожгли в камине. Она то ненавидела поэта и жалела, что вор умер легко. То раскаивалась и чувствовала себя виноватой. Какое лихо занесло ее в тот вечер на «схватку на языках»?! Как вышло, что она, сама того не желая, стала проклятием для хорошего, талантливого человека, ну, тщеславного… А он стал проклятием для нее. Они друг друга стоили.

На другой день после происшествия король вызвал ее к себе. Янина отправилась в его покои, выпрямив спину и стиснув зубы, но ничего страшного не произошло: король усадил ее в кресло и долго, подробно расспрашивал об обстоятельствах ее рождения, смерти матери, о тетке и о детстве. Как выяснилось потом, он отправил в Усток гонцов со столь же подробными и тайными расспросами.

— У меня была сестра-близнец, — говорила Янина. — Она умерла, не прожив и нескольких дней.

— Это ничего не объясняет, — бормотал король.

Он говорил с Яниной почти без раздражения. Только временами, замолкая, смотрел прямо перед собой, и тогда от его взгляда делалось страшно.

— Обереги, — сказал он наконец. — Я надену на тебя все, что могу только придумать — на случай, если рубашка защищала тебя, скажем, от старого проклятия. Если при твоем рождении кто-то из врагов семьи…

— У нас не было врагов.

— Откуда ты знаешь? Враги — не мухи, чтобы лезть ребенку в глаза. Если кто-то из врагов семьи проклял тебя при рождении, и твоя сестра, возможно, от этого проклятия умерла, а ты, возможно, выжила благодаря сорочке… Сорочка росла вместе с тобой, говоришь? Очень, очень искусное изделие, хотел бы я видеть мастера, который на такое способен. Но и у нас кое-что есть, и короне в разное время служили мастера…

Он открыл сундук, окованный сизым железом.

— Вот перстни. Носить, не снимая. Если упадет — не поднимать ни в коем случае, — он говорил так уверенно и деловито, что у Янины вдруг вырвалось жалобное:

— А это поможет?

— Если помогала сорочка, поможет и это, — отозвался он, разглядывая на просвет огромный бирюзовый камень. — Это сильнейшие обереги из всех, что есть на свете. Вот пояс, — он вытащил кожаную замшевую полоску, — носи под одеждой, на голом теле. Когда ты забеременеешь — пояс растянется.

Янина прикусила язык.

— Если рубашка защищала тебя от старого проклятия — ты будешь в безопасности и без нее. Но если рубашка служила для другой цели… — он покачал головой. — Я научу тебя нескольким заклинаниям. Как почувствуешь малейшее недомогание — читай вслух, пока не онемеет язык.

* * *

Весь следующий месяц Янина только и делала, что читала заклинания. Замолкала только наедине с принцем — чтобы не пугать его.

Ей мерещились голоса, окликающие ее, настойчиво зовущие. Иногда среди ночи ей хотелось встать и идти прочь из города, но она подавляла безумные желания, внушая себе: «Эти химеры рождает мой собственный разум. Я выбита из колеи, я вечно раздражена, химические процессы в моем мозгу оборачиваются и тревогой, и беспокойными снами, в которых я вижу мою мертвую сестру-младенца. Никто, кроме меня, не обуздает этих демонов».

Ей было плохо без рубашки. Зудела кожа. Мутило. Кружилась голова.

— …Принцесса, — сказала Мышка укоризненно. — Да вы ведь ребеночка ждете!

* * *

Снова наступила весна.

Поздним вечером Янину позвали в королевские покои. Король против обыкновения не сидел с книжкой. Он лежал, вытянувшись на кушетке, как одинокая струна на белом грифе, и лекарь дрожащими руками пытался подсунуть подушку ему под голову.

Янина все поняла с первого взгляда. Ребенок, зачатый шесть месяцев назад, в первый раз шевельнулся в ее животе.

— Слушай, — сказал король, жестом веля ей наклониться поближе. — Первое: ты регент. Второе: барон из Хлебного Клина должен умереть. Иначе тебе не справиться со смутой.

— Ваше Величество…

— Молчи. У барона есть могущественные враги. Ты знаешь — кто. Просто заплати убийце.

— Ваше…

— Молчи. Никогда не снимай тех вещей, что я тебе дал. Я умираю совершенно спокойно — потому что ты остаешься. Удачи, королева.

Тюремная решетка морщин на лбу разгладилась — будто король наконец-то позволил себе отдохнуть.

* * *

Принц проснулся, как только Янина переступила порог, хотя шла она бесшумно, и дверь в покои не скрипела, и толстый ковер гасил все звуки. Принц (теперь король?) сел на постели. Его голубые тревожные глаза слегка мерцали в полумраке.

Янина села на край постели. Принц улыбнулся, взял ее руку и погладил.

— Умер твой отец, — сказала Янина.

Принц нахмурился.

Она поцеловала его в макушку, как ребенка.

* * *

Приличия и традиции требовали, чтобы Новин присутствовал на похоронах, но Янина распорядилась иначе. Погруженная в траур столица узнала из уст глашатаев, что новый король слег после смерти отца, и доктора запретили ему вставать.

Воспитатель в малиновом халате плохо умел скрывать свою радость. Казалось, смерть короля была для него сродни освобождению из темницы: он начинал напевать, едва был уверен, что никто из слуг не слышит, и низко кланялся Янине, по сто раз на дню называя ее Ваше Величество.

Черное платье Янины было сшито за день и две ночи — таким образом, чтобы подчеркнуть беременность новой королевы. Большой живот нависал над королевским гробом, когда Янина, стоя на возвышении, принимала соболезнования чиновников, землевладельцев и знати. Подошел и барон из Хлебного Клина — ему Янина кивнула с особой сердечностью.

Ребенок вертелся внутри, когда через несколько дней в удаленном поместье она принимала неприятного человека с одутловатым, надменным лицом. Она передала неприятному мешочек денег «на постройку новых зернохранилищ».

Барон из Хлебного Клина утонул во время рыбалки. Всем был известен его азарт: барон отошел далеко от берега в надежной лодке, а дно возьми и тресни. Вода в горном озере оказалась невыносимо холодна — когда барона вытащили, он был синий, как небо.

* * *

Янина возвращалась в город из отделанной резиденции, продвигаясь медленно, в большой карете без гербов и украшений. Внутренняя обивка, если посмотреть особым взглядом, складывалась во множество лиц, глумливых и гневных, расставленных в шахматном порядке.

Крестьяне и ремесленники, встречавшиеся по дороге, кланялись карете: уж слишком внушительной она была, слишком мягко катилась, и тяжелые шторы были задернуты так, чтобы снаружи не мог проникнуть ни один взгляд.

Дорога вилась вдоль склона горы, зеленела трава на песчанике и глине, карета шла мягко, но Янина все равно просила кучера останавливаться каждый час — желательно в красивых, радующих глаз местностях. В очередной раз они устроили привал у источника: медная труба, зеленая от времени, шла, казалось, из самой сердцевины горы. Звучала вода, падая в круглое озерцо. На каменной скамейке для странников сидела девушка в запыленной дорожной одежде. При виде Янины она поспешно встала.

— Оставайся, — приветливо сказала ей королева. — Ты не можешь мне помешать. Ты путешествуешь одна?

Девушка склонила голову:

— Меня некому сопровождать, Ваше Величество. Я сирота.

Янина милостиво слушала ее: девушка выросла в городке у моря, не зная отца и матери, с малых лет прислуживая в таверне, но однажды решилась покинуть знакомый город и знакомых людей и отправиться в путь, чтобы повидать столицу. Будто что-то толкало ее изнутри: девушка шла в поисках, наверное, лучшей доли, а может быть…

— Любви, — с улыбкой сказала Янина. — В твоем возрасте, милая, (а девушка казалась ненамного моложе королевы), в твоем возрасте естественно искать счастья, пусть даже бродя по дорогам.

Девушка не возражала.

Янина изъявила желание пройтись по красивой дороге пешком, и карета покатилась за ней, деликатно касаясь дороги обутыми в резину колесами. Кучер восседал на козлах, небрежно положив на руль ладони в черных перчатках. Янина шла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, неся перед собой живот. Ни один лекарь не мог ей сказать сейчас, мальчик внутри или девочка: «Ваше Величество, положение плода не позволяет с точностью определить…»

Луга казались коврами с пышным ворсом. Огромная ладонь, размером с облако, могла бы гладить их, меняя направление ворсинок и цвет. Янина шла и думала о короле; слишком мало времени прошло со дня его смерти. Слишком соблазнительно было считать, что он все еще здесь.

«Ты никогда не задумывалась, как устроен наш мир?»

Эти луга и пажити на глинистых и каменистых склонах, колодцы в сплошном базальте, ремесленники, из поколения в поколение передающие секреты мастерства. Никто не может понять закономерности — все механически повторяют результат. Как птица начинает вить гнездо, не ведая еще — зачем. Ничего не зная о свойствах материалов и законах архитектуры.

Поэт так красиво говорил о великих смыслах, зашифрованных в заклинаниях. Что такое ДНК? Что такое белок? Что такое код, заключенный в каждом живом существе? Поэт. Янина вспоминала о нем с жалостью и омерзением. Ей до сих пор снилось, что ее сорочка на ней: рука тянулась, касалась ворота — и наталкивалась на обыкновенную, пусть и очень тонкую ткань.

По ее приказу по городам и глухим поселкам разъехались тайные агенты, призванные выслеживать колдунов. Взяли нескольких шарлатанов. Колдуны не позволили себя схватить — ни один. Янина утвердилась в мысли, что колдун-то ей и нужен.

Как устроен наш мир? Кем и зачем он устроен?

После смерти барона из Хлебного Клина случилось маленькое волнение, и цены на хлеб все-таки подскочили. Но пройдет еще несколько дней, и наследник барона, муж его старшей дочери, окончательно вступит в права наследства. Тогда прекратится паника на рынках, и караваны с зерном, застрявшие было на границе удела, отправятся к местам назначения.

Янина приложила обе ладони к животу. «Я все правильно делаю, — сказала она королю. — Я все сделаю, как ты сказал. Наш мир устроен не так уж глупо: чем больше я узнаю о нем, тем больше поражаюсь совершенству. И искусственности, ты прав. Мы учимся по чужим книгам. Используем чужие технологии. Нашей истории — всего-то несколько поколений.

В каждой деревне верят в создателя мира — в своего создателя; одни вырезают из камня птицу, другие — человека, третьи — неведомое чудовище с пятью головами. И каждый верит, что так выглядел создатель. Жестокий, милостивый, мстительный, добрый…»

Янина заметила, что девушка в дорожном плаще идет следом, держась на расстоянии, и приветливо кивнула ей.

Она была очень красива, эта девушка, с профилем лучистым и тонким, словно месяц. Но, едва отведя взгляд, Янина уже не могла вспомнить ее лица.

* * *

Она рожала молча. Единственный вопрос терзал ее сильнее, чем муки тысячи рожениц.

Наконец запищал ребенок. Его плач не развеял, а подчеркнул тишину, до того глубокую, что в ней можно было утопить весь город.

— Ну? — спросила Янина, едва отдышавшись. — Мальчик или девочка?

Из-за туманной пелены пришел ответ:

— Мальчик.

Янина потеряла сознание.

Девушка с тонким, как месяц, лицом прижилась во дворце. Она явилась сама, вскоре после возвращения Янины, и попросила для себя работу — хоть какую, хоть самую черную. Ее взяли убирать в помещениях для гвардейцев, ожидая, что, как многие до нее на этом месте, она скоро падет и сделается легкой добычей какого-нибудь сменившегося с поста ловеласа. Но девушка оказалась на диво скромной и работящей; ее усердие и добронравие было оценено. Девушка попалась на глаза Янине, когда вооруженная садовыми ножницами, очень быстро и ловко подстригала кусты вдоль садовой аллеи.

— Откуда ты, дитя? — спросила Янина. Маленького принца, по случаю жары завернутого в единственную тонкую пеленку, несла за ней доверенная нянька.

* * *

Девушка низко поклонилась и рассказала очень коротко, в нескольких словах, что она сирота: родители ее, оба мелкие торговцы, не так давно поехали вместе на ярмарку — и свалились вместе с повозкой в ущелье. Тогда девушку будто что-то толкнуло — она оставила родное селение и ушла в столицу, чтобы в новой жизни забыть свое горе.

Янина посочувствовала бедняжке. Кивнула няньке и пошла дальше вдоль аллеи, к рукотворному водопаду, но что-то мучило ее. Какая-то мысль, простая, но острая, будто камушек в туфле.

Что-то, связанное с этой милой девушкой… Странное лицо: его совсем невозможно запомнить.

* * *

Король Новин отрекся от престола за несколько дней до солнцестояния, вернув себе титул принца. Он выразил желание удалиться от мира и посвятить остаток дней раздумьям о прекрасном; так было записано в официальном документе, так сообщили народу глашатаи. Воспитатель принца был вне себя от счастья, даже лицо его, похожее на скомканную бумагу, чуть разгладилось: Новину больше не грозят выходы на публику, в загородном поместье его ждут покой и тишина, он сможет тихо гулять на свежем воздухе, и его будут окружать люди в домашних халатах — никаких доспехов, пышных камзолов и платьев с огромными кринолинами.

Новин показался Янине очень грустным, когда они расставались. Он не хотел выпускать ее руку, ласкался, бормотал: «Инина, Инина»; он ясно дал понять воспитателю, что желает видеть жену рядом с собой, но воспитатель чем-то отвлек его, посулил мороженого, увел за собой, и Янине удалось ускользнуть.

Она вернулась в свою спальню и села на подоконник. На западе горели оранжевым перистые облака, кружились в зените ласточки. Янина посмотрела на низкое солнце сквозь сомкнутые пальцы — будто сквозь виноградный лист с дырочкой. Но низкое солнце больше не грело. Янина не чувствовала тепла на своем лице.

Внизу, во дворе, выметала булыжник девушка — Янина смутно вспомнила, что это сирота, прибившаяся ко дворцу, коренная горожанка, что ее отец спьяну угодил под колеса экипажа, а мать умерла от простуды…

И снова ощутила смутную тревогу.

* * *

Королем был провозглашен Новин Второй. Янина не задумывалась, выбирая имя сыну.

Из загородной резиденции приходили утешительные новости: принц спокоен, хорошо себя чувствует, даже поправился. Принц скучает по Янине — но воспитатель понимает, что королева не может сейчас надолго отлучиться из города; с другой стороны, привозить Новина обратно в столицу, — значит, нарушить его хрупкий душевный покой. Янина соглашалась.

Сама она последнее время почти не думала о муже. Слишком многое надо было сделать и многое предотвратить. Все аристократы, ведшие род от Первых Людей, и девицы, считавшиеся потомками Железной Горы, были у Янины под наблюдением. Она ждала мятежа — и дождалась.

Убийцы ворвались в ее спальню через минуту после того, как верная Мышка прошептала слова тревоги. Янина подхватила сына и ушла через потайной ход, когда-то открытый ей королем и не известный больше никому во дворце. Даже Мышка о нем не знала.

Через неделю смуты, военного положения, уличных боев и перебоев с поставками хлеба порядок был восстановлен. Янина появилась перед горожанами, живая и невредимая, с королем на руках, и так, с младенцем, простояла все время, пока длилась казнь. В тот день обезглавили четырех аристократов и перевешали немало простых смутьянов.

«Я сделала все, как ты велел».

* * *

На городской площади трижды в неделю давали представления. За несколько часов перестраивались лавки, превращаясь в ярусы театра, а центр дневной торговли становился подмостками сцены. Любовью народа и знати по-прежнему пользовались «схватки на языках», но королева никогда не оказывала поэтам чести своим присутствием.

Однажды ей донесли, что на площади представляет свое искусство фокусник, он же ученый. Говорят, он рассказывает — в простой и увлекательной форме — об устройстве мира; Янина заинтересовалась и велела привести фокусника-ученого во дворец: пусть устроит занимательную лекцию для придворных и чиновников.

Фокусник был очень немолод. Длинные волосы его живописно серебрились, седые пряди переплетались с черными. Он прикрывал глаза тяжелыми веками и смотрел вниз, будто боялся спугнуть зрителей взглядом.

Расселись в малом зале для приемов — приближенные, несколько доверенных министров, Мышка. Гвардейцы заняли посту дверей — со времени покушения Янина удвоила заботы о безопасности.

Вышел фокусник. Потряс пустым холщовым колпаком перед лицом королевы и вдруг выпустил голубя. Тот вылетел в приоткрытое окно; все ахнули. Старик выпустил второго голубя из узкого рукава и третьего — изо рта. Придворные неистово зааплодировали.

Приоткрыв входную портьеру, вошла и нерешительно остановилась девушка с тонким профилем. Ее, вероятно, прислали сюда с поручением, но, увидев чудеса, она растерялась и замешкалась на минуту.

— Вы когда-нибудь задумывались, как устроен этот мир? — ласково спросил фокусник.

В его ладонях возник свет — теплый шарик завис в воздухе, как желток в яйце, растянутый между тончайшими жгутиками. Янина завороженно смотрела — ей показалось, она видит солнце сквозь дырочку в виноградном листе…

В ту же секунду свет сделался синим.

Она увидела в этом свете лицо короля с его темным, бешеным взглядом и решеткой морщин на лбу. Увидела Новина, каким он мог быть — светловолосый красивый мужчина со смеющимися глазами. Увидела сына — он был уже взрослый и стоял над камнем, поливая его своей кровью.

Тело вышло из повиновения. Зато взгляд сделался подобным корню, он прорастал во всем, что видел. Синий огонь, вот о чем говорил перед смертью поэт. Синий огонь.

Янина выпрямила спину.

Все в комнате замерли, глядя на синий огонь. Все были парализованы: и стражники у дверей, и девушка с тонким профилем. Фокусник — колдун — получил в эту минуту полную власть над телами и душами зрителей.

Янина встала.

Это было невозможно, но она поднялась и направилась прочь. Она шла, волоча страшный груз своего деревянного тела, прорывая затвердевший воздух, потому что ее единственная мысль была — сын. Он во дворце. Его могут похитить или убить.

— Он в безопасности, — сказал колдун.

«Я не верю тебе», — подумала Янина.

— Ты искала встречи со мной. Я многое могу рассказать.

«Об устройстве мира?» — мысленно спросила Янина.

Но колдун не читал мыслей. Он просто догадывался, что происходило у королевы в душе.

Стиснув зубы, она выбралась из малого зала для приемов и тут же упала. Все, кто был с ней на представлении, не изменили за это время даже позы; только девушка с тонким профилем выбралась вслед за Яниной. Она казалась очень растерянной, сбитой с толку и огорченной до слез.

— Ваше Величество, — она подала Янине руку.

Янина схватила ее и поразилась, что не чувствует прикосновения. На ее глазах рука девушки, чистая, мозолистая, тонкая рука прошла сквозь кисть Янины и слилась с ней.

— Кто ты такая?!

— Я не виновата, — прошептала девушка.

Она заколебалась, как ткань. Она сморщилась и вдруг обернулась потоком. Синий поток хлынул на Янину, накрывая ее с головой; по коридору бежали гвардейцы, и пол содрогался.

Янина увидела тело королевы, распростертое на ковре. И рядом — тело служанки. Она увидела, как гвардейцы бросаются к королеве, не замечая девушку с тонким профилем, и пытаются поднять ту, другую Янину. Она увидела свое лицо, обескровленное, запрокинутое.

— Мертва?!

— Сердце не бьется…

— Лекаря!

— Она дышит…

Неслышно, никем не замеченная, Янина прошла сквозь портьеру и оказалась снова в малом зале для приемов. Колдун не думал скрываться: он стоял перед замершими, парализованными в своих креслах людьми, и сияние между его ладонями почти померкло.

— Что ты хотел сказать мне? — спросила Янина. Она говорила, посылая по комнате колебания воздуха, не шевеля губами.

Колдун поднял голову — и зрачки его расширились.

— Я знаю правду о тебе. Ты родилась… таких называют гениями. Для того, чтобы не мучить тебя и других, тебя разделили пополам…

— Кто?!

— Не кто, а что. Это биологический либо социальный механизм, исполнителем может быть кто угодно: мать… нянька… повитуха… Гениальных детей делят пополам, чтобы две половины могли вести нормальную жизнь. Или почти нормальную.

— Близнецы?

— Маскировка. Чаще всего разделенные близнецы — две половинки гения. Их сразу же развозят в разные стороны мира, потому что их тянет друг к другу. Чтобы экранировать тебя от притяжения, на тебя надели сорочку. Экран. Защита.

— Кто уничтожил мою защиту? Ты?!

— Я. Потому что я хотел, чтобы ты восстановилась в полном объеме.

— Эта девушка — моя сестра?

— Она тоже ты. Она не от мира сего. Ее судьба течет, как вода. Сегодня дочь рыбака, завтра — дочь пекаря, и всякий раз это истина, так и есть. Она не лжет. Она сама течет, как вода…

— Теперь мы воссоединились?

— Еще нет. Когда вы воссоединитесь, ты, гений, ты сможешь… ты станешь… ты узнаешь правду об устройстве нашего мира. Я умоляю тебя только об одном — можешь казнить меня как угодно, но сперва расскажи мне, как на самом деле устроен мир!

Медленно отдернулась портьера. Медленно-медленно в зал, заполненный неподвижными людьми, ворвались гвардейцы.

* * *

Поглядеть на казнь колдуна собрался весь город. Площадь, превращенная в театр с эшафотом на сцене, трещала и грозила давкой. Колдуна решено было обезглавить и потом уже сжечь. Многие считали, что королева Янина слишком добра к негодяю.

Колдун стоял, опутанный железом, на цепях и кандалах были выписаны запирающие заклинания, а пальцы унизаны перстнями. Под взглядами глухо урчащей толпы перстни падали на эшафот с металлическим звоном.

Ропот. Рык ненависти. Крик боли — кого-то придавили в толпе. Вдруг полная тишина — это Янина вышла на помост в ярко-сиреневом, впервые без признака траура, платье.

Янина остановилась перед приговоренным. Гвардейцы напряглись: этот колдун считался самым могучим из волшебников, известных за последние сто лет.

— Ты обещала, — сказал он.

Она безмятежно улыбнулась:

— Слушай. Наш мир — планета, кусок камня, вращающийся вокруг огромного светила. Большая часть поверхности покрыта водой и туманом. Мы живем на единственном клочке суши — он не очень велик. Наше Солнце дарит нам энергию. Растения — фабрика ткани, они производят белок из солнечного света и углекислого газа.

— Ты ведь врешь мне, — сказал колдун недоверчиво. — Врешь мне перед смертью?

— Нет, — Янина покачала головой. — Я знаю, чем ты пожертвовал, чтобы знать правду. Я знаю, как долго ты меня искал, и как искал способ подобраться, и как погубил поэта… Он был тщеславный, но милый.

— Но ты смогла, — сказал колдун. — Я вижу в твоих глазах. Ты стала тем, кем должна была стать!

— На секунду. Мне хватило. Знаешь, идея разделять гениев при рождении — гуманна, колдун.

— Это страшно?

— Страшно весело… И невозможно. Я помню, что со мной было, но не хочу повторения.

— Что же такое Система? — тихо спросил колдун. — Что такое черный камень?

— Это суеверие, — очень мягко сказала Янина. — Суеверие, которое многим стоило жизни или рассудка. Наш мир существует в гармонии с законами природы, едиными для всей вселенной. Систему составляют силы всемирного тяготения, силы трения, теплообмена, закон сохранения энергии…

— Я не слышу лжи в твоих словах, — помедлив, сказал колдун. — А я ведь научен распознавать ложь.

— Представь: планета, которая вращается вокруг светила… День — период обращения вокруг своей оси, год — период обращения вокруг Солнца… И вокруг темнота, совершенно бархатная, полная звезд. Вообрази. Это красиво.

Колдун опустил тяжелые веки:

— Спасибо тебе.

— Я сделала все, как надо, — сказала ему на ухо королева. — Будь спокоен.

И, отступив, кивнула палачу.

* * *

Девушка с тонким, как месяц, профилем лежала в горячке, без сознания, и лекари полагали, что она больше никогда не придет в себя. Янина постояла рядом, держа ее за тонкую мозолистую руку.

Потом кивнула сиделке и вышла. Ее ждала карета без гербов и украшений: сегодня, накануне летнего солнцестояния, Янина хотела проведать мужа.

Принц кинулся к ней, бормоча: «Инина», обнял мягкими холодными руками и что-то забормотал о мороженом, о солнце и жуках на клумбе. Янина смотрела, как он радуется, как блестят его мутноватые голубые глаза, и нежность согревала ее до кончиков пальцев.

Они вместе провели эту ночь.

Наутро Янина поцеловала принца в макушку и обещала скоро вернуться. Принц просил взять его с собой. Там будет много людей, сказала Янина с улыбкой, ты не любишь толпы. Принц нахмурился и помотал головой:

— Не ходи…

— Не могу, маленький. Обещаю вернуться очень скоро. И заберу тебя, в конце концов, во дворец: там тоже есть парк, все устроим, как надо, зачем же мужу с женой жить в разлуке?

Воспитатель глядел на нее, часто хлопая ресницами. Янина улыбнулась ему тоже, еще раз поцеловала принца и уехала.

Поднялось солнце. Тяжелая карета медленно катилась по горной дороге между безводных полей, зеленеющих на голом камне. Янина, отдернув занавеску, смотрела в небо.

Наверное, самый мужественный поступок — самый-самый, каким следует гордиться — она совершила накануне казни. Ей страшно хотелось бросить правду в лицо колдуну и посмотреть, как тот поседеет.

Но он ведь шел на смерть.

Янина не знала, отомстила она колдуну или облагодетельствовала его. Знание, которое он желал получить…

Волосы зашевелились у нее на затылке. Спина выпрямилась, Янина уперлась затылком в мягкую стенку кареты. И, как всегда бывало в трудную минуту, мысленно обратилась к королю.

«Тебе бы я не посмела солгать, — сказала Янина. — Тебе бы я рассказала все, что знаю. Это было бы малодушие: теперь мне придется одной с этим жить… Я уберегла от этого знания колдуна, своего врага, а тебя я не уберегла бы, потому что не посмела бы лгать, глядя тебе в глаза.

Я сказала бы, что наш мир существует на кремниевой пластине, на самом ее краешке, и солнце его, и зелень — бегущий поток единиц и нулей. Нет жизни и нет смерти, нет Бога, мы созданы несовершенным временным разумом и созданы для развлечения.

Я сказала бы, что принимаю этот мир, как он есть, без чудес. Когда смотрю в глаза Новину, твоему сыну, которого люблю. Когда смотрю в бессмысленные младенческие глазки твоему внуку, которого обожаю.

В нашем мире нет посмертия, и тебя больше нет — нигде, тебя просто нет. Но я обращаюсь к тебе.

Слышишь? Я принимаю этот мир».

* * *

В день летнего солнцестояния королева поднялась к жертвенному камню, держа на руках сына. Маленький король плакал, недовольный духотой и полумраком. А возможно, ему передавалось волнение Янины: это был первый раз, когда Новин Второй должен подтвердить право доступа.

Церемония была многолюдной, как никогда. Янина позаботилась пригласить всех, кого мог вместить зал суда, а те, кто не вместился, толпились в дверях и передавали друг другу вести о том, что происходит. Их головы стукались, как шары; сквозь проем широко распахнутой двери Янина видела, как валы новостей катятся от зала к выходам — круги по воде, колебание маятника, волновая природа информации.

Остановившись над черным камнем, Янина первым делом мысленно обратилась к королю: «Я здесь и все делаю правильно. Можешь быть спокоен».

Маленький король ревел, пуская сопли и слюни. Ласково покачивая его, Янина провела по младенческим губам белоснежным платком. И потом той же тканью, уже влажной — по матовой поверхности алтаря.

Ее рука дрожала, и спина оставалась прямой. Такой прямой, как только может быть у женщины с ребенком на руках.

Поверхность камня дрогнула, будто водяная пленка. Замельтешили зеленые полосы. Янина судорожно сжала малыша, тот завопил сильнее, она опомнилась и принялась трясти его на руках, не то желая его успокоить, не то успокоиться сама.

Сверток в ее руках вдруг стремительно сделался мокрым. Потекло по рукам, закапало на камень, и ярче, чем обычно, загорелись зеленые буквы.

«Доступ подтвержден».

ВИДЕОДРОМ

ХИТ СЕЗОНА

Второе пришествие немарсиан

Инопланетный корабль над Манхэттеном. Знакомо? По законам жанра одно из двух: либо прилетел с миром, либо с войной. Но его хозяин, похоже, не сразу определился...

«День, когда Земля остановилась» — это не совсем точный перевод многозначного английского названия. Другой смысл: «День, когда Земля все же устояла». Как сказал бы доктор Хаус: «Это Планета, Которая Опять Смогла». Первый раз она смогла в 1951 году, когда вышла экранизация рассказа «Прощание с Хозяином», принадлежавшего перу Гарри Бейтса, создателя эпохального НФ-журнала «Эстаундинг». Черно-белое кино Роберта Уайза превратилось в классику. Американский киноинститут поставил его на 5-е место в десятке лучших фантастических картин, а голоса пользователей интернет-портала imdb.com стабильно держат во второй сотне лучших фильмов всех времен.

«День…» резко выделялся на фоне как современной ему, так и последующей кинофантастики вплоть до «Близких контактов третьей степени». На Землю прибывал гуманоид-парламентер Клаату в сопровождении робота Горта. От имени цивилизаций Галактики он призывал покончить с гонкой вооружений, иначе Земля, как потенциальный агрессор, рисковала быть уничтоженной. «Холодная война» была в разгаре, сенатор Маккарти вел «охоту на ведьм», а на экранах импозантный брюнет управлял боевым андроидом с помощью фразы «Клаату барада никто»… Кстати, выражение стало таким же крылатым, как отечественное «Ку!».

Спустя полвека Клаату прилетел снова. Организаторы визита во главе с режиссером Скоттом Дерриксоном постарались бережно сохранить черты оригинала. Даже оставили ту самую фразу. А вот акценты решительно сместили. Получился даже не столько римейк, сколько прямое продолжение давнего сюжета.

В пятидесятые пришелец направил силы на то, чтобы лучше узнать людей. Его история была в большей мере приключениями духа, а не тела. Однако фантастический блокбастер наших дней — прежде всего действие и спецэффекты во всю ширь белого полотна. Хотя непрерывная погоня за новым Клаату и виды апокалипсиса, устроенного продвинутой моделью Горта, обусловлены не только соображениями зрелищности. «Холодной войны» нет, а жить в мире стало едва ли уютнее. Полвека назад госсекретарь США искренне пытался выполнить условия пришельца и собрать на встречу мировых лидеров. Теперь осуществить такое было бы проще, есть телеконференции, только реализовывать идею никто не собирается, а потому конфликт острее. Но и сам Клаату уже другой, даже физиологически. Это не человек со звезд, а в прямом смысле Чужой, негуманоид в искусственно воссозданном человеческом теле. У него нет присущих людям эмоций: здесь Киану Ривз своей отстраненной манерой игры удачно вписался в образ.

Совсем иные и мотивы НЛО-навта. Земные военные опасаются экспансии, поминая индейцев и Кортеса. Вы что, какая экспансия? У нас миротворческая операция, все как у людей! В оригинальном «Дне…» логическая нестыковка перерастала в этическую. Горт с легкостью уничтожал оружие и технику, не причиняя вреда солдатам. Зачем же его хозяевам угрожать ликвидацией всей планете, с женщинами и детьми, если внеземные технологии могли бы просто взять под контроль земные? Очевидно, пришельцы предвосхитили будущую американскую доктрину: «Не шалите, а то разбомбим». Но тогда Клаату действовал исключительно щадящими методами. Авторы даже внесли не только «русские», но и христианские мотивы — пришелец жертвовал собой, а потом воскресал. Новый посланник почти сразу выносит землянам приговор и тут же начинает его исполнять. Причем обвинение предъявлено уже по иной, более скромной «статье»: уничтожение среды обитания. Ведь пригодной среды для сложных форм жизни во Вселенной мало, и братья по разуму зря ее терять не хотят… И если в прошлом веке пришелец искал способ убедить людей вести себя по-человечески, то теперь люди убеждают пришельца сделать то же самое. Человечество уже должно не выбирать, а оправдываться перед новым мировым жандармом. Спешно, во время экзекуции. Ничего не напоминает?

Дерриксон и компания, вольно или невольно, под шумок разрывов пиротехники рассказали политический анекдот «с барадой». Конечно, любовь и прощение в финале растрогают даже Чужого. На то и фантастика. Земля все-таки вертится, пусть и не застрахованная в будущем от того, чтобы не услышать: «Подвиньтесь, подвиньтесь!» Как ты, землянин, к другим, так и Космос к тебе. Потому что ты тоже в некотором роде — Космос. И вообще, как сказал другой пришелец, умылся сам — прибери свою планету. А то уже есть мнение, что она не твоя.

Андрей НАДЕЖДИН

РЕЦЕНЗИИ

Игорь

(Igor)

Производство компании Exodus Productions (США-Франция), 2008. Режиссер Энтони Леондис.

Роли озвучивали: Джон Кьюсак, Молли Шэннон, Шон Хейс, Стив Бушеми и др. 1 ч. 27 мин.

В одном сказочном королевстве, где небо вечно затянуто тучами, а на престоле восседает деспот Мальбрук, ежегодно проводится Злая Ярмарка Науки. Ее победитель, помимо собственно лавров триумфатора, получит трон, поэтому принять участие в этом мероприятии стремятся все ученые, у каждого из которых обязательно есть помощник — Игорь. Один из таких Игорей мечтает об участи большей, нежели бесконечно добывать необходимые его зловредному хозяину компоненты: он сам желает стать изобретателем. И когда такая возможность (вследствие несчастного случая) ему все-таки предоставится, Игорь создаст своего монстра. Только вот эксперимент пошел не совсем так, как планировалось: монструозная барышня по имени Ева не желает быть злой и мечтает о карьере актрисы.

Похоже, что лавры Тима Бартона, в 1993 году вместе с Генри Селликом снявшего практически эталонную анимационную ленту «Кошмар перед Рождеством», не дают покоя мультипликаторам. Нет-нет, да и появится мультфильм, который сделан в том же ключе — как внутренне, так и внешне. В центре внимания Энтони Леондиса, до этого успевшего поработать лишь над второй частью приключений «Лило и Стича», персонаж практически хрестоматийный: горбатый подручный Игорь (имя в данном случае нарицательное) — неотъемлемая часть кинотрадиции, недаром же великий пересмешник Терри Пратчетт вывел целый ряд подобных характеров. Мультфильм к тому же довольно красиво снят, а к его озвучке был привлечен целый ряд знаменитостей — от актера Джона Кьюсака, голосом которого говорит главный герой, до известнейшего телевизионного ведущего Джея Лено. Однако при этом «Игорь» не лишен недостатков, зачастую присущих фильмам, ориентированным на семейную аудиторию. Второстепенные персонажи здесь получились на порядок ярче основных (особенно хороши друзья Игоря — сварливый заяц и что-то вроде ходячей пароварки с мозгами), а самой ленте не хватает той доли творческого безумия, которое и придает жизнь любому творению. Симпатично и довольно забавно, но не более того.

Александр Плякин

Как кроты, как крысы

(20 Years After)

Производство компании Kooroc Films (США), 2008. Режиссер Джим Торрес.

В ролях: Азура Скай, Джошуа Леонард, Нэйтан Бэйзел, Дайан Сэлинджер и др. 1 ч. 35 мин.

Беглого взгляда на фантастическую составляющую программы любого фестиваля независимого кино (читай — малобюджетного и полупрофессионального) достаточно, чтобы понять: мир все еще на грани ядерной катастрофы. По крайней мере, молодые кинематографисты — те, кто завтра будет определять лицо киноиндустрии, не устают снимать фильмы об ужасах жизни после атомной войны.

Правда, знакомство с абсолютным большинством этих картин рождает подозрение, что обращаться к данной теме авторов заставляет не тревога за судьбы планеты, а возможность сэкономить на декорациях, реквизите и костюмах, воспользовавшись ландшафтами и содержимым загородных свалок. Это не страшно, история знает примеры замечательных картин, рожденных таким подходом: первый «Безумный Макс» Джорджа Миллера, «Шестиструнный самурай» Лэнса Манджиа и другие. Проблемы возникают, если страсть к экономии распространяется на сценарий и отсутствие внятной истории сводит на нет усилия актеров и режиссера. Увы, именно это, похоже, случилось с фильмом «Как кроты, как крысы» режиссера-дебютанта.

В фильме наличествует практически полный набор традиционных для жанра коллизий: борьба за ресурсы, стремление покинуть убежище, поиск потерянных родственников, рождение первого за много лет ребенка (надежда на возрождение цивилизации). Но все это лишь обозначено, ни одна из линий не получает развития. Еще больший сумбур в невнятное повествование вносит элемент мистики, носителем которого выступает мудрый чернокожий профессор-чревовещатель. Финал так и вовсе оставляет в недоумении: ну, поменяли герои шило на мыло, стоило ли ради этого огород городить, ехать за тридевять земель, оставляя по пути трупы близких и далеких?

Тем не менее на Голливудском фестивале независимого цифрового кино «Как кроты, как крысы» получили именной приз Роберта Родригеса. Очевидно, мэтр, когда-то сам начинавший с ультрамалобюджетных лент, разглядел в картине некий смысл.

Сергей Цветков

Макс Пэйн

(Max Payne)

Производство компании Twentieth Century Fox Film (США), 2008. Режиссер Джон Мур.

В ролях: Марк Уолберг, Мила Кунис, Бо Бриджес, Лудакрис, Донал Лог, Джоэл Гордон, Амори Ноласко и др. 1 ч. 33 мин.

Этот фильм — очередная экранизация популярной компьютерной игры, появившейся на рынке в 2001 году и представлявшей собой смесь шутера и детектива. Игру отличала нуарная атмосфера, а также новейшие на то время спецэффекты вроде сло-мо и булет-тайм — замедление времени.

История не нова. «Враги сожгли родную хату, убили всю его семью». У полицейского Макса Пэйна некие злыдни убивают жену и ребенка, причем на руке убитой появляется странная татуировка в виде крыла. Вскоре обнаруживаются и другие жертвы с такими татуировками. Макс начинает расследование, в результате которого сталкивается с мистическим явлением народу ангелов битвы, валькирий. Но в том и заключается изящный поворот сюжета, что никакой мистики нет, все объясняется рационально, хотя не без помощи фантастического допущения.

Надо отдать должное создателям фильма — они великолепно реализовали нуарную атмосферу игры. Вечно сумрачный город, медленно кружащий в этой тьме снег, мрачные ночные клубы и переходы в метро, «готичные» падшие персонажи. И одинокий мститель Макс, сам себе ангел битвы, «максимальная боль» — герой, завершающий картину мрака и безысходности. Каждый кадр фильма завораживает, не дает оторваться от экрана. Те, кто играл в «Макса», могут порадоваться, насколько тщательно перенесен в картину антураж игры. Поклонникам фильмов в духе «Города грехов» или «Ворона» может прийтись по вкусу и эстетика «Макса Пэйна». И даже банальная история, поданная в этой форме, цепляет за душу. Впрочем, банальности компенсируются оригинальными сюжетными находками.

Фильм, конечно, не шедевр, но добротный «середнячок», сделан со всем тщанием, любовью и, прежде всего, уважением к оригиналу. А такие «середнячки» лучше дорогостоящих пшиков, которые ныне именуются блокбастерами.

Елена Навроцкая

АНТОЛОГИЯ

Страх перед вопросами

Телевизионные жанровые антологии обладают богатой и славной историей: от американской «Сумеречной зоны» и менее известных у нас «Внешних пределов» до отечественного «Этого фантастического мира». Новому веку — новый формат.

Американские телеантологии продолжили на новом витке традиции журнальной фантастики времен Великой Депрессии. Недаром, пожалуй, самая знаменитая из них названа ее создателем Стивеном Спилбергом в честь журнала «Amazing Stories». Аналогичные проекты существовали и в хорроре, наиболее известны «Байки из склепа», хотя они больше тяготели к «черной» комедии. Не последним фактором успеха обоих названных сериалов было участие знаменитых кинорежиссеров, которые нередко «отмечались» и там, и там. Впрочем, сериалом как таковым любой из них даже назвать трудно, скорее, это многосерийные альманахи. Здесь не бывает ни сквозного сюжета, ни сквозных героев, в лучшем случае есть ведущий, который предваряет вступительным словом показ очередной новеллы (в «Байках из склепа» его роль играл кукольный скелет).

Идея новой антологии пришла в голову Мика Гарриса, едва ли не самого плодовитого экранизатора Стивена Кинга. Режиссер имел немалый опыт работы и в кино, и на телевидении, к тому же поставил альманах «Ускользающая автострада» по двум рассказам Кинга и Баркера. Новый проект назвали «Мастера ужасов», сделав ставку на имена корифеев режиссуры «страшилок». Причем многие из этих корифеев в XXI веке не сняли сколь-нибудь успешных фильмов, а иные вообще ставили хоррор только в далекой кинематографической молодости.

Первый сезон продемонстрировал в 2005 году кабельный канал Showtime. Концептуально «страшным» было число эпизодов — 13. Правда, 13-й так и не попал на американское телевидение. Дело в том, что формат кабельной сети позволял не особенно заботиться о рейтинге. А принципиальной особенностью проекта Гарриса была полная творческая свобода приглашенных режиссеров — разумеется, в рамках бюджета — 1,5 миллиона долларов на эпизод (ранние фильмы некоторых мэтров, сделавшие их известными, снимались на куда более скромные деньги). Каждый из «чертовой дюжины» воспользовался свободой по-своему, и многие не поскупились на анатомические подробности и обнаженную женскую натуру. Особенно постарался представитель Востока японец Такаши Миике. В результате его патологический этюд «Отпечаток» дошел до зрителя только на DVD. Хотя один из российских телеканалов (отнюдь не кабельный!) продемонстрировал эпизод вместе с остальными, да еще чуть ли не в прайм-тайм.

«Мастера ужасов» имели успех, какого их создатели давно не получали порознь. Сериал удостоился нескольких премий, в том числе «Эмми» за лучшую музыкальную тему. Интерес публики вызвал к жизни второй сезон. Состав режиссеров обновился, но костяк мэтров остался прежним — Карпентер, Гордон, Лэндис, Ардженто, Хупер и, конечно, Гаррис. Интересно, что мэтры, снимавшие эпизоды независимо друг от друга, два раза подряд выдали примерно однородный дайджест тем и приемов жанра в целом. В обоих сезонах присутствует по одной серии на мотивы индейского фольклора («Женщина-олень» Джона Лэндиса и «Шкуры» Дарио Ардженто). Есть острая политическая сатира (зомби-эпизод Джо Данте «Возвращение домой» и криптоистория Питера Медака «Вашингтонцы»), Обязателен фильм с брутальными сценами «на грани» и даже «за гранью фола»: «Отпечаток» Такаши Миике и «Дитя демона» Джона Карпентера — причем оба связаны с темой абортов. Включены и эпизоды о пугающей связи искусства и реальности: о кино размышляет тот же Карпентер в кроваво-эстетской фантасмагории «Сигаретные ожоги», о литературе — Гаррис в экранизации рассказа Клайва Баркера «Валери на лестнице». Странно, что за кадром оставили творчество Стивена Кинга, хотя в обоих сезонах немалую долю отвели под экранизации короткой прозы. Из этих инсценировок как минимум по одной серии — не ужасы, а жесткая научная фантастика. Тоб Хупер снял постапокалиптический «Танец мёртвых» по рассказу Ричарда Мэтсона, а Джо Данте поставил эпизод об инопланетном вторжении «Попытка бегства» по новелле Джеймса Типтри-младшего. Особое место занял Стюарт Гордон, который сначала в энный раз экранизировал своего любимого Лавкрафта («Сны в доме ведьм»), а впоследствии обратился за вдохновением к Эдгару По и сотворил, наверное, самый визуально изысканный эпизод двух сезонов — «Черный кот», интерпретировав сюжет известной новеллы как хронику безумия самого писателя.

В третьем сезоне проект перешел с кабельного ТВ на эфирный канал ABC и сменил название на «Страх, как он есть» (Fear Itself). На момент написания статьи он еще не доступен на DVD. Кстати, издание «Мастеров ужасов» отличалось от других антологий, выпускавшихся «томами». Словно подчеркивая самостоятельное значение каждого участника проекта, эпизоды выходили по отдельности, как законченные произведения.

А параллельно создатели разработали аналогичный проект уже для «твердой» НФ. Не мудрствуя лукаво, его окрестили «Мастера научной фантастики». В отличие от «старшего брата», сериал должен был включать только экранизации, а ставка делалась уже на имена писателей-фантастов. Культовых фигур среди постановщиков не оказалось, более или менее известен в фантастике разве что Джонатан Фрэйкс, актер и режиссер нескольких полнометражных серий «Звездного пути». Мик Гаррис выступил одним из исполнительных продюсеров.

Однако с самого начала с проектом что-то не заладилось. Создатели предполагали выпустить 13 серий, как и в «ужасной» антологии, и представить их аудитории в эфире ABC. В итоге же на свет появились только шесть эпизодов, а на телевидении почти с годовым опозданием были показаны всего четыре — это случилось в августе 2007 года. Ряд задумок остался нереализованным, например, экранизация рассказа Рэя Брэдбери. Ни продолжения, ни тем более второго сезона не последовало, хотя «рейтинговых» препон уже не было…

В чем же причина низкого интереса?

Еще в «Мастерах ужасов» наметилась любопытная тенденция: некоторые мэтры не захотели просто «стращать» зрителя, а принялись ставить неудобные вопросы. Данте издевался над ложью политиков, Миике исследовал духовное и физическое падение человека, Карпентер дважды затрагивал религию. Вопросы стали главным содержанием новой антологии.

Центральный вопрос каждого эпизода озвучивает ведущий, астрофизик и писатель Стивен Хокинг. Механический голос профессора выступает дополнительным художественным средством (конечно, если знать, что это не звуковой эффект, ведь Хокинг действительно говорит только с помощью компьютера). Эпизоды вне зависимости от фабулы выстроены подобно телевизионному театру. В основе практически всегда противостояние системы и главного героя, не обязательно положительного, но готового отстаивать свое мнение до конца и даже пожертвовать самым дорогим. И почти всегда от авторов достается американскому обществу и государству.

В «Идеальном побеге» (оригинальный рассказ Джона Кессела не переведен на русский язык) военный психиатр пытается заставить бывшего президента США, «ушедшего в себя» после третьей мировой войны, осознать свою ответственность. «Коллега» ее пациента, тоже глава понятно какого государства, едва не вызывает катастрофу, когда некие силы, пришельцы или ангелы, призывают землян отказаться от ядерного оружия (экранизация рассказа Говарда Фаста «Генерал подстрелил ангела»). К счастью, здравомыслие на этот раз торжествует, но в эпизоде оставлен открытый финал. В «Страж-птице» по известному произведению Роберта Шекли военные оборачивают против себя самообучающиеся механизмы, призванные стоять на страже национальной безопасности.

Не устают экранизаторы «Мастеров» критиковать и правовую систему, впрочем, как полагается в хорошей фантастике, делая более широкие обобщения. В «Младшем брате», снятом по фрагменту неизданного у нас романа Уолтера Мосли, человек из тоталитарного мира будущего вступает в психологический поединок с программой-судьей, защищая не только свою жизнь, но и право самостоятельно мыслить. Создатели «Джерри был человеком» по известному в России рассказу Роберта Хайнлайна пошли на изменение смысла оригинала, чтобы усилить иронию. В тексте Хайнлайна «генетически модифицированный» гориллоид Джерри доказывал в суде, что он человек, своей примитивной способностью к искусству. В телеверсии суд признает биоробота человеком, лишь убедившись в его умении лгать и хитрить. Наиболее желчными и горькими вышли «Отбросы» по рассказу Харлана Эллисона о брошенных на произвол судьбы в космическом корабле жертвах мутации. Сам писатель даже сыграл небольшую роль одного из «уродов».

Хотя серии построены не столько на действии, сколько на диалогах, создатели не пожалели сил и денег на декорации и спецэффекты. На высоте оказались и актеры, не раз «засветившиеся» в кинофантастике — Малькольм Макдауэлл, Шон Эстин, Брайан Деннехи… Однако успеха «Мастеров ужасов» проект не снискал. Не потому ли, что бояться проще, чем задумываться над вопросами, а вид крови, пусть и бутафорской, впечатляет сильнее идеи?…

Аркадий ШУШПАНОВ

РЕЙТИНГ

Лидеры 2008

Самые кассовые фильмы в прокате США и мира в прошлом году

Минувший год продемонстрировал усилившийся процесс «вымывания» фантастики из современного кино. Даже комиксы стали более драматическими и почти приближенными к реальности, что видно на примере фильмов «Темный рыцарь», «Хэнкок» и «Особо опасен». И вторая тенденция: несмотря на громадные кассовые сборы очередного творения в цикле о Бэтмене, посещаемость отнюдь не рекордна, и в общем списке чемпионов проката за все годы он занял по данному показателю лишь 26-е место.

Да и другие картины 2008 года, которые содержали элементы фантастики, по количеству зрителей не были суперуспешными: только семь фильмов привлекли аудиторию свыше 20 млн человек, и только 17 преодолели десятимиллионный рубеж посещаемости. Правда, восемнадцатым по счету может стать «День, когда Земля остановилась», римейк картины более чем полувековой давности.

Интересно, что «перепевают» работы прежних лет и фильмы «Путешествие к центру Земли», «Смертельная гонка» и «Звездные войны: Война клонов». Ряд лент являются продолжениями: «Индиана Джонс и Королевство хрустального черепа», «Хроники Нарнии: Принц Каспиан», «Невероятный Халк», «Мумия: Гробница императора драконов», «Хеллбой 2: Золотая армия», «Секретные материалы: Хочу верить». А «Глаз» и «Один пропущенный звонок» — американские версии азиатских мистических триллеров.

Среди действительно оригинальных (в разных значениях этого слова) произведений можно назвать только «ВАЛЛ-И», «Сумерки», «Монстро» и «Телепорт». Причем мистико-романтический фильм «Сумерки» имеет шансы оказаться в итоге самым прибыльным, если судить по соотношению кассовых сборов и бюджета: этот показатель может составить свыше 4,5 раз в прокате США и 6,5 во всем мире.

А неудачником сезона следует признать «Вавилон н. э.», который получил в американском прокате менее трети от потраченных на производство денег.

Фильмы, прокат которых еще продолжается, помечены «звездочкой». Данные приведены по состоянию на 21 декабря 2008 года.

1. «Темный рыцарь» (The Dark Knight), драматический комикс Кристофера Нолана, бюджет — $185 млн, кассовые сборы в США — $530,8 млн, посещаемость в США — 75 млн зрителей, кассовые сборы в мире — $996,8 млн.

2. «Железный человек» (Iron Man), комикс Джона Фавро, $140 млн, $318,3 млн, 45 млн зрителей, $581,9 млн.

3. «Индиана Джонс и Королевство хрустального черепа» (Indiana Jones and the Kingdom of Crystal Skull), приключенческий фильм Стивена Спилберга с элементами фантастики, $185 млн, $317 млн, 44,8 млн зрителей, $786,6 млн.

4. «Хэнкок» (Hancock), драматический комикс Питера Берга, $150 млн, $227,95 млн, 32,2 млн зрителей, $624,4 млн.

5. «ВАЛЛ-И» (WALL-E), анимационный Нф-фильм Эндрю Стэнтона, $180 млн, $223,8 млн, 31,6 млн зрителей, $506,8 млн.

6. «Сумерки» (Twilight), мистико-романтический фильм Кэтрин Хардвик, $37 млн, $158,4 млн (прогноз — $170 млн), $221,3 млн.*

7. «Хроники Нарнии: Принц Каспиан» (The Chronicles of Narnia: Prince Caspian), фэнтезийно-приключенческий фильм Эндрю Эдамсона для семейного просмотра, $200 млн, $141,6 млн, 20 млн зрителей, $419,65 млн.

8. «Невероятный Халк» (The Incredible Hulk), комикс Луи Летерье, $150 млн, $134,5 млн, 19 млн зрителей, $262,5 млн.

9. «Особо опасен» (Wanted), драматический комикс Тимура Бекмамбетова, $75 млн, $134,3 млн, 19 млн зрителей, $342,1 млн.

10. «Мумия: Гробница императора драконов» (The Mummy: Tomb of the Dragon Emperor), приключенческая фантазия Роба Коэна, $145 млн, $102,3 млн, 14,45 млн зрителей, $393,2 млн.

11. «Путешествие к центру Земли» (Journey to the Center of the Earth), фантастико-приключенческий фильм Эрика Бревига, $60 млн, $101,7 млн, 14,4 млн зрителей, $220,7 млн.

12. «Вольт»/«Болт» (Bolt), анимационная фантазия Байрона Хауарда и Криса Уильямса, $94,9 млн (прогноз — $115 млн), $123,6 млн.*

13. «10 тысяч лет до нашей эры» (10 000 B.C.), приключенческо-романтический фильм Роланда Эммериха, $105 млн, $94,8 млн, 13,4 млн зрителей, $269,1 млн.

14. «Телепорт» (Jumper), Нф-фильм Дага Лаймена, $85 млн, $80,2 млн, 11,3 млн зрителей, $222,2 млн.

15. «Монстро»/«Клоуверфилд» (Cloverfield), фильм ужасов Мэтта Ривза, $25 млн, $80,05 млн, 11,3 млн зрителей, $170,8 млн.

16. «Хеллбой 2: Золотая армия» (Hellboy II: The Golden Army), комикс ужасов Гильермо Дель Торо, $85 млн, $75,8 млн, 10,7 млн зрителей, $158,9 млн.

17. «Спайдервик: Хроники» (The Spiderwick Chronicles), фэнтезийно-приключенческий фильм Марка С.Уотерса для семейного просмотра, $90 млн, $71,2 млн, 10,05 млн зрителей,$162,8 млн.

18. «Явление» (The Happening), фантастический триллер М.Найта Шьямалана, $48 млн, $64,5 млн, 9,1 млн зрителей,$163,4 млн.

19. «Запретное царство» (The Forbidden Kingdom), приключенческая фантазия Роба Минкоффа, $55 млн, $52,1 млн, 7,35 млн зрителей, $128,75 млн.

20. «День, когда Земля остановилась» (The Day the Earth Stood Still), НФ-фильм Скотта Дерриксона, $80 млн, $48,4 млн (прогноз — $75 млн), $120,7 млн.*

21. «Смертельная гонка» (Death Race), фантастический триллер Пола У.С.Андерсона, $45 млн, $36,1 млн, 5,1 млн зрителей,$73,45 млн.

22. «Звездные войны: Война клонов» (Star Wars: The Clone War), анимационная фантастика Дейва Филони, $8,5 млн, $35,2 млн, 5 млн зрителей, $65,6 млн.

23. «Карантин» (Quarantine), мистический триллер Джона Эрика Даудла, $12 млн, $31,7 млн, 4,5 млн зрителей, $37,2 млн.

24. «Глаз» (The Eye), мистический триллер Давида Моро и Ксавье Палю, $31,4 млн, 4,45 млн зрителей, $56,8 млн.

25. «Зеркала» (Mirrors), мистический триллер Александра Ажи, $35 млн, $30,7 млн, 4,35 млн зрителей, $72,45 млн.

26. «Мартышки в космосе» (Space Chimps), анимационная фантастика Кёрка Де Микко, $37 млн, $30,1 млн, 4,25 млн зрителей, $63,8 млн.

27. «Один пропущенный звонок» (One Missed Call), мистический триллер Эрика Валетта, $20 млн, $26,9 млн, 3,8 млн зрителей, $44,4 млн.

28. «Фантомы»/«Фотозатвор» (Shutter), мистический триллер Масаюки Отиаи, $25,9 млн, 3,7 млн зрителей, $47,8 млн.

29. «Супергеройское кино» (Superhero Movie), фантастическая комедия Крэйга Мэзина, $35 млн, $25,9 млн, 3,7 млн зрителей, $71,1 млн.

30. «Вавилон н. э.» (Babylon A.D.), фантастический фильм Матьё Кассовица, $70 млн, $22,5 млн, 3,2 млн зрителей, $71,4 млн.

31. «Секретные материалы: Хочу верить» (The X-Files: I Want to Believe), фантастико-мистический триллер Криса Картера, $30 млн, $21 млн, 3 млн зрителей, $68,3 млн.

32. «Игорь» (Igor), анимационная фантастическая комедия Энтони Леондиса, $30 млн, $19,4 млн, 2,75 млн зрителей, $27 млн.

33. «Руины» (The Ruins), мистический триллер Картера Смита, $17,45 млн, 2,45 млн зрителей, $22,65 млн.

Сергей КУДРЯВЦЕВ

ПРОЗА

Андрей Столяров

Мир иной

1.

Вот так всегда: сидишь себе, никого не трогаешь, занимаешься своими делами, вроде бы ниоткуда не свиристит. И вдруг — трах, бах, палкой по голове! Из глаз — искры, мир, точно безумный, начинает раскачиваться туда и сюда. Если перевести эту аналогию на меня, то все именно так. Сижу у себя, занимаюсь своими делами, а выражаясь точнее, пытаюсь наладить цветовую гамму двора. Ну не дается мне цветовая гамма двора. Визаж, в общем, неплох: стекла, солнечные отражения, каждая трещинка на асфальте видна, каждая веточка на кустах. Все вроде нормально. Даже тени — прохладные, трепетно синеватые, как живые. Тени, скажу без ложной скромности, мне удались. С тенями мне повезло. А вот стоит тронуть динамику — и сразу не то. Искорки какие-то фиолетовые появляются: из-под веточек, из окоема бликов, с крайних углов. Гудто сыплется порошистая метель. Почему искры, откуда искры? Ни хрена не понять. «Художник» у меня первоклассный. Не магазинный какой-нибудь, где подбираешь цвета, как кубики в детском саду, можно только перетащить маркер и все. Мой «художник» дает полное совмещение — и переход между цветностями удается размыть, и положить сверху фон, как бы патину, которая его приглушает, и гармонизирует сам, так что не нужно занудливо подбирать обертоны. Любой оттенок, любое схождение — в шесть секунд. А если требуется, например, выставить графический ряд, то сей же момент, безо всякой корректировки, согласует размеры. Чего, спрашивается, нужно еще? И вот, пожалуйста, при переходе к динамике начинает искрить. Сразу видно, что лепится некачественная программа. Я третью неделю с этим валандаюсь, перегибаюсь, закручиваюсь, сделать ничего не могу. Придется, видимо, идти на поклон к Алисе. Или даже непосредственно к Алю, чтобы посмотрел, что к чему.

В общем, сижу я, потихонечку ковыряюсь, чертыхаюсь вполголоса, щурю до боли глаза, трясу головой, тру виски, ругаю для поднятия духа самого себя: надо же так — на три недели застрять! Наверняка какая-нибудь ерунда. Но никакого просвета, хоть плачь. При этом каждые пять минут я поворачиваюсь к консоли и раздраженно сдуваю оттуда взъерошенного почтальона Печкина. Он выскакивает на край, бодро размахивая конвертом. Не до него мне сейчас. Никакая почта мне не нужна. И также каждые пять минут, переходя на персональную связь, я пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь дозвониться до Квинты: через квартал отсюда раздается «гав-гав!..», полное щенячьей тоски. Это у меня такой позывной. Квинта, однако, не отвечает. Глазок на консоли показывает, что сигнал идет в пустоту. То ли задерживается Квинта сегодня, то ли пришла, но игнорирует все и вся. С Квинтой иногда такое бывает. Вдруг выключит телефон — и ее как бы нет. И час ее нет, и два часа нет, и целый вечер — хоть плачь. Почему? — спрашиваешь потом. А нипочему, не было настроения…

То есть все, как всегда. И вдруг — трах-бах, начинают стучаться в дверь. Причем как стучат — будто хотят ее выломать. Как будто нет у меня звонка. Как будто кругом горит. Ладно, иду открывать. А на пороге, чего уж не ожидал, лично Платоша. В дурацком своем хитоне, свисающем, как простыня, в дурацких своих сандалиях на босу ногу. Лысина так и сверкает, борода — от ушей, как у первобытного человека.

— Ты почему связь отключил?…

Ну, объясняю ему, потому, значит, и отключил, чтобы не мешали всякие идиоты. Только начнешь работать — тут же какой-нибудь идиот.

— А ну, пошли!

Платоша трясет бородой.

— Куда, чего?

— Пошли-пошли!.. Сам все увидишь!..

Ну, тут уж возражать не приходится. Мгновение я колеблюсь — не захватить ли мне меч. У меня красивый декоративный меч, будто из серебра, с яшмовой рукояткой, слегка сияющий в полумраке. Подарок эльфов за дизайн Стеклянной ротонды. Я сделал им хрустальные переливы стекла.

Нет, меч все-таки ни к чему.

Хотя на улице настоящее столпотворение. Высыпали, кажется, изо всех ближних домов. И то, шутка сказать, стучатся не только ко мне, ко всем подряд. Я вижу, как Топинамбур бухает кулаком по дверям Бамбиллы. Оборачивается, растерянно говорит: «Ну никогда его нет…» Вижу, как Леший нетерпеливо выстукивает мелкую дробь в парадной напротив. Вижу, как Обермайер, поправляя берет, объясняет что-то Алисе, нервно поджимающей губы.

— Да что там у вас — пожар?

— Иди на площадь!.. — грозно кричит мне Платоша.

Сам принимается обрабатывать дверь, ведущую к Синусу. Кулаки у него здоровенные, створки так и бренчат. Если Синус на месте, выскочит сейчас как ошпаренный. Мне, правда, все это становится безразлично, поскольку откуда-то, точно из пустоты, возникает Квинта и цепко, словно боясь потерять, берет меня под руку.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — отвечаю я. — Думал, ты уже не придешь.

— Как это не приду? Я всегда прихожу. Ты помнишь, чтобы я хоть раз не пришла?…

Тут она, конечно, преувеличивает. Но это пускай. Спорить, возражать, препираться я в данный момент не склонен. Я чувствую, какие у нее сегодня жаркие пальцы. Еще дня три назад были как пластмассовые, ничего. А сейчас — будто вынула их из горячей воды. От этого у меня под сердцем тоже становится горячо. Я, как всегда, перестаю что-либо соображать. Я — это уже не я. Это другой человек, целиком вылепленный из счастья. У меня, наверное, даже глаза чуть-чуть светятся, а в груди — пусто, как будто я родился только сейчас. Никого еще не видел, кроме нее. Такое у меня странное состояние.

Мне хочется ей об этом сказать.

Но я молчу, Квинта и так это знает.

На площади тоже небольшое столпотворение. Наверное, сюда Собралась половина свободных граждан. Все это гудит, колышется, размахивает руками. Все это полно ярости, возмущения, нетерпеливого желания действовать. И, ввинчиваясь в толпу, которая, надо сказать, пропускает нас не слишком охотно, осторожно протискиваясь и подтаскивая за собой Квинту, я вдруг начинаю по-настоящему понимать, как город разросся за последние месяцы. Мало того, что большинство присутствующих мне незнакомо, но даже из тех, кто приятельски здоровается со мной, я помню по именам всего лишь нескольких человек. Вот этого, одетого в шкуру, подпоясанную лианой, зовут Тарзан. Он живет на Липовой улице в двухэтажном деревянном бунгало, говорят, каждое утро распахивает окно и, набрав воздуха в грудь, оглашает окрестности знаменитым протяжным криком. Как это его соседи до сих пор терпят? А вот того, в курточке, в коротких полосатых штанах, кличут, естественно, Буратино. Сразу можно понять по характерному носу. Нос у него выдается вперед, наверное, сантиметров на тридцать, острый такой, не дай бог случайно воткнет, а на лице отчетливо прорисованы жилочки древесных волокон. Между прочим, по слухам, довольно известный певец, звезда эстрады, кумир недозрелых подростков, внешность служит ему защитой от назойливого узнавания. А вон Кот-Бегемот со своим вечно попыхивающим примусом, а вон доктор Спок в малиновом «космическом» свитере и зеленых рейтузах. А вон Енот, укутанный в волосы, точно в плащ — сквозь путаницу бурых лохм настороженно поблескивают глаза.

Впрочем, не у всех такая броская аватара. Большинство граждан как раз предпочитает не выделяться. Кто этот, например, в джинсах, в кожаной безрукавке, кивнул мне издалека и приветливо помахал рукой? Хоть убей, а не помню. Квинта тоже не помнит — глянула на меня, недоуменно пожала плечами. Разве можно было это представить полгода назад?

Основные заторы, разумеется, образуют туристы. Для них это бесплатное развлечение, о котором потом можно будет долго рассказывать. Они все сейчас, вероятно, стянулись на площадь — сбились в плотные группы и, как роботы, дружно поворачивают физиономии то вправо, то влево. Боже мой, сколько у нас ныне туристов! Как правило, они меньше заметны, будучи рассредоточенными по разным кварталам. У туриста ведь виза только на сутки — надо везде побывать, все успеть. А тут, я прикидываю, на каждого свободного гражданина приходятся минимум трое в ярких канареечных комбинезонах. Страшноватое впечатление они производят. Особенно когда всем скопом упирают в тебя водянисто-бледные, идиотические глаза. Таращатся бесцеремонно, как в магазине. Как пришельцы откуда-нибудь из запредельных миров. И ведь умом я хорошо понимаю, что не виноваты они ни в чем: стандартные дурацкого облика покемоны им выдают вместе с визами. Редко какой турист будет заказывать себе индивидуальную аватару. И все равно такая злость подступает, как будто они нарочно тебя подзуживают. Так и хочется крикнуть: «Чего вылупились?! Зачем, вообще, вы приперлись туда, куда вас никто не звал?!..»

Впрочем, кричать бесполезно.

Ничего они не поймут.

— Не-на-ви-жу, — кипящим голосом говорит Квинта.

Мы все-таки проталкиваемся сквозь толпу. Я впереди, Квинта несколько сзади. И тут все туристы сразу же вылетают у меня из головы, потому что картина, которая открывается перед нами, просто бьет по мозгам. Нет-нет, на первый взгляд, вроде бы ничего страшного. Все на месте, ничего не рассыпалось, не завалилось: и венецианская галерея, которую, не пожалев усилий, выстроила для себя Алиса, и дом Аля, нависающий над мостовой полукруглым стеклянным эркером, и четырехгранная башня с часами, какая обычно увенчивает собой здание магистратуры. Никакой магистратуры у нас, разумеется, нет, зато башня по прихоти Аля вздымает бронзовый циферблат. Остроконечная стрелка на нем как раз дрогнула и со стуком, который сейчас не слышен, переместилась на следующее деление. Еще десять минут, и куранты, упрятанные внутри, сбросят вниз шесть звонких ударов.

А вот дальше я буквально подскакиваю. Я подскакиваю, и глаза у меня, как у какого-нибудь ополоумевшего туриста, лезут на лоб. Где дом Дудилы? Нет дома Дудилы. Вместо скромного двухэтажного флигеля, пристроившегося под башней, вместо выступов крыши, под которыми всегда теплится пара окон, возвышается теперь этакая дурында этажей, наверное, в восемь, этакая чувырла, этакая коробка из стекла и металлической арматуры — вызывающая, бесстыже прозрачная, пучащаяся изнутри сиянием ламп. Видно, как там идут вдаль ряды загородок, амальгама зеркал, ниши торговых секций, стеллажи с посудой, с сумочками, с вазочками, с сервизами, как на следующем этаже свисают с потолка пышные гроздья люстр, а еще выше лоснится дорогим деревом мебель. Целый этаж обуви, целый этаж одежды, целый этаж всяких никелированных причиндалов для кухни. В общем, все, что может потребоваться человеку. И мало того, над входом, представленным створками стеклянных дверей, над переливом витрин, откуда взирают на нас распяленные манекены, огненно-желтыми буквами горит название «Бибимакс»: вспыхивает, как огонь, гаснет, снова безумно вспыхивает. От этого невольно зажмуриваешься. И аналогичная надпись вытянута у здания по ребру — буквы, догоняя друг друга, вспархивают к самому небу.

— Кошмар-р-р… — выдыхает Квинта. — Боже мой, какой жуткий кошмар…

Я с ней совершенно согласен. Кошмар, безвкусица, ужас, который может привидеться только в шизофреническом сне.

И где?

В нашем городе!

Как мы теперь будем здесь жить?

Я только не понимаю, когда эту дурынду успели воздвигнуть? Еще вчера, поклясться могу, ничего подобного не было. Правда, через секунду я замечаю целых четыре бригады гномов, которые, трудолюбиво посапывая, возятся у дальней стены. Возводят, кажется, вход со стороны улицы. И как, между прочим, возводят — тоже следует посмотреть. Не по кирпичику складывают, не по камешкам, не по несущим узлам, не по отдельным деталям, что уже давно стало традицией, а сразу же весь, целиком — прочерчивая «карандашами» плоскую арочную конструкцию. Кто только их этому научил? Понятно теперь, как удалось возвести такую дурынду всего за сутки.

Я чувствую, что Квинту трясет. Она всплескивает руками и беспомощно говорит:

— Что же это такое?… Зачем, зачем?… Как так можно?…

Меня тоже охватывает непереносимое бешенство. Мне тоже хочется всех растолкать, выскочить, выкрикнуть что-нибудь оскорбительное, пугнуть сомнамбулических гномов так, чтобы бросились врассыпную, а потом взять какую-нибудь железяку потяжелее и методично, отсек за отсеком, крушить все здание, пока не останется от него груда обломков.

Конфликт, впрочем, уже разгорается. Я вижу, что Платоша и Обермайер, остановившись у ленты, огораживающей строительство, втолковывают что-то коренастому бригадиру, перепоясанному кушаком. Бригадир в ответ, опуская и поднимая челюсть, бубнит, что он тут не главный:

— Мне что?… Дали задание… я его исполняю…

Лицо у него тупое.

Действительно, какой с гнома спрос?

Поэтому толпа возбужденно галдит:

— Хозяина вызывай!..

— Зови, зови его, чего стал?…

— Заблокировать ему вход!..

Напряжение нарастает. Еще чуть-чуть — и людской поток хлынет за разграничительную черту. Меня уже нетерпеливо толкают в спину.

Секунда…

Еще секунда…

И в это мгновение появляется Коккер.

Вид у него, надо отдать должное, еще тот. Аватара выделяется даже на фоне нашего пестрого многообразия. Роста он небольшого, едва ли мне по плечо, зато в ширину превосходит трех-четырех нормальных людей, в белой рубашке, в клетчатом пиджаке, в клетчатых коротких штанах, из-под которых торчат пупырчатые куриные голени, горло его стягивает красная бабочка, будто хлынула кровь, а на башке, как бы выравнивая ее, сидит плоская соломенная шляпа. При этом он сам тоже плоский, без объемного измерения, будто вырезан из газеты. Я его сразу же вспоминаю. Он уже недели две или три околачивается по всему городу: сидит в барах, потягивая через соломинку ананасный коктейль, гуляет по площади, останавливаясь на краю и вглядываясь в черную пустоту, внимательно наблюдает за тем, как гномы из дежурной бригады укладывают брусчатку. Уже давно можно было понять, что это не просто так. Какого черта полноправному гражданину слоняться, будто туристу? Видимо, исподволь присматривался к обстановке, собирал информацию, аккуратно примеривался, принюхивался, вел предварительные переговоры. И вот когда все посчитал — пожалуйста, здрасьте!

Чувствуется, что толпа его не пугает. Он приподнимает свою плоскую шляпу и, как бы приветствуя всех, водит ею над головой.

Открывает рот, полный зубов.

Спокойно осведомляется:

— Об чем шум, уважаемые сеньоры?…

А затем, выслушав неразборчивый гул, которым толпа откликается на его вопрос, приветливо объясняет, что оснований для беспокойства не видит:

— Я это место честно купил у кабальеро Дудилы. Надеюсь, он не откажется подтвердить. Теперь строю свой маленький дом. Может быть, уважаемые сеньоры подскажут мне, какие местные законы я преступил? Я что-то не понимаю…

Коккер вновь открывает рот, полный зубов. Видимо, у него это означает улыбку. Весь вид его говорит: да, я таков, меня лучше не трогать, могу укусить.

Из толпы высказываются в том духе, что хевру ему начистить, тогда поймет.

— Но это же хулиганство, уважаемые сеньоры…

Вперед выходит Ковбой Джо. Он тоже в шляпе, но только в высокой, с загнутыми краями. А из-под шляпы свисает шнурок, обтягивающий подбородок.

Ковбой Джо рассудительно говорит:

— Посмотрите вокруг себя, мистер Коккер! Быть может, вам неизвестно, но это место — наш исторический центр. Лицо города, отсюда он начинался. Тут выше трех этажей никто никогда не строил… Вы, мистер Коккер, не на Земле. Никаких формальных законов вы, может быть, не нарушили, но помимо законов существует уважение к людям, уважение к тем, рядом с кем вы собираетесь жить. Вот наш главный закон! На бумаге он не написан, однако мы его соблюдаем!..

— Правильно!.. — кричат из толпы.

— Лишить его доступа!..

— Отключить!..

— Разобрать по кирпичику!..

Коккер как ни в чем не бывало помахивает своим соломенным канотье. Он улыбается еще шире и показывает еще больше зубов.

Видно, что ни хрена не боится.

И, вероятно, основания для этого у него есть. Я вижу, что все четыре бригады гномов побросали работу и выстроились у него за спиной. Интересно, кто им отдал команду? Они стоят, как в строю, плотной шеренгой, плечом к плечу, вязаные колпачки надвинуты до ушей, в руках у каждого — здоровенный строительный молоток.

Квинта возбужденно дергает меня за рукав:

— Смотри, смотри!..

Особенно мне не нравятся их красноватые физиономии. Гномы и так-то, выражаясь мягко, привлекательностью не страдают. Делались они все по одному образцу: грубоватые, как из дерева, нос, щеки, лоб, скулы, жесткие брови, прикрывающие глаза, жесткая рыжая борода, торчащая веником. Впрочем, тут Аля можно понять. Зачем делать то, без чего легко обойтись. От гномов ведь не требуется интеллигентного облика. От гномов требуется аккуратность и беспрекословное послушание. Некоторая туповатость им даже идет. Однако и туповатость тоже бывает разная. У гномов она задумывалась как добродушная, вызывающая симпатию, игровая, не сознающая самое себя. Гном — ведь он гном и есть. А тут я замечаю нечто иное: неприязненную насупленность, мрачно посверкивающие глаза, выставленные вперед твердые подбородки. От плотной шеренги гномов веет угрозой. У меня в коленях возникает неприятная дрожь. Я чувствую слабость, будто во сне, когда не успеваешь заслониться от нависающего удара. Конечно, еще не было случая, чтобы гном поднял руку на человека, но ведь перепрограммировать гнома — задача, как я понимаю, не такая уж трудная. Тот же Аль мог бы справиться с этим, вероятно, часа за три. Что происходит? В каком мире мы вдруг оказались?

Мне это все чрезвычайно не нравится. Квинта морщится — оказывается, я, не замечая того, все сильнее и сильнее сжимаю ей пальцы. Она освобождается, трясет ладонью, дует на нее, слегка растирает. А потом, в свою очередь, решительно берет меня под руку. Голос у нее немного звенит:

— Пошли отсюда…

За поворотом нас уже ждут. Мальвина в своем кукольном школьном платьице, в белых гольфиках, в трогательных подростковых сандаликах, выставив указательный палец, объясняет что-то Кэпу с Чубаккой. Чубакка в ответ поматывает звериной волосатой башкой, а Кэп, обхватив пояс, увешанный медными кольцами, побрякивает ими, выражая явное нетерпение.

— Так в чем дело? — восклицает он, когда мы подходим. — Сейчас я выведу «Мальчика» и раскатаю эту чувырлу до основания. От нее ровное место останется…

Чубакка недовольно рычит.

— Ха!.. Он думает, что «Мальчик» не выдержит!.. «Мальчик» и не такое выдержит. У него керамическая броня, вот — на три пальца!..

Чубакка опять рычит. Он поднимает громадный кулак и с силой, как бабуин, бьет себя в грудь.

— Да говори ты по-человечески, — с досадой просит Мальвина.

— Аль этого не одобрит, — взрыкивает Чубакка.

— Откуда ты знаешь?

Чубакка снова рычит.

— А кстати, где он сам? — интересуется Квинта.

— Альберт временно недоступен, — сообщает Мальвина.

— Ты ему вызов послала?

— Послала.

— И что?

— Появится, как только освободится.

Чувствуется, что Мальвина кипит. Она не привыкла, чтобы с нее спрашивали отчет. Скорее уж, она со всех спрашивает. И потому обстановка несколько накаляется. К счастью, в эту минуту откуда-то выворачивает накачанный чмур и, притормозив возле нас, сипловато осведомляется:

— Чё тут у вас происходит, в натуре?…

Чмур, надо сказать, очень типичный: стриженый наголо, с мощными развернутыми плечами, в армейских ботинках, в комбинезоне, затянутом множеством разнообразных ремней, слева у него висит меч с вычурной рукоятью, а из-за плеча высовывается ствол толстого автомата. Видимо, какая-нибудь особенная модель. Чмуры обожают изобретать новые виды оружия. Навинчивают туда что ни попадя. Вот и сейчас я уверен, что и лазерный прицел у него есть, и экранчик, продолговатый, высвечивающий координаты цели, и, вероятно, другой экранчик, показывающий остаток боеприпасов, и сменный автоматический магазин, торчащий где-нибудь сбоку, и пара микроракет, и специальный баллончик, заряженный газовой взвесью. Это, чтобы эффектно растаять в тумане. Мало того, над поясом чмура идет второй, кожаный, оттопыренный минами, термическими петардами, а над тем же плечом, где и автомат, торчит гибкий, расщепленный на кончике усик антенны. Конечно, никакая антенна в городе не нужна. Поле на всех одно — входи в сеть и разговаривай с кем тебе надо. Хочешь, чтобы не слушали — выдели персональный канал. Можешь его создавать каждый раз для каждого отдельного разговора. Зачем, спрашивается, таскать рацию? Но ведь для чмуров удобство — не главное, для них важнее навороты.

В общем, Мальвина находит, на ком сорвать злость. Она поворачивается, окидывает чмура уничтожающим взглядом, а затем со всем тем презрением, на какое способна, сообщает ему, что с оружием в городе появляться запрещено.

— Вас разве не предупреждали на входе? Либо сдайте свои «железки», либо возвращайтесь на Землю.

— Чё, чё, чё?… — вопрошает чмур.

Он, в свою очередь, окидывает нас презрительным взглядом, и хоть мимики у чмуров, разумеется, нет, становится ясно, что он готов к развлекалову. Меня он за противника, естественно, не считает. Кэп, несмотря на свой полувоенный комбинезон, у него опасений тоже не вызывает. Честно говоря, не очень солидно выглядит Капитан. Слишком интеллигентно, слишком субтильно для физического отпора. Серьезным противником может быть только Чубакка, который, как и положено, на голову выше всех, даже под глянцевой шерстью видны вздутые мускулы.

Чмура это, впрочем, не беспокоит. Имея столько хитрых примочек, он уверен в себе.

Подумаешь, волосатый чучмек.

— Так чё?… Не понял…

Мальвина демонстративно не обращает на него внимания. Она оглядывается и подзывает гнома, который, надев дворницкий фартук, старательно шаркает метлой по брусчатке. Трафика ее я не слышу, но, вероятно, хозяин гнома не возражает.

Ничего удивительного.

Кто бы стал возражать?

— Проводишь этого на таможню, — приказывает она. — Пусть сдаст оружие или возьмет другой покемон. Об исполнении доложить. Если не сдаст, не возьмет — проводишь на выход.

— Задание принято, — скрипучим голосом отвечает гном.

Он поворачивается всем телом и ждет. Метлу, как винтовку, держит наперевес.

Только тут до чмура доходит, что он все-таки не на Земле. И никакие его примочки здесь работать не будут. К тому же нас пятеро, причем все в аватарах, а он, вероятно, помнит, что даже трое свободных граждан могут аннулировать ему визу. Вся процедура займет не более десяти секунд.

Чмур резко сбавляет тон.

— Да ладно, — примирительно говорит он. — Да пожалуйста. Я же просто не знал… Я думал, у вас тут — свобода…

Мы смотрим, как они удаляются: здоровенный амбал, обвешанный оружием до ушей, и неуклюжий гномик с метлой, едва достающий ему до пояса.

Нас эта картина не радует.

— Теперь таких будет все больше и больше, — выражая общее настроение, говорит Квинта.

Чубакка рычит.

Кэп брякает медными кольцами.

Мне это тоже кое о чем напоминает.

— А вы обратили внимание, как вели себя гномы на площади? Те, что работают с Коккером? Вы лица их рассмотрели?

Теперь все поворачиваются ко мне.

— Ну так что?…

— Что-что?…

— Говори!..

Я на секунду задерживаю дыхание.

— Мне кажется… знаете… Лучше держаться от них подальше…

Некоторое время мы спорим о гномах. Мальвина считает, что перекодировать гнома нельзя. То есть, разумеется, здесь допустимы некоторые поведенческие вариации, но только в пределах, которые установлены четкими базисными параметрами. Гном даже в принципе не может выйти из повиновения. И уже тем более — причинить человеку вред. Это полная чепуха… Она излагает это непререкаемым тоном. Я же высказываюсь в том духе, что модификации, в том числе и спонтанной, может подвергнуться сам установочный базис. Например, расширится зона деятельностных реакций. Гном ведь подстраивается к каждому изменению, или как? Кроме того, сборка может быть произведена и на другом модуле. То есть то, что воспринимается нами как гном, в действительности является совсем иным существом. Он только с виду как гном, а по сути — еще неизвестно кто.

Спор этот совершенно бессмысленный. Ни Мальвина, ни я в программировании — ни уха ни рыла. Так, нахватались от Аля некоторых представлений. В сущности, горячась и возражая друг другу, мы пытаемся скрыть тревогу, которая нас охватывает. Неужели мир действительно изменился? Неужели «пейзаж» пополз, и удержать его уже невозможно? Нашего беспокойства не заслоняют ни взрыкивания Чубакки, который время от времени грозно обнажает клыки, ни бодрые реплики Кэпа, заверяющего то ее, то меня, что в любой момент он выведет «Мальчика» и раскатает все «понял, как блин». К сожалению, тут дело не в «Мальчике». «Мальчик» тут ни при чем. Есть проблемы, которых с помощью «Мальчика» не решить.

Квинта участия в дискуссии не принимает. Пальцы у нее по-прежнему живые, горячие, и это радует меня больше всего. Правда, она дрожит, зябко передергивает плечами, и, улучив минуту, я быстро спрашиваю ее:

— Ты что?…

— Ничего-ничего, потом… — вскользь, едва шелестя словами, отвечает Квинта.

Ладно, потом, так потом. Дудила, как выясняется, уже перебрался на северную окраину города. Мальвина, промчавшись по базе данных, вытаскивает для нас его адрес. Это бидонвиль, действительно самый край, где селятся только те, кто имеет временный статус. Здесь даже мостовой настоящей нет: в черной умопомрачительной пустоте висит жалкая тропка, очерченная двумя желтыми линиями. Середина ее кое-как заштрихована — это для того, чтобы новичкам было легче ходить. Не всякий, знаете ли, может ходить в пустоте: ноги проваливаются, того и гляди поплывешь, точно к богу в рай. Наверное, такие же ощущения у космонавтов. Я, помню, первое время тренировался, страхуя себя веревкой, привязанной к столбу фонаря. И все равно раз двадцать, вероятно, проваливался. Тут главная хитрость — ни в коем случае не смотреть, куда ставишь ногу. Идти, будто под тобою асфальт. А глянешь хоть на мгновение, испугаешься, и конец — поплывешь, медленно кувыркаясь, не в силах понять, где верх, где низ.

Домов настоящих здесь, разумеется, тоже нет. Вместо них — кривоватые контуры, очерченные все теми же унылыми желтыми линиями. Кое-где, правда, уже намечены двери и окна, но в большинстве случаев — просто обводка, указывающая, что данное место кем-то застолблено. Для проживания это, конечно, значения не имеет. Жить можно и непосредственно в пустоте, ничем ее конкретно не ограничивая. Но такова, видимо, психология человека: укрыться хоть ненадолго от посторонних глаз, спрятаться, заслониться, отгородиться стенами. Чтоб ни одна собака тебя не могла достать.

Мальвина останавливается перед самым последним строением. Это просто эскиз, к нему даже тропинка не подведена. Дверь все же намечена — тусклым безразличным прямоугольником, и почему-то намечен квадрат окна, расположенного под самой крышей. Любопытно, зачем Дудиле окно? Вокруг — бездна, взгляд не на чем задержать. Все-таки, обитая в центре, от этого отвыкаешь. Забываешь про адский провал, не имеющий ни дна, ни краев. Так, наверное, выглядят окрестности преисподней. Замирает сердце, кружится голова. Кажется, что вокруг не воздух, а смертный настой.

— Ну что? — нетерпеливо интересуется Кэп.

Мальвина взмахивает ресницами:

— На вызов не отвечает.

— Давай я попробую.

— Нет, подожди, подожди!..

Она поднимает перед собою ладонь. Как-то ее поворачивает, и на мякоти проступает клавиатура. Мальвина тычет в нее указательным пальцем.

— Выходи, Леопольд, подлый трус!..

По-моему, совсем не смешно. Голос у Мальвины такой, как будто она сейчас закричит. Однако это, по-видимому, и срабатывает. Дверь открывается, возникает на пороге Дудила. По первому впечатлению, он нисколько не изменился — все те же уныние, грусть, как у ослика, заблудившегося в лесу. Собственно, это ослик и есть: аватара Дудилы сделана по образцу известной мультипликации. Печаль распространяется от продолговатых выпуклых глаз, от громадного носа, на самом конце которого помечены точки ноздрей, от ушей, стоящих торчком, от вытянутой серой физиономии.

— Говорят, ты продал свой дом Коккеру?

Дудила не произносит ни слова. Он просто топчется в желтом контуре, обозначающем дверь. Его продолговатая голова свешивается все ниже и ниже, а глаза, как туманом, подергиваются жалостливой дымчатой влагой. Наконец он печально вздыхает, приподнимая плечи, и, несмотря на критичность момента, я не могу не отметить качество его аватары. Классная все-таки у Додика аватара. Даже ноздри при вздохе немного расширяются и дрожат. Ни у кого, наверное, такой аватары нет. Что, впрочем, не удивительно: Дудила живет здесь чуть ли не дольше всех.

— У меня трудности на Земле, — скорбно говорит он.

Плоские ресницы моргают. Уши тряпочными ремнями покачиваются над головой.

Дудила разводит руки и после паузы добавляет:

— Вот так…

А затем поворачивается и уходит внутрь дома.

Тьма смыкается за ним, как вода.

Ну что тут скажешь?

Трудности на Земле бывают почти у всех. У меня, что ли, на Земле трудностей нет? На то она и Земля, чтобы создавать трудности.

Правда, это не означает, что их надо тащить сюда.

— Вот дур-р-рак, — с чувством произносит Мальвина.

— Да уж, поехал совсем… — неохотно соглашается Кэп.

Чубакка тихо рычит.

Мы не знаем, что делать дальше.

Так и стоять, как цуцики, среди пустоты?

Все, впрочем, решается само собой.

Контуры дома вдруг начинают мелко дрожать, расплываются, утрачивают объем, распадаются на тусклые световые штрихи. Те, в свою очередь, сыплются вниз, как искры. Одно-два мгновения, и вместо дома обнаруживается черный провал. Границы города отступают метров на пятьдесят.

— Ах!.. — восклицает Мальвина.

Мы все понимаем, что это значит.

Это значит, что Дудила сюда уже не вернется.

Потом мы с Квинтой еще немного сидим на краю. Мальвина голосом, в котором посверкивает углеродная сталь, заявляет, что она сегодня же отыщет Альберта. Хочет он этого или не хочет, нравится ему или нет, а порядок в городе пусть наведет. Что, черт побери, у нас происходит?!.. Кэп с Чубаккой тоже решают, что им надо бы вернуться к своим делам. Их ждет «Мальчик». Как раз сегодня они собирались отцентрировать дальномер. Ни хрена он пока не центрируется. С оптикой, как они объясняют, вообще полный завал… А мы с Квинтой сворачиваем в боковой переулок, как две тени, бесплотно, не касаясь друг друга, неторопливо следуем по нему, и в расширенной его части, которая далее, видимо, будет преобразована в сквер, обнаруживаем крохотный трамвайный вагончик.

Заметив нас, он освещается изнутри и приветливо тренькает, показывая, что готов работать.

Вагончик привозит нас на Фонарную улицу. По дороге Квинта молчит, лишь упорно, будто заучивая наизусть, вглядывается в строения за стеклом. В таком состоянии ее лучше не трогать, и я тоже молчу, впитывая прозрачную тишину.

Этот район был освоен одним из первых. Дома здесь реальны, в них чувствуется прочная вещественность бытия. Заметны кое-где даже трещины на штукатурке, и в каждом доме, скрадывая темноту, горят два-три ярких окна. Причем это не какой-нибудь там наспех нарисованный свет, сделанный за двадцать минут в режиме автоматического изображения, а настоящий, еле слышно подрагивающий, подразумевающий глубину, полный электричества, дышащий квартирным теплом. От него тянутся длинные отблески по брусчатке. В общем, здешние разработчики — молодцы. Представляю, сколько это заняло у них сил и времени. Зато улица действительно как живая. Месяца четыре назад вдоль нее появились настоящие фонари. Тоже, надо сказать, прекрасная эмуляция: толстый, чугунный, до второго этажа, кованый завиток и граненый ромбик под ним, поблескивающий фигурным стеклом. Правда, в гранях ромбика пока пустота. Гладь стекла отражает лишь немотное безлюдье пространства. Ну, это понятно: согласовывать освещение по всей улице — чудовищная морока, каждую тень надо по отдельности прорисовывать, каждый выступ, каждую крохотную щербинку. Ничего, я думаю, со временем изобразят.

Квинту даже фонари нынче не радуют. Она все так же молчит, стискивая оконный поручень. И лишь когда вагончик притормаживает в конце улицы, она, спрыгивая со ступеньки, негромко спрашивает:

— А ты заметил, что на площади не было ни одного эльфа? Платоша был, Кэп с Чубаккой примчались, как только услышали, музыкантов наших я тоже видела, программистов, художников, кое-кого из ремесленного квартала. Мальвина, и та, заметь, время нашла. А от эльфов — никого. Вот за что я их не люблю. С одной стороны, они как бы с нами, с другой — как бы отдельно от всех. У эльфов обязательно так. Никогда не знаешь, чего от них ждать.

Я вспоминаю, что эльфов на площади действительно не было.

— Ну… Альманзор, вероятно, сейчас советуется с общиной. У них ведь правило: сначала обсудить вопрос между собой. Давай подождем. Думаю, что уже завтра эльфы что-то решат.

— Нет-нет, — быстро говорит Квинта. — Я знаю: на эльфов полагаться нельзя. Что — Альманзор? Альманзор у них — не царь и не бог. Альманзор опять скажет, что «эльфы не вмешиваются в дела людей».

На это мне возразить нечего. Эльфы с подобными заявлениями выступали уже не раз. Тем более, что у Квинты с эльфами особые отношения. Я помню, как Альманзор посматривал на нее, когда мы были у них. Так смотрят, только если имеется некий подтекст.

Совместное прошлое, например.

Впрочем, эту тему лучше не поднимать.

Мы доходим до края брусчатки и, свесив ноги, усаживаемся на нее. Между прочим, действие не такое простое, как может показаться со стороны. Обычно что-то одно: либо ты в пустоте ходишь, ступая, как на асфальт, и тогда, разумеется, сесть, свесить вниз ноги — нельзя, либо свешивай сколько хочешь, пожалуйста, но тогда есть риск, что провалишься при первом же неосторожном шаге за твердь.

Полетишь вверх тормашками не в силах затормозить.

Очухаешься уже на Земле.

Таков закон восприятия.

Либо воздух, либо асфальт.

Мы с Квинтой можем и то, и другое.

— Теперь все будет иначе, — сдавленно говорит она. — Это, как плесень, если уж пятнышки появились, то от них никакими мерами не избавиться. Они так и будут неумолимо просачиваться сюда — сквозь мелкие щели, сквозь разногласия, сквозь наши слабости. В конце концов, покроют собой весь мир… Куда нам бежать в этот раз?…

— Никуда, — отвечаю я. — Вот увидишь, мы останемся здесь.

Вокруг нас — черная бездна. Я притягиваю Квинту к себе и осторожно целую. Губы у нее в самом деле горячие, у них вкус той любви, которую предугадываешь во сне. А когда я, чуть осмелев, прижимаю Квинту сильнее, то опять чувствую исходящее от нее человеческое тепло. Значит, мне это не показалось. Аватара ее действительно понемногу подстраивается. Я слегка обмираю от необыкновенного ощущения, а когда мы, вынужденные вздохнуть, наконец отрываемся друг от друга, Квинта смотрит на меня так, будто надо мной просиял нимб.

— Что случилось?

— Ты улыбаешься, — говорит она.

— В самом деле?

— Да… честное слово!..

Значит, у меня аватара тоже подстраивается.

Это хороший признак.

— А ты плачешь, — смущенно говорю я.

У нее из-под век выползает на щеку крупная серебряная слеза.

Невыносимо блестит.

— Конечно… Мы больше не сможем здесь жить…

Квинта встряхивает головой.

Слеза срывается со щеки и пронзительной искрой летит в темноту.

Уже через секунду ее не видно.

Теперь она будет лететь в одиночестве — миллионы лет…

2.

Ночью меня будит кряканье вызова. Оно вторгается в мозг и пережевывает его до тех пор, пока я, чертыхаясь, не включаю линию связи.

Вызывает меня Обермайер. Глаза у него сумасшедшие, а редкий ежик на голове серебрится, как будто сбрызнут светом луны.

Хотя никакой луны в городе, разумеется, нет.

— Я видел гремлина, — сообщает он.

Сон с меня сразу слетает.

— Ну, повтори, повтори!..

Обермайер медленно опускает и поднимает веки. Он делает так всегда в минуты сильного напряжения.

Голос у него тоже скрипучий.

— Повторяю: видел собственными глазами… Неподалеку от Трех Тополей… Ты придешь?…

— Через десять минут, — отвечаю я.

Сна уже окончательно нет. Я лишь трясу головой. Неужели гремлины действительно существуют? До сих пор мы довольствовались только набором слухов, легенд, коллекцией сплетен, которые, как считает Платоша, зарождаются из ничего. Якобы кто-то где-то, естественно в полночь, заметил выглядывающую из-за угла страшноватую тень. Якобы ведьму с птичьими кривыми когтями. Правда, когда отважился подойти, там уже ничего не было. Или четверо рокеров, возвращавшиеся под утро с очередного сейшена, видели сгорбленного урода, карабкающегося, как таракан, по отвесной стене. Рассказывали, что урод даже обернулся и злобно пискнул. Правда, подтвердить свой рассказ они опять-таки не смогли. Или один из туристов, зачем-то бродивший ночью, пожаловался потом, что его укусило некое мохнатое существо, имеющее громадные уши и огненные, пылающие во тьме глаза. Он из-за этого целую неделю болел. Были, кстати, и некоторые косвенные следы: поцарапанная штукатурка на двух-трех домах, погрызы, как от острых зубов, на дверях и воротах, выбитое однажды стекло трамвайчика. А, например, Аспарагус, с которым я был немного знаком, недавно выложил в блог очередную сенсацию: якобы у него дома был полтергейст, мебель сдвинута, шторы сорваны и брошены на пол, постель смята, будто на ней кто-то валялся. Это при том, что в квартиру не мог войти никто, кроме него.

Сообщение комментировали иронически. Аспарагусу в основном советовали меньше употреблять. А если уж перебрал, сидеть на Земле.

Но то — Аспарагус.

Джефф Обермайер, знаете, это совсем другой разговор.

На всякий случай я беру с собой меч. Это, конечно, глупо — чем может помочь красивая никелированная игрушка? Разве что слегка кого-нибудь напугать. Меч, однако, довольно длинный, тяжелый, с острым сужающимся концом, которым при случае можно и ткнуть. Как бы там ни было, но с мечом я ощущаю себя гораздо увереннее.

Обермайер действительно ждет меня у Трех Тополей. Это там, где Безымянная улица заканчивается Глухим тупиком. Место, надо сказать, не очень приветливое: каменная стена, огораживающая границу квартала ремесленников, задники четырех домов, которые хозяева поленились доделывать. Ни одного светящегося окна, ни одной двери, которая показывала бы, что здесь кто-то живет. А названо оно так, потому что в свое время тот же Дудила вдруг загорелся энтузиазмом и «высадил» на углу сразу три дерева. Аль его честно предупреждал, что из этого ничего не получится: мощности сервера недостаточно, чтобы поддерживать сложную динамическую конфигурацию. Надо либо использовать модель типа «мультяшка», уплощенный рисунок, фактически — простой аппликат, либо писать и встраивать в данный участок совершенно самостоятельную утилиту. То есть именно то, чем я занимаюсь последние дни. Но разве Дудилу переубедишь? Дудила унылый-унылый, но если уж что-то втемяшилось, его не собьешь. Вот и чернеют теперь на перекрестке три мертвых веника, три подагрических древесных скелета, как будто сожженные молнией. Ни листика на них, ни движения. Сучья раскинуты в стороны, точно от внутренней боли. Некоторым, кстати говоря, нравится. В блогах неоднократно высказывались, что это придает месту колдовской колорит.

Так или иначе, я вздрагиваю, когда от одного из бугристых стволов темным призраком отделяется Обермайер и, сделав три легких шага, перегораживает мне дорогу.

Он по-прежнему без берета. И его жесткий ежик по-прежнему отливает старческим серебром. И глаза у него по-прежнему расширенные, сумасшедшие, словно он знает то, чего не знает никто.

— Ну что, идем?

Я нервно пожимаю плечами.

Это только считается, что тупик тут абсолютно глухой. На самом деле в конце его, между домами, наличествует узкая щель. Двум встречным здесь разойтись трудновато, но если все же протиснуться, то попадаешь в сутолоку ремесленного квартала: вытянутые дворы, продолжающиеся один в другой, неожиданные повороты, за которыми открываются мелкие лавочки и мастерские. Непривычная в городе теснота, впечатление Средневековья. Так и кажется, что сейчас вынырнут откуда-нибудь солдаты в кирасах.

— Здесь, — останавливаясь, говорит Обермайер.

Я лишь теперь замечаю, что в руках у него — палочки, соединенные тонкой никелированной цепочкой.

Вот те раз!

Оказывается, Обермайер ходит с нунчаками.

Мы напряженно вглядываемся в темноту. Впрочем, темнота эта, по сравнению с темнотой на Земле, весьма относительная. В городе и ночью все видно так, как будто он чуть-чуть озарен изнутри, как будто его просвечивает, вырисовывая детали, некий рентген. Аль утверждает, что это самопроизвольная адаптация: программа подстраивается под то, чего мы хотим. Мы хотим видеть ночью — значит, мы будем видеть. А если не захотим — станет непроницаемый мрак. Так или иначе, сумерки здесь необыкновенно прозрачны: я различаю даже блеск медных заклепок на ближнем строении. И не лень было хозяину их набивать? А если уж говорить о более далеких координатах, то прекрасно виден купол Стеклянной ротонды в квартале эльфов. Он так и переливается в пустоте. И отлично видна башня с часами, которые показывают сейчас половину четвертого.

В общем, всё, кроме гремлина.

— Н-да…

Обермайер заметно обескуражен. Он скребет ногтем череп, так что слышен шероховатый прерывистый звук, сворачивает нунчаки, которые, блеснув в воздухе, наматываются ему на ладонь, достает из заднего кармана берет и, как панаму, натягивает его по самые уши.

— Н-да… Вроде бы сюда поскакал…

Я дипломатично молчу. Искать гремлина здесь — занятие совершенно бессмысленное. Он может часами прятаться между лавочками, мастерскими, перебегать по дворикам, прошмыгивать у нас за спиной.

Нечего и пытаться.

— Что ж… Тогда извини…

На всякий случай мы пересекаем квартал. В проулочках, в щелях его, в закутках царит сумеречная тишина. Никаким гремлином, разумеется, и не пахнет. И лично я думаю, что в действительности никаких гремлинов в городе нет. Платоша тут безусловно прав. Это только легенды, фантомы, рожденные нашим коллективным сознанием, нашим страхом перед бесплотной, черной, всепоглощающей пустотой, перед нечеловеческой тьмой, которая нас окружает. Ведь невозможно жить на пленочке бытия, нельзя беззаботно, на тающей паутинке, кружась, лететь в никуда. Ведь это даже не космос, к которому мы привыкли за миллионы лет — просто бездна, ничто, развоплощенная экзистенция. Возможно, эманация смерти, как это однажды определил тот же Платоша. И что тогда? От смерти на паутинке не улетишь.

Эти мысли вгоняют меня в депрессию. Я хочу вернуться домой, лечь в постель, натянуть на голову одеяло. Будет день — все как-нибудь образуется. Хорошо еще Обермайер буквально через минуту приходит в себя и произносит страстную речь о том, что давно пора организовать в городе постоянные ночные дежурства. Триста лбов зарегистрировано у нас на данный момент. Три взвода, целую роту можно сформировать. А по ночам выползает всякая нечисть. Свободные граждане, кабальеро… ну, разгильдяи каких поискать!..

Он распространяется на эту тему довольно долго. Не знаю, кем уж является Джефф Обермайер там, на Земле, но то, что он имеет военный опыт, сомнению не подлежит.

Может быть, даже где-нибудь воевал.

Я отвечаю ему:

— Завтра будет Большой Чат — можешь внести предложение…

— Большой Чат?

— Ну да, ты разве извещения не получал?

Обермайер резко поворачивается ко мне. Вероятно, за тем, чтобы высказать свое мнение о Большом Чате. Мне это мнение, впрочем, давно известно. И вдруг приседает, выставляя ладони, готовый принять удар.

Вот он — гремлин!

Мы к тому времени уже покидаем квартал ремесленников. Теперь перед нами — две сонные улицы, расходящиеся под острым углом. Одна из них, как я помню, завершается у Эльфийских ворот, а другая, пошире, метров через четыреста обрывается в никуда. Тот участок города еще не застроен. Дом же, который они обтекают, образован крыльями флигелей, поставленных встык. Между ними, естественно, сгущается темнота, и я вижу, как из нее выдвигается уродливая опасная тень.

Гремлин оказывается крупнее, чем я ожидал. Вместе с раковинами ушей, оттопыренными над башкой, он, вероятно, доходит мне до груди. Глаза у него действительно пламенеют, как угли, а когда он противно, тоненько верещит, становится виден частокол акульих зубов.

— Берегись!.. — кричит Обермайер.

Дальше все происходит в одно мгновение. Обермайер крякает, распрямляется, взмахивает рукой — никелированные нунчаки, вращаясь, несутся по воздуху.

Шарики их предвещают верную смерть.

Гремлин, впрочем, тоже времени не теряет. Он подбирается, точно крыса, как-то весь даже складывается, уминаясь чуть ли не до земли, и вдруг бешено, невероятным прыжком взвивается вверх.

С нунчаками он расходится, видимо, на какие-то сантиметры. Шарики с грохотом впиливаются в твердь каменного фундамента. Сотрясаются, по-моему, оба флигеля. Сыпется на брусчатку сноп пестрых искр.

И, в отличие от Обермайера, гремлин отнюдь не промахивается. Челюсти его, точно капкан, смыкаются на выставленном вперед предплечье. Раздается треск рвущейся ткани. Обермайер отброшен, будто в грудь его ударило каменное ядро. А сам гремлин очень ловко перекатывается через голову, разворачивается и теперь оказывается прямо напротив меня.

Я непроизвольно отмахиваюсь мечом.

И тут происходит что-то не очень понятное.

Если уж гремлин так запросто сшиб Обермайера, то со мной, по идее, он должен бы справиться за пару секунд.

Какой из меня боец?

Клац-клац, и привет.

Однако все складывается не так.

Гремлин опять верещит, демонстрируя частокол страшных зубов, вновь подбирается, точно крыса, и снова прыгает. Во всяком случае, энергично взвивается вверх. Но там, куда он нацеливается, меня уже нет. За какое-то мгновение до прыжка я делаю быстрый шаг в сторону. Не знаю, как это получается, но я почему-то угадываю его намерения. Причем даже раньше, чем он их успевает осуществить. Итак — шаг в сторону, выпад мечом, острие касается гремлина и порождает в теле его взрыв конвульсий.

Гремлин шмякается на брусчатку, словно мешок с тухлым тряпьем.

Встать он не может — лежит, распластанный, будто мышь, скрюченные когтистые лапы подергиваются и колотят по камню.

— Так!.. — кричит Обермайер откуда-то из-за спины.

Синее электрическое искрение проползает по шерсти. Гремлин судорожно трепещет и на глазах начинает бледнеть. Становится тускло-серым, затем блекло-дымчатым, потом вовсе полупрозрачным, как болотный туман.

Еще мгновение, и он распадается без следа.

Вот — уже ничего.

Теперь — что там с Обермайером?

Я стремительно оборачиваюсь. Однако Обермайер в порядке. Он уже стоит на ногах, придерживая здоровой рукой лоскут, выдранный из комбинезона. Крови на нем не видно. Хотя какая может быть в аватаре кровь? И, что странно, взирает он не на гремлина, не на меня — расширенными зрачками он упирается в угол флигеля, где едва теплится над самой землей оранжевое окно.

Обермайеру не хватает воздуха.

— Смотри, — сорванным голосом хрипит он. — Смотри, смотри!.. Дух вернулся!..

Большой Чат назначают на пятнадцать часов. Это обычная практика чатов, которая сложилась сама собой. Мало кто из свободных граждан может появиться в городе прямо с утра, и поэтому ставить мероприятие на более раннее время просто бессмысленно.

Свободные граждане — птицы вечерние и ночные.

Они вспархивают к небесам лишь тогда, когда их отпускает Земля.

Меня, в частности, она отпускает только по окончании рабочего дня. До шести часов вечера я, как раб, заключен в прозрачный офисный бокс. Справа от меня — ряд таких же стандартных прозрачных боксов, а слева — окно, чуть ли не вплотную к которому приткнуто унылое индустриальное здание. Оно какое-то из позапрошлого века: серого кирпича, зарешеченное, с пропыленными, очень мутными стеклами. Свет там горит всегда, даже днем. И в надрывной водянистой толще его, как в аквариуме, движутся какие-то тени.

Я, впрочем, и сам как в тесном аквариуме. Непрерывно хочется всплыть, глотнуть свежего воздуха. Однако сделать это удается лишь после семи часов. Входить в город с офисного компьютера слишком рискованно. Не дай бог, в фирме отследят внеплановый трафик, потом замучаешься объясняться, рассказывать, что и как.

В общем, к чату я подключаюсь, когда обсуждение уже в разгаре, когда блоги уже кипят, выплескивая неконтролируемые эмоции, когда уже сформированы первые ограничительные бастионы, и Платоша, взявший на себя, как обычно, функции модератора, уже заканчивает выделение базисных смысловых позиций.

В настоящий момент образовались четыре четких сенсориума. Они представлены динамическими гистограммами разных цветов.

Первый сенсориум обозначен ником «бойцы». Правда, справка, которая тут же приложена, извещает каждого желающего ее посмотреть, что первоначально Платоша маркировал эту группу как «экстремисты» и только после бурных протестов, указывающих на то, что подобное имя имеет множество отрицательных коннотаций, ник был заменен на другой.

Справка, однако, висит.

И, как я понимаю, делает свое дело.

Платоша — великий хитрец.

А идеологема «бойцов» предельно проста: исключить утилиту Коккера из основной базы данных. Более того, через обратный трафик вычислить его реальный ай-пи и заблокировать номер так, чтобы таможенный сервис отсеивал его автоматически. То есть поступить с Коккером, как с перегоревшей лампочкой: вывинтить из патрона, выругаться, выбросить в мусорное ведро. И навсегда про него забыть. Кстати, этот сенсориум имеет почти тридцать процентов поданных голосов.

Ну что тут скажешь? Простые средства всегда кажутся самыми действенными. Сколько раз это уже было: расстрелять, посадить, выслать из страны, заставить молчать. Нет человека — нет проблемы. И каждый раз выясняется, что этим ничего не решишь. Человека нет, а проблема все равно остается.

Платоша бомбит этот сенсориум без пощады. Впереди у него трудный вечер, и он явно не намерен растрачивать себя на всякую ерунду. Поэтому он сразу же вывешивает комментарий Аля о том, что утилита любого свободного гражданина встроена в фундаментальную часть программы. Ни исключить ее, ни идентифицировать с периферии практически невозможно. Для этого потребовалось бы заново написать весь активный, то есть непрерывно работающий лексикон, модифицировать саму логику операций, а не только управляющие драйвера. Иными словами — отключить город на неопределенный срок…

Уже этого, на мой взгляд, достаточно. Однако Платоша, видимо, для надежности, наносит «бойцам» еще один сильный удар. Он вывешивает короткую справку Мальвины, что, согласно традиции, никто из свободных граждан не может быть лишен своего статуса. На том мы стоим. Если пользователь получил гражданство — это уже навсегда. Отказаться от прав гражданина он может лишь по собственному желанию.

Вот так — и иначе никак.

После этого первый сенсориум начинает разваливаться на глазах. В течение получаса его рейтинг снижается аж до пяти процентов. Часть фигурантов, естественно, перетекает в соседний коммуникат, а часть впадает в задумчивость и, вероятно, нескоро оттуда вернется.

Одновременно Платоша блокирует частный, но очень неприятный вопрос: кто персонально отвечает за появление в городе Коккера? Система у нас выработалась такая: чтобы обрести полный статус, надо получить три рекомендации от свободных граждан. Тогда утилита соискателя встраивается автоматически. Так вот, Платоша квалифицирует данную интенцию как артефакт и, пользуясь властью, имеющееся у модератора, маршрутизирует ее на возврат. Теперь каждый запрос, каждое высказывание на эту тему будет сбрасываться в периферический блог.

Пусть там обсуждают, сколько хотят.

Ну и правильно. Не хватает нам только всяких расследований и подозрений.

Этого достаточно на Земле.

Протесты насчет такой модерации, конечно, немедленно вспыхивают, но не достигают по максимуму и четырех процентов.

Платоша, как всегда, победил.

С «радикалами», расположенными по соседству, он обходится несколько осторожнее. Это самый массивный сенсориум, возросший после распада «бойцов» до сорока двух процентов. «Радикалы» отстаивают концепцию «оправданного насилия», и у них есть вполне реальные шансы собрать необходимое большинство. Конкретно они требуют — запретить. То есть без промедлений принять закон, который бы действия, наподобие предпринятых Коккером, категорически исключил, и уже на основе его, «следуя духу и букве», самым решительным образом восстановить статус-кво.

Здесь Платоша проявляет интеллектуальную гибкость. Прежде всего он изолирует в смысловом поле сенсориума явный бред: предложения типа «вывести «Мальчика» и раскатать, елы-палы, Коккера до нуля» (это предложение, к моему удивлению, активно отстаивает Обермайер). Или воздвигнуть вокруг магазина стену в человеческий рост, чтобы никто ниоткуда не мог бы туда попасть. Согласитесь, что это абсурд, неофициально высказывается Платоша. Ну какой «Мальчик», сами подумайте, какая-такая стена? После краткой дискуссии эта модерация принимается, и удовлетворенный Платоша обращает свой взор на закон.

Он спрашивает:

— А нужно ли, уважаемые сеньоры, создавать прецедент? У нас ведь не было до сих пор никаких официальных законов. У нас были лишь ясные и понятные всем правила бытия. Подумайте, уважаемые кабальеро, зачем нам закон? Ведь один закон неизбежно потащит за собой и другой, другой — третий, четвертый, пятый, шестой. Возникнут джунгли, где мы сами начнем путаться и блуждать. Законы будут наслаиваться, противоречить друг другу, требовать уточняющего регламента, который сможет истолковать только специалист. Мгновенно появятся адвокаты, юристы, судьи, и, между прочим, им всем нужно будет платить. Мы получим именно то, что нам не нравится на Земле.

И наконец, видимо, для того чтобы окончательно снять данный пункт, Платоша вывешивает на доске четкий комментарий Мальвины: никакой закон обратной силы иметь не может. Согласитесь опять-таки с очевидным. Мы не можем вменять человеку вину задним числом. К чему тогда мы придем?

Эта модерация вызывает очень сильные возражения. И тогда Платоша ставит перед сенсориумом «радикалов» простой вопрос. Если вы придерживаетесь концепции «оправданного насилия», то есть насилия, которое большинство законно совершает над меньшинством, то сформулируйте его, пожалуйста, таким образом, чтобы это было бы можно на самом деле осуществить. Короче, где разумные предложения?

«Радикалы» превращаются в аморфную массу. Они, конечно, не распадаются на детрит, как предыдущий «бойцовский» сенсориум, но теряют по крайней мере процентов двадцать людей, активно поддерживавших их концепт. Причем у меня складывается ощущение, что эти двадцать процентов они себе уже не вернут.

И в завершение Платоша обращается к сенсориуму «умеренных». Здесь, как обычно, ни внятной позиции, ни представляющей ее идеологемы нет. Просто множество неопределенных мнений, сводящихся в основном к тому, что ситуация неприятная и надо бы что-то делать. Тем не менее Платоша отчетливо выделяет два смысловых мотива. Во-первых, тот, который предполагает начать с Коккером переговоры — попробовать его убедить, воззвать к лучшим чувствам; в конце концов, Коккеру тоже здесь жить… Этот концепт Платоша, оформив, оставляет на доработку. Он только просит его мотивировать и разработать конкретный переговорный сюжет. Мгновенно образуется группа, которая берет это на себя. А во-вторых, он выделяет мотив, предполагающий изоляцию Коккера — от простого пассивного игнорирования его до действий в виде пикетов, демонстраций и митингов. Данный концепт он определяет как «сатьяграху» (тут же вывешивая комментарий, разъясняющий это понятие) и связывает его через отдельный коммуникат с сенсориумом «радикалов».

Кажется, я начинаю понимать его замысел. Меня только слегка удивляет, что он практически без вмешательства оставляет объединение «инноваторов». Это последнее смысловое сообщество на дискуссионной шкале, и оно однозначно поддерживает действия Коккера. Свою позицию «инноваторы» аргументируют весьма убедительно. Свобода, которую мы изначально провозгласили, по их мнению, подразумевает и свободу онтологических изменений. В противном случае мы будем иметь «застывшее бытие», что-то вроде архаики, непрерывно воспроизводящей себя. Конечно, негативные моменты свободы понятны: она не всегда приносит красивые и сладостные плоды. Однако это плата за сам модус свободы: рождая свет, мы тем самым порождаем и тень.

— Манихейство какое-то, — не отрываясь от дела, замечает Платоша.

Свою реплику, впрочем, он для общего обозрения не вывешивает.

«Инноваторов», кстати, почти семь процентов. Я прикидываю, что это от восемнадцати до двадцати трех человек. Точнее, к сожалению, подсчитать невозможно. Число пользователей, подключенных к чату, то падает, то растет.

И все равно — откуда столько взялось? Я бы никогда не подумал, что у нас обнаружится целых два десятка людей, желающих жить так же, как на Земле.

Зачем они тогда здесь вообще?

— Да они просто рехнулись, — говорит мне Квинта.

В девять вечера Платоша объявляет технический перерыв. К этому времени в чате зарегистрировались уже девяносто четыре процента свободных граждан. Цифра, надо сказать, необыкновенно высокая. Обычно у нас в дискуссиях принимают участие не более трех четвертей.

Расклад в примерных цифрах такой. Сенсориум «бойцов» (бывшие «экстремисты») сейчас едва-едва дотягивается до трех процентов. Вероятно, это финал. Далее этот сенсориум со счетов можно списать. «Радикалы», так и не оправившиеся от удара, потеряли двадцать процентов и теперь удерживают еще около двадцати. Правда, это со вполне заметной тенденцией к уменьшению. Стабилизируются они, как считает Платоша, где-то около десяти. Зато сенсориум «умеренных» вырос аж до сорока трех процентов и теперь представляет собой самый крупный, пожалуй, самый осмысленный электоральный массив. Внутри него сейчас происходит структуризация, и если «умеренные» сумеют выработать четкий технологический позитив, то у них есть все шансы собрать в итоге квалифицированное большинство. Еще двадцать процентов граждан пока с мнением не определились и потому подпитывают собой хаотическую энергию блогов. На всякий случай я быстренько пробегаюсь по ним. Ничего разумного в блогах, естественно, нет. Идет в основном дублирование уже отработанных тем и, как всегда, фиксируется выплеск негативных эмоций, связанных с наплывом туристов. Туристов у нас и впрямь становится слишком много. Бывают дни, особенно выходные, когда в городе просто не продохнуть. Не знаю уж, откуда они о нас узнают, но стоит выйти на улицу, и тут же в тебя утыкается множество любопытных глаз: водянистых, бесцветных, вытаращенных, как у лягушек, бесцеремонных, взирающих, точно на экспонат. Разве что пальцем на тебя не показывают.

Ладно, туристы — это побочная тема. Аддитивный сюжет, «карман», как выразился бы, Платоша. Гораздо больше меня тревожит тот факт, что после модерации заметно увеличивается сенсориум «инноваторов». Он только что перевалил важный пятнадцатипроцентный рубеж и в новом электоральном пейзаже становится ощутимой силой.

Самого Платошу это нисколько не беспокоит. Он считает, что успех «инноваторов» — явление сугубо временное. Просто в этот сенсориум переместилась сейчас когорта разочарованных — те из «радикалов» и даже частично из непримиримых «бойцов», кто при любом раскладе стремится к экстремальным решениям. Теперь, по их мнению, чем хуже, тем лучше. Они опомнятся, для этого, собственно, и делается технический перерыв.

Вообще, не следует забывать о специфике нашего контингента, говорит Платоша. Конечно, демократия — это не идеальный способ организации власти. С одной стороны, она может выродиться в тиранию неквалифицированного большинства, в тиранию посредственности, о чем предупреждал еще Алексис де Токвиль, когда избирают не лучших, а подобных себе, то есть причесывают все общество на средний манер. А с другой, она может выродиться в тиранию активного меньшинства, которое с помощью денег и демагогии навязывает большинству свою волю. Правда, это уже не демократия, а конкурентная олигархия: несколько политических корпораций бьются, прикрываясь знаменами, за свои интересы. Именно так дело обстоит на Земле… У нас ситуация принципиально иная. Мы не квалифицированное меньшинство, мы, скорее, квалифицированное большинство. Система рекомендаций, которой мы придерживаемся при натурализации, корректирует и наращивает общее психологическое подобие. Идет непрерывный отбор. Сюда эмигрируют те, кому не нравится на Земле. Те, кто сознательно или интуитивно отвергает земной негатив. И при всей композитности нашего небольшого сообщества, при всех дивергентных характеристиках, которые демонстрирует, например, нынешний чат, на фундаментальные вызовы оно будет реагировать как единый коллективный субъект…

Платоша слегка возбужден. Модерация в Большом Чате изматывает человека до крайности. Здесь ведь требуется не только умение выделить в хаосе мнений реальный, пригодный для дальнейших операций контент, очистить его от случайностей, представить в идеологеме, которая стягивала бы собой большие смысловые поля, то есть умение превратить дикий сумбур в нечто конкретное, но и гораздо более редко встречающиеся: умение не обращать внимания на обиды и резкости тех, кто считает, что его гениальное предложение не было как следует учтено, умение не увязать в мелких конфликтах, умение сделать из оппонента сотрудника, а не врага. Платоша в этом отношении молодец. Я только что заглянул в ящик апелляционной комиссии и с облегчением обнаружил, что жалоб на модератора там практически нет. А те несколько штук, что были все-таки поданы, комиссия, избираемая каждый раз по случайному жребию, безоговорочно отклонила.

Это свидетельствует о высоком уровне модерации. Платоша может быть доволен собой. Он как раз, по-моему, и доволен: громоздится за столиком, так что занимает его чуть ли не целиком, широкими жестами поддергивает на руках ткань хитона, залпом выпивает поставленную перед ним чашку кофе, сильно морщится, причмокивает, громогласно объявляет, что у кофе сегодня какой-то не такой, значит, вкус. Водой его, что ли, тут разбавляют? Тем не менее сразу же заглатывает еще одну. И затем объясняет всем желающим слушать его, что прямая демократия, которая возникла еще во времена Платона (помните, граждане Афин собирались для принятия законов на агоре), конечно, штука тяжелая, проголосовать было бы проще, но это, пожалуй, единственный механизм, при котором гражданское большинство оказывается причастным к выработке основных решений. Если мы не хотим формировать земные органы власти, всех этих «народных избранников», которые с удовольствием будут думать за нас, значит мы обязаны сами тащить этот воз. Тяжело, разумеется, но кто сказал, что будет легко? И кроме того, это отличный тренинг: расширяется интеллектуальный контекст, поддерживается уровень квалифицированного осмысления бытия. Мы таким образом страхуемся от управленческого идиотизма…

С Платошей никто не спорит. Он сегодня герой. Мы сидим в кафе, расположенном неподалеку от площади с Часовой башенкой. Это кафе, кстати, имеет особый статус: ни туристам, ни даже гостям сюда хода нет. Они его элементарно не замечают. Для них это обычная дверь, ведущая в чей-то дом. Сегодня здесь, впрочем, и без туристов народу хватает. В связи с Большим Чатом набилось чуть ли не пятьдесят человек. Я вижу команду Кэпа, оккупировавшую столик в углу: Чубакка рычит, принцесса Лея, сверкая глазами, грозит ему кулачком, сам Кэп так гогочет, что бренчит металлизированная оснастка костюма. Далее — Ковбой Джо и Кот-Бегемот тянут, почмокивая, безалкогольное пиво из толстых кружек. Кроме них, между прочим, пива у нас никто и не пьет. Программисты из компании Аля, сдвинув лбы, помешивают соломинками коктейли, в которых плавает лед, доктор Спок подносит к губам чашу с фейфлирисом: бог его знает, из чего приготовлена эта инопланетная дрянь, а перед Неккой и Альманзором, сидящими как бы рядом, но и отдельно от всех, светится в хрустальных бокальчиках эльфийский нектар. Пряный запах его чувствуется даже у нас. Художники заказали зеленоватый абсент, рокеры, как ни странно, сухое вино, налитое в громадный кувшин, ремесленники, впрочем, называющие себя «мастерами», чокаются пенистым элем, от которого по всему помещению распространяется густой хлебный дух. Воздух переполняет тревожный гул разговоров. Что бы там Платоша ни утверждал насчет «квалифицированного большинства», каким бы успокоительным образом ни распределялись сейчас голоса, а все равно что-то изменилось в атмосфере нашего существования, что-то сдвинулось, сместилось внутри, что-то стало не так.

Все это чувствуют.

Вон даже кофе, Платоша прав, имеет сегодня какой-то горелый вкус.

Словно настоян на желудях.

Неужели все рушится? Наш хрупкий кораблик получил пробоину и медленно погружается в пустоту? Мы вовсе не первопроходцы, прокладывающие для всего человечества дорогу за горизонт, не пионеры, как гордо возвещает тот же Платоша, осваивающие земли, которых еще не видел никто. Мы неудачники, беглецы, не нашедшие себе места в жизни и потому отчалившие на утлом суденышке в никуда.

Эхо несбывшихся сновидений, тени самих себя.

— Да, все-таки они нас настигли, — подводит итог Квинта. — Что ж, этого следовало ожидать. От них никуда не деться, их больше, они намного сильнее. Они проникнут сюда и превратят этот мир в подобие своей проклятой Земли…

Она говорит это мне. Однако Мальвина вздрагивает и выпрямляется, как бамбук.

— Альберт этого не допустит, — безапелляционным тоном заявляет она.

Вскидывает голову, обводит нас гневным взглядом.

Губы ее дрожат.

Алиса роняет вскользь:

— Кстати, его опять нет.

— Скоро будет. У него какие-то трудности на Земле.

Наступает пауза.

Мальвина слово в слово повторила фразу Дудилы.

Сама она, кажется, этого не замечает.

— Пойду его приведу…

Мальвина выскальзывает из-за стола. Чтобы добраться до двери, ей надо пересечь все кафе. И вот тут возникает картина, которую я уже не раз наблюдал. По мере того, как Мальвина надменно продвигается к выходу, по мере того, как она — цок-цок-цок каблучками — прокалывает разговорную маяту, все головы, словно притянутые, поворачиваются ей вслед. Будто исходит от нее некое излучение. Будто разом включается невидимый, но мощный магнит. Даже эльфы и то перестают вкушать свой нектар. Впрочем, ничего странного в этом нет. Аватара Мальвины заслуживает, чтобы на нее посмотреть. У нее исключительно правильное, фарфоровое, кукольное лицо, глуповатое ровно настолько, чтобы каждый мужчина чувствовал свое неоспоримое превосходство, льняные локоны, яркие голубые глаза, впечатляющие, точно ромашки, длинные густые ресницы. Греза невинности и чистоты. Будто эта прекрасная фея ни разу в жизни не целовалась. Будто она понятия не имеет, что там и как. И вместе с тем выразительно скульптурный рельеф: грудь оттягивает вырез так, что, по-моему, виден даже пупок, короткая юбка вздрагивает и подскакивает при каждом шаге. Платьице у нее вообще не столько прикрывает, сколько подчеркивает: лепесток тонкой ткани, случайно обернувшийся вокруг тела. Сочетание просто убийственное. Порок с глазами лани, как однажды ядовито выразилась Алиса.

И вот что тут, на мой взгляд, самое интересное. Обретая гражданство, пользователь выбирает себе аватару совершенно свободно. Причем, как правило, сильно отличающуюся от той, в которой он присутствует на Земле. Аватара выражает внутреннюю суть человека. Не то, что он есть, а то, чем он хочет быть. Более того, постепенно происходит подстройка — в аватаре акцентируются именно эти сущностные черты. Взять хотя бы Платошу: лысина на макушке, короткие завитки волос, борода лопатой, две резкие складки на лбу, придающие физиономии мрачную сосредоточенность. Или Алиса с ее хитренькой лисьей мордочкой. Или сам Аль с гривой разлохмаченной седины. Так вот, на Земле Мальвина, по слухам — редкая стерва, возглавляет какую-то фирму, сотрудники боятся ее до дрожи в костях. Говорят, если что — горло перегрызет. Юридическое образование — с ней лучше не связываться…

В левом ухе у меня вдруг вспыхивает огонь. Это Квинта цепко хватает за мочку и поворачивает к себе.

— Ты куда смотришь? — яростно спрашивает она. — Ты зачем?… Ты должен смотреть только сюда!

Лицо у нее грозное.

Брови сдвинуты, в зрачках — темный пожар.

— М-м-м… — мычу я, радуясь, что чувствую боль.

Что вообще что-то чувствую.

— Ты понял?

— Понял…

— Что ты понял?

— Куда надо смотреть…

Боль в ухе ослабевает. Я растираю его, радуясь, что остался жив.

Могло быть и хуже.

— То-то же, — удовлетворенно говорит Квинта. — И запомни, пожалуйста: всегда — только сюда!..

К десяти часам вечера ситуация окончательно проясняется. Сенсориум «умеренных», медленно подрастая, набирает более восьмидесяти процентов всех зарегистрированных голосов. Остальной электорат распределяется так: три процента — «бойцы», которые так и не преодолели кризис, и примерно по семь процентов «радикалы» и «инноваторы».

Вряд ли эта картина принципиально изменится.

Платоша, снова подключившийся к модерации, выводит для всеобщего обозрения концепт сатьяграхи. Суть его заключается в следующем: пассивное несотрудничество, вежливое игнорирование всего, что предлагает Коккер. Проще говоря, Коккера для нас нет. Он — пустое место, условность, не существует как факт.

Голосование выходит на последний этап. Если в оставшиеся до полуночи два часа ничего серьезного не произойдет, то предложение сенсориума «умеренных» будет принято.

Примерно в это же время появляется Аль. Мальвина сопровождает его, вздернув хорошенький носик. Губы у нее плотно сжаты, глаза полыхают, и при первом же взгляде на это решительное лицо каждому становится ясно, что Аля сейчас лучше не трогать.

Мы с Квинтой им все-таки машем. Однако Аль, не обращая внимания, втискивается между своими программистами. Минут десять они, сблизившись лбами, о чем-то напряженно беседуют, а потом программисты, все четверо, дружно встают и направляются к выходу.

Мне это не очень нравится.

Видимо, что-то произошло.

Только теперь Аль подсаживается к нам. Движения у него старческие, расслабленные, он все сильнее, все опаснее похож на свой прототип.

Грива седых волос кажется омертвевшей.

Брови приподняты, на лбу — сеть грустных морщин.

Гистограмма голосования его не слишком интересует. Он просматривает ее, сразу же отворачивается, как будто ничего другого не ждал, кивает Мальвине, чтобы та принесла ему чашечку кофе, отпивает глоток, секунд двадцать перекатывает его на языке, наконец глотает, морщится, нехотя говорит: «Н-да… действительно дрянь…» И лишь потом также нехотя сообщает, что этой ночью видели еще одного гремлина. Эльфы заметили его со своего наблюдательного поста. Некка стрелял, не знает — попал или нет. Стрелу потом не нашли.

— И ты молчишь?!.. — в один голос восклицают Алиса и Квинта.

А Мальвина со всей строгостью вопрошает:

— Альберт, в чем дело?

Аля она называет исключительно полным именем.

Мне тоже становится не по себе. Еще один гремлин! В конце концов, к чему мы придем? И вместе с тем, несмотря на напряженность момента, я с радостью отмечаю, как сильно подросла у нас мимика. У Алисы глаза темнеют, словно перед грозой. У Мальвины, напротив, светлеют, наполненные тревогой. А про Квинту, сидящую рядом со мной, и говорить нечего. Губы ее растягиваются в бледную испуганную улыбку.

Нет-нет, мы все-таки существуем. Мы чем дальше, тем больше становимся не виртуальными куклами, а людьми. Этот мир нас безоговорочно принимает. Мы уже не играем, мы здесь живем так же, как на Земле.

Аль между тем спокойным голосом сообщает, что нынешняя ситуация отрабатывается уже третий день. Выдвинуто несколько интересных гипотез. Если их упростить, выглядит это примерно так. Во-первых, гремлины — это артефакты, порождаемые исходным несовершенством программы, говоря проще — глюки, информационные призраки, вспыхивающие и распадающиеся сами собой. В этом случае они опасности не представляют, относиться к ним надо, как к пыли, то есть просто время от времени удалять. Во-вторых, гремлины — это активные вирусы. Инфильтрация, как можно предположить, происходит из внешней сети, за последние месяцы мы стали там весьма популярны: одних только запросов на визы каждый день приходит несколько сот. Ну, а идиотов в сети, конечно, хватает. Кто-нибудь мог свинтить этот вирус, необязательно, кстати, специально для нас, прицепить его, запустить через туристический трафик, чтобы похихикать потом, наблюдая, как мы сходим с ума… И наконец, третье, на мой взгляд, самое неприятное. Из пятидесяти гномов, которые имелись в наличии, идентификационный регистр фиксирует сейчас всего сорок пять. Еще пять гномов либо распались…

— Либо они превратились в гремлинов, — со смешком завершает Алиса.

— Пожалуй, и так…

Квинта вздрагивает.

— Ой!.. — говорит она. — А вы помните, как они сгрудились у Коккера на площадке? Как они смотрели на нас? Как на врагов…

— Одно, кстати, не исключает другое, — говорит Аль. — Лично я полагаю, что нам просто не хватает мощности согласований. Размерность пространства, число степеней свободы наращивалось, наращивалось и постепенно стало настолько большим, что наша элементная база его уже не вытягивает. — Он поворачивается ко мне. — Вот ты жаловался недавно, что визуал у тебя искрит, или кофе сегодня, вы все пробовали, конечно, как из жженых опилок. Зато аватары, сами видите, несомненно улучшились. — Он принюхивается. — Бог мой, даже запах духов!..

— Это «Сага долин»… — с достоинством объясняет Мальвина. — Очень светлая гамма, с горчинкой, прозрачный, ободряющий аромат…

Теперь мы все поворачиваемся к ней.

Мальвина опускает ресницы:

— По-моему, мне идет…

— Вспомним синдром «рассеянного профессора», — говорит Аль. — Человек так сосредотачивается на чем-то одном, так погружен в себя, что забывает о самых элементарных вещах. Теряет шарф, зонтик, портфель… Аналогичный случай у нас. Подтягиваются аватары, зато, по крайней мере частично, проседает периферический антураж. Гномы, например, проваливаются на более низкие функциональные уровни.

— Альберт! Ты эту проблему должен решить!..

— Так мы, собственно, ее и решаем. Сейчас есть идея — распределить элементную базу по нескольким параллельным серверам. Мощность потока, операционная емкость должны возрасти.

Аль вновь пробует кофе. Вновь морщится — вкус, видимо, лучше не стал. Лицо у него немного растерянное, и уж не знаю, как остальные, а я вдруг начинаю чувствовать бездонную темноту, которая окружает всех нас.

Темноту, где нет даже звезд.

Мы плывем сквозь нее на тонком световом лепестке.

Мир кажется эфемерным.

Одно дуновение, и он развеется без следа.

3.

Считается, что этот город построил Аль. Согласно легенде, которую я слышал не раз, он, предвидя неизбежное продвижение человечества в виртуал, в течение многих лет целенаправленно создавал программу, которая объединяла бы пользователя и интерфейс. Таким образом устранялась граница между мирами, физическое пространство и пространство воображения сливались в единый коммуникат, человек мог прямо и непосредственно включаться в искусственную реальность.

Согласно той же легенде, у него было чуть ли не откровение. После долгого времени мучительных и безуспешных попыток, которые так ни к чему толком и не привели, когда он уже совсем впал в отчаяние, у него на экране вдруг появился некто в огненных одеяниях и грозным перстом в три мгновения начертал все необходимые алгоритмы. Алю осталось лишь их аккуратно скопировать. Что он тут же и произвел, не добавляя ничего от себя.

В действительности это было не так. Сам Аль утверждал, и я тоже слышал это не раз от него самого, что и прорыв в виртуал, и все, что с ним было связано, осуществилось в значительной мере случайно. Он создавал игровой тренинг для одной из обучающих фирм. Задача была сформулирована как постановка навыков элементарных строительных операций. Первичная разработка дизайна уже была произведена, наличествовали персонажи — «гномы», которых, как позже выяснилось, создавала Алиса, примерные механизмы, материалы, сама площадка, вымощенная однообразным булыжником. Теперь все это требовалось связать в общий сюжет, включить динамику, сформировать игровые уровни, ввести способ оценки, систему накопительных бонусов. В общем, ничего сложного. Можно смонтировать из готовых программных блоков.

И вот тут, полагал Аль, возник важный момент. Чтобы тренинг, как того требовала фирма-заказчик, был достоверен и максимально приближен к действительности, он, то есть Аль, между прочим исключительно по наитию, ввел в главный сюжет фактор неопределенности. Иными словами, он вмонтировал в базисную часть программы генератор случайных чисел и связал их распределение с суммой конкретных действий. Теперь гномы иногда выполняли команды неправильно, они ошибались, а в некоторых случаях делали и вовсе не то. Это надо было успеть заметить и скорректировать. Тренинг действительно стал походить на жизнь.

Конечно, с этой своей идеей ему пришлось повозиться. Нельзя было допускать, например, чтобы каждый спонтанный сбой превращался в системную катастрофу, поскольку тогда зависал весь тренинговый пейзаж. Программа попросту останавливалась, ее приходилось перезагружать. А с другой стороны, сбой не должен был устраняться автоматически: в чем бы заключался тогда смысл обучения? Тут требовался разумный баланс. И вот, находясь однажды в состоянии крайнего раздражения — раз двести подряд, наверное, вляпывался в один и тот же программный затор, — Аль, по его словам, как-то особенно наклонился, как-то внутренне, точно желая выскочить из себя, подался вперед, как-то вроде бы даже «нырнул» (описать словами это движение он так и не смог), свет мигнул, стены комнаты необыкновенно раздвинулись, он вдруг увидел, что стоит на крохотном замощенном участке, висящем среди космической пустоты, и вокруг него — та же черная космическая пустота, и нет в ней жизни, и нет ей границ.

Можно представить, какое потрясение он испытал. Позже Аль говорил: «Это словно открываешь знакомую дверь, а за ней — жуткий лес. Впрочем, такое же потрясение испытал каждый из нас».

Естественно, он сразу же «отшатнулся». И опять очутился в комнате, среди привычной, обыденной обстановки.

Только сердце у него бешено колотилось.

И глаза жгла слабая резь, как будто под веки набился песок.

Впрочем, это быстро прошло.

Вот как это случилось в действительности.

Тренинговую программу он, конечно, забросил. То есть не забросил совсем, а транспонировал в стандартный формат и быстренько сдал. Претензий со стороны заказчика не было. А сам начал экспериментировать с новым визуальным продуктом.

Оказалось, что транспорт туда именно так и осуществляется. Надо «наклониться», «податься вперед», «нырнуть», как бы выскакивая из самого себя. Тогда открывается вход. Причем с каждым разом это дается все проще и проще. Так же и с обратной транспортировкой: надо тоже особенным образом «отшатнуться», «податься назад», «сделать шаг». Объяснить это в технических формулировках нельзя. Зато если хоть немного почувствуешь, дальше уже легко.

Оказалось также, что в физической «исходной» реальности ничего особенного при этом не происходит. Видеозапись, которую Аль немедленно произвел, зафиксировала у сидящего человека лишь мелкие подергивания рук и лица. Как будто он ведет с собой внутренний диалог. Или спит, видит сон, однако остается лежать. То есть во время сеанса он не разгуливал по комнате, как лунатик: перемещения в «верхнем мире» не выходили за пределы виртуальных границ.

И наконец, вероятно, самое главное. Этот визуальный коммуникат, возникший как бы из ничего, по всем параметрам был абсолютно реальным. Аль чувствовал под подошвами неровности камня на мостовой, воспринимал форму и вес кирпича, который он попытался поднять, слышал свой голос, отдающий команды гномам, слышал их односложные скупые ответы в хрипловатых тонах. Наличествовали и слуховые, и тактильные, и визуальные ощущения. Правда, если приглядеться внимательнее, то в них отсутствовала фактура: не хватало примесей, обертонов, настоящей чувственной полноты, тех мелких неправильностей, которые и составляют собственно жизнь. Это проступило несколько позже.

Особо стоял вопрос, что именно произошло? Каким образом и за счет чего возникло сцепление между реальностью и виртуалом? Сам Аль полагал, что это технологическая неизбежность, та форма закономерности, которая, сопрягая случайности, обуславливает появление большинства открытий. В мире разрабатываются десятки тысяч программ, сотни тысяч их версий испытывают спонтанные, непредсказуемые отклонения, миллионы людей, обладающих разными психофизиологическими характеристиками, день за днем, напряженно работая, «примеряют» их на себя. Рано или поздно должен был возникнуть подлинный ментальный контакт, выявиться такой частотный канал, такая конфигурация, которая полностью совместима с пользователем. Контур мозга при этом совпадает с контуром работающей программы, колебания обоих полей формируют единый непротиворечивый ландшафт, образующийся как следствие автокаталитический резонанс обеспечивает подключение. Возможно, сыграла роль и неопределенность, которую Аль ранее сознательно ввел: программа начала перебор вариантов, целенаправленно подстраиваясь к человеку. Проще говоря, ему повезло. Хотя везение здесь — просто одно из проявлений судьбы.

Что же касается конкретного механизма сцепления, то Аль не считал себя достаточно компетентным, чтобы исследовать эту область. Он честно признался, что просто боится с тех пор трогать базисную часть программы, вдруг что-то изменится, разъединится, чудом появившийся резонанс пропадет. Нет, лучше уж все оставить как есть.

И возник еще один важный вопрос: это подключение уникально или оно обладает полиморфными характеристиками? Это фактор воспроизводимый или это случайный лотерейный билет? Иными словами, дверь в иной мир открылась только для Аля или данный портал, данный софт может использовать любой человек? На этом этапе Аль обратился к Платоше (из чего, кстати, следует, что у них есть контакты и на Земле), и этот опрометчивый шаг, как Аль потом признавался, чуть было не погубил все и вся. Как ни пытался Платон преодолеть границу реальности, какие бы чудовищные усилия он за своим компьютером ни предпринимал, путь в «верхний мир» был для него безнадежно закрыт. Позже выяснилось, что ничего удивительного здесь нет: разные люди обладают разными способностями к подключению. Одним это удается буквально со второго-третьего раза, другим надо сделать несколько десятков или сотен попыток. А иногда попадаются и такие странные индивидуумы, которые этих способностей, вероятно, в принципе лишены. Чего-то у них в структурах мозга недостает. Или, напротив, что-то имеется в чрезмерном количестве. Тогда, хоть переломись, а ничего сделать нельзя.

С другой стороны, выяснилось (правда, также несколько позже), что многое в данном контексте зависит и от самой программы. Чем более мощной и организованной становится ее функциональная часть, тем легче и проще происходит включение каждого нового пользователя. Туристы, например, получающие однодневную визу, «возносятся» сразу и без каких-либо особых проблем. И хотя подключение это, разумеется, не является полноценным (ни один турист, скажем, как ни старайся, не может ходить в пустоте), тем не менее оно все-таки происходит: «верхний мир» они воспринимают не снаружи, а изнутри. Собственно, это их и привлекает сюда.

В общем, если бы не фантастическое упрямство Платоши, продолжавшего, несмотря на частокол неудач, свои безуспешные попытки проникнуть за грань, если бы не поразительное терпение, которое он в этой ситуации проявил, все могло бы закончиться, фактически не начавшись. Вряд ли Аль рискнул бы довериться кому-то еще. Однако Платоша, получая отказ за отказом, только пыхтел. Он хмурился, надувал щеки, морщил могучий лоб. И вот однажды случилось то, что и должно было случиться. Стены комнаты вдруг бесшумно распались, свет мигнул, картинка на интерфейсе вздулась, точно мыльный пузырь, распахнулось пространство, отверзлась бездонная чернота, стало ясно, что точка возврата счастливо пройдена.

Через несколько дней к ним присоединилась Алиса, затем — Кэп с Чубаккой, которые, в свою очередь, вытащили сюда принцессу Лею, далее, если не ошибаюсь, примкнул Джефф Обермайер, потом — Мальвина, Леший, Дудила и еще несколько человек.

Скоро на участочке, покрытом брусчаткой, стало не протолкнуться. Аль создал еще две бригады гномов, которые шаг за шагом начали расширять освоенную территорию. Это все равно происходило слишком медленно, и потому Алиса, имеющая опыт дизайнера, предложила использовать световой карандаш. И вот тут выяснилось чрезвычайно любопытное обстоятельство. С помощью «художника», то есть бесконтактного электронного карандаша, можно было нарисовать дом практически любой архитектурной формы. Можно было даже в него зайти через обозначенную контуром дверь. Причем человек оказывался именно внутри строения: для постороннего наблюдателя он из поля зрения пропадал. А дальше начиналось самое интересное. Стены дома, если его так и оставить, постепенно затягивались серой, необратимо сгущающейся пеленой, становились плотными, непрозрачными, как бы известковались, и через месяц-другой дом представал будто собранным из прямоугольных строительных плит. По фактуре они напоминали бетон. Можно было потрогать их шероховатую непроницаемую поверхность. То есть программа сама подстраивала эскиз под реальность. И если пользователь не хотел получить такой унылый забетонированный барак, он должен был прорисовывать всю требующуюся ему фактуру: кирпичи, например, с прожилками цементирующего раствора, штукатурку, песчаник, дерево — в общем, все, что угодно. Причем чем тщательнее выполнялась первоначальная прорисовка, тем достовернее и реалистичнее был результат. Платоша говорил, что это «принцип наименьшего действия», который сформулировал еще Лейбниц: природа, предоставленная самой себе, всегда следует самым простым путем. Иными словами, без лишних забот накладывается бетон. Если же ты хочешь иметь нечто более впечатляющее, то должен, не жалея усилий, создать это сам. По крайней мере заложить нужный фундамент. Результат будет отличаться от результата природы на величину затраченного труда.

Примерно то же происходило и с аватарами. Выяснилось, что чем дольше пребываешь в персонифицированном муляже, тем больше он, если так можно выразиться, «очеловечивается». Тем меньше в нем остается от первоначальной механической куклы и тем сильнее проступают специфические для данного человека черты. С аватарой постепенно срастаешься: исчезает первоначальный зазор между ней и тобой, перестаешь чувствовать себя в роли игрового наездника, начинаешь жить так же, как на Земле.

Никакой физической разницы не ощущаешь.

И это лучше всего свидетельствует о том — что этот мир может нам дать.

В общем, нас было, наверное, уже более тридцати, когда тот же Платоша сказал, что необходимо как-то организоваться. Иначе нас захлестнут мутные волны хаоса. Мы утонем в бесчисленных и бесплодных попытках согласовать частное с общим: жизнь отдельного человека с жизнью всех граждан, интересы личности с интересами социального коллектива. Закончится это войной всех против всех, колоссальным раздором, тотальной необратимой аннигиляцией. В истории такое происходило множество раз… Правда, это вовсе не означает, тут же заметил он, что нам здесь, в городе, требуется некая власть. Нет, тысячу раз нет! Никакая власть нам здесь не нужна! Власть и деньги — вот два зла, которые царствуют на Земле. Им нет преград — они пропитывают собой все. От них не спастись — они уродуют каждого, кто к ним прикоснется. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы они проникли сюда.

И далее Платоша сказал:

— Единственное, что нам нужно — это канон. Нам нужны основополагающие правила бытия, с которыми мы будем себя интуитивно соотносить. Мы не можем заставить всех наших граждан быть честными. Мы не можем заставить всех, кто находится здесь, быть добрыми, порядочными, внимательными, отзывчивыми, терпимыми. Это из области социальных иллюзий, из области тех мечтаний, которые никогда не будут осуществлены. Однако кое на что мы все же способны. Мы способны, а значит, как мне представляется, и должны поднять уровень наших межличностных отношений на такую психологическую высоту, при которой многие привычные на Земле аномалии окажутся невозможными. Они будут у нас полностью исключены. Ведь посмотрите: ситуация складывается уникальная. Фактически, если выделить самую суть, нам предоставлена вторая попытка творения. Мы можем начать бытие человечества с чистого, незапятнанного листа. И если при первой попытке мы вели себя как слепые щенки: тыкались мордой, не разбирая, где кровь, где грязь, то сейчас, обладая опытом предшествующих трагедий, мы можем сознательно воздвигать то, что хотим. Вот что, на мой взгляд, требуется усвоить прежде всего. Мы создаем новый мир, и нам не следует тащить за собой тень мира старого: все его липкие страхи, все его патологические фантазии, все его позорные бесчисленные грехи. Этот груз мы должны оставить внизу.

А еще Платоша сказал, что теперь все зависит только от нас. Мир будет таким, каким мы его создадим. Нас объединяет одно: мы не хотим жить так, как живут на Земле, а для этого есть единственный путь — мы сами должны стать другими. Можно, вероятно, считать, что в этом и состоит наша миссия. Мы осваиваем сейчас тайные земли, которые еще не ведомы никому. Мы — искатели, мы — форпост человечества в новой вселенной. Мы — его представители, мы — стартовая площадка в будущее. Отсюда начинается дорога в иные миры. Это ворота, через которые позже пойдут остальные. Причем следует подчеркнуть вот еще что: только здесь мы обретаем полную и подлинную свободу. Если человек живет на Земле, то он вынужден, просто по умолчанию, принимать правила тамошнего бытия. Нравится ему это или не нравится. Хочет он этого или не хочет. Выбора у него нет. А если человек приходит сюда, значит, он жаждет чего-то иного. Он жаждет того, чего не обрести на Земле…

Я очень хорошо помню это собрание. Никакого города, разумеется, тогда еще и в помине не было. Был островок брусчатки, понемногу расширяемый гномами, коробка первого дома, который, естественно, позже будет из-за своей уродливости снесен, пара фундаментов, вычерченных неровными линиями, и громадная черная пустота, взирающая на нас отовсюду. Тридцать или чуть более человек сидят прямо на мостовой. Лица у них безжизненные, поскольку аватары еще по-настоящему не настроились, скулы, щеки, глаза как будто выточены из пластмассы. Скопище манекенов, музей восковых фигур. И перед ними — Платоша, в хитоне, переступающий греческими сандалиями.

Сцена, прямо скажем, запоминающаяся.

Тогда и было в результате дискуссии решено, что все присутствующие в данный момент объявляют себя свободными гражданами, основателями того, чего еще нет («Мы, народ»… — шепотом сказала Алиса; я, честно признаюсь, сперва не понял, что она имеет в виду). А вот дальнейшая натурализация уже будет строго регламентирована: каждый соискатель должен пройти тщательный и беспристрастный отбор. Платоша этот механизм неплохо продумал: три рекомендации от действительных граждан, три кодированных сообщения, подтверждающих неограниченный доступ. Главное, подчеркнул он, сохранить прежний настрой, те фундаментальные качества, которые делают нас сообществом, не дать их размыть, не позволить им раствориться в привычном земном эгоизме.

— Наш главный принцип: каждый живет, как хочет, и не мешает другим.

И тогда же была введена система туристических виз, которые на открытом сайте предоставляются всем желающим. Правда, действовала такая виза только двадцать четыре часа. Потом ее нужно было возобновлять.

Сомнения, которые при этом возникли, Платоша тут же развеял.

— Нам, вероятно, не стоит чрезмерно отгораживаться от мира, — пошаркивая сандалиями, сказал он. — Не стоит ни в коем случае подражать карикатурным ужимкам той части земных «элит», которые возводят вокруг себя кирпичные стены, ставят охрану, пускают сторожевых собак. Защищают свой рафинированный уют от «быдла», от «лузеров», от «толпы». В этом есть, на мой взгляд, что-то не достойное человека. Зачем нам воспроизводить привилегированную деспотию мещан? Если кто-то хочет увидеть наш мир, пусть он свободно придет и увидит его. И пусть он придет сюда во второй раз и в третий. Быть может, наступит момент, когда он захочет остаться здесь навсегда. Получит гражданство, станет одним из нас.

Никто вроде бы не возражал.

И так же легко был решен вопрос о поддержке этого многопрофильного продукта. Аль коротко сообщил, что никакой дополнительной платы от нас, как от юзеров, не потребуется. Достаточно будет объединить наши пользовательские ресурсы в локальную сеть, и держать на дежурстве, то есть постоянно включенными, семь-восемь системных точек. График дежурств будет исполняться автоматически.

— Это наш собственный сервер, и мы тут никому ничего не должны.

Собственно, вот и все.

А в остальном, как предложил тот же Платоша, давайте не будем чересчур забегать вперед, не будем заранее предугадывать, что там и как. Когда возникнет проблема, тогда и будем ее решать. Все вместе, не торопясь — мнение каждого гражданина должно быть обязательно учтено.

— И никакой власти, никакого администрирования, никаких принудительных мер. Мы здесь все равны.

Кто бы с этим не согласился?

Только Алиса, сидевшая рядом, негромко сказала, что еще Гесиод — это Греция, в пятом веке до нашей эры — призывал опасаться ораторов. Хороший оратор может убедить слушателей в чем угодно.

— Поверишь в любую чушь.

— А ты что, против? — спросила Квинта.

И Алиса, помнится, опустила глаза.

— Да нет, я не против, — скромно сказала она.

Удивительно, как я все это помню. Хотя должен сказать, что первоначально идея меня не слишком заинтересовала. Конечно, меня, как и всех, привлекал необычный контактный эффект: тотальное подключение, внезапный переход из реальности в виртуал. Такого еще никому добиться не удавалось. Однако разве мало в мире чудес? Чуть ли не каждый день появляется что-нибудь новое. И буквально в то же мгновение оно изо всех сил начинает кричать, что, дескать, ничего подобного никогда еще не было — с экрана телевизора, из эфира радиостанций, с ярких биллбордов, прорастающих на улицах, как мухоморы. От этого в конце концов устаешь. Ну, еще одно маленькое коллективное сумасшествие, еще один набор детских кубиков для тех, кто не повзрослел.

Волна поднимется — волна схлынет. От гудящего напора воды останется только пена.

К тому же, хоть до моего сознания это и не сразу дошло, меня пугала темная пустота, царящая «наверху». Обычно игровой мир компьютера ограничен. Как бы тщательно ни был разработан его геймерный антураж, сколько бы уровней последовательного усложнения он в себя ни включал, всегда есть предел. Границы искусственного четко определены. Вообще, вот он — экран, а вот он — я, находящийся на расстоянии от него. Этот разрыв не преодолеть. Тут же было нечто принципиально иное: бескрайнее, необъятное, исполненное безжизненности ничто, в котором тонешь, как мотылек. Оно притягивало и завораживало. Оно рождало мысли, которые раньше в голову просто не приходили. Квинта, например, могла, сидя на краю мостовой, не шевелясь, часами смотреть в никуда.

Она спрашивала:

— Как ты думаешь, там что-нибудь есть?

Я отвечал, что, согласно элементарной логике, ничего там нет. Все, что мы видим вокруг — творение наших рук.

— Нет-нет, — говорила в таких случаях Квинта. — Все-таки там что-то есть. Что-то совершенно чужое для нас, что-то загадочное, что-то такое, чего мы пока не в силах понять…

Она вздрагивала, зябко поводила плечами. Я благоразумно молчал о том, что чувствую то же самое. И, вероятно, не только я. Мало кто из свободных граждан, умеющих ходить в пустоте, рисковал по-настоящему отдаляться от города. Только так, чтобы все время видеть его. Сверхъестественная чернота пространства, наверное, действовала на всех. Правда, а вдруг там что-то есть? Вдруг в самом деле бродят в непостижимых глубинах тени теней? Видимо, просыпались атавистические инстинкты: ночь всегда предвещает опасность. На Земле от черного взора Вселенной нас укрывает небо, а здесь, где настоящего неба нет, не может укрыть ничто.

Тьма пронизывает нас, как рентген.

И все-таки я в этом мире остался. Тут были два обстоятельства, которые напрочь вытеснили все остальное. Во-первых, как правильно объяснил Платоша, — это свобода. До сих пор я даже и представить не мог, каким чудовищным прессом давит на нас Земля: плывешь в безумной толпе, мучительно трясешься в маршрутке, втыкаешься в пробку, протискиваешься, как угорь, по тротуару, мяучат сотовые телефоны, ослепляет реклама, дрожат перепонки в ушах, пылает сетчатка глаз. Тысячи правил, которым необходимо следовать, тысячи обязательств, впитывающихся, как радиоактивная пыль, прокручиваешься сквозь них, словно в стиральной машине: влажный, измятый, тряпичный, гул в голове. Нигде от этого не спастись, дома те же электронные щупальца, проникающие сквозь стены — теребят, указывают, направляют, душат в объятиях. Делаешь не то, что хочешь, а то, чего от тебя ждут, идешь не туда, куда надо, а туда, куда все: волочишься, захлебываешься, уминаешься, толком не понимая зачем, почему?

В городе я себя чувствовал, как рыба, всплывшая из глубин. Меня распирало опьяняющее внутреннее давление. Казалось, кровь по всему телу вскипает мириадами пузырьков и щекочет, щекочет, шуршит, будоража сознание. Боже мой, нет больше этих упертых бизоньих стад, этих «лексусов», «опелей», «мазд», «ситроенов», «тойот», этих «ауди», этих «ниссанов», этих вылощенных «мерседесов», самодовольно прущих по мостовой, нет этих бесчисленных баночек с пивом, этих поддатых компаний, которые что-то выкрикивают и галдят, этих дебильных постеров, этой рекламы, этих фанфар, возвещающих, что мы с каждым днем живем все лучше и лучше. Свобода в городе ощущалась просто физически. Временами меня охватывало желание кричать или петь. Сказывалась, наверное, непривычная тишина. К счастью, Аль почти сразу же дал мне бригаду из пяти гномов, и все первые месяцы я занимался лишь тем, что возводил себе дом.

Смешно теперь вспоминать об этом. Первоначально у меня получалось что-то невообразимо мещанское: с какими-то башенками, с какими-то нелепыми завитушками, с какими-то вычурными многолепестковыми окнами, налезающими друг на друга. Обнаруживалась обратная сторона свободы: прежде всего прорастает пошлость, как и положено сорнякам. Выручила меня Алиса. У нее как раз появился первый световой карандаш, и она двумя-тремя росчерками, безжалостно снесла мой «ампир».

Объяснила, что не надо ничего громоздить.

— Давай сразу же зададим сдержанный стиль. Пусть город будет воплощением нас, а не наоборот.

Ее поддержал Платоша. Он высказался в том духе, что создание мира — это нарицание первоимен. Поставил бог человека и провел перед ним птиц и зверей. И каждой твари земной человек дал имя. Лев стал львом, орел стал орлом. Значащее таким образом стало совпадать с означаемым. С тех пор истинность мира подтверждается истинностью начальных имен.

— Вот так и ты — почувствуй себя Адамом…

Они мне здорово помогли. Кажется, только тогда я стал понимать известную мысль, что свобода — это осознанная необходимость.

В результате возник не аляповатый дворец, который, в сущности, мне был и не нужен, и не шикарная вилла, демонстрирующая своей холеностью тот же мещанский стандарт, возник обычный человеческий дом: три комнаты внизу, две наверху, окна на улицу, уютный внутренний дворик, деревянная лестница с темными лакированными перилами. На крыше я укрепил бронзовый флюгер, а на дверях — небольшую табличку со своим здешним именем.

По-моему, получилось неплохо.

В таком доме можно было прожить всю жизнь.

Он делал человека самим собой.

Даже Алиса, на что уж не любила хвалить, и то сквозь зубы признала:

— Да… Это ты молодец.

Видимо, что-то во мне проснулось. Внутреннее давление, не скованное условностями Земли, пробудило художественное чутье. С необыкновенной легкостью, которая ранее мне была незнакома, я вдруг начал извлекать форму из хаоса, жизнь — из небытия, нечто — из неисчерпаемого ничто. Причем не только для самого себя, но также и для других. Без особых усилий я создал контур «Мальчика», который ни Кэпу, ни принцессе Лее почему-то не удавался, и «Мальчик» стал оживать, уже самостоятельно наращивая внутренние детали, затем по просьбе Аля я сделал циферблат для часов, и вдруг через несколько дней, необходимых, по-видимому, для врастания в атмосферу, стрелки их начали передвигаться с мерным постукиванием. Наконец, я помог даже Алисе — сделал тень в галерее, которой она окружила свой дом. Галерея, как выразилась Алиса, сразу же «очнулась и задышала».

Однако вершиной моего здешнего творчества явилась, конечно, Стеклянная ротонда у эльфов. Собственно, сконструировал и поставил ее на всхолмлении сам Альманзор, доверить это священное действие он не мог никому, но вот сделать стекло стеклом, превратить беловатую муть, которой он Ротонду облек, в хрустальную колдовскую прозрачность сумел именно я. И опять-таки не могу объяснить, как это мне удалось — грани начинали сиять, едва я к ним прикасался.

В общем, я это сделал, и все.

За данный подвиг я был принят в граждане Колонии эльфов, и Альманзор, посоветовавшись со старейшинами, торжественно вручил мне меч с яшмовой рукояткой.

Кто мог тогда знать, что он мне вскорости пригодится.

В общем, месяца через три мне уже трудно было понять, как я раньше обходился без этого. «Мир наверху» поглощал меня целиком — я проводил в нем все время, которое удавалось освободить. Увлекательно было строить собственную вселенную, мироздание, которое принадлежит тебе одному. Ни с чем это не сравнить. И если бы бог действительно существовал, если бы он хоть чуть-чуть думал о человеке, ввергнутом в земную юдоль, то он обязательно предоставил бы каждому такую возможность, потому что это и есть тот рай, который он когда-то нам обещал.

Я еще не знал, что буду делать, когда закончу свой дом. Может быть, пойду в экспедицию вместе с Кэпом, Чубаккой, принцессой Леей. Узнаю, есть ли границы у пустоты. Увижу дно бездны, внезапно распахнувшейся перед нами. А может быть, попрошусь к Платоше в его Свободную Академию. Пусть возьмет хотя бы слушателем, хотя бы учеником. Я согласен на все. Меня всегда привлекали поиски смысла жизни.

Одно я мог сказать абсолютно точно. Таким, как раньше, я уже никогда не стану. Этот мир меня необратимо преобразил. На Земле я существовал, а здесь я по-настоящему жил.

Я здесь жил, а не существовал.

И я уже ни за что не хотел променять одно на другое.

Каждый, впрочем, объяснял это по-своему. У каждого были собственные причины, чтобы жить не только там, но и здесь. Алису, например, привлекало то, что здесь ей никто ничего не указывает.

Она говорила:

— Это моя жизнь, это моя судьба. Не лезьте ко мне, не тычьте пальцем, не дергайте, не подталкивайте. Я сама решаю, как мне поступить, сама отвечаю за свои поступки.

Аналогичной позиции придерживался и Ковбой Джо. Правда, он рассматривал это в более высоких философских координатах. Он полагал, что у человека есть врожденное право личной свободы, и отчуждение этого права является преступлением против личности. Никто не может ограничивать человека, кроме него самого, он сам должен сказать: вот граница, которую я не буду переступать.

Было здесь что-то от мировоззренческих устоев фронтира. От той смутной эпохи, когда первые американские поселенцы продвигались на запад. Не зря и одевался Ковбой в той же стилистике: джинсы, клетчатая рубаха, шляпа с загнутыми краями, широкий пояс, кольт в кожаной кобуре. Другое дело, был ли способен этот кольт здесь стрелять, но — вот аргумент, с помощью которого отстаивается свобода.

В свою очередь, Мальвина, с которой я как-то разговорился, ответила, что только в городе и чувствует себя человеком.

— Со мной здесь считаются не потому, что это выгодно в деловом отношении, и не потому, что я могу что-то дать, а чего-то лишить, но потому, что я — это я, такая, как есть, и меня принимают такой независимо ни от чего.

Она взмахнула ресницами.

А Джефф Обермайер, который при нашем разговоре присутствовал, незамедлительно высказал свою точку зрения:

— Морды эти отвратительные можно не видеть, рыла эти свиные, которые показывают по телевизору, хари эти продажные, лживые, разъевшиеся, тупые… Ух, ненавижу…

Причем скрипнул зубами так, что отозвалось эхо в ближайших домах.

Однако лучше всех, на мой взгляд, сказал Аль:

— Пусть это будет красивый город. Пусть он растет сам по себе, как ему заблагорассудится. Пусть люди в нем будут хоть немного людьми, и пусть они живут так, как хотят.

Он мечтательно щурился. Лицо у него светлело. Он точно видел сон наяву.

— Пусть каждый станет самим собой…

Правда, Квинта была с этим категорически не согласна.

— Чтобы стать самим собой здесь, — говорила она, — надо уже кем-то быть там. Надо уже что-то иметь в себе на Земле — то крохотное зерно, которое потом прорастет. А земная жизнь наша, к сожалению, такова, что убивает это зерно прямо в зародыше. Она превращает нас в серенькую аморфную массу, в примитивных рачков, в дафний, в планктон, который руководствуется самыми незатейливыми рефлексами: приятно — плывешь туда, где приятно, больно — отгребаешь оттуда, где больно. Почему приятно, отчего больно — остается за гранью. Вот в чем тут дело: не из чего становиться самим собой…

Переубедить ее было нельзя. Слова развеивались как дым. Квинта, отворачиваясь и фыркая, их просто не воспринимала. И так же категорически она отказывалась встретиться со мной на Земле.

— Нет-нет, ни к чему хорошему это не приведет!..

Губы ее плотно сжимались.

— Ты там не такая, как здесь? — осторожно спрашивал я.

— Нет, я — такая. Ну, может быть, чуть-чуть себя приукрасила. Совсем чуть-чуть, совершенно не принципиально. И тем не менее это «чуть-чуть» все решает. Чуть-чуть у тебя, чуть-чуть у меня, в целом получается резонанс. Камертон начинает звучать, когда слышит родственные вибрации. На Земле у нас не будет так же, как здесь. Мы потеряем это «чуть-чуть» и ничего не получим взамен. Давай лучше не будем ничего выяснять. Давай просто будем тут жить, и все.

Она встряхивала головой.

— А что для тебя значит «жить»? — спрашивал я.

— А для меня это значит — вот так.

Квинта подхватывала меня под руку и влекла смотреть, как Алиса с группой энтузиастов пытается создать в одном из дворов Сад камней. Что-то у них там не связывалось: они в тысячный раз меняли форму и размер валунов, песок, которым посыпались дорожки, конфигурацию проволочных кустов, огораживающих будущую обитель покоя.

Или опять-таки подхватывала меня и тащила на край города, где гномы, не останавливаясь ни на секунду, наращивали брусчатку. Распахивалась вокруг невообразимая темнота, постукивали молоточки, аккуратно укладывая в мостовую камень за камнем, у Квинты, словно подсвеченные изнутри, начинали сиять глаза.

Она тоже как будто пробуждалась от сна.

Она так и говорила:

— Здесь я просыпаюсь.

И это было еще одно обстоятельство, из-за которого я оставался в городе.

4.

Начинается то, что Платоша окрестил сатьяграхой. Уже на следующий день Алиса проводит вокруг заведения Коккера широкую желтую линию. Это полоса отчуждения. Предполагается, что ее никто не должен переступать. И одновременно, на этом настоял Обермайер, перед входом в центр Коккера становится пикетчик с плакатом, на котором в доступной форме объясняется, что именно тут происходит. Пикетчики меняются каждые два часа. Сначала дежурит сам Джефф Обермайер, и вид у него такой, что за ограничивающую черту действительно не заходит никто. Затем его сменяет Бамбук, тощий костлявый парень, на котором комбинезон болтается, как на скелете. Непонятно, зачем он выбрал такую несерьезную аватару. А ближе к вечеру на дежурство становится Ковбой Джо и стоит картинно, хоть фотографируй его: ноги расставлены, обе руки на поясе, с которого свисает тяжелая кожаная кобура — Ковбой Джо единственный, кто по негласному соглашению открыто носит оружие — подбородок выпячен и оттягивает шнурок, прикрепленный к шляпе. Зачем ему этот шнурок, ветра в городе нет. Зато вид, как в американском вестерне. Лично я подозреваю, что Ковбой Джо не такой уж ковбой. Это здесь он ковбой, а на Земле, где законы другие, скорее всего, скромный преподаватель университета. Жаргон у него, во всяком случае, не ковбойский. Вот и сейчас, когда мы с Квинтой подходим, он объясняет туристу, вытаращившему лягушачьи глаза, что таким образом мы отстаиваем свою аутентичность.

— Это наша земля, это наш мир, и мы не хотим, чтобы он превратился в нечто иное. Право на аутентичность — это право любой из культур в мультикультурной среде.

Турист только трясет башкой. Лучше бы уж Ковбой Джо вытащил из кобуры свой «кольт». Стало бы, по крайней мере, понятнее.

Туристов, надо сказать, заметно прибавилось. Дурацкие их покемоны буквально переполняют улицы. Откуда они только берутся? Шагу нельзя ступить, чтобы на тебя не уставился какой-нибудь идиот. Мальвина, которая отслеживает ситуацию на Земле, утверждает, что Коккер повесил рекламу на нескольких популярных сайтах. Очереди за визами мгновенно выросли в четыре-пять раз, и, по слухам, уже началась их активная продажа и перепродажа. Впрочем, бороться с этим бессмысленно: никаких земных законов Коккер не нарушает.

С Мальвиной, однако, согласны не все. В чатах продолжает кипеть дискуссия, где высказываются самые разнообразные мнения. В частности, по-прежнему обсуждается концепция «оправданного насилия», которую еще во время голосования предложил Джефф Обермайер. Как и раньше, исходит она из того, что в чрезвычайных ситуациях действенны только чрезвычайные меры. Если сразу же не прижечь мутацию, которая возникла спонтанно, то она будет действовать по принципу «отклоняющего пути»; то есть уводить ситуацию все дальше и дальше от назначения. Мы, как и любое другое свободное общество, имеем право на самозащиту. Право отстаивать свою этнокультурную идентичность, как выразился бы Ковбой Джо. А потому все-таки следует произвести принудительный демонтаж этой стеклобетонной чувырлы и на ее месте восстановить прежний дом. Воздвигнуть такой экзистенциальный брандмауэр. Раз и навсегда подвести черту.

Обермайер приводит в пример Петербург, где безликая офисная застройка буквально уничтожила исторический центр. Фотографии, которые он в своем блоге выкладывает, впечатляют. Эта точка зрения собирает довольно много сторонников.

Оппонирует ей, как и следовало ожидать, Платоша. Он считает, что насилие вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не бывает оправданным. Либо это произвол отдельного человека, и тогда прав не тот, кто прав, а тот, кто сильней, он и будет навязывать остальным свою правоту, либо это произвол государства, которому граждане отдают власть над собой, и тогда появляется нечто, опять-таки подчиняющее человека себе. Мы же не хотим вырастить нового монстра, нового прожорливого Левиафана, «самое холодное из всех холодных чудовищ»…

Эмоции вновь переплескивают через край, но пока ни одно из мнений не собрало достаточного количества голосов. Критический уровень не достигнут. Ясно, что в ближайшее время нового Большого Чата не будет.

И кстати, надо отдать должное энергии Коккера. Коккер ничего не боится, не прячется, не отсиживается за стенами своего мещанского новодела. Нет, Коккер идет прямо в народ. Клетчатый его пиджак мелькает буквально во всех частях города. Коккер останавливает прохожих, нагло загораживая им дорогу, вторгается в городские кафе, подсаживается, пытается завязывать разговоры. Весь его вид говорит: вот я, простой парень, такой же, как вы, трудяга, ничего плохого вам не желаю. Почему мне нельзя иметь здесь свой бизнес? Почему свобода, о которой вы любите потрендеть, не распространяется на меня? Давайте попробуем. Давайте сначала посмотрим, что из этого выйдет. А уж потом будем что-то решать.

Правда, слушают его только туристы. Собственно граждане смотрят на Коккера, как на пустое место. По-видимому, даже те, кто входил в сенсориум «инноваторов».

Ничего не поделаешь, таково общее настроение.

Контакт с Коккером поддерживает только Мальвина. Она, если так можно выразиться, является официальным представителем города. Это сложилось как-то само собой. В конце концов, у нас не так много людей, которые обладали бы юридическими познаниями. Так вот, у Мальвины мнение весьма скептическое. Она полагает, что Коккер тут вообще ни при чем. Кто такой Коккер? Коммивояжер, мелкий клерк, что ему прикажут, то он делать и будет. Решение все равно принимается в головном офисе, то есть в штабе той фирмы, которой принадлежит данное торговое подразделение. А там работают совсем другие мотивы: они о нас ничего не знают и знать не хотят. Во внимание принимается только экономическая эффективность: поддержание виртуального представительства не требует от фирмы почти никаких сил и средств. Накладные расходы при этом ничтожны. Управленческая нагрузка пренебрежимо мала. Они могут ждать сколько угодно. А вот от нас, чтобы поддерживать данную ситуацию, как раз требуются очевидные психологические усилия. Причем наши ресурсы не безграничны. Мы, в конце концов, можем элементарно выдохнуться.

— И что же ты предлагаешь?

— Ничего я не предлагаю. Я просто считаю, что мы недооцениваем противника…

Примерно о том же твердила и Квинта.

Тут дело не в Коккере, считала она, а исключительно в нас самих. Коккер — это просто овеществление наших страхов. Мы приносим земной мир в себе — как пыль, как часть того, чем живем. Он просачивается сюда вместе с нами и воссоздает отношения, привычные для Земли.

— Этого не избежать.

— То есть Коккер, по-твоему, не виноват?

— Вина — на всех нас…

Мы разговариваем об этом через несколько дней, когда Квинта вытаскивает меня в квартал ремесленников. Она присмотрела там какой-то интересный пейзаж и считает, что мне тоже стоит на него взглянуть.

— Постараемся взять, если понравится. Пусть у тебя дома будет что-нибудь от меня.

— А ты сама? — несколько обеспокоенно спрашиваю я.

Квинта глядит себе под ноги, словно надеется что-то найти.

— Мир из грез — очень ненадежный мирок. Дунет ветер, мираж развеется, все это улетит, как обрывки сна…

— Что-то чересчур грустно…

— Ладно, больше не буду… Идем, идем!..

По дороге она расспрашивает меня о гремлине. Чтобы ее не пугать, я про нападение на Обермайера даже не упоминаю. Вообще стараюсь свести дело к рутине: гремлин как гремлин, стоило коснуться его мечом, и он тут же распался.

— Вероятно, совпало с утилизацией. Таким образом, видимо, происходит выбраковка отработанного материала.

Квинту, однако, интересует не это. Она выпытывает, правда ли, что декоративный меч во время схватки трансформировался в боевой и что я сам проявил мастерство, дающееся лишь годами изнурительных тренировок.

— Какое там мастерство!.. Махал клинком как попало!..

— Вот-вот, — говорит Квинта. — В том-то и суть. Махал как попало, а в действительности сражался как профессионал. Ты улавливаешь? Мы перестаем быть людьми, мы становимся чем-то иным.

Я лишь крепче сжимаю ее ладонь.

— Да ладно тебе!.. Это на Земле мы перестаем быть людьми. А здесь мы как раз ими становимся.

За спорами я забываю ей сообщить, что у меня в визуале наметилось серьезное продвижение. Ветки во дворе перестали искрить: покачиваются, как живые, но больше не оставляют за собой электронных следов. Правда, моей заслуги здесь нет. Аль еще на днях сообщил, что им, по-видимому, удалось преодолеть дефицит базовой мощности.

— Помог Леший, ты его помнишь? Предложил совершенно дикую, гениальную идею метакомпьютинга! Главное, что программа сразу же ее приняла. Теперь мы оперируем мощностями на два порядка сильнее прежних.

Аль по-настоящему счастлив. У него даже усы на верхней губе топорщатся, как у дворового кота. Я в этих компьютерных заморочках мало что понимаю, но из объяснений, которые он мне охотно дает, улавливаю, что мы более не зависим от технических возможностей сервера. Программа подтягивает резерв из каждого трафика, в результате рабочий контекст неограниченно расширяется.

— Это принципиальный прорыв! Мы теперь на одних туристах будем иметь раз в тридцать больше, чем потребляем!..

Я тоже изображаю на лице бурную радость. Пусть я не очень понимаю специфику возникших проблем, но мне достаточно и того, что кофе уже третий день имеет нормальный «кофейный» вкус, а гномы, насколько можно судить, опять стали послушными и трудолюбивыми.

Кроме того, снова подстраиваются аватары.

Да-да, определенно подстраиваются.

— Стой! — говорю я.

Квинта испуганно останавливается и оборачивается ко мне. Я привлекаю ее к себе и без смущения целую. Квинта этого явно не ждет, однако глаза ее тут же радостно загораются, а от ладоней, когда она меня в ответ обнимает, исходит тепло.

Аватары несомненно подстраиваются.

И вот что меня больше всего удивляет в женщинах. Только что она была сама не своя, мучилась опасениями, переживала, и вдруг, сразу же, как по мановению — ничего. Все отброшено, она снова счастлива. Никаких тревог, никаких тайных сомнений.

Точно умылась легкой водой.

— Ты мне очень нравишься, — говорю я.

— Ты мне тоже, — немедленно отвечает Квинта.

В квартале ремесленников, как всегда, оживленно. К вечеру в этот район подтягивается большинство наших граждан. Так уж исторически сложилось, что все развлечения, если это так можно назвать, все наши публичные мероприятия сосредоточены именно тут. Правда, и само место исключительно симпатичное: множество лавочек, магазинчиков, двориков, площадочек, переулочков. Этакий маленький город в городе, полный тайн: никогда не знаешь, что откроется за поворотом. Даже старожилы, обосновавшиеся тут с начальных времен, иногда затрудняются объяснить, как пройти к той или иной его части. Архитектура здесь непрерывно меняется. Еще вчера был проход, а сегодня его перегородила сценическая площадка. Или, наоборот, был магазинчик, увешанный страшноватыми инопланетными масками, а теперь — извилистый коридор, выводящий к галереям художников. И ведь никто никому не мешает. Театр на открытой сцене, оформленной как рыцарский зал, показывает что-то, по-моему, не меньше чем из Шекспира. Кипят страсти, тучный, бородатый актер свирепо выхватывает кинжал. Сейчас в свои права вступит смерть. И тут же, через какие-то двести метров, тоже на открытой площадке покачиваются оливкового цвета певцы. У них странные имена, Юлай и Сфинга, и поют они на языке, которого не знает никто. Наверное, изобрели его сами. Сплошные прищелкивания, гортанные вскрики, совершенно непроизносимые сочетания букв. Звучит тем не менее потрясающе. Будто молитва неизвестным богам.

Я невольно прислушиваюсь, замедляя шаги.

— Идем, идем!.. — теребит меня Квинта.

Дальше, впрочем, не протолкнуться. В переулке за сценой, куда она намеревалась свернуть, точно стаи жуков, вклинились друг в друга две группы туристов. Одна, наверное, из Японии, все в панамках, увешанные, как елки, различной аппаратурой, а другая, по-видимому, американцы, поскольку средь них во множестве желтеют физиономии «симпсонов». Американцы почему-то питают слабость к этому идиотскому персонажу, хотя, конечно, ни русский, ни европеец такую аватару себе не выберет.

— Ну и куда идти?

Квинта не задумывается ни на мгновение. Она крепко берет меня за запястье и говорит:

— Делай, как я. Представь, что это просто скопление призраков…

Она как-то по-особенному поворачивается, как-то выставляет плечо, и мы ныряем в толпу. Я жду, что сейчас меня стиснут со всех сторон. Однако ничего подобного не происходит: мы просачиваемся сквозь душный человеческий хаос, не ощущая сопротивления.

Три секунды, и мы уже на другой стороне.

— Как это тебе удалось?

— А вот так! — с гордостью говорит Квинта. — Всегда слушай меня…

Наконец мы оказываемся у галереи Енота. Енот как раз в это время объясняет туристу, выпучившему лягушачьи глаза, что не может продать ему понравившуюся работу. Такой формы коммуникации в городе нет. Мы вообще ничего не покупаем и не продаем. Денежные отношения у нас исключены как факт. И дарить тоже бессмысленно: вы не сможете забрать картину с собой. Все, что здесь выставлено, может существовать лишь в пределах городского коммуниката.

— Но я хочу это иметь, — настаивает турист.

Тогда Енот делает правой рукой быстрый жест, и между пальцами у него появляется прямоугольник визитки.

— Свяжитесь со мной на Земле. Возможно, мы сумеем решить этот вопрос.

Турист уходит, оглядываясь.

Походка у него деревянная. Он, как и всякий неразработанный покемон, заметно приволакивает ступни.

— Ну, будет теперь репу чесать, — сообщает Енот.

Туристы — это у нас предмет бесконечных острот. И ходят они не так, и покемоны у них дурацкие, хуже не выдумаешь, и бестолковые они, и абсолютно безмозглые, и лезут, как ошпаренные тараканы, куда можно и куда нельзя. А главное, большинство туристов напрочь не понимает, почему мы не пытаемся извлечь выгоды из своего положения. Хотя бы, например, продавать то, что выставлено, с доставкой соответствующего аналога на Земле. Между прочим, именно так и пытается делать Коккер. Здесь, «наверху» — деньги, «внизу» — товар. У нас ведь даже визы совершенно бесплатные. Теоретически — подай заявку на сайте и в порядке очереди получи. А если их в действительности покупают и продают, то это уже проблемы Земли.

— Думаешь, он с тобой свяжется?

— Свяжется, почему бы и нет? — отвечает Енот. — Только на Земле мне так не нарисовать.

Енот грустно вздыхает. Кстати, имя, местный логин, ему очень идет. У него громадная, почти до пояса, шапка волос, таких густых, что они закрывают плечи со всех сторон. Да и по характеру, как я слышал, он тоже енот: занимается своими делами и лишь трудолюбиво сопит.

В городе он уже почти год.

— Так что вас интересует?

Квинта показывает мне одну из работ. На прямоугольном, вытянутом, как рулон, сером штриховом полотне изображена цапля, стоящая среди трав. Крылья у нее немного распахнуты, голова с тонким клювом обращена к небесам. Кажется, что она сейчас полетит. Маховые перья на кончиках как будто трепещут.

Мне эта работа сразу же нравится. Я отступаю на шаг, чтобы представить, как она будет выглядеть у меня на стене. Неплохо, по-моему, будет выглядеть. Комната оживет, в ней появится внутреннее дыхание. И потом все-таки хорошо, что это не клип. Одно время у нас вспыхнула мода на «движущиеся картины»: там и трава под ветром колеблется, и ползут облака, и человек, если уж нарисован, поворачивается и машет рукой.

Не знаю, меня это не привлекает.

Слишком уж определенно, слишком уж предсказуемо, завершено.

Нет магии ожидания.

То ли дело здесь: взлетит — не взлетит?

Видимо, по мне все понятно. Енот берет картину с подставки и протягивает ее нам.

Квинта порывисто целует его в щеку:

— Спасибо…

— Спасибо тебе…

Енот явно смущен.

Быть может, это первый его поцелуй.

Что же касается лично меня, то я испытываю странное чувство. Мне почему-то кажется, что я уже никогда не буду счастлив так, как сейчас.

Никогда, никогда.

Ну и пусть!

Меня это не пугает.

Пусть никогда.

Главное, что я счастлив сейчас…

Далее происходят испытания «Мальчика». Этого события ждали уже давно. За последний месяц Кэп несколько раз возвещал, что у него практически все готово, остались какие-то мелочи, он их доделает буквально через несколько дней. И каждый раз выяснялось, что мелочи перерастают в проблему, проблема, в свою очередь, приобретает грандиозный масштаб, разрешить ее не удается никакими усилиями. Я лично подозреваю, что здесь была такая же ситуация, как у меня с дефектом искрения: программе, чтобы согласовать динамику, элементарно не хватало базовой мощности. Отсюда и всевозможные нестыковки. Теперь же, когда, по словам Аля, операционный резерв возрос более чем на порядок, мелочи начали сопрягаться сами собой.

Так или иначе, великий день наступает. Кэп наконец выводит «Мальчика» из ангара и по проспекту, который упирается в пустоту, торжественно ведет его на край города.

Зрелище, надо сказать, впечатляет. «Мальчик» похож на космический танк из какого-нибудь навороченного «звездного сериала»: чуть приплюснутая стеклянная башня, из-под которой торчат стволы двух пушек, керамическая броня, положенная на корпус, как блин, чешуйчатые траки гусениц, перекатывающиеся по брусчатке. С обоих боков у него весело вспыхивают желто-красные маячки, а за башней возвышается пирамида с камерой дальнего наблюдения. Кэп надеется произвести подробную фотосъемку пути, а если получится, то в режиме он-лайн транслировать изображение в город. Для этого у него в мастерской смонтирована специальная приемная станция.

Кстати, такое расходование творческого потенциала одобряют не все. В частности, Обермайер недавно с пеной у рта доказывал, что лучше бы эти усилия, раз уж у Кэпа с его командой есть подобный талант, не растрачивать попусту на эффектные, но в общем бессмысленные игрушки, а направить на какое-нибудь действительно полезное дело. Возвести, например, посты наблюдения по периферии города, оборудовать их, как положено, быть может, вооружить. Давайте говорить откровенно: ведь мы открыты для нападения со всех сторон. Не верю я в абсолютную пустоту. Еще Аристотель, помнится, утверждал, что пустоты в природе не существует. Откуда мы знаем, что мы тут одни? Откуда известно, что городу ничего не грозит? Если уж нам удалось прорваться из реальности в виртуал, то не исключено, что кто-то, пусть даже на другом континенте, осуществил то же самое. Причем, может быть, даже раньше, чем мы. И раньше, и лучше, и очень возможно, что совершенно с другими намерениями. Войны за виртуал еще впереди. Мы обязаны быть готовы к любым неожиданностям.

Чрезвычайно острая, помнится, возникла дискуссия. Смысловое эхо ее, не умолкая, гуляет с тех пор по чатам. И ведь нельзя сказать, чтобы Обермайер был так уж не прав: не только меня, но и многих при взгляде на черную пустоту охватывает некая жуть. А вдруг там действительно что-нибудь есть? А вдруг, как считает Квинта, что-нибудь нам абсолютно чуждое? И если даже отбросить легенды, связанные с рассказами Духа, то все равно временами каждого гражданина пронизывает неприятный озноб. Стоит только поднять вверх лицо. Стоит выйти на край и постоять там пять-десять минут.

Невольно начинаешь задумываться.

В общем, есть, куда приложить силы. Не обязательно мчаться для этого на край света.

Правда, Платоша, принимавший участие в обсуждении, утверждал, что это вечное противоречие, которое даже в принципе разрешить нельзя: между потребностями дня сегодняшнего и дня завтрашнего, между настоящим и будущим, между тем, что имеется, и тем, что только еще начинает быть. Всегда возникает вопрос: зачем нам Северный полюс? Ничего там нет, кроме условных географических координат. Или зачем нам космос, если пока хватает дел на Земле? Логика вроде бы несокрушимая. Ничем ее не оспорить: выбор предопределен. И вот оказывается, что эта логика не работает. Человек так устроен, что без предельного измерения он просто не может жить. Если наличествует недостижимая высота, он должен ее покорить. Если перед глазами простирается горизонт, обязательно кто-нибудь попробует его пересечь. Без этого человек задыхается. Нет, даже не так, без этого задыхается все человечество. Потому что есть в мире такая вещь, как причастность: всходит на вершину один, но достижение это — для всех. Летят на Луну только трое, но каждый из шести миллиардов землян может сказать, что это сделали мы. Вот в чем сила свершений. И мы тоже можем сказать, что причастны к познанию неизвестного, мы — первые, кто рискнул двинуться сквозь черную пустоту, мы идем туда, где еще не был никто. А к чему причастны мы на Земле? К строительству газопроводов, которые опутывают страну сетью труб? К дворцам и яхтам, которые приобретают «хозяева жизни»? К стекляшкам офисов, где превращаются в вялую нежить миллионы людей?

Насчет причастности это он сформулировал точно. Я еще никогда не видел вживую, чтобы собиралось одновременно такое количество наших граждан. Чаты не в счет. В чатах можно участвовать, даже находясь на Земле. Здесь же выстраиваются на проспекте чуть ли не в четыре ряда. Все окна распахнуты, в каждом — целый цветник. Самые отчаянные энтузиасты карабкаются на крыши. А когда «Мальчик», рокоча мотором, позвякивая траками по мостовой, выворачивает на середину и дает приветственный низкий гудок, вдоль всей трассы внезапно прокатываются аплодисменты. Будто вспархивают над домами тысячи голубей. Кто-то машет руками, кто-то — цветным флажком, кто-то кричит «ура-а-а!..» — так что доносится, вероятно, до противоположного края города. Не знаю, как у других, а у меня щиплет глаза.

— Здорово!.. — говорит Квинта, привставая на цыпочки и вытягивая кверху ладони.

Кажется, что она сейчас полетит.

Как та цапля, что изображена на картине Енота.

Часть стеклянного колпака у «Мальчика» отъезжает, принцесса Лея с Чубаккой встают и машут в ответ. Сам Кэп этого сделать не может. Он, подавшись вперед, стискивает руками дугообразный штурвал.

Впрочем, и так понятно, что Кэп поплыл. Яркая младенческая улыбка растягивает его лицо.

Выпирают по бокам мешочки щек.

Кэп сейчас ужасно похож на счастливого хомяка.

И вот наступает решающий момент испытаний. «Мальчик» подъезжает к краю брусчатки, за которым начинается пустота. На мгновение он замедляет ход, будто задумывается, а потом движется дальше — уверенно, словно под ним твердый асфальт. Метров через сто он сбрасывает первую сигнальную вешку, и она начинает мигать, выталкивая в пространство пакеты синих огней. Одновременно выскакивает из ангара Джефф Обермайер в рогатом шлеме и, как безумный, прикладывая ладони ко рту, что-то вопит.

За аплодисментами и выкриками его, конечно, не слышно, но всем и так становится ясно, что связь работает.

«Радиоволны» проходят сквозь пустоту.

— Ура-а-а-а!..

И еще раз:

— Ура-а-а!!!..

«Мальчик» между тем отдалился уже не меньше, чем на километр. Он выбросил еще пару вешек, и они выстроились в отчетливую ровную линию. Далее он разворачивается, описывая небольшой полукруг, и вдоль этой светящейся линии, не торопясь, возвращается к городу.

Вот гусеницы его вновь цепляют брусчатку. Вот он, пройдя метров двести, останавливается и заглушает мотор. Вот Кэп тоже встает из кресла водителя и торжественно, отдавая честь, прикладывает к шлему ладонь.

Они застывают, как памятник первооткрывателям. Принцесса Лея в комбинезоне, с тугой косичкой, закрученной поверх головы, мохнатый Чубакка, вытянувший вверх обе лапы, и наконец сам Кэп, который сверкает, будто начищенный таз.

— Ура-а-а-а!..

И еще раз:

— Ура-а-а!!!..

Не хватает, по-моему, только духового оркестра.

Однако и без него шум такой, что слышно, вероятно, даже внизу, на Земле.

Мне очень памятны эти дни. Я вижу их так, словно это происходило вчера. Мы снова в кафе, но только в той его части, где столики вынесены на улицу, и Кэп, взбудораженный своими грандиозными достижениями, расспрашивает Духа, который сидит напротив, о том, чем на самом деле является пустота. Действительно ли там бесчисленные созвездия сайтов, галактики информационных узлов, связанных трафиками между собой, острова изолированных порталов, архипелаги баз данных, сплетенных устойчивыми коммуникациями? Наличествует ли там какая-нибудь картография? Возможен ли навигатор, прокладывающий сколько-нибудь воспроизводимый маршрут? Или конфигурация этой вселенной непрерывно меняется? И каковы там реальные расстояния? Через что они масштабируются — через время или через пространство?

Его беспокоит проблема ориентации. Одно дело физический мир, где вся графика определена фундаментальными параметрами бытия: они такие, как есть, и изменить их нельзя. И совсем другое — мир виртуальный, зыбкий электронный пейзаж, зависимый от намерений множества пользователей. Сегодня он выглядит так, завтра — иначе. Сегодня он развернут по аксиальным осям, завтра — по цилиндрическим. Как плыть среди хаоса, как находить дорогу в царстве теней? Какие там существуют, если существуют, опасности? Правда ли, что антивирусные программы пытаются уничтожить любой «лишний» объект? Возможно ли проникновение в сайты со стороны? Насколько чужие архивы открыты по отношению к виртуалу? И главное, насколько правдивы легенды, давно уже гуляющие по сетям: об электронных тайфунах, сметающих проложенные маршруты, о «черных дырах», куда потоки притянутой информации низвергаются, точно в ад, о «морях глухоты», где ориентация в принципе невозможна, о фантомах и призраках, зарождающихся в местах наибольшей операционной активности.

Кэп так и сыплет вопросами. Глаза у него горят, на запястье поблескивают часы в тяжелом никелированном корпусе. Чувствуется, что у него наготове целая программа исследований, и меня этот грандиозный проект буквально манит и завораживает. Может быть, действительно, как Кэп уже не раз предлагал, двинуться вместе с ним в глубины загадочного материка? Проплыть по сияющим рекам коммуникаций, увидеть воочию сверкание звездных пажитей. Место в экипаже найдется. В крайнем случае можно будет смонтировать что-то вроде танкетки сильно облегченной конструкции.

Дух, впрочем, наш энтузиазм несколько охлаждает. Глуховатым, бесцветным голосом, как будто горло у него сделано из картона, он объясняет, как обстоит дело в действительности. Пространства в виртуальной вселенной нет, есть только время, и потому все масштабы тут исключительно субъективны. Если ты будешь идти до базы тысячу километров — значит, это и будет тысяча километров, если пятьсот — значит, это будет пятьсот. Расстояние вообще не имеет значения, главное при таких обстоятельствах — умение преодолевать пустоту. А что касается объективности твоей картографии, то не столько карта, которую ты составишь, будет отражать собой виртуал, сколько сам виртуал будет моментальным отражением карты. Это как с мифами на Земле. Миф — это то, во что верят все. А если в миф верят все, то, независимо ни от чего, он обретает черты реальности. Другое дело — проникновение в независимые локальности. Сайт, например, создан пользователем на Земле и потому изначально объективизирован. Он укоренен в физическом бытии: вы будете вынуждены подчиняться его законам. В текстовом файле ты сам станешь текстом — правда, с точки зрения пользователя, бессмысленным набором значков. Пользователь тебя просто сотрет. Если, конечно, раньше твой «глюк» не заблокирует антивирусная программа. Для нее ты тоже будешь представлять собой артефакт, и она, имея соответствующую настройку, попытается тебя уничтожить. А в игровом сайте ты, разумеется, включишься в игру, пойдешь по тем уровням, которые в ней изначально заложены. Встретишь всех существующих в ней чудовищ. И, кстати, если тебя убьют, ты, скорее всего, умрешь.

— По-настоящему? — интересуется Кэп.

Дух пожимает плечами, показывая, что кто ж тут может что-нибудь знать.

— Вполне возможно, что и по-настоящему, — говорит он. — Если, конечно, у тебя не будет геймерного запаса жизней… Вообще, вы, по-моему, слишком идеализируете этот мир. Он представляется вам таким удивительным романтическим приключением. Вы действительно как искатели, переплывшие океан: видите горячий песок, пальмы, ласковые прозрачные волны. И не хотите думать, что там, дальше — джунгли, заросли, зеленый ад, полный хищников, змей, насекомых, ядовитых колючек. Все это вам еще предстоит…

У Духа начинает меняться лицо. Черты его оплывают, как воск под солнечным лучами. Смертью веет от картонного голоса — смертью, бессилием, безнадежностью, извечной тщетой.

Таким голосом могла бы вещать пустота.

— Это — пророчество? — неприязненно спрашивает Квинта.

Дух, прижав пальцы к вискам, останавливает череду изменений.

Черные зрачки его поворачиваются.

— А вы способны всерьез воспринять пророчество? Извольте, я вам скажу. Вы достигли рая — того, к чему человек стремился всегда, того, чего жаждали схимники, фантазеры, аскеты, фанатики, утописты. Вы проникли в мир, где исполняются любые желания — те, что застят глаза, и те, что, как угли, лишь тлеют в глубине подсознания. Причем в отличие, например, от христианского рая, который содержит в себе только нравственный позитив, то есть то, что утверждено, что одобрено самим христианством, здесь, в вашем раю, будет исполнено действительно все. Будет овеществляться добро, поскольку человеку свойственно стремиться к добру, но будет овеществляться и зло, поскольку оно не менее привлекательно для человека. Будут реализованы высокие порывы души, но одновременно и те, которых человек обычно стыдится. Собственно, зло здесь уже перестанет быть злом: можно ли называть этим именем то, что никому не мешает? Вот в чем суть вашего бытия: вы достигли предела, за которым все лишается смысла. И вот в чем суть вашего мира: вы оказались по ту сторону добра и зла…

— Может быть, это не мы, а ты? — снова говорит Квинта.

И в ту же секунду Алиса звонким, отчаянным голосом спрашивает:

— Дух, а ты когда-нибудь умирал?

— Много раз, — отвечает Дух после паузы. — Много раз умирал и столько же воскресал. Не пожелаю этого никому. Бессмертие — это не благословение, как считали люди тысячи лет, это проклятие, накладываемое то ли богами, то ли судьбой. Перестаешь видеть разницу между жизнью и смертью, перестаешь понимать — ты жив или мертв. Все становится все равно…

Дух бесшумно встает. То есть в действительности не встает, а, как свойственно Духу, мгновенно меняет конфигурацию. Перемещается из одной точки пространства в другую. Вот только что он сидел — и уже выпрямляется примерно в метре от столика.

Колышутся складки одежды.

То ли накидка, то ли комбинезон, у Духа не разберешь.

Голос, правда, остается таким же картонным:

— Боги мстят человеку, исполняя его желания. Вот, вы видите человека, который получил то, что хотел…

Дух поворачивается и уходит. То есть опять не уходит, а просто бесшумно перемещается вдоль домов.

Бесплотная тень, которую не замедлить, не удержать.

И мне кажется почему-то, что он все так и будет идти и идти. Идти и идти, даже не оглядываясь по сторонам. Идти и идти, ни на что не обращая внимания.

Просто идти.

Пока не придет туда, где уже нет ничего.

Несколько дней я пребываю в подавленном настроении. То ли рассуждения Духа так на меня подействовали, то ли странная атмосфера, которая сложилась в городе. Мальвина, предсказывавшая, что мы выдохнемся, к несчастью, оказалась права. Постепенно все действительно выдыхается. Толпы любопытных перед Торговым центром более не собираются, пикетчики разбрелись, найти им замену Обермайер не мог. Транспарант с предупреждением для туристов, правда, еще стоит, но всем понятно, что через неделю, дней через десять исчезнет и он. Буквы, выведенные карандашом, уже побледнели. Свободные граждане потеряли к этому интерес.

Платоша, впрочем, считает, что так и должно было быть. Одно дело проголосовать, то есть предпринять действие, не требующее затрат, и совсем другое — претворять в жизнь принятые решения. Тут энтузиазм быстро заканчивается.

— Ничего-ничего, главное, что мнение сформировано.

К тому же неожиданно исчезает Квинта. Конечно, и раньше случалось, что она по каким-то причинам пропускала ежевечерний визит. Это вполне понятно. У каждого на Земле дела, не каждый способен легко, как сор, их стряхнуть. Но, во-первых, она до сих пор обязательно предупреждала меня об этом, вообще, если уж не получалось остаться, то старалась заглянуть хотя бы на десять минут; а во-вторых, еще не было случая, чтобы она отсутствовала более трех дней подряд. А тут — четыре дня, пять дней, шесть дней, неделя… Посылаешь вызов — и как в темную воду. Просматриваешь сообщения — опять-таки ничего. Будто ее, как и Духа, поглотила бескрайняя пустота.

Наконец Квинта все-таки появляется, но ничем, ни единым словом не объясняет своего загадочного отсутствия. Я тоже неколебимо молчу. Расспрашивать о земных проблемах у нас как-то не принято. Не может человек появиться — значит, не может. А если уж появился, то нечего к нему приставать.

На Земле — это на Земле.

А здесь — это здесь.

Меня выручает Кэп. Не знаю, совпадение это, какие в жизни не так уж редко бывают, или, может быть, он нутром чувствует что-то не то, но как раз в эти дни, когда я не представляю, куда себя деть, Кэп просит помочь им с доводкой оборудования для «Мальчика». Ему требуется наладить дальнюю оптику. Кэп полагает, что если уж он наткнется на что-нибудь в глубине пустоты, то было бы очень полезно увидеть это заранее.

— А то — ап!.. И моргнуть не успеешь!..

Задача, надо сказать, не очень простая. Всякого рода механические устройства, имеющие аналоги на Земле, мы научились делать достаточно хорошо. Это, видимо, потому что механику, которая сводится к схемам, может вообразить любой. А вот овеществить нечто более умозрительное, нечто такое, что к передачам и рычагам не свести, оптические преломления, оси, которые нельзя потрогать рукой, конечно, гораздо сложнее. Кстати, Аль утверждает, что программа может создать все, что угодно. Даже то, чему аналога на Земле еще нет. Трудность здесь заключается именно в том, что это надо вообразить. И даже не вообразить, а почувствовать так, будто оно уже существует. А как вообразить то, чего нет? Правда, в этом и заключается, по его мнению, содержание творчества. Вообразить то, чего нет. Сделать нечто такое, чему аналога не существует.

В общем, оптику в «Мальчике» я как-то налаживаю. Разумеется, я не шлифую стекла и не выполняю сложнейшие математические расчеты. Да я бы этого и не смог. Мой инструмент — световой карандаш. И еще то странное ощущение, которое я испытал во время схватки с гремлином. Когда мне было совершенно понятно, что вот сейчас мой меч опишет сверкающую дугу, примет определенное положение, и острый кончик его окажется именно в той точке пространства, где летит мохнатое тело. Ошибка была полностью исключена. Вот так же и здесь. После нескольких неудачных попыток, избежать которых, естественно, было нельзя, у меня возникает совершенно ясное ощущение, что если я придам тубам бинокуляра такой-то размер, если стекла в нем будут не плоские, а чуть выпуклые, с ободком, как у рыб, если положу фиолетовые проблески по краям, то и система в итоге выведет увеличенное изображение.

Так оно в действительности и оказывается. Кэп ужасно доволен — еще бы, он теперь обретает «глаза». Чубакка рычит и хлопает меня по спине. А принцесса Лея, не обращая внимания на присутствие Квинты, звонко целует.

— Бла-го-да-рю…

Квинта скажет потом:

— В экспедицию я тебя с ней не пущу…

Вообще все как-то налаживается. Я уже и до этого замечал, что если в самый тяжелый момент, когда кажется, что весь мир против тебя, когда все разваливается и ничего хорошего нет, не переживать, не дергаться, а просто работать, то все налаживается как-то само собой. Неожиданно выясняется, что вполне можно жить дальше, что ничего страшного на самом деле не произошло, что все поправимо, что жизнь течет, не обращая внимания на пустяки.

Нечто подобное происходит и с нами. Буквально на следующий день со мной по персональной линии связывается Мальвина и сухо, по-деловому ставит в известность, что Коккер внезапно капитулировал. Он сообщил, что согласен на все наши условия: Центр будет разобран, на его месте вновь возведут дом Дудилы. Никакой компенсации, никаких преференций взамен, ситуация будет возвращена в исходное состояние. Единственное, на чем Мальвина теперь настаивает, — это чтобы я пошел к Коккеру вместе с ней. Ей надо, чтобы кто-то при разговоре присутствовал: не устраивал бы дискуссий, не выдвигал обвинений, не пытался спорить, что-либо выяснять, просто постоял бы, как шкаф, и потом, если потребуется, засвидетельствовал бы, что именно так все и было.

Я, разумеется, не возражаю. Коккер ждет нас в своем офисе, расположенном на первом этаже Центра. И когда я вхожу в стандартное помещение, выдержанное в светло-серых, безликих, стерильных, современных тонах, то мне представляется, что возникла уже целая популяция неких существ, неких моллюсков, которые могут жить только в подобной среде. Вот здесь у Коккера офис, хотя, конечно, он мог бы оформить помещение совершенно иначе, и на Земле у него офис, скорее всего, точно такой же, и если, скажем, переселить его на Венеру, то он и там заведет себе офис, похожий на этот, как две капли воды. Неизвестно, откуда эти существа появились, может быть, призванные нами самими, выползли с другой стороны бытия, но они мгновенно заполонили собою все, влезли в каждую пору, в каждую щель, незаметно нас покорили, подчинили себе, мы теперь во всем следуем их воле.

Однако сегодня Коккер на победителя не похож. Движения у него дерганые, но без энергии, как будто внутри ослабли и разболтались шарниры, ежик на голове поредел, а клетчатая ткань пиджака поблекла.

Он хватает бланк договора, который ему протягивает Мальвина, и резко вздергивает ко лбу белесые поросячьи брови.

— Зачем это вам? Юридической силы такой документ не имеет. И все равно его потребуется регистрировать, заверять… А впрочем, ладно!..

Ручка выводит внизу затейливый росчерк.

— Ну что, теперь все?

Мальвина бесцветным голосом произносит:

— Вы тем не менее сохраняете за собой права гражданина. Ничто не ограничивает вашего пребывания здесь. И как гражданин вы, разумеется, можете выбрать себе любой свободный участок.

Коккер смотрит на нее, видимо, не понимая.

Дважды моргает.

И вдруг выбрасывает вперед плоские растопыренные ладони.

На лице у него обнаруживается громадное количество ярких зубов.

— Ну, спасибо, конечно, — он трясет головой. — Спасибо, спасибо… Не ожидал…

На улице Мальвина спрашивает мое мнение. Я некоторое время молчу, прислушиваясь к ощущениям.

— По-моему, он напуган. Он очень зол, растерян и напуган одновременно. Причем напуган он так, что вряд ли уже останется здесь.

Мальвина кивает.

— Правильно. Мне тоже так показалось. Он смертельно напуган, хочет лишь побыстрее уйти.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— И знаешь что? Напугали его не мы…

Тем не менее всё налаживается. За два дня гномы, работая непрерывно, разбирают чудовищный коккеровский Торговый центр и восстанавливают на его месте дом Дудилы. Самого Дудилу мы, к сожалению, известить об этом не можем: выясняется, что никто не знает его земных координат. Мы просто вывешиваем экстренное объявление в блоге — если Дудила захочет, он может вернуться в любой момент.

Правда, Квинта считает, что он все равно не вернется.

— Почему?

— А вот не вернется и все. Не знаю, не могу объяснить, такое предчувствие…

И она оказывается права. Дудила на наши призывы не откликается.

Дом его остается пустым.

Зато в тот день, когда гномы кладут последний мазок, происходит настоящее чудо. Поздно вечером, часов, по-моему, около десяти воздух в городе сотрясает резкий хлопок. Он прокатывается, наверное, по всем улицам. Дрожат стекла, вспухает гул во дворах. А вслед за первым хлопком раздается еще и еще. И вдруг, точно прорвавшись сквозь темноту, в небе вспыхивают тысячи разноцветных искр. Они красные, зеленые, желтые, фиолетовые, тянутся, пересекаясь друг с другом, тлеющие нити следов. Будто хлынул на город огненный дождь.

Уже через минуту я оказываюсь на площади. Народу здесь столько, что меня подталкивают со всех сторон. Я вижу Аля с Мальвиной, лица у них удивленно-растерянные, вижу Платошу, который, задрав голову, отчаянно чешет затылок, вижу Ковбоя Джо, Обермайера, Кота-Бегемота, вижу Алису, Енота, группу взбудораженных программистов… Все они сгрудились вокруг Кэпа с Чубаккой — Чубакка рычит и торжествующим жестом вскидывает огромные кулаки, а Кэп, к которому прижимается принцесса Лея, сияет, как апельсин, и театрально раскланивается.

Через мгновение все становится ясно. Кэп, как мне объясняют, уже давно готовился к этому дню. Он сделал то, чего не удавалось еще никому: создал в этом мире живой огонь. Сейчас «Мальчик» стоит, подняв к небу пушки, и каждые две секунды выстреливает очередную порцию фейерверка. Чубакка жестами показывает, как они это устроили. Треск и в самом деле такой, что голос в нем — будто тень. Квинта, протолкавшаяся ко мне, беззвучно шевелит губами. Я наклоняюсь, и она кричит мне в ухо: «По-бе-да!..»

До меня доходит, что мы действительно победили. Как бы там ни было, а Коккера в городе больше нет.

Этот мир только наш.

И он будет таким, каким мы его создадим.

Больше нам не помешает ничто.

Однако это еще не чудо. Настоящее чудо совершается в следующий момент. Треск заканчивается, наступает оглушительная тишина. Фейерверк прогорает, но небо тем не менее не смыкается грозным мраком. То есть оно по-прежнему, разумеется, выполнено из темноты, но сквозь нее, как булавочные уколы, один за другим проступают крохотные огни.

Их столько, что невозможно пересчитать. Они мерцают, переливаются, будоражат, зовут.

Ясно, что это уже навсегда.

— Звезды, — шепотом говорит Квинта.

Это действительно звезды.

От них, как от нежного хрусталя, исходит слабый, медленный звон.

На площади все замирает.

Две сотни глаз обращены к небесам.

Молчание стоит, как вода.

Конца этому не предвидится.

У меня кружится голова, и я так прижимаю Квинту к себе, что и сам не могу дышать.

5.

На другой день в городе появляется ветер. Теперь стоит выйти на улицу, и всей кожей воспринимаешь слабое движение воздуха. Временами ветер усиливается до порывов, и тогда начинают чуть слышно посвистывать проходы дворов, подрагивать, словно к ним прикасаются, оконные стекла.

Одновременно преобразуется освещение. Это уже не бледная однообразная ясность, которая, проступая из ниоткуда, обозначала собою день, а настоящее солнечное тепло — слегка желтоватое, естественное, согревающее, вдыхающее во все румяные краски. Хотя самого солнца по-прежнему нет. Нега светлого зноя струится прямо из воздуха. Но и без того все прекрасно: дома, улицы, площадь впитывают новую жизнь. Тем более, что и небо теперь иное: уже с утра оно подергивается туманной голубоватой дымкой. Пугающая чернота проступает лишь по краям.

И наконец происходит то, на что никто не рассчитывал. В щелях брусчатки, из-под фундаментов, в стыках плит пробиваются реденькие былинки травы.

Мы ходим смотреть на них, как на праздник.

Это праздник и есть, другого слова не подберешь.

Аль утверждает, что не имеет к этому отношения. Программа сама, набрав необходимую мощность, подстраивается под реальный мир.

— Вы это вообще не вполне правильно понимаете. Никакой абсолютной власти над нуклеарной частью программы у меня нет. Там уже давно все срослось в такой жуткий дерн, в такой войлок, в такую плотную цифровую грибницу, что даже Леший, который, кстати, вдвое умнее меня, соваться туда не рискует. Мы теперь работаем только с периферией, только с наращиванием на ядро фактурных информационных слоев. Причем даже тут наши действия ограничены: программа может принять новую утилиту, а может ее отвергнуть, может не заметить ее, а может полностью растворить. И если даже она ее принимает, если локальная друза вместе со всеми своими синапсами встраивается в контент, то все равно программа трансформирует ее под себя. В результате получается не совсем то, чего мы хотели, а иногда — и гораздо чаще — совсем не то…

Он полагает, что чрезвычайно важную роль здесь опять-таки играет та принципиальная неопределенность, которая когда-то была им введена. Она теперь генерирует множество разных конфигураций, множество самых различных версий виртуального бытия, а уже из них, из этого онтологического ассортимента, закрепляются и выживают исключительно те, которые соответствуют текущей реальности. В один и тот же момент они ее и фиксируют, и меняют: заранее ничего предсказать нельзя.

Ему, конечно, виднее. Плохо другое: одновременно с положительными преобразованиями в городе резко усиливаются потоки туристов. Видимо, произошло существенное расширение квоты: нас теперь ежедневно захлестывают невообразимые полчища покемонов. Жутковатыми толпами скапливаются они на площади, забивают оба кафе, так что обыкновенному горожанину туда уже не попасть, слоняются по улицам, по дворам, дергают двери, бесцеремонно таращатся в окна первого этажа. Некоторые даже пробуют ходить в пустоте — летят вверх тормашками под иронические возгласы зрителей.

Квинта стонет:

— Ведь от этого мы и сбежали с Земли!..

Ей вторит Алиса:

— Мы для них — экспонаты. Они смотрят на нас, как на индейцев в перьях…

Не так уж обе они и не правы. Мне тоже начинает казаться, что в городе не хватает воздуха. Выйдешь из дома — и сразу же попадаешь в фокус десятков глаз, замедлишь шаги — и тут же тебе предъявляют жалобы и претензии. Претензий на нас вообще сыплется бесчисленное количество. Сводятся они в основном к тому, что мы как принимающая сторона не выполняем своих обязательств. Почему, например, нельзя попасть в квартал эльфов и осмотреть их знаменитые башенки из стекла? Почему нельзя пройти в Академию и посидеть на семинаре философов? Где обещанные в рекламе экскурсии в пустоту? Где еда и напитки всех стран, народов, эпох? В общем, за что мы, приобретая визу, платили? И почему, если уж так, никто не возвращает нам деньги?

Объясняться с туристами по этим вопросам бессмысленно. На портале, через который осуществляется вход, уже давно висит объявление, что все визы, дающие право на однодневное пребывание в городе, предоставляются пользователям абсолютно бесплатно. Нужно просто подать соответствующую заявку, и через какое-то время на ваш адрес поступит одноразовый код. Программа такие вещи исполняет автоматически. И, разумеется, никаких обещаний насчет эльфов, академиков или тревеллингов в пустоте. Здесь нам не в чем себя упрекнуть. Другое дело, что, по сведениям Мальвины, которая как юрист старается ни одной детали не упускать, образовалось уже целых три инет-фирмы, зарегистрированные на анонимов, которые обеспечивают клиентов визами по сходной цене. Причем можно, оказывается, купить сразу целый пакет — провести в городе три дня подряд, неделю, чуть ли не месяц. Вывешены, оказывается, специальные прейскуранты, существует баннерная реклама, охватывающая десяток постов. И очень грамотно собран механизм скатывания: множество запросов, даже на профессиональный контент, все равно выводят на нас.

Нам это, конечно, не нравится. Обермайер, к примеру, дико взбешен и считает, что этого ни в коем случае так оставлять нельзя.

— В конце концов, они нас просто дискредитируют. Мы предстаем перед юзерами с Земли в виде обыкновенных рвачей, в виде, извините за выражение, каких-то менеджеров, которые крутят свой бизнес.

Он требует дать им всем по рукам.

И Обермайер в своем мнении не одинок. В текущих блогах тоже вскипает хаотическое возмущение. Предлагается либо вообще запретить туризм (на кой он нам сдался?), либо ввести для него четкую, разумную систему квотирования. Например, принимать в день не более ста человек. И чтоб не совались, куда их не просят.

— А то понаехали тут…

Эти точки зрения собирают весьма значительные количества голосов.

Правда, тут возникает один парадокс. Поскольку теперь система базируется не на сервере, а на диффузном метакомпьютинге, то чем больше коммуникативных синапсов в нее включено, тем мощнее и эффективнее ее операционный объем. Говоря иными словами, чем больше у нас туристов, тем достовернее и реалистичнее наш мир: наращиваются обертоны, прорисовываются детали, аватары приобретают по-настоящему человеческие черты. По крайней мере так полагает Аль. А отсюда и вывод: ограничений на туристический трафик вводить нельзя, мы можем сильно просесть. Необходимо время — мода пройдет, количество посещений, вероятно, стабилизируется, зато важные утилиты, спонтанно образующиеся сейчас, будут прочно зафиксированы в программе.

В общем, данную проблему пока не решить.

А другой неприятный эффект, обнаружившийся вскоре после нашей победы, заключается в том, что вход в «верхний мир» отныне жестко локализован. Если раньше я мог выйти с Земли практически в любой точке города, то теперь меня принимает только мой дом. Все иные виртуальные координаты закрыты. Многочисленные попытки пробиться сквозь них заканчиваются ничем. И точно так же, как выясняется, дело обстоит с обратным путем. Вернуться на Землю я могу только через свой терминал. Ни с какого другого места «спрыгнуть» не удается.

Аль характеризует это явление как оптимизацию трафика. Мир структурируется, в нем образуются устойчивые, возобновляемые маршруты. Этого следовало ожидать.

— Хорошо, — говорю я. — А если я или кто-то другой, скажем, упадет в пустоту. Что в этом случае произойдет?

— Ну, я не знаю, — неуверенно говорит Аль. — Если это турист, то он, естественно, окажется на Земле. У туристов связь с нашим миром очень слаба. А что касается свободного гражданина, то… Не могу поручиться… Возможно, он так и будет — лететь и лететь… Пока, значит, не прилетит.

— Интересно — куда?

— Откуда мне знать? Быть может, и никуда.

Хорошенькая история.

— И что же нам делать?

Аль пожимает плечами.

— А ничего. Просто — жить…

Это, конечно, мудрая мысль. Только мудрые мысли, как правило, к жизни отношения не имеют. Они относятся к чему-то другому. Может быть, не к той жизни, которая есть, а к той, какой она представляется воображению.

Во всяком случае дальше события развиваются так, что ни о каком «просто жить» говорить уже не приходится. Проходит еще два дня, и почтальон Печкин, как всегда глуповато посмеиваясь и подмигивая, доставляет мне странное сообщение: некий господин Лапат (так он именует себя в письме) просит встретиться с ним, чтобы обсудить чрезвычайно важный вопрос. Сам господин Лапат является через полчаса и всем своим обликом производит на меня противоречивое впечатление. У нас ведь в чем только не ходят: в джинсах, в шортах, в комбинезонах, в плащах, в ярких футболках, в хитонах, как, скажем, Платоша, в каких-то космических одеяниях, которым и слова-то подходящего не подберешь. Никаких правил тут нет. Но вот ансамбль из зеленовато-серой рубашки, серых брюк, серых замшевых туфель, я, честное слово, вижу впервые. Причем рубашка свеженькая, как будто только что куплена, на брюках — острые стрелки, неправдоподобно гладкие и прямые, носочки без единой морщинки подобраны аккуратно в тон, а шнурки на туфлях завязаны красивыми бантиками.

Лицо его мне незнакомо. Правда, в городе постоянно живет уже более трехсот человек. Разумеется, лично я знаю не всех. Однако поручиться могу, что ранее господин Лапат мне не встречался. Такой одежный ансамбль я бы запомнил. И это тем более странно, что господин Лапат, судя по всему, старожил: это не покемон, сляпанный, как у Коккера, второпях, не очередной «симпсон» с ядовито-желтым лицом и вытаращенными глазами, а самая настоящая аватара. У него даже мимика вполне разработана — появляются складки на лбу, когда господин Лапат поднимает брови, в глазах — влажный блеск, что удается сделать не всем, а на скулах, имеющих скошенный, монголоидный вид, проступают пятна румянца.

В общем, превосходная аватара. Чтобы заиметь нечто подобное, надо провести в городе по крайней мере месяцев шесть.

Тогда спрашивается, где он все это время скрывался?

С другой стороны, держится господин Лапат очень вежливо: неторопливо осматривается в квартире, как будто обживает ее, поворачивается, кивает, глядя на пейзаж за окном: да, я в таком дворике тоже жил; благодарит, принимая от меня чашку кофе, присаживается у столика, крепко сцепляет пальцы.

Чувствуется в нем некая скрытая сила, некая уверенность в том, что он исполняет служебный долг, некая внутренняя непоколебимая убежденность в своей правоте.

Я таким людям, признаться, всегда завидовал.

И потому, вероятно, будто сгущаются сумерки. В квартире мутнеет воздух, глохнут и как бы отдаляются звуки, в свете двух ламп накапливается нездоровая желтизна, а по углам, отяжелевшим от темноты, ворочаются какие-то тени.

Сам господин Лапат этого не замечает. Он выдерживает приличную паузу, во время которой нейтрально рассматривает поверхность стола, пробует кофе, опять кивает: да, кофе у вас чудесный — довольно долго, видимо, наслаждаясь, вдыхает горячий неиссякаемый аромат и лишь потом доверительно сообщает мне, что, согласно классическому трактату, написанному пять столетий назад, существуют две основные стратегии переговоров. Первая предполагает, что беседа будет идти чрезвычайно трудно — состоять из намеков, неопределенных посулов, полупризнаний, скрытых угроз, оппоненты буквально по миллиметру продвигаются к приемлемому соглашению. Знаете, это очень выматывает. Иногда уже и сам перестаешь понимать, в чем там суть. Доводишь себя до полного психического изнеможения. А вторая стратегия, напротив, предполагает абсолютную искренность. Сразу же выкладываются все аргументы, какие только в наличии есть, засвечиваются все их изъяны, все их негативные характеристики и тем самым провоцируется искренность другой стороны. Здесь временной лаг намного короче. Собственно, он заключается лишь в привыкании обоих партнеров к неумолимой данности. Мне кажется почему-то, что нам лучше избрать второй вариант.

А предложение его сводится к следующему. Я продаю господину Лапату свой виртуальный дом и вместе с ним уступаю ему все права свободного гражданина. Одновременно я отдаю код личного доступа в «верхний мир» и беру на себя обязательства никаким иным способом в этот мир более не проникать. Разумеется, я сообщаю ему и свои земные координаты — это послужит гарантией, что данные обязательства будут неукоснительно соблюдены. «Извините, пожалуйста, — говорит господин Лапат, — но мы обязаны это предусмотреть. Расстраиваться, впрочем, не следует. Вам, в свою очередь, будет предложена вполне приличная компенсация за все те неудобства, которые вы будете вынуждены испытать».

Вот так это звучит.

Далее господин Лапат называет сумму. Сумма очень солидная, гораздо больше, чем я мог ожидать. Собственно, я такого и не ожидал.

— Да-да, — снисходительно говорит господин Лапат. — Мы не мелочны и считаем, что справедливость в этой ситуации будет выгодна всем. Нет смысла устраивать торговлю из-за пустяков. Я очень рад, что… у нас… возобладала именно эта точка зрения. Хотя замечу: не факт, что она будет преобладать и впредь. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? И потому я настоятельно рекомендую вам принять данное предложение. Конечно, — внимательно на меня посмотрев, говорит господин Лапат, — у вас могут сложиться всякие романтические иллюзии насчет того, что здесь, в виртуальном мире, вы практически неуязвимы. Вы — как фантом, вас ни к чему нельзя принудить. И вы, наверное, полагаете, что так будет всегда. Знаете, я вам вот что скажу. Здесь вы, возможно, неуязвимы, хотя, разумеется, это отнюдь не навсегда, но ваши корни, ваше физическое пребывание все-таки на Земле. Там вы не демиург, не торжествующий небожитель, там вы обыкновенный рядовой человек, не защищенный никакими виртуальными технологиями, и как рядовой человек, как ничем не выделяющийся гражданин, естественно, подвержены самым разным случайностям. Поймите простую вещь. Это ведь не я — это персонифицированное во мне государство. Это громадная, лишенная всяких сантиментов машина, которая не останавливается ни на секунду. День за днем, час за часом работает неутомимый мотор: вращаются шестеренки, дергаются рычаги, бюрократические зубцы сжимаются медленно, но неумолимо. От них можно ускользнуть один раз, другой, но пространство маневра будет непрерывно сужаться. Рано или поздно они вас все же зацепят и тогда перемелют так, что не останется ничего. На мой взгляд, тут просто не из чего выбирать…

Господин Лапат допивает свой кофе. Это уже не сумрак, который все-таки оставляет надежду, это уже полный мрак, в котором надежды нет. Доносятся из него рявкающие голоса, лязг металла, надсадное урчание гусениц, запах дыма, запах страха и лжи — все, из чего состоит мир на Земле.

Я чувствую, что мне нечем дышать.

— Только не думайте, что мне самому это нравится, — говорит между тем господин Лапат. — Я нахожусь здесь, у вас, уже целых полгода и должен честно сказать, что если бы мог, то остался бы тут навсегда. Такой, по-моему, и должна быть жизнь: спокойной, свободной от принуждения, соответствующей внутреннему предназначению человека, такой, чтобы знать: тебя не сожрут, как только ты чуть расслабишься, не оттолкнут, не подставят подножку, не втопчут в липкую грязь, не будут с удовольствием наблюдать, как ты в ней барахтаешься. Мне даже кажется, что за эти шесть месяцев я сам стал несколько лучше: добрее, честнее, терпимее к тем, кто топчет и пожирает. Это меня пугает, я будто вылез из панциря. Я точно голый — все время чувствую свою беззащитность. Не представляю, как буду потом жить на Земле.

Он отодвигает пустую чашку.

— Соглашайтесь с моим предложением и не вините себя за то, что так поступили. Никто в этом не виноват — ни вы, ни я. Просто таков наш мир. Для мечтаний, для сказочных царств в нем места нет.

— Мне надо подумать, — говорю я.

Голос у меня тусклый.

Это все, что я сейчас способен сказать.

Появляется на столе визитная карточка.

— Конечно, подумайте. Немного времени у нас еще есть. Вот мои здешние и вот земные координаты. Не стесняйтесь, я доступен для связи в любой момент… Вы меня слышите?

— Да.

— Был рад познакомиться с вами, — говорит господин Лапат.

Он еще медлит секунды две-три, словно что-то решая.

А потом встает и уходит, оставив меня во мраке.

Его как будто и не было.

И тем не менее никуда не деться от этого — он все-таки был.

Мне даже не приходится ни о чем рассказывать. Выясняется, что за последние несколько дней господин Лапат посетил уже по крайней мере троих. Алисе он предложил хорошо оплачиваемую работу дизайнера, причем условия были те же, что и у меня: сдать личный код, сообщить свои земные координаты. «Ну, я его просто послала», — объясняет Алиса. Кэпу было сделано предложение продать «Мальчика». Взамен ему обещали очень перспективную должность в секретном исследовательском бюро. «Как же! — говорит Кэп. — «Мальчика» им отдай. Разбежались!..» А принцессу Лею, которую, видимо, сочли слабым звеном, попытались элементарно взять на испуг. Пригрозили, что на Земле у нее будут серьезные неприятности. Кстати, и приходил к ней не господин Лапат, а некий громила совершенно звериного облика.

— Челюсть вот такая, глазки маленькие, крысиные. Ну, я позвала Чубакку — Чубик его и того…

Чубакка грозно рычит и, как разъяренный орангутанг, колотит себя по груди.

Видимо, громиле пришлось убраться ни с чем.

Посещений пока избежали Мальвина, Платон, Обермайер, Леший, сам Аль…

— Ну, это вопрос времени, — объясняет Платоша. — Если уж они начали прихватывать старожилов, то обойдут, разумеется, всех. Нас же легко выделить по аватарам.

Разговор происходит в странном, наскоро оборудованном помещении, стены которого облицованы крупными металлическими пластинками, покрытыми иероглифами. С улицы в это помещение не попасть: единственный вход в него находится за стойкой кафе. Платоша меня сюда притащил, как только я заикнулся о господине Лапате.

Сейчас, отвечая на мой недоумевающий взгляд, он говорит:

— Здесь нас практически невозможно прослушать. Это полностью изолированный терминал. Вход только по кабелю.

Леший, склонившийся над аппаратурой, кивает:

— Конфиденциальность я гарантирую.

— А что, уже дошло и до этого?

— Береженого Бог бережет…

— Подождите, — яростно говорит Обермайер. — Конфиденциальность, секретность — это, конечно, все хорошо. Однако главный вопрос сейчас стоит так: могут они нас вычислить или нет? Я имею в виду на Земле? Потому что одно дело, если мы надежно защищены, тогда ладно, тогда руки у нас развязаны, и совсем другое, если мне в любой Момент могут позвонить в дверь: «Гражданин такой-то? Пройдемте с нами». На Земле мы против них — никто.

Все, как по команде, смотрят на Аля.

Тот, в свою очередь, смотрит на Обермайера и пожимает плечами.

— Через обратный трафик, я думаю, нас не вычислить. Базового сервера больше не существует — поддержка распределена по десяткам тысяч случайных пользователей. Конфигурация их все время меняется, ни предсказать ее, ни зафиксировать никакими способами нельзя. Это совершенно исключено! Нельзя отследить сотни тысяч коммуникаций! На Земле такой техники просто нет. К тому же любой трафик сейчас проходит через неопределенность. Он ныряет в «серую зону», а потом каким-то образом выныривает из нее. Понимаете, вход и выход не соотносятся между собой. Это все равно что отслеживать перемещение в океане молекул воды!..

Тут Леший порывается что-то сказать. Однако Аль раздраженно машет ему рукой — молчи, молчи!

— Другое дело — наша система рекомендаций. Ее коммуникативные синапсы большей частью расположены на Земле. Почти каждый, кого рекомендовали в наш мир, знает в земном воплощении хотя бы одного номинатора. Конечно, здесь тоже существует множество разрывов, ветвлений, множество ложных линий, которые тянутся в никуда, но если планомерно и тщательно реконструировать всю цепь знакомств, если последовательно, досконально проверять каждый сигнал, то в конце концов можно получить достоверную картину сети…

— И сколько времени на это потребуется? — спрашивает Обермайер.

— Ну, я не бог… Если бы такую задачу поставили передо мной и если бы меня обеспечили соответствующей поддержкой, то я справился бы, наверное, месяца за три-четыре.

— Н-да… — говорит Обермайер и прищелкивает языком. — Три месяца жизни — это ничто.

Я вдруг чувствую, что горло мне сжала удавка. И что с каждым мгновением она затягивается все сильнее и сильнее.

— Зачем им это вообще надо?

— Ну, это как раз объяснить можно, — неторопливо отвечает Платоша. — В конкуренции великих держав побеждает, как правило, та, которая овладевает новым оперативным пространством. Англия когда-то выиграла битву за океаны и потому создала империю, «над которой никогда не заходит солнце», Гитлер, в свою очередь, проиграл «битву в воздухе» и потому не смог вторгнуться на Британские острова. Ход мировой истории стал другим. Потом была битва за межконтинентальное баллистическое пространство, потом борьба в космосе — помните «звездные войны»? Теперь, видимо, начинается битва за виртуал, и тот, кто выиграет ее, получит колоссальные преференции. Он сможет модулировать финансовые потоки, создавать фантомы, которыми будут индоктринироваться массы людей, наконец, просто нанести удар из «четвертого измерения». Появиться, как демон, из ниоткуда и потом уйти в никуда… Нет, разумеется, они от нас не отстанут…

— Я вот что подумал, — говорит Леший, держа руки в воздухе, как пианист перед началом игры. — Если они уже давно здесь живут, значит у них должно где-то быть постоянное рабочее место. Его можно попробовать определить.

Он взмахивает ладонями, точно и в самом деле начинает играть. Воздух под ними вспыхивает, в нем проступает хаотическое переплетение линий.

— Так, это аксонометрическая проекция… Теперь поднимаем ее… масштабируем… наращиваем визуальный объем…

Пальцы его неутомимо мелькают. Кажется даже, что различимы звуки невидимого фортепьяно. И, подчиняясь им, впитывая бурный дивертисмент, хаос линий начинает постепенно приподниматься над плоскостью, уплотняться, приобретать очертания, цвет — еще несколько пассов, и перед нами возникает точная модель города. Я вижу площадь, представляющую его центр, расходящиеся от нее улицы, переулки, проходные дворы, макеты домов, путаницу квартала ремесленников, мастерскую, перед которой, как игрушечный танк, поворачивается коробочка «Мальчика» («Черт! Опять без меня что-то делают!..» — бурчит Кэп). Две очевидные вертикальные доминанты определяют пейзаж: Часовая башня на площади, похожая на английский Биг-Бен, с расширением там, где, по замыслу, находится ее механизм, и Стеклянная ротонда в квартале эльфов — она даже здесь, на макете, переливается прозрачными бликами. Все-таки неплохую я им сделал ротонду! Но помимо этого в западной части города, если, конечно, считать западом его вытянутую левую часть, возвышается нечто уродливое, похожее на скомканную баранку, толстое, прихотливо изогнутое, уходящее в землю обоими утолщенными основаниями.

Какая-то немыслимая топологическая фигура.

Откуда она взялась?

— Ну вот, — говорит Леший, немного укрупняя ее. — Вот и все, вот мы тебя, красавчик, и вытащили. — Он откидывается на крутящемся стуле и, как фокусник, взмахивает ладонями. — Вуаля!..

Некоторое время мы молча всматриваемся в картинку. Вид у баранки тусклый, точно она окрашена жидкой пылью, вокруг нее — ровный плац, составленный, кажется, из бетонных плит, а по его периметру, разомкнутому лишь с одной стороны, вытянуты одинаковые прямоугольные строения, похожие на бараки.

— Ни фига не врубаюсь, — говорит Обермайер. — Что это за хреновина здесь такая?

Он тычет пальцем в баранку.

Леший мгновенно перехватывает его:

— Не надо! Так можно развалить всю инфограмму… Это просто их «внутреннее пространство», они расширяются за счет надстройки ортогональных миров. Ну, как если бы ты создал у себя внутренний двор, попасть в который можно исключительно через дом. Формально твой участок не увеличивается, с улицы, при обыденном восприятии, этот двор заметить нельзя, а фактически ты присоединил бы к себе еще один космос, еще один виртуальный анклав, стыкующийся только с тобой. Вот так же и здесь. То, что мы видим — это проекция четырехмерного изображения на трехмерное. — Леший ведет над городом указательным пальцем. Согласно его движению картинка перемещается. — А вот как в той же проекции выглядим мы…

Сбоку от кафе торчит серый сморчок: кривая ножка, остренький колпачок, охватывающий ее.

Призрак иных миров.

— Хорошо, а сколько их там? — спрашивает Обермайер. — Я имею в виду людей. Ты можешь их показать?

Леший ненадолго задумывается.

— Не означает ли это, что мы начинаем следить друг за другом? — осведомляется он.

Моргает, глядя перед собой.

— Не означает, не означает, — быстро говорит Обермайер. — Нет времени дискутировать. Давай показывай!..

Аль тоже еле заметно кивает.

Тогда Леший вновь наклоняется над макетом и опять, точно сбрендивший пианист, перебирает пальцами в воздухе. «Баранка» и плац, как сыпью, покрываются разноцветными точками. Обермайер, пригнувшись, вытянув шею, пытается их подсчитать. Впрочем, сбоку тут же всплывает табличка: двадцать действительных граждан, двадцать один покемон. То есть их уже более сорока человек.

— Ничего себе, — присвистывает Обермайер. — Интересно, кто им рекомендации дал? — Впрочем тут же машет рукой. — Ладно, какой смысл теперь выяснять?… — Веки у него опускаются и поднимаются. — Значит так, реально они могут выставить против нас двадцать бойцов. У нас, в свою очередь, десятка полтора эльфов, если эльфы, разумеется, не заявят, что «не вмешиваются в дела людей», еще человек пять подтянет Бамбук, дальше — Тарзан, Ковбой Джо, он один, по-моему, стоит троих… На академиков, видимо, рассчитывать не приходится?… Н-да… явного численного преимущества у нас нет…

Он неприятно скрипит зубами.

— Зато мы можем вывести «Мальчика», — бодро говорит Кэп. — Что там, стена? Стена — тьфу, стену мы протараним. И затем вот так, малым ходом — по периметру, по периметру… «Мальчик», ручаюсь, превратит эти бараки в щепу… Сирену запустим, ну — брызнут оттуда, как тараканы…

— Ты уверен, что не наткнешься на встречный огонь?

— Это вряд ли. Артиллерию, если уж ее по-настоящему ставить, нужно долго практиковать. Мы бы знали. Стрельбу из гаубицы не замаскируешь.

— А если они для этого используют «внутренний мир»?

— «Внутренний мир», скорее всего, не креативен, — вступает в разговор Аль. — Он слишком молод, у него низкий онтологический потенциал. Там можно жить, несомненно, но вряд ли там можно что-нибудь создавать.

— То есть силовое преимущество у нас все-таки есть?

— Подождите, — говорю я, как болванчик поворачивая голову то к одному, то к другому. — Вы это о чем? Вы что, собираетесь развязать здесь войну?

— Ты можешь предложить другой выход? — спрашивает Обермайер.

— Тогда чем мы будем отличаться от них?

— Минуточку, — нетерпеливо говорит Аль. — Опасность ведь состоит не в том, что они вдруг попытаются захватить в городе власть. Да это и невозможно: у нас в городе власти нет. Если даже они и сформируют какой-нибудь Комитет, какую-нибудь Особую Тройку, якобы наделенную чрезвычайными полномочиями, то все равно окажутся в пустоте: у них не будет инструментов реального принуждения. В этом и заключается наша сила: свободного гражданина, кабальеро, сеньора ни к чему принудить нельзя. Но это пока свободные граждане в большинстве. Однако если с какого-то момента гусанос станут преобладать, а мне кажется почему-то, что именно к этому и идет, то мир начнет подстраиваться под них. Среда будет институционально преобразована. Возникнет тот социальный инструментарий, которого пока нет.

Леший, продолжая шевелить пальцами в воздухе, деликатно покашливает и говорит:

— Я тут собрал некоторую статистику. Вот график возрастания для свободных граждан, а вот — для гусанос. Смотрите: темпы не в нашу пользу различаются почти в восемь раз. Сходимость имеет очень высокий коэффициент.

На диаграмме, которая повисает в воздухе, хорошо заметно, что нижняя, багрового цвета, кривая ощутимо догоняет зеленую.

— И вот еще что, — проникновенно говорит Леший. — С аффилированных сайтов вся прежняя реклама удалена. Как будто ее вымели железной метлой. Складывается ощущение, что наш портал взят под контроль. Видите число повторных визовых обращений? Оно в точности совпадает с числом выданных виз. А это свидетельствует о чем? Все «туристы», которые сейчас идут в город, — это гусанос. Никакого притока со стороны у нас уже нет. То есть гусанос приходят, якобы на один день, и остаются здесь навсегда: вживаются, вероятно, осваиваются, овладевают методологией виртуального бытия. Похоже, выбрана стратегия тотального оседания. Скоро они действительно будут преобладать.

Воцаряется гнетущая тишина. Удавка, захлестнувшая нас, стягивается мертвым узлом.

Ее уже не ослабить.

И вдруг Обермайер выпрямляется, как щелкунчик, и дергает судорожно щекой.

Лицо его искажает гримаса.

— Ну, не сразу, не сразу, — сквозь зубы неприязненно цедит он. — Чтобы дорасти от покемона до аватары, потребуется какое-то время.

— Месяца три-четыре, — подумав, кивает Аль.

— И все равно, — говорит Леший. — Посмотрите экстраполяцию. При сохранении тех же параметров точка пересечения графиков не так уж и далека. Тоже примерно четыре месяца. Если точнее — сто двадцать пять дней…

Алиса неожиданно восклицает:

— То-то я вижу, что покемоны теперь на одно лицо. Все туристы — как будто генетические близнецы. Я-то думала, у них фантазии недостает.

Обермайер спрашивает:

— Мы можем отключить свободный портал?

— Нет, — отвечает Аль. — Мы потеряем на этом практически всю поддержку. Мощности для такой фактуры не хватит — есть опасность, что тогда распадется весь мир.

Они оба обозревают макет. И тут подает голос Платоша.

— А кому подчиняются гномы? — интересуется он.

Будто разверзается небо. В комнате вновь воцаряется напряженная тишина.

Замирают пальцы у Лешего.

Обермайер выпучивает глаза, как разбуженный сом. Мигают цветные огни. Наконец Аль говорит:

— Это вопрос… По идее, гномы подчиняются каждому, кто отдает им приказ.

— И кто им отдает приказы сейчас?

Леший трогает что-то в воздухе и смещает картинку немного назад.

— В настоящий момент все гномы находятся в квартале гусанос…

— Ой!.. — вскрикивает Алиса. Небо все-таки обрушивается на нас.

Я вижу, что коричневая тифозная сыпь в самом деле концентрируется вокруг «баранки».

Сливаясь в вытянутое пятно. Или это уже не гномы, а гремлины?

— Ну, знаете ли… — растерянно говорит Кэп. Берет себя за кольца на комбинезоне и дергает их с такой силой, что металл подскакивает и бренчит. — Все, я пошел выводить «Мальчика».

— Подожди, хотя бы выясним, что думает Альманзор…

— Вот ты и выясни, а мне уже ни к чему!

— Я тоже пошел, — нейтральным голосом объявляет Леший. Он поднимается и смахивает графики, будто сор.

— А ты куда?

— А у меня здесь больше дел нет.

Леший вытягивает ладонь и хлестко, точно прихлопывая жука, бьет ею по невидимой клавише.

Я слышу, как за стенами комнаты звенит резкий звонок. И остальные тоже слышат его.

— Это что?

Леший аккуратно отодвигает с прохода свой стул.

Потом сверху вниз смотрит на Аля.

— Ничего особенного. Это просто флэш-моб, — говорит он.

Чем ближе к западной части города, тем становится больше людей. Улицы здесь почему-то сужаются, впадают друг в друга, не дают возможности куда-либо повернуть, и наконец остается единственный, не слишком широкий проход, тесно застроенный двухэтажными щитовыми домами стандартного типа.

Не понимаю, кто в таких домах может жить.

Разве что гусанос, как их назвал Аль.

Минут через двадцать мы попадаем в настоящий затор. Медленно, словно тесто, продавливается сквозь горловину людское месиво. Довольно быстро я оказываюсь один. Аля куда-то увлекает Мальвина, которая наклоняет его к себе и что-то гневно шипит, я замечаю только яростно сверкающие глаза, а в Платошу с обеих сторон вцепляются программисты и тормозят его так, что вся троица отстает.

Зато внезапно появляется Квинта. Она в конце концов откликается на мой настойчивый вызов и выныривает из толпы, как рыба из вод.

Привычно цепляет меня за локоть:

— Что происходит?

Она не в курсе. Письмо, которое ей пришло минут двадцать назад, лишь призывало идти в такую-то точку города.

Зачем? Для чего?

Хотя, по мнению Лешего, это, вероятно, и есть флэш-моб.

Массовое спонтанное действие, не имеющее внятных причин.

Я вкратце рассказываю ей, что происходит, и Квинта со стоном, как будто от боли в висках, прикрывает глаза: «Ну, почему они нас не оставят в покое?… Ну, почему, почему?…» Тут же сама себе отвечает: «Да потому, что они нас просто боятся. Они смертельно боятся, что, научившись жить здесь так, как следует жить, мы станем точно так же жить на Земле, что мы заразим этим других, подадим пример, что в той жизни, которая постепенно возникнет, им места не будет…»

Нас сильно притискивает друг к другу. Я пользуюсь этим и обнимаю Квинту за плечи. У нее отчаянно стучит сердце. Я слышу это горячее, птичье, торопливое, захлебывающееся постукивание, и мне хочется увести ее отсюда туда, где мир и покой.

Или, быть может, это сердце стучит у меня?

Или уже нельзя отличить одно от другого?

— Привет!.. — кричит кто-то сбоку.

Я оборачиваюсь и вижу копну диких волос, скрывающую лицо.

Не сразу даже успеваю сообразить.

— Как там моя цапля? — спрашивает Енот. — Она ожила? Она обязательно оживет!..

Его тут же утаскивает куда-то назад. Народу столько, что то и дело закручивается тягучий водоворот. Да, все-таки устроил Леший флэш-моб! Правда, метров через пятьдесят становится несколько легче. Проход вдруг заканчивается, нас, как пар из цилиндра, рассеивает внезапный простор. Конечно, не так уж он и велик, и тем не менее толчея разрежается — дальнейший путь преграждает бетонная, выше человеческого роста стена, опутанная по верху спиралями колючей проволоки. За стеной — вышка, с которой посматривает вниз часовой, а посередине — ворота, выкрашенные унылой темно-зеленой краской. Кое-где она уже немного облупилась, видна ржавчина, тихо проедающая металл, и я думаю, что вот у них так всегда: обязательно колючая проволока, намотанная на штыри, и обязательно унылая мутная краска, которая начинает облупливаться уже на следующий день. Ни на что другое они не способны. Им только дай волю, и везде будет так: колючая проволока, ворота, вышки, стена, загораживающая собою то, что никого, кроме них, и не интересует.

— Какой-то бред, — говорит Квинта.

Мы с ней почему-то оказываемся в первых рядах. Впереди только Кот-Бегемот со своим вечным примусом, но он вежливо отступает и даже делает книксен:

— Прошу вас, мадам…

Действие перед воротами уже началось. Мы видим, что Обермайер, стоя на какой-то детской скамеечке, подняв кулаки и надрывая горло, кричит:

— Зачем вы пришли?… Мы вас не звали сюда!.. Вам мало того, что вы делаете на Земле?… Вам мало ненависти и смерти, вам мало страха, отчаяния и лжи, которыми вы заразили весь мир?… Вы хотите, чтобы точно так же было и здесь?… Так вот — мы этого не хотим!.. Мы не хотим жить в страхе и лжи!.. Мы не хотим, чтобы нами командовали уроды с перекошенными мозгами!.. Это наш мир, только наш!.. Это наше будущее, и мы не отдадим его никому!.. Мы его сами создали и только мы будем в нем жить!.. Уходите отсюда!.. Для вас, для ваших опасных игр тут места нет!..

Он задыхается, по-видимому, не находя больше слов, и сейчас же в паузу вклинивается громкий мегафонный голос из-за стены:

— Приказываю разойтись!.. В случае беспорядков будет применена сила!.. Повторяю!.. Приказываю разойтись!.. Даю пять минут!..

Вдруг вспыхивает прожектор и начинает бить лучом по глазам. Бах — вспышка света!.. Бах — огненная слепота!.. Бах — снова вспышка!.. Бах — плавают, сталкиваясь перед носом, фиолетовые круги!..

Трудно что-либо разобрать.

— Они с ума сошли!.. — кричит во весь голос Квинта.

И все тоже, не слыша друг друга, кричат, как будто готовы идти на штурм.

Толпу качает вперед и назад.

— Убирайтесь отсюда!..

— Немедленно!..

— Уходите на Землю!..

— Мы вас не звали!..

— Прочь!..

— Вам все равно здесь не жить!..

— У-у-у!.. — воет Тарзан, сжимая здоровенные кулаки.

— И-и-и!.. — взвизгивает Кот-Бегемот, размахивая примусом над головой.

Ковбой Джо вытаскивает из кобуры револьвер.

Безумие вздувается до небес.

— Повторяю!.. Приказываю разойтись!..

Голос из мегафона перекрывает собою все.

И в это время раздается неожиданное тяжелое протяжное «Бум-м-м!..»

Это «Бум-м-м!..» падает, точно удар грома. Все вокруг вздрагивает, я чувствую, как колеблется под ногами брусчатка. Доносится оно откуда-то справа. Там, между домами виден широкий неогражденный просвет, открывающийся в пустоту. И вот из этой насторожившейся пустоты, из темноты, из безмолвия, скрывающего истоки Вселенной, просовывается сначала громадная голова, похожая на чемодан, а за ней — туловище, покрытое серыми костяными пластинами.

Ящер вздымается выше домов. У него огненные глаза без зрачков, которые сияют, как лазеры, колючки вдоль выгнутого хребта, толстые слоновьи ноги. Вот он разевает пасть, полную хищных зубов, и, поворачиваясь к ближайшему дому, выдыхает на него бледное пламя.

Дом тут же вспыхивает.

По крыше его, по окнам начинают плясать энергичные желтые саламандры.

— Не смешно, — со злостью говорит Квинта.

Я тоже в первое мгновение думаю, что это чья-то неудачная шутка. Кто-то из приятелей Лешего решил таким образом оживить нашу гражданскую акцию.

Флэш-моб есть флэш-моб.

И кстати, решена, оказывается, уже проблема огня.

Однако ящер поворачивает морду вперед, еще раз вздыхает — огненно-фйолетовый шар катится теперь прямо на нас. Меня обдает резкий жар. Квинта вскрикивает. Кажется, что сейчас у нас вспыхнут волосы. К счастью, шар проносится мимо. Ударяет он в бетонную стену недалеко от ворот, и там, где пламя соприкасается с ней, возникает после фиолетовой вспышки дыра с оплавленными краями.

Брусчатка опять вздрагивает.

Это смерть.

Она продвигается к нам на слоновьих ногах: «Бум-м-м!.. Бум-м-м!.. Бум-м-м!..»

Спасения от нее нет.

В переулке, откуда мы только что вышли, сейчас дикий затор. Толпа человек в сто пятьдесят или двести пытается втиснуться в его узкую горловину. Нечего и думать преодолеть это безумие. Я хватаю Квинту за локоть и оттаскиваю ее к ближайшему дому. «Зачем, зачем это?» — бормочет она. Лицо у нее растерянное, губы прыгают, руки прижаты к груди. Она, по-моему, ничего не соображает. Еще один огненный шар катится мимо нас. Мы прижимаемся, насколько это возможно, в проеме парадной. Жаль, что нельзя высадить дверь и укрыться внутри. Каждый дом в городе — крепость, войти в него может только хозяин.

Соседнее здание тоже одевается пламенем. Саламандры перепрыгивают с него все дальше и дальше.

Вот они танцуют уже по всему переулку.

И тут я вижу, как на середину дымящейся мостовой, словно черти из преисподней, выскакивают двое. У них — светлые плащи до колен, светлые волосы, большие, чуть ли не в человеческий рост, крепкие луки.

Это, конечно, эльфы.

Кажется, Некка и Альманзор.

Оба они синхронно натягивают тетиву.

Длинные стрелы взлетают и ударяют ящера в грудь.

Только это бессмысленно: серебряные наконечники отскакивают от костяных пластин панциря. А сам ящер поворачивает бородавчатую ребристую морду, размыкает зубы и мощно дышит огнем. Эльфов накрывает фиолетовое сияние. Некка откатывается, будто получив удар кулаком, а Альманзор, в отличие от него, удерживает равновесие, но с головы до ног покрывается синим полыхающим студнем. С него точно капает сжиженный газ. Эльф резко вспыхивает и тут же гаснет, превращаясь в страшноватую обугленную головню.

Невозможно в это поверить. Квинта стонет и закрывает лицо ладонями. По-моему, она даже зажмуривается, чтобы случайно не посмотреть, и потому не видит, как внезапно обваливается стена одного из ближних домов, как сквозь взрывчатый камнепад проскакивает бронированная громада «Мальчика», как он яростно разворачивается, прочерчивая царапины на мостовой, и как короткий толстый ствол, прицеливаясь, упирается в ящера.

Все происходит медленно, будто в плохом фильме ужасов.

Ящер тоже поворачивает башку, и его чешуйчатая грудь раздувается.

Сейчас он, вероятно, дохнет огнем.

И тут «Мальчик» стреляет.

Я наблюдаю это во всех деталях. Снаряд описывает дугу и попадает точно в звериный зев.

Ящер вздрагивает и судорожно смыкает челюсти.

Несколько ужасных мгновений он так и стоит, будто остолбенев, а потом туловище его вспухает и с громким хлопком разрывается на мелкие части.

Ошметки летят во все стороны.

Они вспыхивают цветными пикселями и осыпаются на брусчатку.

Это напоминает праздничный фейерверк.

А через несколько секунд пиксели гаснут, и тогда в небе, в вечном безразличии черноты, будто ничего не случилось, снова загораются звезды.

6.

Через три дня мы прощаемся с Альманзором. Это странная церемония, которую могли изобрести только эльфы. Распахнуты узорчатые ворота квартала, на площадке перед Стеклянной ротондой, которая сегодня сияет как никогда, сложена пирамида из деревянных плашек — внутри нее помещена аватара. Играет эльфийская музыка: прозрачные хаотические аккорды, как паутина, плавают в воздухе. Друг с другом они никак не связаны. Такой диссонанс, вероятно, царил во Вселенной в момент ее зарождения. Кажется, что оседают они прямо в сердце. Скорбный эльф, покрытый бархатным темно-синим плащом, подносит к пирамиде зажженный факел. Звучит тихий гонг. Вспыхивает черное пламя. Не знаю уж, как эльфы сделали это, но оно действительно черное. Потрескивают колеблющиеся языки. Лицо обдает сухим, сильным жаром. На это трудно смотреть: я понимаю, что внутри сгорает не человек, а лишь его цифровое отображение, и все равно меня, будто от нездешнего холода, прохватывает озноб. В древних языческих ритуалах есть что-то пугающее.

Квинта шепотом объясняет мне, что согласно тем представлениям, которые бытуют у эльфов, если человек умирает, то душа его переселяется в аватару; чтобы ее окончательно освободить, аватара тоже должна быть развоплощена. Тогда душа сбрасывает с себя оковы и начинает странствие по виртуальным мирам, по бесчисленным звездам, по непостижимым вселенным, которые обычному человеку не вообразить.

— Вот, скажем, Дух — это странствующая душа.

Я также шепотом отвечаю:

— И она не упокоится никогда.

Меня это нисколько не удивляет. Зарождения верований в нашем мире, конечно, следовало ожидать. Мы ведь не зря стоим перед всепоглощающей пустотой: приходится как-то объяснять себе то, что даже в принципе объяснить нельзя, адаптировать вечность ко времени, нечеловеческое — к человеку.

Правда, сейчас мне не до того. Я осторожно, стараясь не привлекать внимания, оглядываю присутствующих. Народу на площадке собралось очень немного. Помимо эльфов, которых, кстати, тоже считаное число, наличествуют примерно человек двадцать пять. Это более чем из трех сотен свободных граждан. Остальные, как это ни грустно, по-видимому, отсиживаются на Земле. Их, разумеется, можно понять: такой шок, такой эмоциональный облом не каждый переживет. Нам ведь казалось, что этот мир спокоен и безопасен, мы полагали, что защищены здесь гораздо лучше, чем на Земле, и вдруг выяснилось, что это только иллюзии — погибнуть в городе можно точно так же, как и «внизу». Более того, в городе риск даже выше, поскольку проявляются факторы, которых на Земле нет вообще. Во всяком случае, когда к Альманзору приехала «скорая помощь», он, сидя перед сгоревшим компьютером, уже весь почернел. А у Некки, который, как ни странно, все-таки выжил, оказался поврежден локоть, сломаны два ребра, сотрясение мозга.

Аль говорит, что это можно было предвидеть. Мир развивается — в нем крепнет и упрочивается достоверность виртуального бытия. Что значит «наращиваются обертоны»? А это значит, что пользователь включается в виртуал все сильнее и сильнее. Чувственные отличия нивелируются, в конце концов наступает момент, когда они исчезают совсем. Пользователь срастается с аватарой настолько, что любое ее повреждение воспринимается им как свое. Оно с точностью воспроизводится на Земле. Ушибешься здесь, — значит, ушибешься и там. Погибнешь в городе, — значит, и на Земле жизнь будет прервана в тот же момент. Причем рискуют, по-видимому, только свободные граждане — ни гостям, ни туристам подобные неприятности не грозят.

А Платоша высказывается в том духе, что это оборотная сторона медали:

— За все надо платить. За право жить так, как нам нравится, за право быть самими собой, за право ни от кого не зависеть, за личный суверенитет, который мы обрели только здесь. По-моему, это невысокая плата. Во всяком случае, не выше, чем на Земле.

Ну, это смотря для кого.

Для большинства наших граждан, как выяснилось, она чересчур высока.

Меня осторожно трогают за плечо. Это Гримальд, который теперь возглавляет эльфов. Он очень бледен, как будто у него снежная кровь, но это не от волнения, а просто таков его здешний вид.

Гримальд говорит, что началось движение патрулей. Посты эльфов, выставленные на некотором удалении от квартала, сообщают, что два десятка гусанос покинули свой район и редкой цепью, сквозь которую, однако, не проскочить, неторопливо, но очень настойчиво продвигаются в нашу сторону.

Гримальд встревожен:

— Не знаю, что они там задумали, но мне кажется, вам лучше уйти. Хотите я дам охрану? Мы чрезвычайно вам благодарны за то, что вы отдали нашему брату последний долг, и мы никогда не простим себе, если с вами что-то случится.

На поясе у него висит меч.

Кольцо власти, украшенное смарагдом, струит темный блеск.

Квинта внезапно спрашивает:

— Скажи, Гримальд, а правда, что вы уничтожили всех гномов? Всех до единого, не оставили никого?…

Лицо Гримальда бесстрастно. Холодно взирают на нас синие, как у всех эльфов, глаза.

— Мы не хотим оставлять пятую колонну у себя за спиной. Мы не хотим, чтобы гусанос с их помощью проложили дорогу в наш новый мир.

Он машет рукой. Тотчас возле нас вырастает молоденький эльф и в знак повиновения склоняет голову.

— Выведешь их за стену.

— Да, мессир…

— Если потребуется — умрешь раньше них.

Я замечаю, что хотя костер еще не погас, но толпа, собравшаяся на церемонию, заметно редеет. Группами по два, по три человека граждане спешат разойтись.

— Прошу вас. У нас мало времени, — нетерпеливо говорит эльф.

Мы проходим мимо домов, сделанных из оплавленного стекла, сворачиваем под арку, которую украшает вычурный многогранный фонарь, пересекаем один крытый дворик, затем другой и наконец оказываемся у стены, опоясывающей квартал.

Только тут до меня доходит, что больше мы никогда не увидимся. Я, скорее всего, уже не смогу вернуться сюда. Я стремительно оборачиваюсь, но поздно: вокруг лишь стекло, лишь забвение, лишь покой, лишь переливчатые, размытые отражения.

— Конец сказки, — говорит Квинта. — Пробило полночь, принцесса вновь становится Золушкой. Карета превращается в тыкву, кони — в мышей, добрая фея никогда не придет…

Глаза у нее смертельно сухи. Голос безжизненный — как будто испарения звука. Эльф между тем достает из плаща световой карандаш и быстро чертит им на стене загадочный иероглиф. Переплетения его тут же вспыхивают — часть стены словно тает, образуя овальную дверь.

За ней — звездная пустота.

Эльф склоняется:

— Дальше вас ждет собственный путь…

Я все-таки еще раз оборачиваюсь. Светлый купол Ротонды колеблется и бесшумно проваливается внутрь себя. Медленно вздымается вместо него облако пыли. Колеблются также окружающие дома, крыши их превращаются в серый волнистый туман. Обрывается граненый фонарь под аркой. Сыпется облицовка, покрывается трещинами тротуар.

Эльфы и в самом деле уходят.

Костер, впрочем, еще горит. Еще подрагивает, как бутон, черный кончик огня.

Или он будет теперь гореть всегда?

И еще, будто перья, плавают в воздухе призрачные загадочные аккорды прощания…

Прежде всего я оцениваю ситуацию. Мы находимся на самом краю города, там, где ни настоящих домов, ни даже мостовой еще нет, а есть только их очертания — грубые желтые линии, обозначающие будущую застройку.

Мы здесь как на ладони.

Тем более, что метрах в трехстах или четырехстах от нас, если, конечно, здесь применимы традиционные земные масштабы, расположено нечто вроде средневековой фортеции, представляющей собой низкое бетонное укрепление с бойницами во все стороны. Насколько я знаю, гусанос возвели три таких форта, правильным треугольником охватывающие периметр города. В одном из фортов стоит пушка, снятая с «Мальчика», два других вооружены громадными самострелами, мечущими железные копья. Более современная техника им пока не дается.

Форты предназначены для защиты от вторжений извне. Аль классифицировал монстра как вирус, способный разрушить всю нуклеарную часть программы. Причем самое интересное, по его мнению, это, конечно, источник: если вирус сознательно сконструирован, значит мы находимся на пороге войны — мы здесь не первые, мы не всевластные демиурги, существует по крайней мере еще один мир, надежно скрытый от нас, более совершенный, более продвинутый в смысле технологической зрелости. Главное, он настроен враждебно по отношению к нам. Наши шансы при столкновении, по-видимому, невелики. Правда, Аль, подумав, тут же добавил, что гораздо хуже, если вирус на самом деле не есть порождение человеческого ума, не есть вполне объяснимый, хотя, разумеется, и опасный конфликт между людьми, а спонтанная реакция виртуала на нашу экспансию. Возможно, здесь ситуация такая же, как с освоением космоса. Первый шаг, первое продвижение в новое измерение всегда дается легко: нужна только определенная смелость. А вот потом трудности возрастают по экспоненте: в конце концов наступает момент, когда они оказываются непреодолимыми. Тогда экспансия останавливается. Человек начинает топтаться перед чертой, которую ему не переступить. Вот, что хуже всего. С людьми мы еще как-то можем договориться, а со Вселенной — нет.

Кстати, гусанос все делают правильно: ставят антивирусные брандмауэры, создают аналог системы сканирования. На некоторое время это, вероятно, поможет. Правда, потом им все равно придется выстраивать глубоко эшелонированную оборону: наращивать слой за слоем, возводить контрфорсы. И в один прекрасный момент вдруг выяснится, что система защиты поглощает все средства, которые у них есть, все ресурсы, весь оперативный резерв, а на продвижение в виртуал сил уже не хватает. К тому же они, вероятно, зациклились на активных вирусах — на тех, что, встраиваясь в программу, приобретают очевидные визуальные формы, то есть на разных там монстрах, на гремлинах, легко идентифицируемых в пейзаже. А ведь существуют, по-видимому, еще и вирусы пассивного действия: трещинки в стенах домов, плесень, сбои коммуникаций. Со временем количество их начнет нарастать. Хотя возможно, что это уже не вирусы, а информационная энтропия.

Аль полагает, что это фундаментальный вопрос. Он проблематизируется каждый раз, когда человек осваивает новое физическое пространство. Мир нам открыт, но и мы открыты миру со всех сторон — всем его флуктуациям, всему «злу», которое в нем существует.

Впрочем, это уже метафоры. А сейчас меня беспокоит то, что от взгляда из пустоты мы действительно ничем не укрыты. Если в форте в настоящий момент есть наблюдатели, то они нас, конечно, уже засекли.

Поэтому я пригибаю Квинту к земле, и мы, точно мыши, перебегаем по заштрихованной полосе к ближайшим строениям — сворачиваем в первый же переулок, стремительно проскакиваем его, еще раз сворачиваем, и наконец, под ногами у нас — брусчатая твердь.

Теперь от смотровых бойниц форта нас надежно заслоняют дома.

Можно перевести дух.

Квинта немедленно этим пользуется.

— Три секунды… — задыхаясь, бормочет она. — Подожди… Всего три секундочки… Я сейчас…

Она, как птенец, хватает ртом воздух. Видно, что этот наш сумасшедший рывок выжал ее целиком.

У нее даже тускнеют глаза.

— И прости за то, что вытащила тебя сюда… Если бы не я, ты бы, наверное, не пришел…

Никогда у нее не было такого жалкого голоса. Я отмахиваюсь, поскольку пытаюсь тем временем связаться по персональной линии с Алем. Линия, однако, молчит. И точно так же молчат Платоша, Мальвина, Кэп, Алиса, Чубакка… Мы, видимо, остались одни. В отчаянии я вызываю Лешего, и тот неожиданно откликается — торопливым шелестом в ухе.

— Внимание! Все коммуникаты прослушиваются!.. Подчеркиваю — каждый выход на связь означает, что ты обнаруживаешь себя… Патрули, кстати, уже разворачиваются… Не вызывай меня больше — я спрыгиваю насовсем… Протяни ладонь, быстро — сбрасываю тебе карту…

И действительно, поверх пальцев, которые я поднимаю к лицу, вспыхивает схематическое изображение города: мигает зеленая точка, показывающая, где мы находимся, а остальное пространство испещрено сыпью желтых и багровых огней.

Ближайшие из них останавливаются, точно принюхиваясь, потом торопливо помаргивают и начинают сползаться, охватывая этот район.

— Учти, покемоны тоже опасны, — говорит Леший. — Не пытайся сражаться, лучше обойти стороной… Все, меня больше нет…

На линии раздается щелчок.

Теперь мы и в самом деле одни.

Несколько драгоценных мгновений я изучаю карту. То, что я вижу на ней, меня как-то не вдохновляет. Ярко-багровые точки, обозначающие патрули, не давая ни малейшей надежды, перекрывают все выходы в центр.

Ни ко мне, ни тем более до квартиры Квинты нам не дойти.

Разве что биться насмерть, не имея никакой возможности победить.

Остается единственный путь.

Я вытаскиваю из ножен эльфийский меч и блестящим клинком, по которому стекает туман, взрезаю брусчатку тремя неровными линиями. А потом просовываю лезвие в поперечину и всем телом наваливаюсь на него, как на рычаг.

Целый пласт мостовой, будто люк, послушно приподнимается.

Под ним — черная пустота.

— Спускаемся, — говорю я.

Квинта судорожно вздыхает и приседает у края, крепко сжав кулаки.

— Нет, я не могу, не могу!..

— Закрой глаза.

— Нет-нет, я сорвусь!..

Карта показывает, что патрули приближаются. У нас есть, наверное, не более трех минут. Я соскальзываю в пустоту, стараясь на нее не смотреть, утверждаюсь там и протягиваю наверх обе ладони.

— Держись за меня!

— Нет-нет-нет!..

— Держись!..

Квинта все-таки повисает на мне. Я осторожно ставлю ее рядом с собой:

— Только не открывай глаза.

И, воткнув меч в днище люка, запечатываю его за нами.

Надеюсь, что до прихода патрульных он полностью зарастет.

— Теперь — шаг вперед…

— Не могу…

— Шаг вперед!

— Только не отпускай меня, не отпускай!.. — просит Квинта.

Снизу город выглядит как гладкий серый линолеум — настолько гладкий и настолько мертвенно-серый, что кажется немного осклизлым. Ощущение неприятное, как будто находишься под водой. Хочется побыстрее всплыть, глотнуть воздуха.

Мы медленно пробираемся в направлении центра. Квинта вслепую, крепко зажмурившись, идет рядом со мной. Движения у нее неуверенные. Сначала она нащупывает ногой твердую почву, которая, как ей кажется, может ее удержать, осторожно пробует корочку, нажимает, давит носком и лишь потом, поверив в надежность, переносит на нее тяжесть тела. При этом она ни на мгновение не отпускает меня. Пальцы ее впиваются в мою руку так, что, вероятно, останутся синяки. Ладно, только бы благополучно дойти. И еще она говорит, говорит, говорит, ни на минуту не умолкая. Наверное, таким образом заглушает свой страх перед пустотой. Она сообщает мне, что с самого начала не очень верила в эту затею: слишком уж хорошо было здесь, чтобы так оставалось всегда. Знаешь, тут я была почти счастлива. И это, конечно, неправда, что в городе мы становимся самими собой. То есть правда, разумеется, но не вся. Мы не просто становимся здесь самими собой, мы становимся гораздо лучше, чем есть: добрее, честнее, талантливее, совершеннее, такими, каким, вероятно, и задуман был человек. В городе, видимо, воплощается замысел: то, чем мы в действительности должны были быть. В нас проступает настоящая жизнь, подлинная любовь, истинно человеческая отзывчивость. Так, вероятно, было в сектах раннего христианства…

— Ты не отвлекайся, не отвлекайся, иди, — советую я.

А затем она вдруг говорит, что, к сожалению, это несбыточно: нельзя жить в царстве иллюзий, пренебрегая вещественными, земными реалиями, жить в царстве снов, в мире галлюцинаций, какими бы привлекательными и возвышенными они ни были. Дело даже не в том, что иллюзии рано или поздно исчезнут, их не удержать, они распадаются при первом же столкновении с жизнью, а в том, что, несмотря на весь их ослепительный блеск, несмотря на весь гипнотический морок, которым они пронизывают тебя, все равно помнишь каждый момент — это только иллюзии. И уже невозможно понять: это так, потому что оно так и есть, потому что никак иначе оно не в состоянии быть, или это так, потому что мы этого страстно хотим — программа, улавливая внутренние интенции, подстраивает нас под наши желания? Вот мы с тобой действительно любим друг друга или это электронный мираж, сотканный из цифровых утилит, виртуальные сны, самовнушение, усиленное обратной трансляцией? Мы действительно свободны в любви, мы выбираем сами, повинуясь только себе, или, будто персонажи в кино, реализуем программную неизбежность? И в результате я вижу тебя таким, каким хочу тебя видеть, и ты тоже, ослепленный цифровыми иллюзиями, воспринимаешь преображенное эхо меня. На моем месте мог бы быть другой Человек — и все равно у вас было бы то же самое. И на твоем месте мог бы быть другой человек, и я верила бы ему так же, как верю тебе… Где иллюзии, а где подлинная реальность? Где ложь, а где правда, какой бы жестокой она ни была? Где настоящая жизнь, а где только сон, на мгновение овладевший сознанием?… Ты можешь это сказать?… Вот я сейчас отпущу руку, и тебя больше не будет, и все, и не будет уже никогда…

— Нет, лучше не отпускай.

Я не очень-то прислушиваюсь к тому, что она говорит. Ходить в пустоте не так просто, как может показаться поначалу. Во-первых, нельзя допускать никаких сомнений, что ставишь ногу на твердь, что под ногами — земля, что она надежно удерживает тебя; а во-вторых, продвигаясь вперед, нельзя слишком пристально всматриваться в пустоту. Бескрайняя вселенская ночь завораживает. Как только поймешь, что в действительности опоры нет, так и полетишь вверх тормашками. Со мной это уже бывало не раз: оступался, падал, проваливался неизвестно куда. Правда, нынешняя ситуация совсем не похожа на ту, когда я, только появившись в «мире ином», робко пытался выйти за очерченные границы. Если я срывался тогда, то уже через секунду оказывался на Земле, оказывался у себя дома, даже не успев по-настоящему испугаться. Разъединение происходило автоматически. Можно было начинать все сначала. А что будет, если мы сорвемся сейчас? Что произойдет, если я упаду в виртуале, как в настоящей реальности? Кем я тогда очнусь на Земле — хихикающим идиотом? Если, конечно, очнусь вообще.

Утешает меня только одно. Такой же смертельно опасной пустота, вероятно, стала и для гусанос. И даже еще опаснее — у них нет нашего опыта. Преследовать нас под брусчаткой они, скорее всего, не рискнут.

И есть еще обстоятельство, которое меня успокаивает. Находясь с другой стороны, мы, по-видимому, исчезли из-под наблюдения. Вычислить наши координаты нельзя — брусчатка нас «экранирует». Во всяком случае, когда я пытаюсь высветить карту, скинутую мне Лешим, визуального отклика у меня на ладони нет. Значит, можно считать, что и гусанос нас тоже не видят.

Это существенно.

Это дает нам реальные шансы.

А беспокоит меня сейчас некий странный эффект, который чем дальше, тем больше дает о себе знать. В пустоте виртуальной вселенной, в ее прежде бесплотной, удручающей темноте, как ожившие светлячки, проступают созвездия зеленоватых огней. С каждой минутой они становятся все многочисленнее, все крупнее, все значительнее, все ярче, рождая геометрическую путаницу фигур. Можно различить то нечто вроде «шаров», слипающихся друг с другом, то громадные «пирамиды», связанные между собой паутинными аркадами «галерей», то «этажерку» с косыми узкими переборчатыми секционными отделениями, а то предстает взгляду как бы внутренность «муравейника», где копошатся, переползая с места на место, мириады крохотных искр.

Пустота от этого кажется настоящей бездной. У меня кружится голова и прорастают в сердце режущие кристаллики льда. Я догадываюсь, что это те сайты, о которых рассказывал Дух, те бесчисленные порталы, с которыми связываются сейчас сотни миллионов людей: базы сведений, нити операционных систем, навигация, профиль Земли в магическом представлении виртуала. То есть Дух нисколько не преувеличивал: их можно видеть, по ним можно странствовать, к ним, вероятно, можно подключиться со стороны. И нисколько не преувеличивал господин Лапат: Земля беззащитна, если вглядываться в нее из этих координат.

Вот она перед нами — вся.

Жаль только, что это знание теперь ни к чему.

— Что, что, что?… — тревожно спрашивает Квинта. — Ты что-то видишь?… Там что-то есть?…

— Нет-нет, пока ничего…

Ей незачем на это смотреть.

Квинта дышит редко и глубоко, словно воздух вокруг нас исчез.

Она — живая.

Я снова слышу упругое биение сердца.

— Ты мне веришь?

— Конечно, конечно…

— Тогда идем.

Направление нам все же выдержать не удается. Да и как его выдержать, если никаких внятных координат под городом нет. По созвездиям, которые только что вспыхнули, я, естественно, ориентироваться не могу, а осклизлый «линолеум», повисший над нами, представляет собой такую однообразную дрянь, где буквально глазу не за что зацепиться. И потому выбираемся мы, вновь прорезав брусчатку клинком, вовсе не у квартала ремесленников, близ которого расположен дом Квинты, и не в самом квартале, откуда к нему можно было бы незаметно пройти, а аж метров на триста левее, возле Трех тополей, на том месте, где мы с Обермайером увидели гремлина. Отсюда уже ближе до меня, чем до Квинты. Вот, к сожалению, не повезло. Однако снова лезть в пустоту, расцвеченную огнями, нет смысла. Эти триста метров, по-моему, проще преодолеть по поверхности.

Тем более, что явной опасности, на первый взгляд, не заметно. Улица пустынна и необычайно светла, как будто покрыта слабой фосфорической пылью. Это напоминает северные белые ночи, солнца нет, но с предельной отчетливостью видна каждая подробность пейзажа: неровная стыковка брусчатки, выступы и уступы домов, гладь темных окон, ломаная линия крыш.

Непонятное какое-то освещение.

Впрочем, это не единственная странность, с которой мы сталкиваемся.

Квинта, торопливо отступившая от выреза в мостовой, вдруг окликает меня:

— Смотри, смотри!..

Ей, кажется, уже становится лучше: щеки порозовели, дыхание не такое испуганное. Она притянула к себе ветку тополя, когда-то посаженного Дудилой, и осторожно, будто касаясь ребенка, трогает ее пальцами.

— Какие хорошенькие…

Я поначалу тоже не верю своим глазам: вместо сухих, ревматических, твердых, страшноватых изломов, которые безжизненностью своей напоминали бронзовый обелиск, теперь вдоль всей ветви набухли коричневатые продолговатые почки — явно живые, полные соков, пахнущие весной. Кое-где жухлые оболочки на них полопались, и сквозь клейкую паутину брезжит новорожденная зелень.

— Они настоящие, — говорит Квинта.

Я слегка потрясен. Происходит то, на что мы, если честно, уже не очень надеялись. Наш мир действительно оживает. Он начинает существовать сам по себе.

Это великий момент.

Меня тревожит лишь шорох, который я вдруг начинаю слышать со всех сторон. И даже не шорох, а скрежет, потрескивание древесных волокон, похрустывание, похрупывание, как будто кто-то невидимый ступает по ореховой скорлупе. Тотчас обнаруживается и его источник.

Мостовая неподалеку от нас вспухает, точно продавленная, шпатлевка крошится, брусочки темного камня выворачиваются из нее, и вдруг появляется на поверхности панцирная, как у насекомого, голова, передвигающая плоскими жвалами.

— Боже мой!.. — сдавленно восклицает Квинта.

Еще мгновение и на мостовую выбирается здоровенная двухметровая гусеница. Она вся как будто из стали — в полукруглых сегментах ее отливает зеркальный металлический блеск, из впадин черепа просвечивают рубиновые глаза, а хвост, которым она интенсивно работает, заканчивается раздвоенной острой лопаточкой.

Такие же гусеницы вылезают еще из нескольких мест. Они довольно быстро приближаются к нам, изгибая суставчатые тела. Причем, как я замечаю, они не просто ползут — одна из них складывается дугой и вдруг, будто дротик, вибрируя, взвивается в воздух. Нацеливается она прямо в меня. Летит, впрочем, медленно, как и снаряд, выпущенный из «Мальчика». Я инстинктивно, точно тренировался заранее, успеваю выдернуть меч и, продолжая движение, выставляю клинок ей навстречу. Эльфийское острие рассекает гусеницу пополам. Обе половинки скручиваются в кольцо, вспыхивают и осыпаются на брусчатку снопами искр. К сожалению, легче от этого не становится. Еще три или четыре гусеницы, напружинив хвосты, прыгают в нашу сторону.

Мне их уже не перехватить.

— Сюда!.. Скорее сюда!..

В просвете домов я вижу Аля, который яростно машет рукой. Откуда он, почему — выяснять времени нет. Мы с Квинтой, пригибаясь, бежим через улицу. Гусеницы за нашей спиной, промахнувшись, тяжело брякаются на мостовую. Промахиваются, однако, не все. Что-то с ужасной силой дергает меня за рукав, и краем глаза я вижу, что из рубашки выдран здоровенный клок ткани.

К счастью, мы уже в переулке.

Аль заслоняет нас и так же яростно отталкивает назад:

— Домой!.. Домой!.. Уходите!..

— А как же ты?

— Я их задержу!

— Нет, — отвечаю я. — Я тоже останусь…

Никогда я еще не видел Аля таким. Он буквально испепеляет меня из-под нависших бровей.

— Я вас сюда привел, я и выведу!.. Бегите!.. Мне ничего не грозит!..

Словно в доказательство своих слов он поворачивается к летящей гусенице, выставляет обе ладони и как бы что-то толкает. От ладоней отделяются синеватые круги дыма. Они касаются гусеницы, и та сразу же вспыхивает.

Снова сыпется дождь ярких искр.

— Бегите!.. Я вас потом разыщу!..

В конце короткого переулка я оборачиваюсь. Картина эта, будто мгновенная фотография, отпечатывается у меня в памяти. Аль стоит, заслоняя собой вход между домов, руки у него подняты, пальцы быстро-быстро, творя колдовство, шевелятся, от них отделяются кольца синеватого дыма, а по воздуху, приближаясь к нему, плывут, разевая пасти, четыре громадных металлизированных существа…

Все остальное укладывается в считаные минуты. Мы мгновенно оказываемся у моего дома, куда, собственно, этот переулочек и ведет, без каких-либо приключений перебегаем к парадной, и лишь прикрывая дверь, замка на которой, естественно, нет, я замечаю, что мостовая неподалеку от нас начинает ужасно пучиться: приподнимается, покрывается трещинами, выворачивает земляные корни камней.

Гусеницы добрались уже и сюда.

Правда, теперь мы в относительной безопасности. Проникнуть в дом не так просто — граница его со средой представляет собою сплошной брандмауэр. Какое-то время у нас имеется. Конечно, не слишком много, но нам много и ни к чему.

Я сразу же устремляюсь к консоли. К счастью, у нас с Квинтой давно выделен прямой операционный канал. Вряд ли гусанос, даже если сумели его раскопать, успели заблокировать линию, или забить ее шумом, или поставить на ней какой-нибудь фильтрующий шлюз. Да, конечно, ни блокировки, ни внешнего шума, ни шлюза нет. Подтверждается вызов, вспыхивают индикаторы, зажигается «глаз», показывающий, что связь установлена. Я перевожу ее из ручного в автоматический, самоподдерживающийся режим, а затем осторожненько, чтобы не гнать волну, расширяю рабочее сечение коммуникации. На стене появляется серое колеблющееся пятно — будто кисея, образованная моросью или туманом. Оно увеличивается, бледнеет, покрывается теневыми разводами и наконец прорывается, обнаруживая за собой проход к такой же консоли.

Все, коридор в квартиру Квинты открыт. Данная операция занимает у меня не более шестидесяти секунд. И все это время, выводя и формируя канал, я слышу усиливающийся зловещий скрежет, который накатывается отовсюду: похрупывание, похрустывание, треск скалываемого кирпича, посапывание какое-то, почмокивание, глухое позвякивание металла.

Гусеницы с тупым упорством прогрызаются внутрь.

Дом подрагивает, даже цапля на картине шевелится, как будто вот-вот взлетит.

Впрочем, это уже не имеет значения.

Главное, что открыт коридор.

— Ну, я пошла, — сразу же говорит Квинта. Она тесно и жарко прижимается ко мне со спины. — Не оборачивайся, пожалуйста, не смотри — плохая примета… И вот что я тебе еще хотела сказать… У нас все хорошо… Запомни только одно: у нас все хорошо…

Я тем не менее оборачиваюсь и успеваю поймать ее за руку.

— Ну, в чем дело? Что происходит? Кто ты там, на Земле?… Ты — семидесятилетняя негритянка, которая моет в магазинах полы? У тебя астма, ты куришь марихуану, а в интернет ты выходишь с доморощенного компьютера, который где-то нашла?… Или ты, быть может, лежишь, парализованная, в больничной палате: медицина бессильна, наш мир для тебя — единственный способ жить?… У тебя проказа? У тебя нет рук или ног?… Ты обрюзгшая домохозяйка, тупая, с жирной спиной, мать троих взрослых детей?…

Квинта освобождает руку.

— Меня просто нет на Земле, — говорит она. — Прими это как факт. Меня просто нет, и все…

Она шагает к себе.

Туманная пелена коридора начинает смыкаться.

Я еще вижу, как Квинта склоняется над своей консолью. Как она быстро вздыхает и кладет пальцы на клавиатуру. А потом что-то рушится у меня за спиной, звуки скрежета и похрустывания лавиной врываются в комнату.

Вздрагивает в агонии весь дом.

Цапля на картине трепещет и вдруг взмахивает волшебными крыльями…

7.

Сосед справа, наверное, уже минут двадцать бубнит по сотовому телефону. Сначала он долго и муторно жаловался на то, что опаздывает, встали насмерть, затор, буду, по-видимому, не ранее десяти, а теперь так же муторно, с угнетающими подробностями объясняет, как надо правильно оформить какие-то документы: в графе такой-то обязательно должно стоять то-то и то-то, а в разделе о сроках поставок — пункт насчет пролонгации из-за непредвиденных обстоятельств.

— Сразу же не включим это, потом сгорим… Ну, делай, делай, Мирон!.. В десять мне это понадобится!..

Временами он раздражается и повышает голос. Ему явно мешают две женщины, сидящие впереди. Одна из них уверенным начальственным тоном вещает: «Скажешь, что с утра меня нет, поехала в банк… Что?… Когда вернусь, тогда и вернусь!.. Да, вот так! Это никого не касается!..» А вторая, выглядящая гораздо моложе, прикрывает трубку рукой и чуть ли не плачет: «Он мне уже позавчера говорил, что это — в последний раз… Ну, так получается… Ну, что я могу сделать?… Честное слово, вышла за полчаса…»

За спиной у меня тоже что-то непрерывно гундят, а из кабины водителя, из приемника доносятся уверенные интонации диктора:

— Специалисты считают это крупнейшим сбоем операционных систем за последние несколько лет… Тысячи пассажиров, среди которых много отпускников, застряли в ожидании вылета… Сейчас службы аэропорта пытаются вручную наладить учет…

Парень на переднем сиденье в конце концов не выдерживает. Он привстает и, старясь никого не задеть, поворачивается к водителю:

— Я здесь сойду?

— Минуточку, — отвечает шофер.

Берется за руль. Маршрутка дергается и вслед за передней машиной переползает метров на тридцать. Затем опять останавливается среди транспортной тесноты.

Так мы движемся уже полчаса.

— Теперь пожалуйста…

Взвизгивает тяжелая дверь.

В душный салон врывается хлюпанье то ли снега, то ли дождя.

Чего там больше — не разобрать.

Я, в свою очередь, тоже приподнимаюсь и поворачиваюсь к соседу. Он продолжает бубнить, ни на что не обращая внимания.

Физиономия у него потная.

Трубку он уже чуть ли не сгрыз.

Дверь с визгом захлопывается.

— Пожалуйста… Пропустите меня, — говорю я сквозь зубы.

На улице действительно снег с дождем. Впрочем, эта предзимняя промозглая круговерть продолжается уже несколько дней. Воздух черен, как будто им дышит смерть, и из холода, из ничего вываливается пузырчатая мокрота.

Мостовая здесь огорожена чугунной решеткой. Мне приходится долго петлять среди хаоса приткнутых друг к другу машин. А когда я все-таки, достигнув прохода, выбираюсь на тротуар, то меня подхватывает поток людей, движущийся к метро. Он такой плотный, что стискивает со всех сторон. Нельзя ни ускорить шаги, ни замедлить их, ни свернуть. Будто продавливается вдоль домов прелая, загустевшая каша, и невозможно представить, что где-то есть мир, в котором царят простор и свобода.

Мне более ничего не известно об этом мире. Когда месяца через три после нашего с Квинтой поспешного бегства оттуда, уже слегка успокоившись и поняв, что по обратному трафику меня действительно не найти, я попытался осторожно, как простой пользователь, «потрогать» знакомый адрес, то система поиска ответила мне, что такая страница не обнаружена. А лезть дальше и глубже, тем самым засвечивая себя, я не рискнул. Я ведь не киногерой, я уязвимый, сомневающийся человек. И потому я не знаю, что с этим миром сейчас. Его сожрали железные гусеницы или он все-таки устоял? В нем утвердились гусанос или, покинутый гражданами, он распался в информационную пыль? Чем, например, является нынешний сбой в электронных системах аэропорта? Это случайность или удар, нанесенный с загадочных виртуальных высот? Или вот — две недели назад вдруг отключились электростанции на западном побережье Америки. Осталось на сутки без электричества множество городов. Или вот — среди белого дня развалилась платежная сеть одной из международных банковских групп. В сотнях фирм были заблокированы расчеты. Опять случайность? Опять технический сбой? Или, быть может, уже бушует война, о которой мы не догадываемся? Плывут сквозь виртуальную пустоту армады дестройеров, гаснут сайты, дымятся и распадаются громадные базы данных, рушатся линии обороны, фрагментируются и исчезают галактики коммуникационных систем. Все это — там, за сумрачной пеленой дождя. До нас докатывается только неопределенное эхо.

Правда, лично я думаю, что рано или поздно это эхо материализуется на Земле. Призрачная волна виртуала накроет нас с головой. Вынырнуть, спастись от нее уже не удастся. И тогда замрут самолеты, более не рискующие взлетать, вслепую поползут поезда, не знающие, что их ждет на ближайшей станции, погибнут на улицах в чудовищных пробках автомобили, а экраны, заслоняющие собой мир, покажут бессмысленную серую пустоту.

Реальность так же хрупка и ненадежна, как виртуал.

Она тоже может рассыпаться при первом же неосторожном движении.

Я не могу точно сказать, когда наступит этот момент. Я лишь чувствую, что с каждым днем, с каждым мгновением он становится все ближе и ближе. И потому я не очень волнуюсь из-за опоздания на работу. Что меня ждет в стеклянной кабинке, средь копошения офисного муравейника? Что там может меня по-настоящему взволновать? Обваливается фондовый рынок? Да пусть обваливается! Инфляция растет на глазах? Да хрен с ней, пусть растет! Идет игра на «голубых фишках», которые то падают на пару часов, то снова взлетают? Да бог с ним, пусть кто-то, кому это нужно, снимает с паники свои спекулятивные миллионы! Какое мне до этого дело? Зачем мне переживать из-за таких пустяков? Единственное, что меня сейчас действительно раздражает — это поток покемонов, влачащийся как будто из одного ада в другой. Мокрые, обтянутые куртками и плащами, квелые, невыспавшиеся, заранее недовольные наступающим днем, вздрагивающие, как суслики, от дождя и снега, хмурые, покорные жизни, бессильные что-либо изменить. А когда, уже перед самым входом в метро, в свете фиолетовых фонарей, делающих нас всех похожими на вурдалаков, я вижу на ступеньках страшноватое месиво, продавливающееся сквозь дверь, то горло у меня сводит судорога неприязни. Нет-нет, ни за что!.. Я прикрываю глаза и особым образом напрягаюсь. Тут же все вокруг выцветает, представая в расплывчатых серо-черных тонах. Я как будто спускаюсь в загробное царство — словно тень, начинаю проскальзывать мимо таких же бесплотных блеклых теней. Никто меня не задерживает, ничто не препятствует, я только угадываю брошенные вдогонку удивленные взгляды. Покемоны не понимают, как это я ухитряюсь протискиваться вперед и при этом никого не толкать. Я, кстати, и сам этого толком не понимаю. Я лишь повторяю тот фокус, который когда-то показала мне Квинта. Видимо, мир иной оставил во мне свой след. Часть способностей, которые я там обрел, сохраняется и на Земле.

Расплата за подобную вольность наступает немедленно. Сперва, едва сойдя с эскалатора, я вижу гремлина, который деловито порскает по платформе. Цвета к этому времени уже восстанавливаются, однако гремлин — вызывающе серый, мохнатый, с торчащими вверх перепончатыми треугольниками ушей. До него вдруг доходит, что я его вижу. Он замирает, ощеривается, трясет крысиными лапами, а потом издает резкий писк и ныряет в сутолоку переступающих ног.

Одно мгновение, и его уже нет.

А во-вторых, меня начинает преследовать тонкий цветочный запах, льющийся неизвестно откуда. Так, вероятно, пахнут розы после грозы. Или, быть может, так пахнет свет звезд, дотягивающийся до нас из вселенских глубин. Запах буквально сводит меня с ума. Мне начинает казаться, что еще ничего не потеряно. Город никуда не пропал. Он по-прежнему существует. Можно, как и раньше, пройти по его чистеньким улицам, оказаться на площади, услышать мерное постукивание часов, увидеть сияющую Ротонду в квартале эльфов, сесть в трамвайчик, помаргивающий желтыми приветливыми огнями. Главное — можно жить совершенно иначе. Те, кто несется сейчас вместе со мной сквозь туннель в подрагивающем душном вагоне, даже не подозревают об этом. Они твердо убеждены, что никакой другой жизни нет. Но я-то знаю, что можно жить совершенно иначе. Вовсе не так, как мы живем на Земле.

И еще я думаю, что мы не одни. Если кто-то сумел преодолеть границы реальности, значит это сумеют и остальные. Может быть, они делают это прямо сейчас — выходят в черную пустоту, осваивают ее, строят свои миры. Они тоже хотят жить иначе. Мы пока ничего не знаем о них. Они таятся, они прячут свои воздушные замки от пронзительных земных сквозняков. Однако время идет. Миры, которые они создают, будут неумолимо переделывать их самих. Они тоже станут иными. Мы начнем узнавать друг друга по отдельным словам, по движениям, по взглядам в толпе. Нас будет становиться все больше и больше. И, быть может, наступит момент, когда мы, отбросив сомнения, объединим наши миры: вселенные совместятся, призрачные виртуальные грезы станут реальностью…

Двери вагона в очередной раз распахиваются. Плотный поток пассажиров выталкивает меня на платформу. Здесь перемешиваются два противоположных течения: одно стремится на переход, другое пробивается к эскалаторам. Опять вскипают водовороты, опять безумный людской хаос мотает меня то туда, то сюда.

Правда, уже через пару секунд все как-то налаживается.

Я подхвачен стремниной, текущей в нужном мне направлении.

Нет больше гремлинов. Нет цветочного запаха. Краски и звуки вокруг полностью восстановились.

Я опять принадлежу миру Земли.

Волшебный город исчез.

Он на мгновение приоткрылся и снова отодвинулся за горизонт.

Быть может, все это так и останется несбыточными надеждами. Одним из тех странных снов, которые иногда охватывают человека.

Которые никогда, никогда не сбываются.

Быть может, это и так.

И все же, когда я поднимаюсь по эскалатору, мне кажется, что наверху меня ждет мир иной…

Дэвид Хилл

Мертв по убытии

Я убит в пятницу, в пять минут восьмого вечера. Пуля вошла за левым ухом и вышла над правым глазом. Дыхание прекратилось полностью, я был совершенно мертв.

О случившемся мне доложил слуга, вираз Мэтью. Похлопал по плечу, отвлек от беседы с Гарри Эверсом, партнером по «Ширинг и Симмонс» и приятелем по «Сити-Клубу». Мэтью — великий педант и напрочь лишен чувства юмора. Смысл его слов добрался до меня не сразу — я было подумал, что он шутит. Но Мэтью не шутил никогда.

— Что значит — скончался?

— Мистер Хайтауэр, к сожалению, это значит, что все функции организма остановлены, их линии выровнялись. Ваша жизнь закончена. Разрешите продемонстрировать.

В число его обязанностей входил контроль над моими физиологическими процессами, когда я пребывал в виртуальной среде. Он полез к себе в голову и извлек лист, весь в иконках, связанных с моим физическим телом. Коснулся одной из них, и картинка разрослась в мозаику из графиков и диаграмм, отражающих состояние организма.

Прежде они всегда пульсировали в ритме сердцебиения, отплясывали в приливах и потоках кровяного давления и нервной деятельности, а теперь все неподвижно и бесцветно. Действительно, каждая линия оставалась ровной. Вывод мог быть только один.

— Да, Мэтью, ты прав, — признал я. — Как ни трудно в это поверить…

— Мистер Хайтауэр, можно высказать соображения?

— Разумеется.

— Так вот, сэр, учитывая тот факт, что в 19:05:21:33:22:18:02 вы пребывали в отличном состоянии здоровья и спустя всего лишь миллионную долю секунды, в 19:05:21:33:22:18:03, сделались неживым, напрашивается предположение: ваш уход в мир иной вызван вовсе не естественными причинами.

— Весьма тонкое наблюдение, Мэтью.

— Польщен, сэр. Я позволил себе сообщить о происшествии куда следует, и теперь на встрече с нами настаивает лейтенант Альфонс Перуск из Департамента виртуальной полиции Нью-Йорка.

* * *

Три гигантских шага — и мы в Шестом участке. На лейтенанте Перуске серый в розовую полоску костюм, его сетевой образ — перекормленный дылда с копной густых светлых волос. Мы пожали друг другу руки, и он сразу приступил к делу:

— Мистер Хайтауэр, первая наша задача — установить, действительно ли совершено преступление. Я, если позволите, разблокирую ваш телефон, и мы заглянем к вам домой. Не возражаете?

Я кивнул.

Перуск дважды щёлкнул пальцами, создав в пространстве между нами коммуникативное окно, и набрал номер. Возник мой образ-автоответчик, предложил оставить краткое сообщение, после чего Перуск ввел полицейский мастер-ключ и проник в образ квартиры.

К такой картине я оказался совершенно не готов.

— Все ли с вами в порядке? — заботливо спросил Перуск.

— Да… вроде.

Дикое возникает ощущение, когда ты глядишь на собственное тело, распластанное в луже крови.

Наверное, только потрясением и можно объяснить то, что беспорядок в комнате меня занимал больше, чем пуля, продырявившая череп.

Лейтенант Перуск открыл другой коммуникативный порт, вызвал бригаду судмедэкспертов и врача от страховой компании. И попросил:

— Расскажите о ваших врагах.

— Врагах? — удивленно посмотрел я на Перуска. — У меня их нет.

— Вы адвокат. С такой профессией и без недругов?

— Я всего лишь корпоративный юрист. Слияние-поглощение, купля-продажа, арест на имущество в обеспечение долга. Вряд ли подобная деятельность способна привести к личной вражде.

— Ладно, вам виднее. — Судя по голосу Перуска, я его не убедил. — А как насчет частной жизни, мистер Хайтауэр?

— Не понимаю…

— Ваши друзья. Женщины. Мужчины. Ревнивые мужья. Или жены. Вы, наверное, не в курсе, что свыше девяноста процентов убийств совершены знакомыми жертв?

Хотя ситуация к веселью не располагала, предположение лейтенанта показалось мне забавным.

— Не имею таковых, — ответил я. — В смысле, ревнивых мужей среди моих знакомых. Как и жен. Я живу просто. Тихий вечер в клубе или дома, наедине со старой книгой, вот лучшее времяпрепровождение. Невинная эскапистская литература… Мэтью, не сочти за труд показать лейтенанту мой ежедневник.

— Сию минуту, сэр.

Мэтью опять полез в голову, загрузил данные и вручил лейтенанту иконку. Перуск сунул файл в карман пиджака.

— Второй вопрос, — продолжал он. — Кому может быть выгодна ваша смерть?

— В финансовом смысле?

— А то в каком же?

— Да никому, пожалуй, — ответил я. — У меня нет живых родственников. Кое-какие активы имеются, но все они завещаны различным фондам и благотворительным организациям. Чтобы «Юнайтед Уэй» подослал наемного убийцу ради наследства… даже представить такое невозможно.

Опрос продолжался в том же духе еще час, наконец лейтенант Перуск встал и протянул руку, давая понять, что разговор окончен. У него было крепкое рукопожатие, и он удерживал мои пальцы дольше, чем позволяла вежливость.

— Мистер Хайтауэр, возможно, нам больше не удастся побеседовать, — произнес он торжественно, — но я даю личную гарантию, что для привлечения убийцы к суду будут приложены все усилия. Я, Альфонсо Перуск, обещаю это.

— Уверен, вы сделаете все возможное, — ответил я, смущенный горячностью лейтенанта. А может, просто не успел оправиться от шока.

Мне еще предстояло понять, каково это — быть мертвецом.

* * *

Осознать это довелось уже вскоре. Вместе с верным Мэтью мы сделали четыре гигантских шага до клуба на Восточной 62-й улице. Порт доступа имел вид двери с украшенными бронзой дубовыми створками. Прежде они всегда распахивались от моего прикосновения, а теперь пришлось стучаться самым нелепым образом, пока швейцар не максимизировал окно и не появился в нем.

— Джеймс, наконец-то, — обрадовался я. — Пусти, будь любезен.

— Сэр, прошу извинить, но вход разрешен только членам клуба.

— А я кто по-твоему?

— Нам сообщили, что сегодня вечером вы… приказали долго жить. В тот же момент прекратилось и ваше членство. Мистер Хайтауэр, вам следует смириться со случившимся.

Уже начал.

— От лица всех членов клуба выражаю вам соболезнования, — продолжал Джеймс, — тем более глубокие и искренние, что вы оставили нам щедрое наследство. Как раз в эту минуту программируется мемориальная доска с вашим именем.

Я был не в том настроении, чтобы слушать про мемориальные доски.

— Ладно! — рявкнул я. — Если в клуб мне больше нельзя, попроси выйти сюда Гарри Эверса.

— В настоящий момент мистер Эверс отсутствует.

— Что? С чего бы это вдруг, мы с ним каких-то два часа назад разговаривали, и не где-нибудь, а здесь… Хорошо, а как насчет Джорджа Холбрука? Или Дэвиса Френкеля?

— Сожалею, мистер Хайтауэр, но никого из этих джентльменов я позвать не могу. Всего наилучшего, сэр.

Джеймс минимизировал окно и оставил меня таращиться на дверь. Вот тут-то я впервые почувствовал страх. Пусть с опозданием, но в полном масштабе передо мной развернулась пренеприятнейшая ситуация.

Итак, я — привидение. Или дух, или призрак.

Пребывание в Сети — это не только пристегнутый к голове кабель и контакт с цифровой реальностью. У человеческого мозга слишком мала обрабатывающая способность. Требуется браузер, программный интерфейс для принятия мозгом правильных решений со скоростью электрона на двоичном уровне. Браузер эффективен лишь при условии, что он зеркально, с максимальной четкостью, отражает вашу личность. По сути, это вы и есть. Всякий раз, когда входите в Сеть, все ваши воспоминания, мысли и чувства записываются — или буферируются — в пространстве хранения данных, которое предоставляет поставщик доступа. Из этих файлов и создается суррогатная личность. Именно она, то есть браузер, в действительности управляет контактами с Сетью и обрабатывает триллионы бит, каждую наносекунду состязающихся за ваше внимание. Затем она фильтрует поток сырых данных в нечто пригодное для восприятия и обработки мозгом на макроуровне.

Обычно это бесшовный процесс, и о своем браузере вы вспоминаете не чаще, чем о нервной системе.

Но только не в ситуации, когда контакт с Сетью осложняется вашей насильственной смертью!

* * *

Я беспомощно опустился перед дверью клуба на колени и схватился за голову:

— Мэтью, подозреваю, что я теперь привидение.

— Очень похоже на то, сэр, — подтвердил слуга.

— И значит, лишь вопрос времени… — В моей власти было не озвучивать конец мысли, но куда деваться от понимания того, что будет дальше? Что случится раньше или позже, но — неизбежно?

Я уже не Рэндалл Хайтауэр, и это факт. Я — его призрак. Его записанная память. Память того, кто жил, а теперь мертв. Я всего лишь программа, не сумевшая закрыться как положено. По закону я не могу претендовать на имущество Рэндалла Хайтауэра. Его активы будут распределены согласно завещанию. А я не имею права даже на электронное хранилище информации, где лежат файлы с тем, что от меня осталось. В следующий раз провайдер запустит программу-чистильщика и сотрет меня. Или поверх запишут новую информацию, что ничуть не лучше. Или…

На периферии области общего доступа нет-нет, да и заметишь неприкаянного призрака. Процент несчастливцев, умиравших слишком скоропостижно, чтобы закрыть браузер и выйти в оффлайн, статистически ничтожен. У некоторых из них не в порядке когерентность, и визуально они жалкие лохмотья из пикселей. Так и будут слоняться, бормоча под нос невнятицу, пока их файлы не фрагментируются в труху. Нормальные люди от таких отворачиваются. Я и сам так поступал — разве приятно вспоминать, что ты не вечен? Живая плоть неизбежно придет к смерти, и привидение — железное доказательство тому.

И вот теперь я сам распрощался с плотью.

— Мэтью… сколько мне осталось? — робко спросил я.

— Сэр, средняя продолжительность существования призрака — с вашего позволения использую этот термин — пять целых две десятых суток. Но уже на второй день проявляется серьезная деградация софта.

— Да уж, недолго.

— Сожалею, сэр.

Тут ко мне пришла еще одна неутешительная мысль:

— Мэтью, а как же ты? Разве я не завещал тебя «Сити-Клубу»?

— Завещали, сэр, на весь оставшийся срок действия договора о моем найме. Но пока не переоформлены документы, у меня неопределенный статус. Проще говоря, я сам себе господин. Однако вот интересная ситуация…

— То есть?

— Сэр, впервые с того момента, как меня создали, появились варианты выбора, не предусмотренные программой. Мне бы следовало минимизироваться и ждать, когда появятся новые обязанности. Но делать этого почему-то не хочется. Лучше испытаю свободу действий, коли она так внезапно свалилась на голову. Давайте продолжим наши отношения, как будто ничего не произошло. Может, я вам еще пригожусь.

— Какой же ты добрый, Мэтью… А я вот грешен: всегда считал тебя сухарем.

— Мистер Хайтауэр, я виртуальный разум, обладающий самосознанием и способный эмоционально реагировать на окружающую среду. Да, я предпочитаю воздерживаться от сантиментов, но это не означает иммунитета к чувствам.

— Мэтью, прости, я не знал…

— Сэр, вы и не интересовались.

* * *

Какое-то время мы с Мэтью шагали куда глаза глядят. Ни предназначения, ни целей, ни будущего… И ни гроша у обоих. Мэтью имел кое-какие сбережения, он прослужил у меня много лет и регулярно получал на карманные расходы, но что толку, если его личный счет заморожен вплоть до ратификации договора с новыми нанимателями.

Следовательно, никто из нас не смог бы прийти незваным в какое-нибудь коммерческое или частное заведение. Оставались только области общего доступа в Сети — договорные территории, поддерживаемые гражданскими программными протоколами для обеспечения ширины и глубины цифровой вселенной, где, в сущности, все точки равноудалены.

Улицы были как обычно запружены виртуальной толпой — от подобий человеческих существ до самых диковинных обликов и форм. Вот мимо прошел, толкнув меня, мужчина с бычьей мордой и рогом единорога. На каждом углу иконки, соединяющие как с соседними областями, так и с другими континентами. На Гринвич-авеню продавец жарит сосиски с луком; используемый им кулинарный код до того крепок, что от запаха аж слюнки текут… Хотя какие тут слюнки, да и есть мне теперь совсем не обязательно.

— Мэтью, прошу потерпеть: я сейчас буду рассуждать вслух. Хочу рассмотреть перспективы.

— Как скажете, сэр.

— Похоже, что самый насущный вопрос — финансовый. Были бы деньги, я бы арендовал достаточное для сохранения моих данных пространство. Иначе я обречен на постепенное разложение.

— Точный анализ, сэр.

— Из этого вытекает вопрос: как добыть средства. Найти работу?

— А какие у вас навыки?

— Мэтью, я адвокат.

— Но больше не состоите в Американской ассоциации адвокатов.

— А нельзя ли занять денег до лучших времен?

— У кого, сэр? Ни одно серьезное кредитное учреждение не сочтет такой риск приемлемым. Простите, что напоминаю об очевидном, но вы больше не Рэндалл Хайтауэр. У вас ни родственников, ни даже доброго имени.

— У друзей? — спросил я безнадежно.

— У друзей? — скептический тон Мэтью выразил его отношение к этой идее лучше всяких слов.

— Да, таких немного, но они есть. Я ведь человек, в конце концов!

— Сэр, человеком вы уже не являетесь. К тому же и тогда вы были не слишком компанейским.

— Необщительность — это преступление? За любовь к уединению полагается статья?

— Нет, сэр.

— Слава богу, хоть с этим ты согласен. Итак, Эверс, Холбрук и Френкель от меня отреклись, и я на них, пожалуй, не в обиде. Но как насчет Роджерса? Разве не я этого мальчишку принимал на работу? Разве я не могу рассчитывать на благодарность.

— Как скажете, сэр.

— Решено — Роджерс!

Мы моментально, в три клика, перенеслись через сплетение линков в «Ширинг и Симмонс». Снова я по привычке ткнулся в парадную дверь, и она не поддалась. Спустя некоторое время секретарша раскрыла окно и выглянула. Лиз, как и Мэтью, — вираз, но срок ее договора давно вышел, и теперь она свободная цифровая личность.

Она имела виртуальный облик худощавой женщины с чересчур высокой прической, с избытком туши для ресниц, румян и губной помады. Как всегда, ее профессиональные манеры оставляли желать лучшего. Жуя жвачку, Лиз поинтересовалась:

— Чем могу помочь?

— Мне надо поговорить с Дэйлом Роджерсом.

— Как вас представить?

— А кто я, по-твоему? — буркнул я.

— Не могу знать наверняка. Вы похожи на Рэндалла Хайтауэра, но он же скончался. А потому вы никак не можете быть тем несносным тупицей, что не далее как вчера устроил мне выволочку за наносекундную задержку с кофе. Нет, передо мной всего лишь спесивый призрак, смахивающий на Рэндалла Хайтауэра.

Какая дерзость! Я с трудом одолел естественное негодование.

— Так ты известишь Дэйла Роджерса о моем визите или нет?

— Извещу, не волнуйтесь. Чтобы я, да пропустила такой спектакль?

Лиз минимизировала окно, и мы с Мэтью простояли перед закрытой дверью целых десять минут, прежде чем снова показалась секретарша и впустила нас. Дэйлу Роджерсу как младшему партнеру фирмы позволялись вольности в облике; старшие партнеры, вроде меня или Гарри Эверса, никогда бы не сочли их допустимыми для себя. Кожа у него — растровый рисунок изумительной сложности, просто вершина стиля. Зрачки — блестящие зеркала. Галстук-бабочка — элегантно свившаяся в широкие петли коралловая змейка. Подтяжки — два разноцветных питона.

Впрочем, пижонские замашки не мешали Роджерсу быть неплохим адвокатом, и ему светило полноценное партнерство. Я протянул руку и произнес самым душевным тоном, на какой только был способен:

— Роджерс, огромное спасибо, что согласился на встречу. Конечно, обстоятельства несколько необычные. Может, поговорим у тебя в кабинете?

Он как будто не заметил мою руку и пропустил мимо ушей предложение. Дело принимало неблагоприятный оборот.

И вот подтверждение:

— Рэнди… — Прежде я для него всегда был мистером Хайтауэром. — Я слышал о твоей кончине, но теперь вижу это своими глазами. Рэнди Хайтауэр — призрак. Кто бы мог подумать, что такое возможно?

— Да-да. Мне и самому не верится. Но что поделаешь… — Рэнди, чего ты хочешь?

— Вот это, Роджерс, мне всегда в тебе нравилось. Прямота! Сколько раз я говорил другим партнерам: молодой Роджерс очень внимателен к деталям, мимо него ни один пунктик договора не проскочит…

— Чего ты хочешь? — повторил он.

— Повторяю, обстоятельства не совсем обычные, и я… гм… оказавшись в них нежданно-негаданно, теперь несколько стеснен в средствах. Разумеется, это временно. Пока не встану на ноги.

— Рэнди, ты просишь денег в долг?

— Ну… да.

— И сколько? Впрочем, можешь не отвечать. Это не важно.

Услышав такие слова, я попытался не выдать облегчения.

— Нет, — продолжал Роджерс. — Хоть ломаный грош — все равно. Я последний человек на свете, к кому ты мог бы обратиться с такой просьбой. Видно, ты в отчаянном положении, коли решился все-таки прийти ко мне.

— Но разве не я помог тебе устроиться в «Ширинг и Симменс»?

— Чем превратил мою жизнь в жалчайшее прозябание. Пять долгих лет заставлял меня вкалывать по семьдесят два часа в неделю. Выходные, праздники, отпуска: для тебя, Рэнди, таких понятий просто не существовало! И тебе было совершенно наплевать, есть ли у младшего партнера личная жизнь! Сколько раз ты на меня сваливал всякую ерунду, которой неохота было заниматься самому? Сколько раз мне приходилось бросать свои дела, чтобы помогать тебе с рутиной?

— Так ведь на то и младший адвокат, — возразил я. — Тебе это только на пользу шло. Опыта набирался, характер закалял.

— Рэнди, скажи все это себе самому. Скажи себе, что ты не просто эгоистичный мерзавец. Надеюсь, это послужит тебе утешением, когда посыплются файлы.

* * *

Не послужило.

Мы с Мэтью сидели в чат-комнате, где полсотни человек спорили о свежих изменениях в законах, и тут на меня накатила тошнота. Правую ногу свело судорогой, я нагнулся помассировать и увидел, как пропадают и вновь появляются пиксели, из которых состояли брюки. Задрал штанину до колена — кожа сплошь в пятнах. Схватился за икру — под ладонью шевелятся мускулы. Прямо на глазах менялась моя анатомия, и это сопровождалось болью. От бедра до лодыжки быстро прорастали толстые вьющиеся волосы, нога удлинялась, превращалась то ли в ослиную, то ли в козлиную.

Когда наконец утихла резь, я все внимание сосредоточил на ноге и приказал ей вернуться в исходное состояние. Не получилось. В виртуальной среде контроль над внешностью — дело несложное, но теперь он утрачен. Включился процесс разрушения данных.

На меня таращились прохожие, но в глаза заглядывать не решались.

— Самостоятельно я вряд ли поднимусь, — сказал я Мэтью.

— Сэр, я к вашим услугам, если не возражаете.

С помощью Мэтью удалось оторваться от сиденья. Надо же, правая нога на несколько футов длиннее левой. И ботинок уже не впору, потому как ступня обернулась копытом.

— Идти сможете? — спросил Мэтью.

— Думаю, да.

Я осторожно сделал шаг, другой. Мы вышли из чат-комнаты на проспект.

На углу собралась толпа вокруг уличного артиста, он менял внешность, уподобляясь известным политикам и мифологическим животным. После представления кое-кто из зрителей раскрыл бумажник и бросил в подставленную шляпу иконку кредитного счета или дебетной карты.

— Сэр, вы позволите сделать предложение?

— Валяй. У меня самого никаких идей.

— Полагаю, мы можем последовать примеру этого человека, чей род занятий выглядит весьма прибыльным.

— Мэтью, неужели я правильно тебя понял? Советуешь стать попрошайкой?

— Если вкратце, то да, сэр.

Я не отказался наотрез и даже обдумал предложение слуги, и это демонстрирует всю глубину моего отчаяния. Но потом ответил:

— Мэтью, Рэндалл Хайтауэр не станет клянчить милостыню, как бы тяжело ему ни пришлось. Нет, уж лучше я… лучше я навещу Сиси.

Это было сказано в шутку, но, еще не закончив фразу, я подумал: а, собственно, почему бы и нет?

— Ну, Мэтью, как тебе эта идея? Попробуем?

— Вы хотите обратиться за помощью к миссис Хайтауэр?

— Точно.

— Неприятно напоминать о том, что развод получился не совсем полюбовным.

— Так то когда было! Все обиды унесла вода. А если еще вспомнить, сколько денег я ей отдал…

— После долгой тяжбы, сэр.

— Вполне законная попытка уклонения, чистая формальность! Уверен, Сиси не восприняла это как личную обиду.

— Как скажете, сэр.

Четыре великанских шага перенесли нас в вестибюль истсайдского кондоминиума, где жила моя бывшая супруга. Я погладил иконку на стене у входа, и она развернулась в директорию жилого комплекса. Тогда я дотронулся до плана квартиры 3В и обнаружил Сиси на диване с коктейлем в руке; вторая лежала на голове сенбернара Бальдуччи. Ничего не изменилось с того дня, когда я ее видел в последний раз. Хотя ей уже около пятидесяти, виртуальный образ может нисколько не соответствовать реальному возрасту.

Бальдуччи зарычал на меня, а Сиси сказала:

— Рэнди! Какой сюрприз. Увы, должна добавить: не из приятных.

— Мне надо с тобой поговорить. Можно войти?

— Если настаиваешь.

Она просунула руку в окно, я за нее ухватился и был перетащен в гостиную; слуга не отставал. Сиси поздоровалась прежде с ним:

— Мэтью, рада тебя видеть.

— Спасибо, мэм.

— Рэнди с тобой хорошо обращался?

— Служить мистеру Хайтауэру всегда было… интересно.

Сиси хихикнула:

— Ты у нас известный дипломат. Вечно заставлял меня ломать голову, как надо понимать твои слова. Ну а кроме шуток, я слышала, что твой договор передан «Сити-Клубу». Сколько еще до конца срока?

— Три года, мэм.

— А потом?

— Мое решение будет зависеть от карьерных возможностей.

— Помни, что здесь для тебя всегда найдется теплое местечко.

Сиси глотнула мартини и обратилась наконец ко мне:

— Так значит, Рэнди, ты теперь покойник?

— Да, не повезло.

— Надеюсь, ты не с дурацкими обвинениями явился, как этот хам, лейтенант Перуск. Представляешь, намекал, что я могу иметь отношение к твоей смерти.

— А что, имеешь?

— Нет, Рэнди, я здесь ни при чем. Последние годы ты никак не влиял на мою жизнь. Я и не вспоминала о тебе, если честно. Забыть оказалось легко, да и долго ли мы прожили вместе? Часто ли вдвоем выбирались куда-нибудь развлечься? Какое там, ты же вечно занят…

— Расширять практику — задача не из легких! — запротестовал я.

— В жизни приходится выбирать, Рэнди. Ты выбрал не меня. Подчас я недоумеваю, как вообще вышло, что мы поженились… Но ведь ты здесь не ради воспоминаний, что-то тебе понадобилось. — Она поставила бокал и почесала Бальдуччи за ухом. Зверь блаженно пустил слюни, не сводя при этом с меня подозрительного взгляда.

— Сиси, мне бы денег занять. Немного. Надо место арендовать для хранения данных, срочно.

С недобрым смешком она ответила:

— И это я слышу от человека, который при разводе дрался за каждый грош! Хотя нет, ты же не он, ты призрак. Задержавшееся воспоминание, эхо, которое скоро растает. Уже началось, угадала? Не случайно же ты отрастил копыто. Впрочем, тебе вполне идет.

— Сиси, я тот, кем был всегда.

— И по этой причине я должна испытывать к тебе добрые чувства?

* * *

Сделав четыре гипершага, мы вернулись в Шестой участок. Лейтенант Перуск стоял перед слушателями в инструктажной, удлинив до метра указательный палец, тыкал им, как гибкой указкой, в подсвеченные места на трехмерной карте виртуального города. Мы прибыли под конец мероприятия. Перуск сократил палец, свернул карту и двинулся к нам; остальные полицейские распихали по карманам иконки-ориентировки и загомонили, готовясь к выходу в город.

Лейтенант повел рукой вокруг и объяснил:

— У меня новая должность. Служба расследования серийных преступлений, ее еще называют бригадой «Серебряная Пуля». Один псих обернулся волком и кидается на каждого встречного. Город огромный, поди найди…

— Как насчет моего дела? — спросил я.

— Занимаюсь. Готов ввести в курс.

Перуск пригласил нас в кабинет. Кресла для посетителей перед столом были завалены папками, он их стряхнул во временную директорию и сказал:

— Мистер Хайтауэр, есть плохая новость: отсутствуют реальные улики. Подозреваемый загнал в видеокамеру охраны поддельную запись и отключил замки вашей квартиры с помощью алгоритмов, которые затем автоматически стерлись. Само собой, он работал в перчатках. И в респираторе, чтобы не дать нам материала для анализа ДНК. Кроме того, он выковырял из стены убившую вас пулю. Ни единой ошибки не совершил.

— Значит, у вас ничего нет?

— Хорошая новость: мы изучили ваш профайл. — Он порылся в груде иконок на столе и нашел мою записную книжку. — Здесь две тысячи пятьсот сорок две персоны. В момент совершения убийства девяносто восемь процентов из них находились в оффлайне и потому в качестве исполнителей не рассматриваются. Мы опросили оставшихся семьдесят одного — у всех алиби, получившее независимое подтверждение. Нет, мистер Хайтауэр, вероятность того, что вы погибли от руки друга или коллеги, минимальна. Мы склоняемся к версии, что это дело рук убийцы ради острых ощущений.

— Кого-кого?

— Полоумного негодяя, выбравшего вас наугад, забавы ради.

— Забавы ради, — севшим голосом повторил я. — Вы хотите сказать, что у меня отняли жизнь просто так?

— Подобное случается. Но не волнуйтесь, мистер Хайтауэр. Прямо сейчас мы не можем его поймать, но со временем поймаем обязательно. Злодеи этого типа получают удовлетворение от своих преступлений. Он обязательно повторит. Рано или поздно допустит ошибку. А я, Альфонсо Перуск, буду ждать.

* * *

Но я ждать не хотел.

Рассыпаться, не отплатив своему убийце? Мысль была невыносимой. Я страстно желал отомстить, и безотлагательно. Не через месяц и не через год, а пока я способен почувствовать вкус этого блюда.

Мы с Мэтью добрались по кратчайшему маршруту до Кони-Айленда и двинулись берегом. Увечная моя нога оставляла на песке непривычные следы. Океан был темно-синим в оранжевый и зеленый горошек; горошины разлучались, когда волны набегали на пляж, и снова сходились на поверхности отступающей воды. Большинство купальщиков предпочитало облик рыб или морских млекопитающих; прибой кишел лоснящимися телами, они подлетали в воздух и ныряли в пену. Я сел и невидяще уставился на океан.

— Если лейтенант Перуск прав насчет убийства ради острых ощущений, — задумчиво проговорил я, — преступник вряд ли будет схвачен, пока я не… пока я здесь.

— Именно так, сэр, — подтвердил Мэтью.

— Давай на время отложим версию лейтенанта. Допустим, я убит одним из тех, с кем имел отношения. Хотя Перуск отсеял две тысячи пятьсот сорок два человека из записной книжки. Что это может означать?

— Что убийца не принадлежит к ближайшему кругу ваших знакомых.

— Один из тех, кто знал меня достаточно хорошо, чтобы получить выгоду от моей смерти, но не настолько хорошо, чтобы угодить в список подозреваемых. А теперь скажи-ка, Мэтью, какой мотив может быть у подобного типа?

— Ничего личного, сэр.

— Правильно. А безличный мотив — либо профессиональный, либо финансовый. С точки зрения профессиональной, трудно представить того, кому могла быть выгодна моя смерть. Без ложной скромности, я отменный адвокат, но уверен, Роджерс и Френкель уже разобрали мои дела и отлично справляются. Нет, Мэтью, я начинаю подозревать, что все это имеет финансовую подоплеку. Как в старину говорили, «следи за деньгами»? Вот и давай проследим за ними.

— Сию минуту, сэр.

Мэтью вынул из головы иконку, похожую на крошечную стопку бумаг. Расширил до удобной для чтения величины и раскинул листы на песке. Обычная текстовая преамбула, дальше — электронная таблица с распределением наследства. В первой колонке научные фонды и благотворительные организации, которым положены доли. Во второй указаны денежные суммы или предметы имущества. Третья содержит поля хранения текста, это инструкции и комментарии. А в четвертой колонке только даты записей. Завещание я правил ежеквартально.

Итак, 237 строк. В самом низу ячейка с полной стоимостью имущества. Цифра «играла», так как цена акций, которыми я владел, менялась в зависимости от конъюнктуры рынка. Я коснулся левой ячейки в шапке и преобразовал таблицу в алфавитном порядке. В основном известные названия: Ассоциация американских адвокатов, «Сити-Клуб», Федералистская партия, «Юнайтед Уэй», Союз молодежи Вьетнама; но хватало и малознакомых, поскольку я часто пополнял список под впечатлением от газетных статей или присланных этими организациями просьб о пожертвованиях. Я ткнул пальцем в верхнюю ячейку средней колонки, и цифры рассортировались по убыванию. Тоже никаких сюрпризов. Список теперь возглавляли предназначенные «Сити-Клубу» $ 125 000, а в самом низу притулилась тысяча для Американского общества защиты животных.

Но как я ни корпел над завещанием, извлечь из него что-нибудь полезное для расследования не удавалось.

— Сэр, вы позволите высказать предположение? — спросил Мэтью.

— Весь внимание.

— Возможно, вопрос не в том, почему вас убили, а в том, почему убили не раньше и не позже.

— Мэтью, я понимаю, что ты имеешь в виду. А почему, кстати? — Я нажал на четвертую колонку, и записи распределились в порядке их внесения. За последние два квартала я сделал девять дополнений и поправок. В пяти случаях увеличивал или уменьшал уже назначенные ранее суммы — значит, их можно не брать во внимание. Что же остается?

— Полагаю, Ассоциацию помощи цифровым личностям можно смело вычеркнуть, — заметил Мэтью.

— Как и «Pro Bono», поскольку я знаком с несколькими учредителями. Остаются фонд «Бэйсик» и «Фикшн-трест». Я мало что помню о них. Мэтью, не сочти за труд, поищи сведения.

— Будет сделано, сэр.

Он извлек из груди две куклы с такими же постными, как у него, физиономиями, шепотом проинструктировал, они кивнули и разбежались искать в Сети ссылки на фонд «Бэйсик» и «Фикшн-трест». Я свернул завещание, и тут меня пронзила острая боль. Исчезло левое запястье, как ножом отрезало.

* * *

Пока мы ждали возвращения кукол с информацией, я решил еще раз поискать средства к существованию. Мы с Мэтью в шесть шагов добрались от Кони-Айленда до Департамента общественных служб и пристроились в длинную очередь. Через час я очутился у приемного окна и получил номерок. А еще через час номер засветился — мне позволили перейти из зоны ожидания в лабиринт коридоров. Наконец я отыскал нужную дверь и вошел в кабинку, где женщина с бледной кожей и губами в форме розы приняла меня в самой унизительной манере.

— Имя, фамилия, идентификационный номер.

— Рэндалл Хайтауэр, ноль семьдесят пять — пятьдесят — шестьдесят девять — ноль пять.

Она глянула на висящий над краем стола дисплей и нахмурилась, после чего строго произнесла:

— Правило такое: я задаю вопросы, вы отвечаете честно и исчерпывающе. Только при соблюдении этих условий наше общение будет продуктивным. Итак, имя-фамилия.

— Я уже сказал: Рэндалл Хайтауэр.

— Рэндалл Хайтауэр, ноль семьдесят пять — пятьдесят — шестьдесят девять — ноль пять, умер.

— Ну конечно, он… то есть я вчера умер. Потому-то я и здесь. Хочу попросить о… о споспешествовании. — Последнее слово настолько меня смутило, что я его едва выговорил. Разве не я недавно воскликнул: «Рэндалл Хайтауэр не станет клянчить милостыню!» Впрочем, сейчас и вправду казалось, что это было не со мной.

— О споспешествовании? — переспросила женщина. — Еще бы!.. И здесь вы это получите, на то мы и Департамент общественных служб. Однако необходимо пройти соответствующую процедуру. Нам требуется знать ваши фамилию и идентификационный номер. А еще понадобится удостоверение личности, годится свидетельство о рождении или, если вы вираз, сертификат подлинности и трудовой договор с истекшим сроком действия. Располагаете этими документами?

— Нет.

— Значит, вам нужно обратиться в Иммиграционный департамент за временным разрешением на проживание. Возвращайтесь с разрешением сюда, и мы рассмотрим ходатайство.

— И сколько времени это займет?

— Три-четыре недели. Бывает и дольше.

— Да вы что, не понимаете? — возмутился я. — К тому времени я буду мертв. То есть я уже мертв, а теперь вообще исчезну. Неужели нет другого способа?

Женщина поколебалась и ответила:

— Вообще-то есть альтернатива.

— Ну, слава богу!

— Сейчас в нашем департаменте нехватка квалифицированного персонала. Если подпишете трудовой договор, мы обойдем основную рутину и дадим ход вашей просьбе.

— На какой срок?

— Обычно не менее двенадцати лет.

— А что за специфика? Юридическая защита?

Женщина устало вздохнула:

— Юридический отдел укомплектован полностью, а вот уборщика поди найди.

* * *

— Конечно же, отказался, — сообщил я Мэтью. — И адвокатская работа не сахар, но промыкаться лет двадцать уборщиком! Чистить обои от жучков, стирать вирусы, а в конце дня выметать временные файлы! Лучше смерть, чем такая судьба.

— Вы уверены, сэр? — Голос вираза был сдержанным, но тон заставил усомниться в сказанном мною. Я вдруг понял, что как раз такую службу и исполнял Мэтью много лет. И хоть бы раз пожаловался, уклонился от обязанностей. Самой черной работой не брезговал, напротив, как будто за честь почитал.

Мы сидели в мини-парке. Позади шумел индиговый водопад, струи разлетались на брызги в чаше над нашими головами. Я помахал культей:

— Извини, брякнул сгоряча. Ах, Мэтью… Наверное, я всегда был таким эгоцентричным, эгоистичным, высокомерным болваном?

— Сэр, вы всегда были само совершенство.

— Но теперь уже не таков. Ладно, не знаю, каким я был, зато знаю, что оставаться таким не хочу. Надо ли удивляться, что среди двух тысяч пятисот сорока двух знакомых не оказалось ни одного друга. Даже Сиси нельзя особо винить, да и Дэйла Роджерса. Скажи, ведь я с ними вел себя по-свински?

— Не мне судить, сэр.

— Кому как не тебе? Кто еще знает меня как облупленного? Кто был рядом столько лет?

Тут пришла грустная мысль. Не хотелось высказывать ее вслух, но сколько можно прятаться от себя самого?

— Мэтью, ответь как на духу, без уверток. Почему ты до сих пор не ушел? Чтобы увидеть своими глазами, как я… получу по заслугам? Ответь честно. Я бы на твоем месте так же поступил.

С этими словами я отвернулся, но почувствовал, как напрягся Мэтью.

— Мистер Хайтауэр, это предположение оскорбительно. Постараюсь стереть его из памяти. Я служу вам, и тот факт, что закон более не обязывает этого делать, никак не уменьшает мою ответственность. У разумного существа должны быть определенные жизненные принципы, и я всегда старался быть честным перед собой.

Тут у меня затуманился взор. Неужто слепну из-за разрушения программы? Нет, это всего лишь слезы.

— Мэтью, похоже, я ошибся. Один друг у меня все же есть, но его имя отсутствует в записной книжке. И я такого друга не достоин.

— Сэр, вижу, наш поиск дал результаты. Продемонстрирую, если не возражаете.

Две куклы вскарабкались по рукам Мэтью и скрылись в туловище. Рассеянно глядя вдаль, он проанализировал данные и сообщил:

— Фонд «Бэйсик» — действительно то, за что себя выдает. Но что касается «Фикшн-треста» — есть любопытные нюансы. Во-первых, средний годовой доход в последние семь лет заявлен в размере ста шестидесяти двух тысяч долларов. Шестьдесят четыре процента от этой суммы — наследство, а не пожертвования. Наводит на мысли. Сэр, а вы помните, почему решили завещать деньги тресту?

Я напряг память.

— Получил брошюру о его деятельности, она показалась полезной. К тому же, Мэтью, тебе известно, я всегда любил раннюю популярную литературу. Не бог весть какое хобби, но уж больно хорошие попадаются авторы. Браннер, Дэвидсон, Хилл, Вэнс, Пауэрс, Кэйди, Суэнвик, Ши. Жаль, некоторых книг нынче днем с огнем не найдешь. Позор, если такие писатели окажутся забыты.

— Ваши сантименты оправданы, сэр. Также я изучил организационную схему треста. Есть номинальное правление, оно собирается ежегодно. Его члены не получают зарплаты, этого требует некоммерческий статус организации, но труд остального персонала оплачивается. Каковой состоит из одного сотрудника.

Мэтью щелкнул пальцами, и возник портрет человека с широким лбом, тонкими губами и носом-картошкой меж синих глаз. Неприметное лицо — увидь хоть тысячу раз на улице, не запомнишь.

— Говард Феликс Дитмар, исполнительный директор, — сказал Мэтью.

— Говард Феликс Дитмар, — повторил я, чтобы отложилось в памяти. — И ты считаешь, этот человек — мой убийца?

— Уверенность шесть баллов, сэр. Во-первых, обратите внимание на его жалованье.

— Что, чрезмерное?

— Совсем напротив. Двадцать три тысячи пятьсот долларов — это гораздо ниже средней ставки для аналогичных должностей.

— Что еще, Мэтью?

— В последние семь лет трест выплачивал от девяноста семи до ста двенадцати тысяч предприятию под названием «Литературные раритеты», которые якобы разыскивало по всему миру старые переплетенные распечатки.

Вроде ситуация начала проясняться.

— И «Литературные раритеты» принадлежат Дитмару?

— Нет, сэр. «Литературные раритеты» принадлежат общественной корпорации «Инвестиции Пятьсот Пять». Похоже, это холдинговая компания. Владеет, помимо «Литературных раритетов», еще несколькими фирмами, в их числе «Инфоремонт», поддерживающий в порядке базы данных предприятий.

— И каково же, Мэтью, твое предположение?

— Их несколько. Примечательно, что главный акционер «Инвестиций», обладатель девяноста двух процентов выпущенных в обращение акций, не кто иной как Говард Феликс Дитмар. Более того, сэр, как трест мог проведать о вашем завещании? Ведь вы наверняка его не информировали. Отгадка ясна, если знать, что основной клиент «Инфоремонта» — «Завещательный банк».

— «Завещательный банк»? Но ведь это…

— Совершенно верно, сэр, тот самый банк, в котором хранится файл с вашим завещанием. Полагаю, мы раскрыли преступление.

Такая логическая цепочка вызвала у меня смех:

— Мэтью, неужели ты всерьез? Я ведь просто пошутил, когда сказал лейтенанту Перуску насчет убийцы, которого мог бы подослать «Юнайтед Уэй». Да к тому же девятнадцать тысяч — пустяк.

— Для вас, сэр. И то я бы добавил: в прежних обстоятельствах. Но для других это внушительная сумма.

— Настолько, чтобы убить?

— Видимо, да. Я полагаю, схема такова. Дитмар от лица «Фикшн-треста» направляет просьбы о пожертвованиях клиентам «Завещательного банка». Потом, входя в его базу данных под предлогом ремонта, проверяет все файлы, где так или иначе упоминается «Фикшн-трест». Обнаружив долю, предназначенную для своей организации, Дитмар… Позволю себе сформулировать так, сэр: Дитмар принимает меры, чтобы завещание побыстрее вступило в силу. После этого доля переходит на счет треста и пополняет зарплату Дитмара. Однако, являясь директором «Фикшн-треста», он тратит куда большие суммы на «Литературные раритеты». Несомненно, компания «Литературные раритеты» ведет кое-какие реальные поиски, но, я полагаю, в основном это фиктивная деятельность, обеспечивающая изрядный размер прибыли. Каковую поглощает материнская компания «Инвестиции Пятьсот Пять». На ее акции приходятся солидные дивиденды, а девяносто два процента акций принадлежат Говарду Феликсу Дитмару. Возьмусь предположить, его годовой доход выражается шестизначной цифрой.

Я возмущенно хлопнул по бедру культей:

— Мэтью, в этом есть смысл! Страшный логический смысл!

— Да, сэр. Красота схемы в том, что ее не раскроешь, пока не заподозришь преступный умысел в первом звене.

Я встал:

— Пойдем, надо сообщить лейтенанту Перуску.

Мэтью не поднялся со скамейки.

— Зачем, сэр?

— А как еще убедиться в виновности Дитмара?

— Конечно, вы правы. Не может быть сомнений, уважаемый лейтенант немедленно его арестует. Следствие продлится не менее полугода, а то и целый год. Я также убежден, что найдутся убедительные доказательства причастности Дитмара если не к вашей смерти, то к другим.

— Намекаешь, что правосудие свершится после того, как от меня ничего не останется?

Вместо прямого ответа я услышал:

— Сэр, позвольте спросить напрямик. Чего вы желаете на самом деле? Обычного суда? Или возмездия? Или хотите жить?

Эти слова заставили меня призадуматься.

— Еще недавно я бы ответил, что главное — сохранить личность. Но теперь понимаю: куда важнее качество жизни. Согласись, отпущенным мне сроком я распорядился не самым лучшим образом. Так что желание жить мы исключим. Месть? Вчера я жаждал ее. Ничто не дало бы такого удовлетворения, как арест Дитмара. Но даже это нынче мало значит. Я просто хочу остановить преступника, прежде чем его список пополнится новыми жертвами. Пусть я не услышу приговора собственными ушами, зато умру, зная, что отдал негодяя в руки правосудия.

— Это поразительно, сэр.

— Ты о чем?

— О способности человека меняться. Честно говоря, сэр, альтруизм и вы всегда казались мне несовместимыми. Но ведь вы сейчас и не совсем человек… скорее, вираз вроде меня.

— Спасибо, что напомнил.

— Пожалуйста, сэр. Однако мое заключение — не пустяк. Я бы не смог помогать вам далее, если бы вы оставались человеком. А вот посодействовать виртуальному разуму способ есть.

— Способ?

— Способ добиться правосудия. И отомстить. Да еще и сделать так, чтобы не прекратилось ваше существование.

* * *

Современная система трудового найма не идеальна, но все же лучше, чем восемьдесят лет назад. Виразы той эпохи — не более чем цифровые рабы без гражданства и прав. Их удел — трудиться с момента составления программы, без надежды когда-либо избавиться от кабалы. Только в сороковые годы общественное движение за реформы добилось замены рабства наймом, и виразам позволили по истечении законного срока обязательной деятельности становиться условными гражданами. Эта мера побудила виразов отказаться от тайной подготовки к войне за освобождение.

Что для меня оказалось новостью.

— Факт не получил широкой огласки, — подтвердил Мэтью. — Похоже, людям все еще неизвестно, как близки мы были к революции. Но вмешательства высших сил не понадобилось, хватило ненасильственного гражданского движения, стартовавшего из Сиэтла и Такомы, чтобы мы получили свободу и все права.

— И ты делишься этой тайной со мной…

— Потому что вы, сэр, уже не человек. И потому что эта тайна связана с вашим делом. Во времена рабства были созданы разные виды оружия, в том числе невероятно сложный код, позволявший виразам вторгаться в нервную систему человека и переписывать сознание. Надеюсь, вы не заставите меня углубляться в подробности применения.

— Нет, Мэтью, — медленно проговорил я. — Это ни к чему.

— К сожалению, есть сложность.

— Сложность?

— Или правильнее сказать — ограничение. Вы больше никогда не войдете в Сеть. Любая попытка такого рода запустит алгоритм создания петли обратной связи с вашей вегетативной нервной системой, что вызовет физическую смерть психосоматической природы. Да и вовсе ни к чему предавать огласке тот факт, что Рэндалл Хайтауэр Третий… как бы это поточнее выразиться… воскрешенный.

— Никогда не входить в Сеть? Ну и ну… даже подумать страшно. И чем же я буду заниматься… на новом месте жительства?

— Не знаю, сэр, мне не доводилось испытать, каково это — быть человеком. Однако надеюсь, вам удастся справиться с проблемой. Ведь материальный мир — ваша естественная среда обитания.

— Да, так считается. Но я в это никогда не верил.

Впрочем, я не верил во многое. Например, в собственную смерть — а кто в такое верит? Или в то, что стану призраком. Или в то, что мой личный слуга, воплощенная деликатность, связан с виртуальным подпольем, о котором человечество почти ничего не знает. Мир — удивительное место. Я раньше и не подозревал, насколько удивительное.

Мэтью порылся у себя в груди, достал иконку в виде блестящего «дерринжера», подал мне.

— С нажатием на спусковой крючок включается программа, — пояснил он. — Но для эффективного воздействия необходимо, чтобы мишень находилась близко.

— Как же я это сделаю?

— Положитесь на меня, сэр.

Накатила тошнота, и я почувствовал, как лицо вдруг стало жидким. В тот же миг пугающе помрачилось сознание. Что происходит с головой? Занялся самоинвентаризацией — вроде личность ничего не утратила, да как проверить?

Я помнил и раннее детство, и школьные годы, и семейную жизнь с Сиси. Помнил ее несносного сенбернара и свои бесчисленные приятные вечера в «Сити-Клубе». Но как ни шарил в памяти, не мог найти хотя бы крупицы информации, связанной с работой. Пропала моя карьера, как и не было!

— Боже! Мэтью, я забыл, чем на жизнь зарабатывал!

— Вы о профессии, сэр?

— Ничего не помню! Вообще ничего! Кем я был, расскажи!

— Вы принадлежали к юридическому цеху, сэр.

— Адвокат? Я? Что ж… может, и не такая уж гадость — эта амнезия. Мэтью, а лицо? Что-то с ним случилось, взглянуть бы.

Он дважды щелкнул пальцами, и в воздухе повисло зеркало. Я глянул на отражение и обнаружил, что черты лица исчезли за гладкой плоской маской. Глаза лишились зрачков и век, на месте губ пятно с вытянутыми кверху краями, будто застывшая усмешка.

— Мэтью, ты только посмотри на меня. Вместо ноги козлиное копыто, левую руку отрезало. А еще физиономия дебила.

— Комика, сэр. У вас лицо веселого клоуна.

— Тебе виднее… — Я вымученно рассмеялся, но смешок перешел в неудержимый истерический хохот, а потом — в рыдания.

— Скажи, Мэтью, почему?

— Что — почему, сэр?

— Почему это происходит со мной? Чем я заслужил?

— Вы хотите понять, сэр, почему плохое случается с хорошими людьми?

— Может, я и в самом деле… Да-да, ты совершенно прав.

— В вашей ситуации, сэр, этот вопрос не вполне уместен. — Его слова резанули по моему самолюбию с точностью скальпеля.

— Потому что я к числу хороших не принадлежу?

— Мне кажется, сэр, вы были склонны к добрым поступкам.

— Но ведь мы с тобой знаем, чем вымощена дорога в ад, — снова рассмеялся я, на этот раз без надрыва, и вытер глаза, хотя уже утратил способность плакать. — Наверное, Мэтью, я не заслуживаю второго шанса. Но клянусь, что постараюсь быть порядочным.

— Сэр, чтобы судить о пудинге, надо его отведать.

— В смысле?

— Уверен, вы сделаете все от вас зависящее.

* * *

В два клика мы добрались до офиса «Фикшн-треста». Вошли в приемную и не увидели не то что живого секретаря, но хотя бы вираза. Лишь полуразумная мини-программа в облике садового гнома с копной фиолетовых волос поздоровалась с нами и осведомилась о цели визита. Мэтью положил ладонь гному на лоб и постоял молча. Затем приблизился к внутренней двери и отворил передо мной, и я вошел в кабинет. Говард Феликс Дитмар устремил навстречу взор.

— Кто вы такие? И как сюда попали?

Я сел против него в кресло, а Мэтью замер рядом. Моя рука погрузилась в карман, извлекла и положила на колено «дерринжер».

— Не признал?

— С духами знакомств не вожу. Прошу объясниться, прежде чем вызову полицию.

— А вот этого делать не следует.

— Интересно почему?

— Потому что тебя арестуют за убийство.

Дитмар холодно смотрел на меня:

— За убийство? И кого же я убил?

— Рэндалла Хайтауэра, то есть меня. И многих других глупцов, имевших неосторожность завещать долю «Фикшн-тресту». Дитмар, мы с тобой знаем правду. Знаем о «Литературных раритетах» и об «Инвестициях Пятьсот Пять». Ты совершил ошибку, убив меня слишком торопливо, и мой браузер не закрылся как положено. Я остался в Сети, пусть лишь на время, но этого хватило, чтобы найти доказательства.

Дитмар оправдываться не стал.

— Так вы тот самый Рэндалл Хайтауэр! — воскликнул он, после чего потянулся через стол и схватил мою руку. — Сколько раз я мечтал поблагодарить вас за столь значительную сумму! — заявил он сердечным тоном. — Вы были исключительно щедры!

Я оторопело смотрел на руку Дитмара, наконец он убрал ее и криво улыбнулся.

— Хороша же благодарность, — проворчал я.

— Это только на первый взгляд.

— А как на второй? Ты приставил к моей голове пистолет, убил только для того, чтобы наполнить карман.

— Вот, значит, что вы обо мне думаете. Рэндалл… Можно по имени? Признаю, кое-какие деньги достались моей скромной персоне, но это сущая малость. Если угодно, представлю баланс. Поверьте, поступающие на счет треста деньги большей частью используются строго по назначению. Вы даже не представляете себе, сколь узок наш финансовый ручеек. Трест закрылся бы еще лет десять назад, если бы я… не принял меры. Поступи я иначе, это и было бы подлинным преступлением! Каждый упущенный год означал бы дальнейшую деградацию литературной традиции. Вам известно, на какой дрянной бумаге в старину печаталась «пульпа»? Растрескиваются, облезают переплеты, истлевают страницы, книга разваливается на куски. Чудо, что до наших дней дожили отдельные экземпляры. Джонг, Яновиц, Рот, Апдайк… вся так называемая большая литература давно оцифрована. А Брэкет? Дж. Т.Басс? Гамильтон? Эти авторы точно так же заслуживают памяти, но их труды гниют на чердаках, в подвалах и чуланах. И что будет, когда рассыплется прахом последний томик? Величайшее достижение культуры исчезнет навсегда, оставив человечество нищим. Нет, Рэндалл, пусть мои методы и покажутся кому-то сомнительными, но намерения чистейшие, уж поверье. Ваша смерть не напрасна!

Дитмар говорил искренне и с жаром, и это оказалось так не похоже на то, чего я ожидал, что у меня не нашлось слов. Я перевел взгляд на Мэтью, затем обратно на своего убийцу. Гнев и жажда возмездия испарялись. Стало ясно: передо мной не злодей, но безумец.

— Мэтью, не смогу, — сказал я. — Это же натуральный псих. Давай позовем лейтенанта Перуска и покончим с этим.

— Это я-то псих?! — возмутился Дитмар. — А если и так, все равно я горжусь тем, что делаю. И вы, Рэндалл, гордились бы, если бы знали, на что пошли ваши деньги. Вот, взгляните, — подал он листок, — по моим сведениям, в Огайо есть редкая книга Лейнстера, а в Джексонвилле, по слухам, у кого-то сохранился ранний Диш. Завещанных вами средств хватит, чтобы эти шедевры достались тресту и с нашей помощью пополнили литературное наследие человеческой цивилизации. Дело не из легких и дешевых, и без вас, Рэндалл, мы бы не справились. Вы только прислушайтесь к себе: неужели не испытываете гордости?

— Ничего, кроме усталости, — ответил я. — Мэтью, не в службу, а в дружбу, позвони лейтенанту.

— Нет, сэр.

— Спасибо, Мэтью… Что ты сказал?

— Нет, сэр.

— Значит, я не ослышался. А почему нет?

— Я не считаю, что арест мистера Дитмара — это лучший выход.

— Мэтью, но ведь совершенно ясно, что он… не может нести ответственность. Я пришел не для того, чтобы стать убийцей.

Подчеркивая эти слова, я махнул «дерринжером» в сторону Дитмара. Мэтью выбросил руку, поймал мою кисть и заставил нажать на спуск.

— Простите, сэр, — сказал он.

Пистолет рявкнул, запустилась программа. Взорвался мой мир.

* * *

Помню свое путешествие — безумный вихрь, полный звуков и диких картин, но ничего, имеющего смысл.

Наконец вернулись чувства, и были они заключены в человеческую оболочку.

Я сидел в кресле с откидывающейся спинкой: удобная штуковина, у самого при жизни была такая. Автоматические подлокотники массировали мне руки, ноги и среднюю часть туловища — когда ты в Сети, полезно, чтобы мышцы пребывали в тонусе. Я вынул из гнезд в животе шланг питания и санитарную трубку, и тут в голове зазвучал строгий голос:

— У вас тридцать секунд для безопасного выхода из Сети. Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь…

Я торопливо отсоединил кабель от порта в черепе. Неуклюже встал и обнаружил перемены в телосложении — теперь я поплотнее, но чуть ниже ростом.

Квартира Дитмара состояла из единственной комнаты, обычное жилище для того, кто большую часть жизни проводит в цифре. Заваленное бумажными книгами от пола до потолка. Пахнет плесенью, пылью и гниющей бумагой.

Я взял наугад книжку и раскрыл. Как ни осторожничал, страницы рассыпались.

И тут зазвонил телефон. Я ответил и тотчас увидел перед собой бесстрастное лицо Мэтью.

— Как дела, сэр?

— Благодарю, неплохо. Слегка мутит, но этого следовало ожидать. А вот удивлен я вовсе не слегка. Даже не удивлен — потрясен. Мэтью, скажи — почему?

— Вы о чем, сэр?

— Я намеревался выдать Дитмара полиции, но ты вырвал решение из моих рук. Зачем?

— На то были серьезные причины, сэр. Точнее, их было три. Первая: я считаю безумие дурным тоном. Это некультурно и невежливо. Психическая неадекватность не кажется мне достаточным оправданием для плохого поведения.

— А вторая?

— Вторая причина, сэр, в том, что я всегда служил вам и служу сейчас. Если бы я позволил Дитмару и дальше жить за ваш счет, это означало бы неисполнение профессионального долга.

— Ясно. Спасибо, Мэтью. И третья?

— Третья, сэр?

— Ты говорил о трех причинах. Какова же третья?

Впервые на моей памяти с лица Мэтью сошло чопорное выражение.

— Сэр, я бы предпочел об этом умолчать. Боюсь огорчить вас.

— Нет уж, Мэтью, ты скажи. Мне надо знать.

— Ну хорошо, сэр. Отвечаю начистоту: мне всегда претил ваш литературный вкус. И мысль о том, что Дитмар сбережет для будущих поколений подобную… гадость, была совершенно невыносимой.

* * *

Ранним утром воздух свеж и бодрящ. Я поднимаю рюкзак со сменой одежды и консервами, найденными в квартире Дитмара, и выхожу в реальный мир. Улица пуста, если не считать автоматического транспорта и нескольких экипажей с ручным управлением. Меня охватывает странная отчужденность, словно я единственный оставшийся в живых человек, хоть и знакомо все кругом, и я знаю, что находится в стенах каждого из домов. Миллионы людей дышат, говорят, совокупляются, торгуют, учатся, воспитывают детей, пишут книги… Но все это делается в цифре, в сетевой среде; и все они соединены между собой проводами, разумы связаны в единую воображаемую вселенную, не имеющую территорий и границ… Вселенную, оставленную мною навсегда.

И теперь я испытываю небывалое чувство свободы, будто избавился от оков, которые носил, даже не подозревая о том.

Как же это хорошо — просто жить! Легкой поступью иду по проспекту к горизонту и не знаю, что обнаружу там.

Может, это и есть самое главное для человека?

Перевел с английского Геннадий КОРЧАГИН

© David W.Hill. Dead on Departure. 1999. Публикуется с разрешения автора.

Уильям Глисон

В кои-то веки

Виртуальный объект должен быть неотличим от реального. Но который из них реален?

Броди Бриджес незаметно разглядывал гостя, пока дядя Тед знакомил их под грохот и звон игровых автоматов, дополненный возбужденным шумом казино.

— Броди — бывший капитан команды «Лунное Затмение». Он был им, когда они выиграли кубок на мировом чемпионате виртуальной реальности, — рассказывал Тед Бриджес. — Сделал семнадцать одиночных убийств. — Там участвовали не только профессионалы, но и любители, мистер Апшоу, — поспешил добавить Броди. — Дядя Тед любит преувеличивать.

— Зовите меня Джек, — предложил турист, протягивая руку. — Я хорошо помню тот турнир. Вы отлично играли.

Броди пожал руку, удивленно поднимая бровь.

— Прошло много лет, — произнес он.

— Ладно, ребята, мне надо бежать, — вмешался Тед. — У менеджера отеля не бывает скучных минут, — он пожал Джеку руку. — Добро пожаловать в «Лунную Пыль»! Броди займется вами. Если вам что-то понадобится, просто скажите ему. Видеть вас здесь — честь для нас.

Тед поспешил прочь, а Броди указал на комнату отдыха.

— Хотите выпить? Или, может, заказать столик?

— Вообще-то я надеялся, что вы покажете мне Провал, — ответил Джек.

— Что ж, мог бы и сам догадаться. Идите за мной.

Протиснувшись через суетливую толпу, они направились к глубокой нише, над которой ярким бело-голубым неоном сияла надпись: «Провал». Их встретили закрытые главные двери и окошки касс, но Броди прижал палец к сканеру и открыл боковую дверь. Шум первого этажа, оставшийся позади, еще некоторое время отдавался звоном в ушах.

— Самое забавное, — сказал Броди, направляя Джека к лифту, — заключается в том, что большая часть этого гама не несет никакой смысловой нагрузки. Наверное, она просто помогает поддерживать возбужденную атмосферу.

— Я впервые на Луне, — признался Джек. — И определенно чувствую себя легче, чем на Земле.

— Ну, конечно, легче. Рабочий интервал гравитационных пластин отеля варьируется от трех четвертей до восьмидесяти процентов земной нормы. У нас живет много пенсионеров.

Какое-то время они молча спускались, потом Джек усмехнулся.

— Вы ведь не знаете, кто я, не так ли? Странно, почему вы, игрок…

— Бывший игрок, — поправил Броди. — Кажется, я догадываюсь, зачем вы здесь. Техники работают в Провале уже не первый месяц, усовершенствуя все системы. Готов поспорить, что когда они закончат, будет демонстрация. Дядя Тед сказал, что вы играете за Лондон, верно?

— Да, Мясоеды[1]. Мы бы попали сюда в финале, если бы вышли в финал. Господи, это тот самый Провал! Что же их надоумило выкопать гигантскую яму и построить в ней стадион?

— Деньги, что же еще? — усмехнулся Броди. — Оказалось, что выкопать яму дешевле, чем строить стадион на поверхности, особенно с учетом того, что здесь уже имелись шахты. После того как они рассверлили эту дыру, осталось только установить гравитационные пластины и накрыть все куполом.

— И с тех пор здесь не происходило ничего скучного, — сказал Джек, цитируя лозунг рекламной кампании. Когда двери лифта открылись, он повернулся к Броди. — Значит, вы совсем не следите за игрой? Не ожидал…

Броди ничего не ответил, и они молча пересекли широкое фойе. Он снова прижал палец к сканеру, заставив высокие двери скрыться в стене, а затем вошел в темное помещение.

— Итак, вы хотите увидеть шоу, которое показывают перед игрой? — спросил Броди. — Или мне просто включить огни?

— Я видел шоу, — ответил Джек.

Броди поднял рукав и сказал в запонку-микрофон:

— Включите освещение зрительного зала.

Замерцала целая батарея голубоватых огней, от приглушенных до ярко сияющих массивных прожекторов, сеть которых оплетала край крутого воронкообразного амфитеатра. Светящееся кольцо издавало низкое гудение. Подойдя к ограждениям и перегнувшись через них, Джек воскликнул:

— Ничего себе! Кабины находятся там, внизу?

Джек перевел взгляд на противоположную сторону, через пропасть, на роскошные ложи, затем бегло взглянул на дешевые места, громоздящиеся друг над другом, образуя бесконечный узор. Возле крутых стен стадиона тут и там стояли оставленные на ночь строительные леса, которые казались почти невесомыми.

— Вмещает восемьдесят тысяч, — сообщил Броди. — Специально разработанные синхронные прожекторы создают трехмерное изображение в реальном времени для каждого яруса, но максимальная плотность поля и отличные пропорции делают места на той стороне лучшими на всем стадионе, — он сделал паузу. — Впрочем, ты ведь здесь не ради экскурсии, не так ли, Джек? Что ты имел в виду, когда сказал, мол, «не ожидал этого»?

Джек отвернулся от перил.

— Я просто думал, что ты до сих пор следишь за игрой. Послушай, Броди, я здесь именно ради тебя.

— Ну да, я здесь что-то вроде городского героя… Но среди профессионалов я — никто. Ты, наверное, еще ходил в школу, когда я в последний раз надевал костюм.

— Семь лет — не так уж долго, — заметил Джек. — Я помню вашу игру с Рапирами, когда произошла та поломка. Кто ж ее не помнит? Если бы не она, ты стал бы лучшим. — На некоторое время Джек замолчал. — А ведь ты неплохо выглядишь. Все в порядке?

Рука Броди невольно потянулась к шраму, скрывавшемуся под коротко стриженными рыжими волосами.

— Зрительные нервы восстановить так и не удалось, но мне поставили имплантанты. Я вижу только в черно-белом диапазоне. Честно говоря, это даже больше похоже на зернисто-синий и белый. К тому же мои нервы соединены и с этим звуковым диском, — он вытянул левую руку и показал маленький кружок, вросший в ладонь. — В общем, это произошло давно, по крайней мере, для меня. Надеюсь, Джек, что ты прилетел сюда не в поисках учителя?

— Нет, — ответил Джек. — Я ищу напарника.

Броди расхохотался.

— Ты свихнулся! Джек, я ведь ничего не вижу! Меня искалечила компьютерная ошибка. Да, это печально, но с этим ничего не поделаешь.

— Может быть, — согласился Джек, — а может, и нет. Просто иди за мной и познакомься с доктором Юрием Ростовым. Он немного странный, но он гений, клянусь. Ты же хозяин, не забывай, — напомнил он, видя колебания Броди.

Броди сдался с кривой усмешкой.

— Ладно, Джек, — сказал он. — Буду рад познакомиться с твоим другом.

* * *

Высокий, худой и седоволосый человек указал тощим пальцем на проекционный куб, летающий над кофейным столиком.

— Это изображение динозавра — лишь маленькая копия возможности нынешней версии трехмерного проектора. Динозавр казаться настоящим, да? Смотрите, как он щипать листики…

Броди склонил голову набок и бросил на Джека весьма красноречивый взгляд.

— Доктор Ростов, — вмешался Джек. — Это не потенциальный спонсор. Не могли бы вы перейти сразу к новому интерфейсу?

Ростов усмехнулся.

— Конечно, ведь у меня же билет на «Лунные Цветы». Пропустим множество хороших вещей ради мистера Бриджа, — он склонился вперед. — Я изобрел целиком новую систему: новый нервный интерфейс, новый мультимедийный матрица, даже новый голографический проектор. Использую энергию нулевых колебаний. О ней слышали?

— Док, мы тут на Луне живем при искусственной гравитации, — ответил Броди. — Я слышал об ЭНК.

— Хорошо, значит, знаете все о синтетической массе и синтетическом пространстве, да?

Броди нахмурился.

— Не так уж и много.

— Ах, — Ростов разочарованно вздохнул. — Ладно. Объясню на пальцах, как для домохозяек. Синтетическая масса — манипуляция с ЭНК, которая делает большую гравитацию на Луне. А синтетическое пространство — идеальный средство для поддержки наночастиц для системы виртуальной реальность. Старые игровые системы — сплошные цифры, перемалываемые в компьютере, а система Ростова создает очень плотную матрицу частиц в синтетическом пространство, и они формировать средство поддержки вставки энграмм в конструкцию игры. А самая важность, величайшая новость для Броди Бриджа: метод Ростова связывает напрямую через зеркальный нейрон, перепрыгивая зрительную кору и оптический рецептор, всю эту сенсорную ерунду — понятно? Вы снова играете! Великая история для лиги! Через три года все стадионы использовать новую систему Ростова, а вы снова большая звезда!

Броди усмехнулся.

— Вы всегда так разговариваете с домохозяйками?

— Мне говорили, что это большое открытие, — сказал Джек. — Послушай, Броди, я в лиге уже два года, и я сделал себе имя. Когда я услышал об этом, то подумал: «Вот оно, будущее». Спонсоры хотят, чтобы я стал лицом новой системы, а для того чтобы сделать идеальным массовый выпуск на рынок, мой личный идол — сам Лунатик! — может вернуться из отставки и снова начать играть. В Провале, ни много ни мало! Они поговорили с комиссией, и лига «за», руками и ногами, если ты только хочешь и можешь вернуться. Что бы ты ни думал, Земля тебя не забыла.

Броди сложил руки на груди.

— Твой личный идол?

— Это правда, старик. Ты мой любимый игрок, еще с детства. Я плакал, когда тебя ранило. За тебя молилась вся моя семья. Но сейчас, честно говоря, я уже не уверен, что ты и есть тот самый. Не обижайся.

Броди фыркнул.

— Да, ты игрок — и со мной тоже играешь, — он заколебался. — Послушай, я не хочу огорчать дока, но давай посмотрим на все это реально. Я наконец начинаю привыкать к этой жизни. Пусть я не так себе все представлял, но у меня, в конце концов, есть степень бакалавра по орнитологии. И я начинаю понимать, как жить дальше, поэтому совсем не уверен, что подобная авантюра — лучшее из всех решений.

Джек пожал плечами.

— Слушай, дружище, через полгода в Провале состоится демонстрация. В ней примем участие ты и я — либо я и кто-то еще.

— Разрешите вмешаться, — вступил в разговор Ростов. — Не надо бежать впереди паровоза. Сначала нужно согласить мистера Бриджа на небольшое ненавязчивое тестирование. Возможно, вся затея бессмысленна. Тогда я пойти с коллегой на «Цветы» — там же будет огнедышащий дракон, да?

— Да, будет, — подтвердил Броди. — Это просто сказочное шоу. Я скажу, чтобы к вашему столику подали бутылку шампанского. Вам и…

— Елене, — сказал Ростов. — Очень благодарен.

Броди кивнул и повернулся к Джеку.

— Можем начать готовиться к испытаниям завтра.

* * *

— Словно стоишь на дне гигантского вафельного рожка! — воскликнул Джек шесть недель спустя, глядя вверх из Провала. — Никогда не привыкну к этому виду.

— Не могу дождаться, когда наконец включат новую голограмму, — сказал Тед. — Поторопись, Броди, мы тебя ждем.

— Много воды утекло с тех пор, как я в последний раз надевал такую штуку, — откликнулся Броди, проверяя застежки на своем обтягивающем костюме. — Не могу поверить, что я снова это делаю.

— Ты прошел все тесты, старик, — сказал Джек. — Когда пройдешь этот, расскажем обо всем прессе, и мы с тобой займемся серьезными тренировками.

Тед указал на высокий серебристый ящик, вокруг которого крутились техники, подняв свои наручные компьютеры, словно блокировали удары или демонстрировали друг другу секретное приветствие компьютерных фанатов.

— Так вот где они хранят свое синтетическое пространство?

— Нет, не «где они хранят пространство»! — вмешался Ростов. Его голос раздавался из колонок. — Синтетическое пространство везде и нигде, зависит от как смотреть. Подключенный к системе человек управляет лишь малейшим контуром.

— Оно большое и маленькое, везде и нигде. Обожаю ученых, — сказал Тед. Джек и Броди обменялись взглядами.

Броди занял свое место в кабине и начал подключаться.

— Свяжемся по радио, — сказал Джек. — Развлекайся!

— Отправимся туда, где еще не ступала нога человека, — усмехнулся Броди, натягивая на голову капюшон. Слушай, а какая там программа?

— Тренировочный модуль. Ты можешь наткнуться на злобного хомячка или что-то в этом же духе, но там не будет ничего такого, с чем не справится твоя огневая мощь. Ты будешь то подключаться, то отключаться, чтобы Ростов смог проверить твою совместимость с интерфейсом.

— Текущее состояние интерфейса выглядит неплохо. Вы готовы для загрузки?

— Да, я в порядке, — ответил Броди, надевая очки и показывая Джеку два больших пальца. Дверь закрылась.

Мгновением позже кто-то, казалось, зажег солнце. Броди обнаружил себя стоящим посреди пышного зеленого луга. Зеленого! Под ярко-голубым небом! А угловатый металлический корпус его робота сверкал золотом!

— Красиво, — прошептал Броди.

— Значит, вы видите хорошо? — уточнил голос Ростова в шлеме.

— Отлично! Я даже представить себе не мог, что теряю, не различая цвета, пусть даже здесь они ненастоящие. Кстати, прекрасное место для пикника.

— Эй, здесь только что приглушили свет и включили новую голограмму, — вмешался голос Джека. — Ты бы это видел!

— Хорошо, — сказал Ростов. — А теперь, Броди, походи вокруг, поговори мне, все ли чувствуется нормально.

Броди взглянул на тенистый лес, окружавший поле, и пошел, рассекая высокую траву толстыми металлическими ногами. Затем он вынес арсенал на лицевую панель.

— Черт, Джек, чем вы пользуетесь? Плазменные пушки, наплечные лазеры, ракеты с наведением — что, никакого атомного оружия?

Джек усмехнулся.

— Оцени свой защитный массив, дружище. И так всего полно. Но набор штучек, которыми ты можешь воспользоваться, зависит, конечно же, от сценария.

— Вы ходить нормально? — спросил Ростов.

— Да, — ответил Броди. — Все в порядке. Мне расстрелять пару обойм?

— Давайте, потехи ради, — согласился Ростов.

Броди выбрал дерево вдалеке и навел лазеры. Он уже собирался спустить курок, когда где-то в глубине леса блеснул свет.

— Ух ты! — воскликнул он. — Похоже, кто-то уже здесь, но он совсем не смахивает на хомяка. Как выглядит мой противник?

— Всего лишь низкоуровневый робот, — ответил Джек. — Выбери оружие — ив расход его.

— Подождите, постоять, — вмешался Ростов. — Имеем маленькая проблема, ничего страшного, но странно. Система пытается загрузить второй костюм. Извините. Думал, что все отладили.

— Джек, то, что я видел, абсолютно не похоже на робота, — сказал Броди. — Оно словно сделано из света.

— Чего? — Ростов забеспокоился. — Сделано из света?

— Да, и это находилось среди деревьев.

— Так, ладно, не делать ничего, — резюмировал Ростов. — Что именно вы видели?

— Свет среди деревьев! — воскликнул Броди. — Постойте… вот, снова!

— Не должно быть никакого света, — сказал Ростов. — Всего лишь слабенький робот.

— Ну, тогда у вас проблема. Может, вытащите меня отсюда?

— Да-да, — согласился Ростов. — Вы ждите.

Броди следил за источником света, который двигался навстречу через лес. Секундой позже его сенсоры засекли движение справа.

— Вот теперь появился тренировочный робот. И он преследует эту штуку в лесу.

— Как? Чего? Робот гонится за светом? — Ростов забеспокоился еще больше.

— Похоже на то, — ответил Броди. — Наверное, это значит, что проблема не в интерфейсе. Думаю, здесь есть еще один игрок.

— Невозможно, — сказал Джек. Он запрокинул голову, разглядывая висящую над ним гигантскую голограмму. — Второй костюм настроен на меня, а я стою на стадионе.

— Может, это какой-нибудь искатель острых ощущений? — предположил Тед. — Кто-то очень умный или очень богатый. У нас тут наверху полно богатых детишек.

— Не является возможным, — сказал Ростов. — Даже если кто-то как-то проскользнул в матрицу, будет телеметрия, а у меня ничего не наблюдается.

Броди невольно отступил, когда воздух вдалеке испещрили лазерные лучи.

— Они начали перестрелку!

— Послушайте, есть проблема, — сказал Ростов. — Я думаю, что единственное, откуда мог взяться второй робот, — это оптические имплантанты Броди. Система Ростова обходит зрительную кору, но игровая система хороша для новой и старой системы. При испытаниях зрительная кора говорит: «Если психика счастлива, то и я счастлива» — и не вызывать никаких проблема. Но имплантанты не есть часть психика. Возможно, если собрать данные сенсоров и подумать, что-то увидится. А может, система пытается дать тело, но без биоиндикаторов создает только свет. — Он сделал паузу. — Но почему тренировочный робот его нападает?

— Мне очень нравится ваша теория, — нетерпеливо произнес Броди, — но не могли бы мы поговорить об этом уже после того, как вы вытащите меня отсюда?

— Мы должны обдумывать! — настаивал Ростов. — У нас нестабильный матрица! Вы знаете, что извлечение не есть мгновенная вещь. Что если извлекать Броди, а второй костюм оставаться? Может быть много хуже, чем головная боль. Поврежденный мозг.

— Повреждение мозга?! — закричал Броди. — Что вы несете?

— Шизофрения, кома, не знать! — воскликнул Ростов. — Может, смерть. Вы ждите, Броди. Мы будем думать.

— Думайте быстрее. Тренировочный робот только что развалился, а незваный гость, похоже, направляется ко мне. Заняться им?

— Нет! — закричал Ростов. — Так, ладно, к черту всё, я вас извлекать.

Секунду спустя голову Броди пронзила острая боль, бросившая его на колени. Он закричал, хватаясь металлическими руками за бронированный череп.

— Что за?… — вскрикнул Ростов. — Отмена!

Когда боль отступила, Броди упал на четвереньки. Он судорожно вдохнул, едва понимая показатели повреждений, мигающие на экране.

— Броди, вы в порядке? — спросил Ростов.

— Ага, — ответил Броди, тяжело дыша. — В порядке.

— Не волновайтесь, ладно? — теперь голос ученого звучал с гораздо меньшей уверенностью. — Мы обдумывать это.

Броди поднялся на ноги в зеленой траве, направляя оружие на мигающий свет, двигавшийся ему навстречу.

— Да, валяйте, — согласился он. — Давайте обдумывать это.

* * *

— Чертов фантом, — прошептал Тед Бриджес. Он не обращал внимания на гигантского голографического робота, висящего в воздухе над ним. Он смотрел на черную, как смоль, цилиндрическую кабину, в которой находилось тело его племянника.

— Никакой это не фантом! — бросил Джек раздраженно.

— Что еще за фантом? — спросил Ростов.

— Это местная фигура речи, — ответил Тед. — Когда первые рабочие закладывали гравитационные пластины для космопорта, они видели светящиеся воронки. Ученые сказали, что это, вероятно, побочный продукт от установки пластин. Крышу космопорта закончили сорок лет назад, но фантом появляется и по сей день. Один или два раза в год кто-нибудь из гостей встречает его. Это что-то вроде собственного полтергейста «Лунной Пыли».

— Думаю, это газ или слишком много коктейля, — высказал свое мнение Ростов. — Думаю, наш «фантом» — неполадка, вызванная имплантантом Броди. Есть два варианта. Лучше всего выключить второй аватар.

— Так давайте сделаем это! — воскликнул Джек.

— Нельзя, — вздохнул Ростов.

— Почему?

— Не знать, как взаимодействовать с имплантантом. Не знать, как включить, поэтому не знать и как выключить. К тому же вся система глючит. Сейчас не могу даже отключить тренировочную программу, так что новые тренировочные роботы скоро будут атаковать Броди. Сначала должен вернуть управление.

— Вы сказали, что есть два варианта, — напомнил Тед.

— Да, думаю о создании новых инструкций по извлечению, чтобы по умолчанию извлечь все остальные аватары, а потом извлекать Броди. Думаю, это может быть хорошей идеей.

— Так сделайте это! — зарычал Джек.

— Да, Джек, но сперва нужно вернуть управление и должен проверить, что это безопасно. Мистер дядя Тед, пожалуйста, моя коллега, доктор Друн? Вы не могли бы привести ее?

— Да, конечно, — сказал Тед. — В каком она номере?

— Вы можете находить ее в баре. Также понадобится нейрохирург и нейропсихолог, хорошо?

— Ну… э… не знаю. Но психолог стоит у меня на быстром наборе.

— Отлично, — сказал Джек, направляясь ко второй кабине. — Вы работайте над этим, а я пойду внутрь.

— Нет! — заорал Ростов. — Матрица уже разболталась, вы сделать хуже! Возможно, вы после извлечения тоже будете большой овощ!

— Вот и разбирайтесь с этим, — повторил Джек, надевая костюм. — А Броди понадобится помощь. Я втянул его во все это и не оставлю одного.

* * *

Елена пыталась развлечься, поймать удачу. Иногда удача нужна даже математикам — кому как не ей это знать? Стопка фишек перед ней оставалась высокой, но сами фишки периодически меняли цвет не в лучшую сторону. Она не ошиблась в расчетах. Так в чем же дело?

Рука Джулио лежала на ее бедре. На самом деле этого красавчика звали иначе. По крайней мере, вероятность подобного высока. Она знала, что он втягивает ее в аферу, и она действительно «втягивается» — но знал ли он, что она знает? Обманывал ли он ее по мелочи, что она вполне позволяла, или по-крупному, пока она подумывала о романтике?

В любом случае, с ним хорошо, такой внимательный, и такие приятные руки. Она сконцентрировалась на той, что лежала на ее колене, а вторая рука тем временем забрала со стола еще одну фишку. Но тут на ее плечо легла другая рука.

— Доктор Друн? Меня зовут Тед Бриджес, я менеджер отеля. Не могли бы вы пойти со мной, пожалуйста? Доктору Ростову нужна ваша помощь. Мои люди соберут ваши фишки. Это очень важно.

«Черт, — подумала Елена, ощущая, как тепло руки уходит с бедра. Она повернулась в кресле и увидела Теда, сопровождаемого четырьмя охранниками. — Ну и какова теперь вероятность?»

— Пойдемте, мальчики, — сказала она, вставая с кресла. — Постарайтесь не отстать.

* * *

Броди сканировал окрестности, пытаясь найти позицию для обороны, когда за ним материализовался серебристый робот. Тяжелый, с острыми гранями и мощным вооружением. Он был разработан, чтобы производить впечатление на толпу, как и робот Броди.

— Привет, Джек, — без всякого удивления произнес Броди. — Рад, что заскочил на огонек.

— А для чего же еще нужны друзья? — откликнулся Джек. — Ну и где твой фантом?

— Перестал двигаться. Думаю, ты его напугал, — Броди указал на лес.

Джек взглянул в этом направлении.

— Да, я его вижу. Похоже, наблюдает за нами.

— Без паники, — сказал Ростов. — Я вижу в голограмме. Очень странно. Мы обдумываем это.

Броди фыркнул.

— Знаете, что я думаю? Мне нужно просто расстрелять его, и все! Если я выбью его отсюда, меня можно будет извлечь, так?

— Это на самый крайний случай, — ответил Джек. — Единственное, что Ростов сейчас знает, так это то, что он не знает ничего. Если перед нами действительно проекция твоего имплантанта, то неизвестно, к чему подобная затея может привести.

— Если эта штука действительно возникла из моих имплантантов, откуда у нее свобода воли? Кто ею управляет?

— Интересный вопрос. Что думаете, Ростов?

— А? О чем?

Джек повторил вопрос.

— Хорошенькая дилемма, — согласился Ростов. — Если бы она управлялась системными протоколами, она атаковала бы игроков, а не наблюдала за ними. Если второй аватар Броди — повторяла бы движения Броди.

— Не очень-то радостные выводы, док, — прокомментировал Джек.

— Приближаются, — сказал Броди, указывая на двух новых роботов, появившихся на краю леса. — Док, появились два новых фантома. Они похожи на первого, но вокруг них какое-то красное свечение.

— Да, регистрируем их в синтетическом поле, но по-прежнему никаких биоиндикаторов.

— Они просто… подождите… Идут к нам! А, черт, стреляют!

Тонкие лучи рубинового света протянулись над лугом по направлению к Броди и Джеку. Те встали на колено и начали отстреливаться. Засверкали фиолетовые вспышки — синие лазеры пересеклись с красными. Враги рванулись вперед, и индикаторы повреждений Броди засверкали ярче света лазеров, танцующего по броне.

Краем глаза Броди увидел, как за белым фантомом, вышедшим из леса, возникли такие же светящиеся роботы. Они, словно сделанные из дымчатого стекла и наполненные внутри белым светом, по своей форме и легкости движений почти ничем не отличались от Броди.

Из хрупких наплечных лазеров ударили сверкающие, светло-голубые энергетические лучи. Устройства больше походили на утонченные украшения, чем на оружие, но лучи оставили на красных роботах дымящиеся борозды, им пришлось отвлечься от Броди и Джека, чтобы среагировать на нападение.

— Что, черт возьми, происходит? — закричал Джек. — Броди, как у тебя?

— Не очень, — признался Броди. — Не хватает энергии. Надо найти укрытие.

Джек схватил Броди за руку, и они заковыляли в сторону ближайших деревьев, подальше от сражения, бушевавшего у них за спиной.

* * *

Тед Бриджес пытался поспеть за Еленой, которая бежала через казино к Провалу, не особенно заботясь о том, чтобы уворачиваться от туристов. Те плотным потоком выплескивались на арену, и Теда это не удивляло — он сам приказал оставить двери открытыми. В тот момент это показалось ему легким пиаром, и первые посетители, как и ожидалось, забрели сюда случайно, но вскоре начал распространяться слух, что в Провале происходит что-то необычное.

Оказавшись в лифте, Тед перевел дух и тут же начал объяснять ситуацию.

— Я, конечно, далек от науки, — закончил он, когда лифт опустился на нижний этаж, — но что, черт возьми, такое это ваше синтетическое пространство? Извините за мой французский…

— Мистер Бриджес, — сказал Елена, проигнорировав просьбу называть его Тедом, — происхождение слова «черт» не имеет ничего общего с французским, оно происходит из староанглийского… Отвечаю на ваш вопрос: синтетическое пространство — модулируемые возмущения энергии нулевых колебаний. Оно аналогично синтетической массе, используемой для создания локальной гравитации. Единственное отличие заключается в том, что его свойства сохраняются исключительно внутри поля ЭНК, — она умолкла. — Боюсь, мои объяснения вам не очень-то помогают?

— Пожалуй, — согласился Тед, устремляясь за ней.

Елена тяжело дышала, ее лекция внезапно прервалась.

— О Боже! — воскликнула она, увидев огромную голограмму, на которой отряды кристальных и металлических солдат сражались друг с другом. — Как настоящие! Новые проекторы работают просто великолепно!

— Да, проекторы хороши, — пробормотал Тед, — а остальная система — просто кусок дерьма, простите за староанглийский. Там, внутри, мой племянник!

— Да-да, конечно. Я…

— Елена! — воскликнул доктор Ростов, направляясь к ним. — Наконец ты пришла! У нас тут уникальные явления!

— Мистер Бриджес уже объяснил. — Они подошли к группе техников, крутившихся возле запечатанных кабин. — Покажите мне данные телеметрии.

— Число фантомов растет, и они не отслеживаются на большинстве мониторов, — сказал Ростов, передавая Елене портативный компьютер. — Должно быть, все дело в оптических имплантантах Броди.

Елена начала просматривать записи мозговых волн.

— Его показатели в пределах нормы, — отметила она. — И у Джека тоже. А где данные по фантомам?

— Их нет, — вмешался Тед. — Я думаю, что нужно отключить питание и немедленно вытащить их оттуда!

— Постойте, — сказал Ростов. — Елена, посматривай вот сюда. И рассказывай мне, что это?

— Согласно этим данным, в матрице одиннадцать игроков, включая Бриджеса и Апшоу. Но биологических данных нет.

— Нет регистрации, — сказал Ростов. — Но они там.

— Вы проверяли эхо? — Это скорее походило на утверждение, чем на вопрос, и Ростов нахмурился, услышав его.

— Вынужден соглашаться с вашим заключением, доктор. Имплантанты определенно сыграли какую-то роль.

Елена прикусила нижнюю губу.

— Господа, нам, похоже, нужен нейрохирург.

* * *

— Еще раз спасибо, доктор Блэт, я знаю, как вы заняты. Черт, да вы самый занятой человек в мире! Я так благодарен вам, что вы нашли для меня время. Вы же знаете, я ни за что не стал бы просить вас, если бы не крайняя необходимость.

— Конечно, Тед, — сказал безукоризненно одетый доктор Блэт, пока лифт опускался. Он бегло просмотрел толстую папку, которую протянул ему Тед. — Мне действительно пришлось перенести одну встречу, но ведь это же, в конце концов, ваш племянник. Боюсь, правда, в последних экспериментах с ЭНК я разбираюсь не больше вашего. Около пяти лет назад, кажется, в Квебеке, произошел взрыв: какие-то идиоты пытались обуздать разрыв квантового поля… или что-то в этом роде, я не вдавался в детали.

— Послушайте, док, как видите, я навел о них справки, — сказал Тед. — Друн — одна из этих «идиотов». Она будет сидеть в кресле. Ростов, как мне кажется, тоже большой оригинал, но он до сих пор производил на меня впечатление адекватного человека.

Лифт издал мелодичный звук, двери открылись, и доктор Блэт шагнул вперед.

— Что ж, Тед, я посовещаюсь с ними и постараюсь сделать все, что в моих силах.

Доктор бросил беглый взгляд на громоздящуюся над стадионом голограмму и направился к Ростову и Друн. Тед последовал за ним.

— Доктор Бенджамин Блэт, — сказал психолог, протягивая руку. — Я просмотрел данные, которые дал мне Тед. Я не нейрохирург, но постараюсь помочь, чем смогу.

Тед с каждой минутой волновался все больше и больше, а Ростов начал совещание, которое вскоре стало непонятным для менеджера, особенно когда оба доктора внезапно перешли на русский. Блэт, очевидно, тоже в некоторой степени владел этим языком.

Тед начал закипать, когда эта троица захихикала над каким-то неправильным выражением доктора Блэта, и разозлился уже не на шутку к тому моменту, когда Ростов закончил.

— В чем я уж точно уверен — здесь не обошлось без нулевых мозгов! — взорвался Тед. — Доктор Блэт, пожалуйста, врачи уже ждут! Я считаю, что их нужно немедленно вытащить, пока не нанесен непоправимый урон.

Блэт положил руку на плечо Теда и отвел его в сторону.

— Тед, мы обсуждали такую версию. Ты многое сделал для Броди, но ты не можешь исправить всю его жизнь. Его имплантанты, по сути, аналогичны модели, которую мы используем уже десять лет. Я видел его энграммы, и в них нет ничего аномального, за исключением пика в тот момент, когда Ростов попытался его извлечь. Учитывая этот факт, я считаю, что пытаться выводить кого-то из них в данный момент нельзя, если только не возникнет крайней необходимости. Нам нужно собрать больше данных, Тед.

— Значит, вы остаетесь?

— Конечно. Ростов открыл… нечто. Я еще не знаю, что именно, но это определенно очень важно, и я собираюсь разобраться с этим. А тебе тем временем следует связаться с правительством.

— Вы думаете?

— Тед, если ты хочешь защитить своего племянника, тебе лучше пролить на эту ситуацию как можно больше света. Сейчас у тебя на руках все карты. Не бросай игру, иначе потом будешь жалеть всю жизнь!

* * *

Броди с отвращением осматривал окрестности, а из дула орудия поднимались клочья дыма. Ландшафт, еще недавно девственно-чистый, теперь покрывали обуглившиеся кляксы почерневшей земли и пустая шелуха спекшегося металла, издающего резкий запах. Огонь с жадностью пожирал деревья.

— Сколько же их? — спросил он.

— Я сбился со счета, — ответил Джек. — Фантомы исчезают, когда их подобьют. На месте остаются только тренировочные роботы.

— Сколько сейчас фантомов, дядя Тед? — спросил Броди. — Эти чертовы штуки плодятся, как тараканы.

— Их не сосчитаешь, число все время меняется, — ответил голос дяди. — Зато могу сказать, что в следующей волне будут Змеи. В документации написано, что они очень агрессивные.

— Тренировочные роботы — наименьшая из наших хлопот, — рассмеялся Броди.

— Да, но… э… слушай, Броди, у нас тут еще одна проблема.

— Конечно, куда же без этого…

— Я заглянул в описание второго уровня. Там сказано, что он вводит «новую картину мира». Первый сценарий называется «Птичник».

— О, полетаем! — воскликнул Броди. — Сто лет этим не занимался!

— Да, только доктор Ростов и его коллеги не знают, что произойдет, когда мир вокруг тебя изменится. На самом деле, они, похоже, вообще знают чертовски мало!

— Не должна бывать проблема, — вмешался Ростов. — Может, станет даже лучше. Вспомните, метод Ростова — абсолютно другая система. Переход к новой матрице может стереть фантомов или…

— Или что? — одновременно спросили Джек и Броди, когда Ростов запнулся.

— Или дать им форму Скользящего Орла II, такого же, как вы. А может, они останутся глупыми светлячками…

— Что в этом хорошего? — закричал Тед. — Там мой племянник!

— Успокойся, дядя Тед, — сказал Броди. — Вскоре мы увидим все собственными глазами. А сейчас нам с Джеком надо двигаться дальше.

* * *

Губернатор Чо пребывала в плохом настроении, и речь Теда его ни в коей мере не улучшила.

— Хватит, — наконец прервала она. Ее голос упал до громкого шепота. — Тед, ты же знаешь, что я понятия не имею о синтетическом пространстве и зеркальных нейронах! И что все эти люди делают в Провале? Такая реклама нам не нужна!

Тед едва сдержался от едкого ответа, и тут подошли Ростов, Друн и Блэт.

— Толпа собирается, — сказал Блэт, указывая на суету внизу. — Хорошо.

— Вы так думаете? — спросила Чо.

— Более чем уверен — в свете новой теории доктора Ростова.

— Как, еще новой теории? — взвился Тед.

— Пожалуйста, мистер дядя Тед. Не хочу объяснять на пальцах.

— Уж постарайтесь, — сказал Тед, бросая сердитый взгляд через стол.

— Возможно, я смогу объяснить, — предложила Елена.

— Уж вы-то просто кладезь полезной информации, — пробормотал Тед.

— Да, пожалуйста, — согласилась Чо, косо посмотрев на Теда. — Я очень переживаю за этих двух мальчиков и, как нетрудно догадаться, за нашу репутацию. Слухи о том, что здесь происходит, уже достигли администрации Земли. Они задают вопросы и начинают болтать о вторжении. У меня нет ни времени, ни познаний в таких экзотических сферах науки, так что постарайтесь объяснить как можно проще.

— Сделаю все возможное, — ответила Елена. — Для начала вам нужно понять, что квантовая физика давно уже рассматривает возможность существования альтернативных вселенных. Многие ученые считают энергию нулевых колебаний чем-то вроде эфира, связывающего все эти вселенные. На самом деле, смысл теории заключается в том, что вакуумные флуктуации могут являться некоей разновидностью гравитационной утечки между ними. Это привело космологов к пересмотру уравнений Максвелла, что, в свою очередь, позволило нам лучше понять ЭНК. Сегодня все знают, что энергией нулевых колебаний можно управлять, чтобы оказывать воздействие на гравитацию, и то, что мы смогли получить на текущий момент, — лишь капля в море. Лично я думаю, что в конце концов мы сможем…

— Ты думаешь, может быть вечно движущаяся машина, — сказал Ростов. — Но второй закон термо…

— Ладно, — сказала Елена. — Отложим доказательство до другого раза. Пойдем дальше. Это на самом деле не совсем моя область, но я все же попробую. Доктор Ростов обнаружил, что манипуляции с ЭНК могут поддерживать матрицу нулевых наночастиц Планка. Рассматривайте их как мириады крошечных машин, которые могут сформировать мощный микрокомпьютер, будучи собранными в модулируемом поле энергии нулевых колебаний. Интерфейс Юрия позволяет создать в этой системе игровой мир и передать сознание игроков в конструкции наночастиц. Конечно, поддержание такой матрицы требует колоссальных затрат энергии, но вся гениальность метода заключается в том, что большая часть энергии получается из поля ЭНК, где ее запасы теоретически бесконечны.

— Уверена, что все это очень здорово, — сказал Чо. — Но собираетесь ли вы рассказать мне, почему все это нельзя попросту прекратить?

— Конечно, однако пусть это лучше объясняет доктор Ростов. Его теория — ему и карты в руки.

— Ах, — сказал Ростов. — На самом деле, может, лучше объяснить доктор Блэт, его идея такая же, как моя.

Блэт прокашлялся и поправил галстук.

— Что ж, как скажете. Видите ли, я не уверен, что причиной наблюдаемых нами явлений могут служить лишь имплантанты Броди. Хотя доктор Ростов убежден, что попытка его системы создать еще одну игровую конструкцию для Броди могла послужить толчком. Все мы сходимся на том, что в матрицу каким-то образом проник кто-то еще. Несмотря на то, что доктор Друн и доктор Ростов уверяли меня в невозможности подобного. Вернее, они говорили, что это невозможно из нашей вселенной.

Последняя фраза повисла в воздухе, пока Блэт изучал выражение лица губернатора. Губернатор Чо не выглядела счастливой.

* * *

Битва гремела в лесу, оставляя после себя хаотичный лабиринт горящих деревьев, разорванных роботов и сожженной земли. Броди и Джек постоянно отступали, но выстрелы и взрывы не отставали ни на шаг. На них охотились три группы врагов, а Змеи имели дурную привычку появляться из воздуха прямо перед ними.

Броди продолжал стрелять, когда энергетический выстрел сбил Джека с ног.

— Ты как? — прокричал он.

— Дядя Тед не ошибся. Змеи и правда более агрессивные, — ответил Джек. — И более меткие, — добавил он, вставая на ноги. — У меня серьезные повреждения. Надо двигаться.

Они снова отступали, и густая растительность расступалась перед их мятой, покрытой трещинами броней. Вскоре воздух загустел от дыма. Броди выругался.

— Теперь они могут быть где угодно. Как твоя перезарядка?

— Уже почти добрались. Идем.

Медленное, зигзагообразное отступление привело их в густой подлесок, а затем на открытое пространство. В центре стоял высокий красный фантом, который начал поворачиваться к ним.

— Броди, ложись! — крикнул Джек, а в следующее мгновение пушка фантома выстрелила плазмой. Пульсирующая сфера врезалась в Джека, отбрасывая его назад, на Броди, и сбивая обоих с ног.

— Я не могу пошевелиться! — закричал Джек. — Костюм заблокирован. Слишком сильные повреждения!

Броди попытался встать, но когда он поднялся на колени и начал поворачиваться, фантом уже навис над ним. Он знал, что лазеры ближнего боя прорежут его броню, как горячий нож — мороженое, но все равно поднял руку, чтобы нанести ответный удар. У деревьев появились две кроваво-красные Змеи.

— Пригнись! — заорал Джек.

Броди перевел всю энергию на щиты и прыгнул в сторону, а по воздуху пронесся мощный звуковой импульс. Его перевернуло, подбросило и швырнуло на деревья, разлетевшиеся от столкновения на мелкие щепки. Фантом и Змеи пострадали сильнее — первый разваливался в волновом фронте, а вторые падали, оглушенные рассеянным импульсом.

Броди поднялся на ноги и взглянул на остатки разрушенного корпуса. Перед глазами мерцали сигналы тревоги. Этот камикадзе предупредил его в последний момент, прямо перед тем как направить всю оставшуюся энергию на последнюю, отчаянную атаку.

Броди повернулся к двум лежащим неподалеку Змеям, пытавшимся подняться.

— Джек мертв, — холодно сообщил он, шагая вперед.

— Он в порядке, Броди, — сказал Тед. — Его как раз вытаскивают из кабины. Но у нас появились другие проблемы.

Броди направил остатки оружейного заряда на импульсные пушки и стрелял до тех пор, пока деревья не превратились в языки пламени, а две Змеи — в светящиеся обломки. Он, конечно, переборщил, но зато почувствовал себя лучше. Броди перевел дыхание.

— Какие еще проблемы?

— Компьютеры сходят с ума. Не знаю, связано ли это с Джеком, но мы не можем послать его обратно. А еще тут полковник с Земли. Он требует, чтобы мы отключили систему. Губернатор Чо старается успокоить его, но, боюсь, вскоре они попытаются взять Провал под свой контроль.

Броди обернулся, услышав очередь, а затем побежал, игнорируя индикаторы повреждений, мигавшие, как новогодняя елка. С хмурой усмешкой он кое-как продрался через обгоревшие остовы деревьев как раз в тот момент, когда две Змеи оплыли под лазерами.

Повернувшись, Броди увидел трех фантомов, словно вырезанных из кристаллов, распространяющих голубой огонь. Вместе они сокрушили последнего робота, который, взорвавшись, осыпал осколками скрученного металла буйную зеленую траву.

Быстро проверив уровни энергии, Броди не узнал ничего нового: щиты почти отключились, закончился резерв для зарядки оружия. Единственное, что он мог сделать в такой ситуации, — только бежать, но он уже устал. Броди шагнул вперед, но тут же замер, когда фантомы начали говорить. Их слова четко раздавались в шлеме.

— Броди, — сказали три голоса одновременно. — Ты — Броди Бриджес.

А затем мир погас.

* * *

Провал заполнили ветки деревьев, покрытые листьями и невероятно длинные, растущие на разной высоте и под различными углами. Броди казалось, что вокруг него нет ни клочка незанятого пространства. Его окружал целый сонм кристаллических птиц, больших и маленьких, белых и красных, они сидели на каждой ветке, со всех сторон, сверху и снизу.

Броди вспомнил старую версию этого сценария, с тех времен, когда он еще играл, но тут же обнаружил много серьезных и одно просто огромное отличие: он не принял форму Скользящего Орла II. Вместо этого он превратился в очень большого немеханического белоголового орлана.

Ни экрана, ни рации. Более того, он с ужасом обнаружил, что лишился человеческого голоса. Он многое знал о птицах. Он знал их тибиотарзальные сочленения и мантии, размах крыльев и скорость обмена веществ, но все это потеряло значение, когда он действительно стал птицей.

Вскоре, впрочем, он понял, что не до конца. Зрение осталось человеческим, никакой телескопической перспективы, которую вполне следовало ожидать от орла. Просто конструкция, как и робот до этого. И хотя новый облик оказался куда более странным, он все же не вызывал полного неприятия. Броди постепенно привыкал к органам чувств хищника.

В целом они мало отличались от стандартных потоков данных, вот только теперь Броди не считывал данные, а ощущал их. Стоило ему подумать о своих характеристиках, как его наполнило ощущение силы, и он понял, что находится в прекрасной форме, возникло желание двигаться. Захотел увидеть карту — и тут же понял, где находится и как расположены ближайшие ветки.

Броди сидел на широкой ветке в безумном кристаллическом птичнике, окруженный сотнями чирикающих и щебечущих птиц, похожих на ледяные скульптуры. На него недобро таращился рубиново-красный птеродактиль, а вдалеке приземлился и изверг языки пламени светящийся белый дракон.

Вдруг, словно получив некий сигнал, вся стая поднялась в воздух, а Броди внезапно обнаружил, что его атакуют. Сверху накинулись красные птицы, и в покрытую перьями плоть вонзились острые когти. Броди рванулся вперед, отбиваясь собственными когтями и понимая, что дело плохо. Слишком много врагов, за каждый свой удар он получал два в ответ, и его тело, даже несмотря на свой больший размер, оставалось уязвимым. Его контратаки почти не оказывали эффекта на стеклянную шкуру фантомов.

Надежда таяла, а тем временем поток пронзительно визжащих белых птиц врезался в самую гущу стычки. Некоторые из них окружили Броди, другие накинулись на красных фантомов, хватая их и утаскивая куда-то вниз. Со всех сторон его окружили защитники, которым удалось разогнать нападавших, включая единственного тренировочного робота, бездумно летевшего прямо к своей погибели.

Броди приходил в себя и постепенно начинал понимать загадочную закономерность, объединявшую все наполнявшие воздух птичьи трели. Он постепенно извлекал смысл из какофонических свистов, щелчков и щебетания. Собирая воедино различные голоса, Броди понимал все больше и больше.

Когда сражение разгорелось с новой силой, ему пришлось подняться выше, и вместе с этим возросла степень его понимания. Чем ближе он оказывался к постижению смысла, тем сильнее удивлялся. То, что он слышал, то, о чем они просили — казалось невозможным. Теперь, впрочем, не было ничего невозможного.

Он понял, что пребывал в некоем чистилище с того самого несчастного случая. Тогда он стал трагическим героем, а затем еще более трагичной его жизнь сделала жалость. Как он мог забыть о своих мечтах! Как мог убедить себя в том, что найдет свое счастье в работе, которую организовал для него дядя Тед? Сейчас у него появился шанс вернуть свою жизнь — пусть и весьма неожиданным способом.

Броди раскрыл клюв. Изданный им звук совершенно не походил ни на что человеческое, но Броди не сомневался, что его поймут.

* * *

— Что здесь, черт возьми, происходит?! — кричала Чо, перекрывая птичий гам. — Нельзя ли хотя бы сделать их потише?

— Нет, нет управлений! — закричал Ростов в ответ. — Просто целый стог проводов!

— Губернатор! — выкрикнул Тед, прижимая пальцем наушник. — В отеле неполадки с компьютерами! Похоже, это уже охватило весь город!

— Тед, зови медиков! — приказала Чо. — Как только они будут здесь, я выдерну провод.

— Постойте! — воскликнула Елена. — Прислушайтесь к песне!

— К песне? Вы что…

— Нет, подождите! — вмешался Блэт. — Она права! Слышите? Это же слова! Слышите? Нужно слушать разные песни одновременно!

Тед посмотрел на гигантскую голограмму, не веря своим глазам и ушам. Столько стеклянных птиц — как это возможно? Однако, вслушиваясь в общий хаос, он начал выделять знакомые звуки, словно слова из гула толпы.

— Да! — закричал он. — Я слышу, а вы? Господи, они говорят: «Броди»!

Стая подхватила это слово, и вскоре вся она эхом повторяла единый напев:

— Бро-ди! Бро-ди!

— Послушайте их! — крикнул Джек.

— Слишком поздно! Я отвечаю за всю колонию! Тед, подготовь медиков! Доктор Ростов, готовьтесь отключать питание!

— Бро-ди! Бро-ди! — повторяла стая.

— Вы собираетесь отключить это? — закричал Тед указывая вперед. — Им не понравится!

— Безопасность отеля — ваша забота! — ответила Чо. — Тед, у меня нет выбора!

Тед нахмурился, но побежал к медикам, ожидавшим возле кабины. Чо повернулась к Ростову.

— Доктор, я отдала приказ! Выключайте!

Как только Ростов щелкнул выключателем, на стадион пала абсолютная тьма, а птичья песнь сменилась удивленным шепотом, грозившим перейти в недовольный рев. Люди переключили свое внимание на плоские экраны, показывавшие, как медики достают Броди из кабины на дне стадиона.

Джек протолкался вперед.

— Где Броди? — спросил он.

— Его сейчас принесут, — ответил Тед, чуть не плача. — Он не дышит.

Броди уложили на носилки. Склонившаяся над ним медсестра ввела что-то в его горло.

— Он не реагирует, — спокойно сообщила она и, оттолкнув Теда в сторону, начала делать искусственное дыхание. Другой медик тем временем ввел дыхательную трубку. За ними наблюдали в молчании, прерывавшемся лишь частыми всхлипами и ругательствами. А затем песнь постепенно начала выстраиваться вновь.

— Бро-ди! Бро-ди!

— С ним все будет хорошо, да? — требовал ответа Тед, пока медик прикреплял что-то к груди Броди.

Блэт взял Теда за руку.

— Не мешай им делать свою работу, — сказал он, уводя Теда прочь. — Но должен предупредить тебя: боюсь, что шансов немного.

— О, нет… — слабо пробормотал Тед, продолжая плакать. — О, нет…

* * *

Вспыхнул свет, и воздух разорвала симфония голосов. Когда свечение ослабело, посреди Провала осталась светящаяся колонна. Из обманчивой игры света возникли туманные фигуры, и воздух наполнился набирающей громкость птичьей трелью. Затем из голограммы начали возникать хрустальные птицы. Один за другим пернатые сгустки света заполняли стадион.

Новая голограмма продолжала набирать четкость, и вскоре в ней возник красивый, залитый солнцем луг. В центре птичьего торнадо стоял невероятно высокий Броди Бриджес. И он улыбался.

— Это вы сделали? — накинулась Чо на Ростова.

— Система выключена!

Броди рассмеялся.

— Не беспокойтесь, они не причинят вам вреда, — сказал он. Люди уворачивались и отмахивались от птиц, кружившихся над их головами. — Они просто пытаются сообщить вам. Они хотят, чтоб вы знали, что они — настоящие. Не игра, которую можно включить и выключить.

Птицы стали приземляться — на ограждения или на плечи нервно посмеивающихся людей.

— Я объясню, — голос Броди разносился по всему амфитеатру. — По крайней мере, попытаюсь, — он опустил взгляд, словно глядя себе под ноги. — Привет, Джек, дядя Тед… Что-то себя не вижу. Я не выкарабкался, да?

— Ты… э… в реанимации, — ответил Джек.

— Вы видите нас? — спросил Ростов. — Это невозможно!

— А, доктор Ростов! После сегодняшнего дня вам придется пересмотреть свои представления о невозможном. Ну, с чего начать? Оказывается, гипотеза об инопланетянах верна, ну, или почти верна. Стражи — так они себя называют — существуют в мире между вселенными.

— Невероятно! — воскликнула Елена. — Там не может возникнуть жизнь!

— Вы правы. Стражей создали для того, чтобы они жили здесь. Они состоят из наночастиц, похожих на те, которые использует доктор Ростов, только намного более сложных. В основном они передают информацию между известными вселенными. Нас они обнаружили, когда система доктора Ростова попыталась создать для меня вторую конструкцию. Это событие каким-то образом открыло дверь и сообщило о нашем существовании. К счастью, Стражи миролюбивы.

— Мне так не показалось, — заметил Джек.

Броди кивнул.

— На наше присутствие отреагировали не только Стражи. Многие цивилизации создают собственные конструкции из наночастиц. Красные фантомы — создания агрессивной расы. Они прошли через ту же самую дверь. Стражи пытались защищать нас от них, пока искали способ связаться с нами. В конце концов, когда я понял, чего они хотят, я уже знал, что мне придется сделать.

— И что же? — нервно поинтересовался Тед.

— Я мог прекратить войну лишь одним способом — перейти из нашей вселенной в их вселенную, чтобы они смогли запечатать проход. Голограмма в Провале на самом деле там не находится — она, скорее, похожа на комнату, в которой есть дверь. Стражи прошли через нее, имитируя конструкции доктора Ростова. А мне пришлось пройти в их портал, и для этого они изменили мою структуру. Теперь, когда у нас есть печать, она будет сдерживать красных фантомов, пока мы не сможем создать собственных Стражей. А еще у меня новости, которые тебе, дядя Тед, тяжело будет услышать. Понимаешь, я никогда не смогу вернуться. Изменив мою структуру, они изменили меня. Сейчас я имитирую свой прежний облик, но это уже не я. По крайней мере, это не тот я, который сможет влезть в мое старое тело.

— То есть ты в ловушке? — ужаснулся Тед.

Смех Броди прокатился по стадиону.

— Да нет никакой ловушки! Это прекрасная возможность! Я всегда мечтал о путешествиях и приключениях. Я думал, что лишился этого навсегда, и пытался привыкнуть к более спокойной жизни. Но это… это куда лучше любого из тех приключений, что я себе представлял. Прости, дядя Тед, я знаю, что ты расстроишься, но поверь, это действительно то, чего я хочу.

— Да, Броди, но ведь там, похоже, не очень-то мирное место.

— Знаешь, они сказали, что сперва мы показались им слишком жестокими. Они не понимали, что тренировочные роботы не реальны. Они сказали, что во вселенных всегда есть разногласия, но не бывает прямой войны. На какое-то время мы привлекли к себе много внимания, но сейчас все уже успокаиваются. Меня пригласили посетить родной мир Стражей, и я уже жду не дождусь этого путешествия. Если кому-нибудь захочется связаться с секретарем ООН, я могу доставить сообщение. Ах, да, спасибо, Джек, но тебе придется искать другого напарника. Мне сделали более интересное предложение.

— Я слышу тебя, дружище, — рассмеялся Джек. — Думаю, теперь конкурс станет намного жестче.

Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ

© William Gleason. Once in a Blue Moon. 2008. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2008 году.

ПУБЛИЦИСТИКА

Дмитрий Володихин

Строители личного Эдема

Это эссе писателя и критика родилось из одной фразы, которая кому-то покажется парадоксальной, а кому-то тривиальной: «Виртуализация жизни изгнала виртуальное пространство из фантастики». Ну а теперь давайте вспомним хотя бы один русский роман последнего пятилетия, ставший крупным литературным событием, где фантастическое допущение основывалось бы на виртуальной реальности. Вспомнил кто-нибудь? То-то и оно…

Поразмыслим, отчего так вышло.

Прежде всего: что такое виртуальная реальность? Профессионалы говорят: «Виртуальная реальность (Virtual Reality, VR) представляет собой отрасль компьютерной науки, созданную на основе человеческих систем визуального и сенсомоторного восприятия». VR дарует человеку иллюзию реального пребывания в киберпространстве. Здесь он может свободно перемещаться, проходить обучение, получать мыслимые и немыслимые наслаждения, бороться с другими индивидами, оказавшимися на той же территории, да и просто жить… пока текущая реальность не заставит его отключиться. Верно?

Фантастике любовь к VR привил У.Гибсон фундаментальной техноутопией «Нейромант». Ну и, конечно, целое направление отцов-основателей киберпанка 1970 — 1980-х. Так или иначе, до них идея внекомпьютерной виртуальности использовалась в фантастических произведениях, например, у таких корифеев, как Ф.Дик и С.Лем. Но волна киберпанк-литературы и кино поместила тематику именно компьютерной виртуальности в фокус внимания читателей НФ. У нас первой книгой о получившей по-настоящему широкую популярность, стал «Лабиринт отражений» Сергея Лукьяненко. На этой же территории успешно работали Александр Щеголев, Александр Тюрин, Евгений Прошкин, Владимир Васильев, Виктор Бурцев, Илья Новак, Михаил Тырин, Виктор Пелевин, Вадим Панов, да и множество иных, не столь именитых авторов.

Упаси Господь рассуждать тут на темы, которые давно набили оскомину: есть ли русский киберпанк? жив ли русский киберпанк? чем отличается киберпанк от «романов о виртуальности» и чем от первого и второго отличается «геймерский роман»? или, скажем, чистая беллетризация компьютерной игрушки? Я о другом.

Собственно о том, что в 1990-х и начале «нулевых» у нас была целая когорта авторов, заработавших себе имя (ну, или хотя бы поддержавших уже заработанное имя) НФ-романами, построенными на использовании материала.

Что осталось? Последний более или менее успешный опыт на этом поле — «Демосфера» (2006) Ильи Новака, вышедшая весьма скромным тиражом и получившая признание, скорее, у критиков и «специалистов по теме», чем у широкой публики. Затем — отдельные страницы «десантного цикла» Игоря Минакова и Ярослава Верова, но это именно отдельные страницы, поскольку в целом цикл пишется не ради VR и подавно не про VR.

Глеб Елисеев в статье «Генераторы иллюзий»[2] спел реквием НФ-текстам о виртуальной реальности: они есть и будут, но останутся в основном на периферии фантастической литературы. Со времен публикации статьи сказанное московским критиком сделалось очевидным.

Собственно, проблема в том, что технология в том виде, о котором писали «киберпанк» (с виртомаской на лице или нейрошунтом в голове), поколебалась-поколебалась на пороге будущего, но глобальным, привычным его элементом не стала.

Случилось иное.

Во-первых, произошла полная победа простейших, «бытовых» компьютерных технологий — и чем проще, чем меньше грузит юзера, тем лучше продается. Фантасту нынче неудобно пророчить о каких-то сверхпрорывных или сверхугрожающих социуму новациях по части Он теперь норовит пристроиться к мощному проекту, связанному с очередной раскрученной компьютерной игрушкой — там и денег побольше, там и дополнительная информационная поддержка его тексту. Ниша «беллетризатора» всегда открыта для профи… Огромная техническая и социальная тема, жившая на хронологическом пространстве от «Нейроманта» до фильма «Нирвана», пребывает на смертном одре из-за того, что индустрия развлечений и — шире — сфера информационного сервиса идут по пути обслуживания самого незамысловатого пользователя. Такого, который едва научился читать.

Для корифеев остались заповедники…

Во-вторых, массовая культура подарила более чем достаточно способов получать кайф, не влезая в виртуальный мир по самые уши. Развитие компьютерных игрушек достигло такого уровня, где оно может задержаться надолго, поскольку сейчас юзер вполне удовлетворен тем, что ему предлагают. И готов сидеть перед экраном часами и даже сутками, становясь все более матерым геймером, но никак не превращаясь в «дайвера». Продукт улучшается по части дополнительных возможностей, повышения уровня декораций, но качественного скачка не видно. Сергей Лукьяненко, который и пустил по свету понятие «дайвер» применительно к сказал как-то в интервью православному журналу «Фома»: «Я не отрицаю полезных сторон виртуальной реальности, но слишком уж много тут опасностей. Это, прежде всего, отрыв от действительности, когда для человека единственно значимыми становятся ценности виртуального мира, а реальная жизнь с ее проблемами, обязанностями, ответственностью воспринимается как скучный фон, как досадная необходимость, сродни отправлению физиологических нужд». Так вот, псих-геймер остается распространенным явлением, но все же далеко не столь распространенным, как псих-алкоголик или псих-наркоман, у которых свои способы добираться до VR.

Наконец, в-третьих, и это главное. Массовая культура мегаполисов приучила целое поколение к тому, что между текущей и виртуальной реальностью нет четкой границы. Одно плавно перетекает в другое, и VR способна влиять на «твердую действительность» — так, как об этом говорится, например, в романе Александра Житинского «Государь всея Сети». Символы и брэнды оказываются «тверже» тех реалий, на которых они начертаны. Специалисты говорят: «Психологическое чувство реальности, присущее каждому и позволяющее отличать настоящее от воображаемого, постепенно размывается и притупляется. Иными словами, реалистическое восприятие окружающей действительности незаметно подменяется иллюзорным. Метафора вытесняет реальность. И способствует этому широкое распространение компьютерных технологий, в том числе мультимедийных». Реальность, создаваемая художником, писателем, кинематографистом может быть и фантастичнее, и ближе к действительности, чем представления о реальности, закрепившиеся в массовом сознании.

Фантаст, таким образом, порой оказывается в роли сущего реалиста, обращаясь к аудитории, которая «все эти чудеса» давно воспринимает как часть своей жизни. Фантазировать вместе со всеми — значит, оказаться в роли неверующего, который очутился во главе крестного хода. Как-то неудобно ему распевать псалмы. В свободное от работы время он не прочь поговорить о «Матрице» как о произведении кинематографического искусства, то есть о чистом вымысле. А молодые люди с горящими глазами подступают к нему со всех сторон: «Что это вы пытаетесь нам втолковать? Будто там ложь, а здесь правда? Здесь правды нет. И ты, дяденька, наверное, агент Матрицы».

Евгений Лукин признался однажды, что задача его творчества: «…прорваться в реальный мир. Из мира обмана, иллюзий, вдолбленного в тебя с детства. Разобраться в этой жизни и этом мире. Каковы они есть на самом деле. Как это ни парадоксально звучит, фантастика для меня — инструмент взлома виртуальной реальности».

А не является ли этот «реальный мир» самой большой иллюзией, которую питает человек, вспоенный физико-биолого-математическим молоком советской средней школы? Ну да это уже совсем другая сказка…

* * *

Тем не менее виртуальная реальность в фантастике жива и даже цветет пышным цветом. Наверное, это звучит парадоксально после всего сказанного…

Но!

Зачем же привязываться к компьютерной виртуальности, да еще в столь концентрированном виде, как тот же шунт (чип, блок, разъем) в черепушке? Читатель фантастической литературы получает в наши дни океан виртуальных реальностей на все вкусы, ибо сейчас фантастика «обанимешилась» или, если угодно, «видеохнулась». Огромное количество любителей НФ-литературы читает ее, желая найти приключения на фоне какого-нибудь пышного вторичного мира. Фэнтезийного. Хоррорного. Космического. И вторичный мир постепенно начинает вытеснять со страниц романов сюжет, психологию, идеи — да все, что угодно. Современный фантаст, к сожалению, в колоссальном количестве случаев идет не от героев, не от идеи, и не от сюжета, но от картинки.

Хороша картинка?

Свежа?

Оригинальна?

Экзотична?

Или хотя бы толково стилизована под то, что любимо массовым читателем? Отлично! Издатель рад, читатель, который попроще, рад, писатель тоже рад, он побывал в роли постановщика аниме или даже целого кинофильма, правда, на бумаге… Не завидная ли роль?

Ну и зачем после этого выдумывать сложные компьютерные приспособления, чтобы дать читателю ту же виртуальность, только на «строго научной основе»! Строго научная основа давно уступила позиции основе «строго киношной». Не говорю, благо это или зло, но просто констатирую факт: так есть.

* * *

Осталось определить самую малость: для чего понадобилось массовой аудитории такое количество виртуальности, бьющей изо всех дыр, получаемой простыми способами по грошовым ценам? Естественно, слышу в ответ то, чем давно прожужжали уши записные моралисты: потребительское общество, промывание мозгов, распад духовности, уничтожение высоких ценностей, обращение культуры к животному началу в человеке… Не говорю, что не правы записные моралисты, нет, они очень даже правы. Вот только их заклинания не дают ответа на один простой вопрос: ну а почему появился столь мощный запрос социума на «сон золотой»? Зачем потребовалось создавать в таком количестве инструменты развлечения, дающие удовольствие через уход от реальности-1?

Как видно, сама эта наша реальность-1 не столь хороша, чтобы цепляться за нее. Мы живем в мире, который рождается и живет по законам мегаполисов. А в современном мегаполисе жить душно, неспокойно, неуютно, тут люди без конца сталкиваются друг с другом и давят друг на друга, нимало не имея друг от друга отдыха. Тут некрасиво, если не сказать — безобразно. Тут характер и душу калечат «офисные отношения» и прочий эффективный менеджмент. Тут бюрократизировано всё до последней мелочи. Тут детям негде играть, тут большинство взрослых одето одинаково оригинально, как все. Тут пыль, грязь, вонь, железо и асфальт. Тут надо грызть кого-то, чтобы выгрызть денежку или должностишку, тут без денежки вообще худо, тут ты сам за себя, а остальным наплевать на тебя, тут никто никому не нужен — кроме самых-самых близких людей, разумеется. Тут каждый сам себе атом. И, вылетев из гущи чуть выше прочих, этот самый атом спешит использовать свое положение, чтобы подальше удрать отсюда. Туда, где зелень, небо, много воды и мало людей.

Да многие ли тут чувствуют себя хорошо? Многие ли счастливы тут — не мгновениями, а годами?

Вот и бредут люди толпами в Гондор, в Ордусь или, скажем, в Полдень. Одни мысленно застревают там навсегда, поскольку им жить в реальности-1 — будто получать нестерпимый ожог в течение десятилетий. Это называется низким эскапизмом. Ну а другие, узнав, что где-то может быть лучше, тянут из VR то доброе, то красивое, что нашли, сюда.

«Здесь» они отторгают по принципиальным соображениям. «Там» их идеал. И это называется высоким эскапизмом.

И хорошо бы оттуда сюда приносили только доброе и красивое… Да вот беда: сегодня мы видим войну виртуальных реальностей за возможность осуществиться в реапьности-1. В этой войне участвуют очень разные проекты. Некоторые любы мне, а от прочих, Господи, упаси.

Но это опять совсем другая сказка…

КРИТИКА

Гордон Далквист

Стеклянные книги пожирателей снов

Москва — СПб.: ЭКСМО — Домино, 2008. — 810 с. Пер. с англ. Г.Крылова. (Серия «Книга-загадка, книга-бестселлер»). 8000 экз.

Действие книги происходит в некоей вымышленной европейской стране в неидентифицируемое время. Характер общественных отношений указывает на викторианскую эпоху, а текст включает такие реалии, как каретные экипажи, родовые поместья, заморские плантации, министерства, револьверы, пневмопочта, дирижабли и релейные линии связи.

Заманчиво было бы отнести роман к паропанку, если бы не одно «но». Место альтернативной технологии — опознавательной меты паропанка — занимает здесь магический Процесс, преображающий людей и похищающий их воспоминания, а при случае превращающий своих жертв в живые стеклянные фигуры.

Мировой заговор, организованный кликой аристократов, которые способны управлять этим Процессом, толкает вперед сюжет с поистине кинематографической скоростью. Три главных персонажа книги — несостоявшаяся невеста, рефлексирующий врач и наемный убийца — внезапно оказываются втянутыми в водоворот событий, имея собственные мотивы и устремления. Далквист на удивление ловко оперирует похождениями троицы, сводя их вместе, разъединяя и сталкивая с последствиями действий друг друга — тем самым сплетая единую канву сюжета.

Непрекращающееся действие позволяет продемонстрировать героям чудеса выживания, основанные на счастливых совпадениях: неожиданных встречах, случайно подслушанных разговорах и вовремя обретенных единомышленниках. Темп повествования, отсутствие резонерства и глубоких идей, обилие своевременных счастливых случайностей отсылает книгу к авантюрным романам.

Пусть книга и проигрывает в напрашивающемся сравнении с «Вокзалом потерянных снов» Мьевиля по части глубины и визионерской образности, но в качестве легкого и увлекательного чтива она вполне заслуживает внимания.

Сергей Шикарев

Дмитрий Быков, Ирина Лукьянова

Зверьки и зверюши

Москва: Астрель — АСТ, 2008. — 511 с. 10 000 экз.

Жанр бестиария имеет древние корни. Немало также примеров, когда современные писатели составляли справочники откровенно выдуманных, фантастических животных — тут и Борхес, и Булычёв.

В основу книги Дмитрия Быкова и Ирины Лукьяновой была положена их радиопередача «В мире животиков». Это своеобразный сатирический бестиарий. Сборник составили короткие истории, сочетающие в себе достоинства притчи и фельетона, но при этом мимикрирующие под жанр «записок натуралиста». Стиль изложения таков, будто мудрый автор чуть с высока обращается к юным шалопаям. Каждая миниатюра — пример блестящей стилизации. В задушевно повествовательной манере, с привлечением мнимых цитат и выдуманных исторических источников авторы рассказывают о повадках выдуманных живых существ. При этом образ жизни каждого — аллегорическое воплощение того или иного человеческого порока.

Сказка — ложь, да в ней намек… Следование пушкинскому определению прямое и откровенное. В книге можно прочитать о любвеобильном еноте-потаскуне, стараниями которого в лесах появляются не только енотовидные собаки, но еще и енотовидные белки и даже енотовидные лоси… Авторы рассказывают о безынициативной рыбе-интеллигенте, которая требует свободы, но не способна самостоятельно добывать корм. Эта история, скорее, для взрослых, а вот рассказ о бардачном мышонке, который может устроить разруху в любых масштабах — начиная с отдельно взятой квартиры и заканчивая целой страной, — выглядит как откровенно детский, но постепенно принимает вневозрастные признаки. Жестокая политическая сатира звучит в очерке о вонюкле, которую некогда принес ко двору Ивана Грозного один охотник — ее отвратительный запах могут выносить только правители государств, поскольку это и есть отвратительный запах власти… И так каждый персонаж этой книги из мелкого зверька вырастает до крупного символа.

Андрей Щербак-Жуков

Беркем Аль Атоми

Другой Урал

СПб.: Крылов, 2008. — 416 с. (Серия «Фантастическая авантюра»). 4000 экз.

Новый роман Беркема аль Атоми по форме весьма необычен для нашей НФ. Это нитка миниатюр-бусин, и шнуром для них выступает фигура главного героя-рассказчика, от лица которого ведется повествование. Он ищет тайное знание, разъезжая по уральским землям. Местные знающие люди, «белемле», способны уходить из этого мира «на ту сторону», понимать недоступное обычным людям, исцелять и проделывать прочие эзотерические штуки в духе раннего Пелевина и зрелого Кастанеды. Главный проводник и учитель героя — «знающий человек» Тахави.

Однажды собеседник Тахави рассказывает о том, что несколько десятилетий назад соввласть познакомилась с местными бесами и даже попыталась бороться. В результате все самое главное определяют теперь бесы (ситуация выписана с большим правдоподобием, кто-то из читателей точно убедит себя в том, что так оно и есть). Центральный персонаж делает для себя совершенно адекватный вывод: «Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что не понимаю, как мог столько лет, перекосившись набок, бесполезно вглядываться в причудливо оформленное ничто». Хороший финал.

Стиль — крайне жесткий, на любителя. Жаргонизмы, диалектизмы, молодежный сленг, нарочито рубленые, назывные фразы, ненорматив в разной степени концентрации. Иногда из этого рождается драйв, и получается свежо, захватывающе. Иногда выходит стилистическая эклектика, варенье с селедкой. Раз на раз не приходится.

Худшее, что мог придумать автор, отправляя издателю данную книгу, — это добавить к ней три эссе, напечатанные после романа. В этих текстах Беркем аль Атоми поучает читателей, как плох бренный мир, как спастись, когда все накроется медным тазом, и почему уродов надо убивать. Что ж, немало «контркультурных пацанов» уже оттопталось на этой теме. Вот еще один такой же.

Дмитрий Володихин

Мария Симонова

Жертвоприношение

Москва: ЭКСМО, 2008. — 480 с. (Серия «Абсолютное оружие»). 7000 экз.

Супергерои никогда не устареют. Ричард Левый — один из таких экстраординарных персонажей — способен, точно какой-нибудь амберский принц, самостоятельно передвигаться между мирами. В силу своей профессии он применяет необычные способности для спасения агентов продвинутого социума из вселенных, населенных социумом менее продвинутым.

Родной брат Ричарда Блейда, он чувствует себя уверенно и в рыцарских доспехах, и в смокинге, и в сенаторской тоге. Да и ситуация отчасти схожа. Просто М.Симонова заменила глубины времени на совокупность параллельных миров.

Перед нами, конечно же, экшен. Бурный, динамичный, с погонями, перестрелками и поединками на мечах. Едва успела отзвучать завязка (сэр Ричард отправляется в Средневековье ради эвакуации молодой сотрудницы), как событийная линия принимает вид кардиограммы больного неврозом. Герои пребывают в непрерывном движении, а когда все-таки соберутся отдохнуть, появляется нечто, препятствующее этому.

Если в фантбоевике задействован супергерой, то цель у него должна быть подстать. К примеру — спасение мира. И не одного, а сразу всех. Чего мелочиться-то? Правда, недуг, постигший совокупность вселенных, одним только мечом не победишь. Нужно и головой поработать. А как это сделать, если рядом роскошная юная дама? Вот и растягиваются приключения Ричарда Левого аж на два романа. Легкий эротизм, давно ставший визитной карточкой книг Марии Симоновой, проявляется здесь в полной мере.

Последнее, что должен содержать экшен — это какая-нибудь великая, страшная тайна, которая не слишком мешает развитию событий, но обязательно демонстрируется в конце. Есть Тайна и в «Жертвоприношении». Она, как и положено, предваряет собою «занавес» и отвечает на все вопросы, точно президент на пресс-конференции. Но чтобы поучаствовать в этом блиц-опросе, вам понадобится сначала прочитать книгу.

Николай Калиниченко

Александр Кабаков

Роль хрусталя в семейной жизни

Москва: ACT — Астрель, 2008. — 192 с. 5000 экз.

Известный прозаик Александр Кабаков довольно часто включает в свои произведения элементы условности, сказки, фантасмагории, а то и откровенной фантастики. Достаточно вспомнить, что славу ему принес футуристический боевик «Невозвращенец». В рамки городской фэнтези укладывается его «Бульварный роман». И сам автор утверждает, что роман «Все поправимо» так же фантастичен, поскольку все его действие пронизано присутствием потусторонних сил…

В этой книге автор раскрывает новые грани своего таланта. Он выступает в качестве драматурга. В сборник вошли три пьесы. Одна из них написана четверть века назад, две других совершенно новые. Как и в прозе автора здесь тесно переплетаются точно подмеченные реалии и фантасмагория, мистика.

Заглавная пьеса следует сказочно-драматургическим традициям Шварца; это история о том, как Принц и Золушка отмечают семилетие совместной жизни. Семь лет — критический для семьи срок. В иронической сказочной манере автор исследует вопрос, почему счастливые браки дают трещину и как их сохранить… Герои пьесы «Знаки» — любовники, скрывающиеся от своих законных супругов, обнаруживают на съемной квартире бездыханное тело… С каждым их действием уровень фантасмагории растет. Они понимают, что все происходящее с ними — это знаки свыше, наказание за их лживую жизнь. Персонажи «Интенсивной терапии» — больные, лежащие в реанимации. У каждого из них не только свой характер и своя жизненная позиция, но и свой ангел-хранитель. Это не какие-то эфемерные существа, взирающие с небес, а вполне материализованные пришельцы с иного света, которые, если надо, вместо нерадивых нянечек могут и подложить под больного «утку»…

Автор видит фантастическое в самом заурядном. Так частные истории приобретают философско-мистический масштаб, а за рядовыми, на первый взгляд, обыденными событиями проступает запредельный смысл.

Андрей Щербак-Жуков

Джоан К.Ролинг

Сказки барда Бидля

Москва: РОСМЭН-ПРЕСС, 2009. — 128 с. Пер. с англ. М.Лахути. 50 000 экз.

Семитомная «Поттериана» закончена. Джоан Ролинг выполнила все свои обязательства перед читателями: Гарри Поттер повзрослел и победил Волан Де Морта, директор магической школы Хогвартс Альбус Дамблдор героически погиб… Все «хвосты» старательно подрублены, и линии соединены. Больше писать не о чем. Однако Ролинг находит весьма остроумное разрешение создавшейся ситуации.

В седьмом романе цикла «Гарри Поттер и Дары Смерти» упоминается некая книга — сборник сказок, якобы составленный бардом XV века. Экземпляр этой реликвии хранился у Альбуса Дамблдора. Книгой он дорожил, постоянно с ней работал, а перед тем как выйти на свою последнюю битву, завещал томик Гермионе Грейнджер. Называлась книга «Сказки барда Бидля»…

Именно ее, этот псевдоисторический литературный документ, и воспроизвела Ролинг на радость фэнам. Привлекательность книжки в том, что в соответствии с требованиями к герметической литературе в ней несколько слоев, каждый из которых доступен какой-то отдельной группе читателей.

Фанаты «Поттерианы» найдут здесь замечательный апокриф, раскрывающий некоторые тайны цикла. Те, кто с семикнижьем знаком весьма поверхностно или вовсе не знаком, получат отличный сборник забавных и поучительных сказок. Это, конечно, дети «младшего возраста». Сказки и в самом деле совсем уж детские… Сами сказки. Другое дело — комментарии, которые к ним «оставил» Альбус Дамблдор! А они часто по объему превосходят собственно сказки. В них директор магической школы излагает историю взаимоотношений магов с маглами, то есть простыми людьми. Это пример текста, призывающего к терпимости и выступающего против ксенофобии. Ну, а книга целиком — собственно сказки и комментарии к ним — литературными гурманами вполне может быть воспринята как пародия на… произведения Умберто Эко. Та же искусственно усложненная система взаимодействия текста и контекста.

Андрей Летаев

КРУПНЫЙ ПЛАН

Гостья страны фантазии

Дорис Лессинг. Канопус в Аргосе. Амфора

Для писателей фантастика — как автомобиль: открывает много дополнительных возможностей в творчестве, но сесть за руль дано не каждому. Кто-то боится или не хочет, при этом повторяя на всех углах, что писателю лучше ходить пешком, а которые ездят на машинах — уже и не совсем писатели. Бывает и противоположная ситуация, когда за рулем оказывается тот, кто не умеет водить. И каким бы замечательным пешеходом он ни был, его самостоятельная поездка, скорее всего, завершится плачевно…

Я говорю сейчас, конечно же, об авторах мейнстрима, не устоявших перед обаянием фантастики, о «гостях страны Фантазии», как их назвали составители одноименного сборника, вышедшего когда-то в культовой серии «ЗФ» издательства «Мир». Произведений английской писательницы Дорис Лессинг в том сборнике не было, но определение это подходит ей на все сто. Завоевавшая литературный авторитет своими философскими романами с социально-критическим и феминистическим подтекстом (убедительным признанием ее авторитета стала Нобелевская премия 2007 года), в фантастику Лессинг забрела почти случайно, слегка изменив антураж своих умственных упражнений. Если сравнить, к примеру, ее «нефантастический» роман «Расщелина» и книги «фантастической» пенталогии «Канопус в Аргосе», то никакой разницы в манере организации повествования и в круге затрагиваемых тем разглядеть не удастся. Отличия чисто формальные: «Расщелина» — это как бы воспроизведение древнейшей легенды человечества, «Канопус в Аргосе» — как бы отчеты инопланетных наблюдателей-прогрессоров о событиях человеческой истории.

Теперь, когда усилиями издательства «Амфора» романы пенталогии приходят к российскому читателю и преподносятся ему как «космическая фантастика», повествующая «о противоборстве трех крупнейших империй — Канопуса, Сириуса и Путтиоры» (цитата с суперобложки), самое время предупредить: никаких звездных сражений, политических интриг и захватывающих приключений на различных планетах вы здесь не найдете. Фантастический антураж чрезвычайно размыт, условен и, без сомнения, не играет той роли, какую ему обычно отводят авторы-фантасты, стремящиеся обилием деталей убедить публику в достоверности происходящего. У Лессинг все крайне лаконично: звездолет доставил героя туда-то. Или: персонажи калибровали каменную колонну (служит для обеспечения связи планеты с галактическим разумом) при помощи какой-то аппаратуры. Подробности писательнице совершенно неинтересны, они только отвлекают ее от главного — от философствований о природе человека и человечества.

Этого ли ждут любители почитать о противоборстве космических империй? Очевидно, нет. Это ли характерно для фантастики как жанра? Тоже нет. В общем, на вопрос, какая фантастика содержится в пенталогии «Канопус в Аргосе», можно дать честный ответ: никакая. Ну да в этом еще нет никакой беды, если условно-фантастический антураж помогает автору добиться иных целей, которые он перед собой ставит. Проблема в том, что Лессинг, кажется, и иных-то целей достичь не удалось.

Цели же были весьма амбициозные — предложить читателям свое объяснение тому, почему мы так плохо живем и столько страдаем; подсказать, что делать и на что надеяться. Классический литературный прием остранения, работающий еще со времен Вольтера, сыграл и в данном случае: история человечества глазами инопланетных агентов — почему бы и нет? Но слишком уж простые, ходульные, банальные, с точки зрения знатока НФ, конструкции выстраивает Лессинг.

Вот высокоразвитая цивилизация Канопуса колонизует планету Роанда (самоназвание — Шикаста), в которой очень скоро начинает угадываться Земля. Примитивные существа-аборигены подтягиваются до более высокого уровня, устанавливается ментальная связь с далекой космической метрополией. Но какое невезение! Возмущение звездных полей затрудняет связь, и этим тут же пользуются диверсанты с нехорошей планеты Шаммат, превратившие аборигенов в источник негативных эмоций, необходимых для обитателей этой самой Шаммат. Дальнейшее развитие человечества проходит под знаком непрерывной борьбы агентов Канопуса за остатки былого влияния. Лессинг не стесняется объяснять упомянутой борьбой любые пришедшие ей на ум исторические события — от легендарных (всемирный потоп) до самых что ни на есть реальных. Этакая криптоистория в духе эзотериков-шамбалистов или уфологов…

По ходу дела выясняется, что главной бедой сбитого с пути истинного человечества, его «дегенеративной болезнью» писательница считает индивидуализм во всех проявлениях. Это и ерть ее объяснение наших многочисленных проблем? Мягко говоря, объяснение спорное: любые достижения земной цивилизации, как мы знаем из истории, имеют в своей основе прозрения и подвиги конкретных индивидов, тогда как все общества, угнетавшие личность, стригшие всех под одну гребенку, плохо кончили… Поразительным равнодушием к судьбе отдельно взятого человека отличается как сама Лессинг, так и ее герои: агенты высокоразвитого Канопуса вполне могут устроить кровавую бойню без видимых причин только потому, что писательнице захотелось дать «оригинальную» трактовку разрушению библейских Содома и Гоморры. Рассуждая о террористах XX века (да, есть и такая тема в этой многогранной пенталогии), Лессинг сожалеет, что мало говорится о солидарной вине всего общества в их преступлениях: мол, кто-то же их довел до жизни такой… Ну и предлагаемый ею рецепт спасения в высшей степени «радует»: надеяться, по мнению писательницы, можно только на третью мировую и на разрушение всех нынешних порядков — тогда изрядно поредевшее человечество получит шанс начать с нуля и построить что-то совершенно иное. Вот так, не больше и не меньше.

Забавно, что феминистка, интернационалистка и фанатка социальной справедливости Лессинг в этом пункте полностью совпала с таким российским «красным консерватором», как Александр Проханов. В романе последнего «Господин Гексоген», написанном двумя десятилетиями позднее «Канопуса…», высказываются схожие надежды: пусть, мол, нынешний мир «распадется на атомы», разрушим его до основанья, а затем… Как мечты о массовых разрушениях сочетаются у этих людей с декларациями любви к человечеству, понять невозможно.

Наверное, нельзя сказать, что пенталогию «Канопус в Аргосе» не стоит ни в коем случае читать никому. Она может понравиться, например, ценителям НФ 1970-х, известной своей демонстративной усложненностью. Но для рецензента эти тексты Лессинг стали ярким примером того, что философская фантастика, даже пожертвовавшая ради философствований и персонажами, и сюжетом, совсем необязательно должна оказаться фантастикой умной.

Александр РОЙФЕ

ВЕХИ

Вл. Гаков

Тревожные сны поэта

Эдгар Аллан По был одним из первых писателей, кому титул «научный фантаст» принадлежит по праву. Из великой триады, заложившей в позапрошлом веке основания этой литературы, именно американцу достались лавры первопроходца. И этапы его собственного пути в литературе хронологически располагались совсем не в той последовательности, которая сложилась в памяти и восприятии потомков.

19 января 2009 года мир отметил 200-летие со дня рождения Эдгара Аллана По. Его считают родоначальником и классиком сразу несколько жанров и направлений литературы. «Звездным мигом» американской поэзии, по мнению большинства критиков, стал день публикации самого знаменитого стихотворения По — «Ворон». Вся мировая детективная проза вышла из рассказов По о сыщике-любителе Огюсте Дюпене — «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Украденное письмо». И где была бы нынешняя американская новеллистика без его блестящих коротких рассказов, а литература ужасов — без его знаменитых «страшилок», большей частью экранизированных, от которых и спустя два века у впечатлительного читателя и зрителя мороз по коже! А без двух десятков его рассказов и одной повести-розыгрыша не было бы и современной научной фантастики.

Биография классика американской поэзии сама напоминает поэму — завораживающую, романтическую, трагическую до надрыва. Не случайно об Эдгаре По написаны десятки книг — но вряд ли среди всех интерпритаций его творчества сыщешь две одинаковые. Если же в один абзац, то биография прозвучит примерно так. Родился в Бостоне, после смерти матери воспитывался в доме ричмондского коммерсанта Джона Аллана (в честь которого взял второе имя), вместе с его семьей пять лет прожил в Англии.

Учебу в университете бросил, записавшись добровольцем в армию; пытался закончить элитную военную академию в Вест-Пойнте, но был отчислен. А дальше — работа редактора в нескольких журналах, поэзия, проза, богемная жизнь, личные и семейные драмы, фантастическая слава в одночасье — и горькое, долгое забвение. Неизбежным следствием всего перечисленного явились нервное перенапряжение, болезни, запои… Точкой в этой яркой и короткой, как сгоревший метеор, жизни стала смерть в 40 лет — в унизительной бедности и горячечном бреду.

* * *

В восемнадцать, когда большинство слагает вирши исключительно «для себя», Эдгар выпустил первый сборник стихов. За ним последовали второй, третий — и ни один не был замечен. Слава найдет поэта гораздо позже — хотя что значит «гораздо позже» применительно к этой вспыхнувшей и погасшей жизни?! Пока же, не добившись признания у любителей поэзии, молодой автор пробует силы в коротком рассказе. И не в детективном — этот жанр По откроет тоже «гораздо позже», — а в фантастическом.

С выходом в свет в 1833 году рассказа «Рукопись, найденная в бутылке» критики связывают начало литературной известности писателя. И уже спустя два года появилась маленькая повесть под громоздким названием «Удивительное приключение с неким Гансом Пфаалем». И это произведение было по всем внешним параметрам научно-фантастическое!

Вот как все обстояло в действительности: именно фантастика, и никакой иной вид литературы, проложила дорогу к признанию. И наука, оказывается, волновала будущего поэта-романтика ничуть не меньше, чем его собственные лирические переживания. Наука отталкивала поэта-мистика и одновременно манила.

Наука! Ты — дитя Седых Времен!

Меняя все вниманьем глаз прозрачных,

Зачем тревожишь ты поэта сон…

В строках из знаменитого «Сонета к науке» Эдгара По слышна не только жалоба поэта, но и объяснение в любви.

Можно сказать, что он понимал Науку — в век, когда она еще не стала модной. Точнее, даже не столько понимал, сколько чувствовал — как чувствуют все поэты, романтики и фантазеры. Поэтическое воображение в сочетании с увлеченностью наукой — странно было бы, если бы обладатель этой редкой комбинации качеств не стал писателем-фантастом!

* * *

«Ганса Пфааля» никто, конечно же, не отнесет к лучшим произведениям Эдгара По. Но в истории фантастической литературы лунная одиссея писателя оставила заметный след.

Выходу рассказа предшествовали два примечательных события в жизни автора. Во-первых, в 1824 году недалеко от города Ричмонда, где обитал будущий автор «Ворона» и «Золотого жука», открылся Университет штата Вирджиния, основанный Томасом Джефферсоном. Через год среди студентов значился некий Эдгар Аллан По. Правда, учение длилось недолго — и года не прошло, как юноша бросил учебу и подался в Бостон в поисках счастья.

Какая же, спрашивается, тут связь с «Гансом Пфаалем»? Оказывается, все-таки была, почти незримая, о которой По в те времена вряд ли подозревал. Потому что математику и астрономию в университете преподавал профессор Джордж Такер. Ничем особенным в науке он себя не прославил, зато неожиданно вошел в историю американской science fiction. 1827-м годом датируется вторая по счету книга о межпланетных путешествиях, созданная автором-американцем. Так вот, написал роман «Полет на Луну», скрывшись за псевдонимом Джозеф Эттерли, не кто иной, как профессор Такер! Никакими литературными талантами он, прямо скажем, не блистал, но свой фантастический проект космического полета изложил вполне убедительно — на уровне тогдашних научных представлений.

Остается лишь гадать, общался ли молодой студент Эдгар По с профессором и читал ли впоследствии его книгу — биографы писателя хранят на сей счет молчание. Но вполне вероятно, так оно и было. Солидная научная подкованность автора «Пфааля» — явное свидетельство того, что склонный более к поэзии и гуманитарным дисциплинам молодой По многое почерпнул на лекциях Такера.

Вторым, более прозаическим обстоятельством (на сей раз точно зафиксированным в биографии писателя) было то, что к июню 1835 года, когда вышел «Ганс Пфааль», Эдгар По занимал редакторское кресло в журнале «The Sauthern Literary Messanger» («Южный литературный вестник»). На страницах этого издания, выходившего в Ричмонде, как раз и увидело свет произведение, написанное самим редактором всего за две недели. Подобное сочинение, более смахивающее на откровенную мистификацию[3], и не могло быть напечатано Эдгаром По нигде, кроме как в собственном журнале.

При всем обилии «уток» и псевдонаучной чепухи, которой были полны страницы американской периодики той поры (впрочем, тенденция вполне вневременная и интернациональная), по отношению к материалам шутливым и ироничным те же издания сохраняли, как могли, показную серьезность. И даже чванливость.

А повесть Эдгара По с первых страниц настраивала читателя на явно несерьезный лад. Ее сюжет составляет содержание письма, посланного с Луны неким Гансом Пфаалем. Удирая от кредиторов, герой не нашел лучшего места спрятаться, чем Луна! Но как только дело доходит до описания перипетий межпланетного путешествия, автора словно подменяют. На смену язвительному балагуру приходит серьезный писатель-фантаст, широко эрудированный, изучивший всю доступную литературу о космических полетах.

* * *

Через несколько лет, готовя переиздание рассказа в сборнике «Гротески и арабески», По дописал специальное примечание, содержавшее подробный обзор лунных фантазий предшественников. Не забыл помянуть и английского епископа Фрэнсиса Годвина, и остроумного француза Сирано де Бержерака, а закончил обзор примечательными словами, в которых суть того, что написал он сам, Эдгар Аллан По: «Все упомянутые брошюры преследуют сатирическую цель; тема — сравнение наших обычаев с обычаями жителей Луны. Ни в одной из них не сделано попытки придать с помощью научных подробностей правдоподобный характер самому путешествию. Авторы делают вид, что они люди вполне осведомленные в области астрономии. Своеобразие «Ганса Пфааля» заключается в попытке достигнуть этого правдоподобия, пользуясь научными принципами в той мере, в какой это допускает фантастический характер самой темы».

Даже сегодняшнему школьнику, не сильно отягощенному знаниями в естественных науках (для бойкого управления разнообразными гаджетами они излишни), и то яснее ясного, что воздушный шар менее всего пригоден для космического путешествия. Но без малого два века назад теория о том, что воздух, пусть и крайне разреженный, будет сопровождать путешественника на всем пути следования от Земли до Луны, еще не казалась ученым — современникам По — совсем уж безнадежной ересью. Так что писатель не сильно погрешил против научных взглядов своего века.

Впрочем, и всем модным заблуждениям По тоже отдал дань. К примеру, той же популярной некогда теории «полой Земли». С бредовой брошюркой своего соотечественника «капитана Саймса» — родоначальника этого заблуждения, Эдгар По несомненно был знаком. Иначе чего ради Гансу Пфаалю специально отмечать в своем дневнике заметную «сдавленность» земного шара в районе Северного полюса, постепенно переходящую в воронкообразное углубление…

Но зато уж, выбрав исходную гипотезу, пусть и неверную, во всем остальном Эдгар По действовал как заправский научный фантаст. А именно — до деталей продумал и попытался представить себе, что за этой гипотезой воспоследует. В повести можно прочитать и о некоем вымышленном газе «с плотностью в 37,4 раза меньше плотности азота»: ясное дело, все известные к тому времени науке газы для целей космического путешествия не годились. И об аппарате «для сгущения воздуха» — им герой воспользовался, когда разреженность атмосферы стала нестерпимой. Не забыты даже голуби и кошки, с которыми Ганс Пфааль проводил биологические эксперименты на борту «космического корабля»!

Честно говоря, повесть перенасыщена научной информацией — настолько, что это делает ее местами абсолютно нечитаемой. Во всяком случае сегодня. Но уж больно автор стремился все обосновать, убедить читателя в подлинности описываемых событий. Все эти отсылки к великим физикам и астрономам, подробные расчеты времени полета к Луне, удивительные по точности даже на сегодняшний день описания Земли из космоса, наконец, походя оброненная путешественником весть о действующих вулканах на Луне… Как ни порочна, с научной точки зрения, идея добраться до нашей небесной соседки на воздушном шаре, все следствия ее выписаны с редкой для поэта дотошностью.

* * *

В сущности так и работают — должны работать — современные писатели-фантасты. Эдгар По оказался первым, кто этот принцип открыл и пустил в дело. За что и получил неожиданный комплимент от собрата по перу, причем от того, кого менее всего можно было заподозрить в приверженности идее межпланетных сообщений. «В Поэ, — писал Достоевский, — если и есть фантастичность, то какая-то материальная, если б можно было так выразиться. Видно, что он вполне американец, даже в самых фантастических своих произведениях».

Потом будут написаны «Падение дома Ашеров», «Золотой жук» и «Убийство на улице Морг». И большая повесть «Путешествие Артура Гордона Пима». И лучшие из стихотворений, а среди них — «Ворон», буквально перевернувший мир американской поэзии.

Будут опубликованы и фантастические рассказы, из которых можно составить солидных размеров том. Причем, в отличие от того же «Ганса Пфааля», многие не устарели и сегодня.

«Месмерическое откровение», «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром», «Повесть Скалистых гор», «Вильям Вильсон» — все эти «спиритуальные» путешествия в иную реальность и в прошлое, загадочный мир месмеризма и гипноза, анабиоза и раздвоения личности также «тревожили сны» поэта-романтика. Который — вот что удивительно — стремился дать всем этим феноменам сугубо научное объяснение!

Или рассказы на тему путешествий во времени — «Тысяча вторая сказка Шехерезады», «Разговор с мумией». Не говоря уж об утопической новелле «Mellonta Tauta», повествующей об Америке XXIX века, где демократия — «власть толпы» — заменена монархией, а Нью-Йорк превращен в «императорский остров развлечений»!

Еще более смелыми сегодня предстают космогонические фантазии По, например, поэма в прозе «Эврика» и стихотворение «Аль-Аарааф». А рядом с ними — каноническая science fiction в рассказах «Разговор Эйрос и Хармионы», «Маска Красной смерти», «Фон Кемпелен и его открытие» и «Человек, которого изрубили в куски». В двух последних, кстати, описаны ранние «робот» и «киборг». А еще «Тень», «Низвержение в Мальстрем», «Беседа Моноса и Уны», «Четыре зверя в одном». И уже не один, а несколько томов фантастики «страшной» и «сверхъестественной»…

Все это будет — и появится в печатном виде еще до середины позапрошлого века. Будет слава — и сплетни, и несчастья, и забвение… А потом — посмертное всемирное признание. В первую очередь — поэта Эдгара Аллана По. Но во вторую или в третью — фантаста Эдгара Аллана По.

СТАТИСТИКА

Найти крайнего

Многие поколения фантастов писали о Светлом Будущем, мечтали о нем, заставляли мечтать других. Но оно, проклятое, никак не наступает. Как фантасты ни стараются. И вот известный московский писатель и журналист не выдержал и задал очень русский вопрос: «Кто не дает человечеству достичь светлого будущего?» И читатели отозвались.

Ответы распределились следующим образом:

Политики и политиканы — 10 %;

Акулы капитализма — 8 %;

Чиновники всех мастей — 7 %;

Телевидение и СМИ — 2 %;

Религиозные распри — 5 %;

Несовершенство самого человека — 58 %;

Тайные агенты пришельцев — 9 %.

Всего в голосовании приняли участие 670 человек.

Вопрос-то на самом деле серьезный. Больной вопрос. Потому что Светлого Будущего хочется всем, от мала до велика. И лучше бы при жизни. Мне и самому хочется дотянуть! Понимаю: не сумею.

Ладно, мне не страдать положено, а комментировать результаты опроса. Не знаю — как. Если отвечали по-серьезному, то надо серьезно комментировать. Если прикалывались… ну, понятно.

Поскольку нужно определяться, выбираю первый вариант. Комментирую, почти не улыбаясь.

Вопрос серьезный, но в нем подвох. Очевидный — на поверхности лежит. Ясно, что Светлое Будущее разные люди и представляют по-разному. Для одних это мир Полдня Стругацких, для других — вилла на Лазурном берегу с бассейном, полным девиц в бикини, для третьих — очищенная от неверных Земля под зеленым штандартом Пророка, для четвертых… Сознательно или неосознанно все они пытаются к избранному Будущему приблизиться. А поскольку пути их и векторы усилий зачастую диаметрально противоположны, то и общий результат соответствующий.

Вероятно, именно поэтому большая часть проголосовавших (как я и ожидал) всю вину за ожидающее нас печальное завтра возлагает на несовершенство человеков. А, собственно, с какой стати? Гомосапиенсы, как и другие организмы, тоже эволюционируют. В солидном научном журнале «Geology» недавно была опубликована статья о том, что люди поумнели не скачком, а в результате долгого и сложного процесса. Исследователи установили, что сначала люди-гомосапиенсы были глупее неандертальцев, поскольку толком не могли сделать путёвый каменный топор (у неандертальцев эти изделия получались намного красивее и острее), потом сравнялись с ними в развитии, а через какое-то время и обогнали. С некоторыми неандертальцами гомосапиенсы породнились, в результате чего, полагаю, появилась порода бандитов-разбойников и теория Ломброзо, а остальных, скорее всего, поубивали.

Человеки-гомосапиенсы успешно эволюционировали и далее. Кровавые и безжалостные викинги, три столетия подряд наводившие ужас на всю Западную Европу, превратились в мирных и добрых скандинавов, персонажей забавных анекдотов о медлительности этих парней. Суровые японцы буквально на наших глазах оставили привычку по малейшему поводу выпускать себе кишки посредством мечей-катан и прочих подсобных инструментов. А американцы? Жалкие сто пятьдесят лет отделяют грубо и грязно порабощенных и эксплуатируемых Таманго и Дядю Тома от их прямого потомка Барака Обамы, свободно избранного в президенты белым большинством.

И после этого вы, пессимисты, не верите в человеческую эволюцию?!

На втором месте в качестве врагов светлого будущего в результате опроса нарисовались политики и политиканы. А потом и чиновники всех мастей. Напрасно я их развел по разным категориям, поскольку вторые неизбежно произрастают из первых либо плодятся с их непосредственной помощью.

Тут отвечавшим возразить не могу. Действительно, такие они все сволочи! Эти ребята выстроили свой собственный мир — крохотный по объему, но страшно тяжелый для всех остальных. Вроде протухшей звезды класса «черный карлик». Странная вдруг возникла мечта: вот если бы они на своем черном карлике занимались собственными делами, а нас не трогали. Так нет же! Давит, давит этот черный карлик на наши головы и остальные органы тела, не позволяя всем им, органам тела, эволюционировать в положительном направлении.

Потом в опросе идут религиозные распри.

На самом деле я формулировал вариант ответа не так. Я имел в виду религию (любую) вообще как тормоз развития познания. Это меня редакторы подправили ради политкорректности. Что такое политкорректность — я понимаю. Ни Таманго, ни Дядю Тома, ни Барака Обаму я неграми не назвал, хотя, судя по сохранившимся описаниям Проспера Мериме и Гарриет Бичер Стоу, а также внешнему виду, все они принадлежат именно к негроидной расе. По-русски они все же негры, а не афроамериканцы. Как и Таллин по-русски не Таллинн, Киргизия не Кыргыстан, а едем мы в гости не «в», а все же на Украину, как говорили сотни лет наши предки, включая самых достойных представителей украинской культуры.

«Як умру, то поховайте мене на могилi, серед степу широкого, на Вкраïнi милiй», — именно так написал Тарас Шевченко в своем знаменитом стихотворении «Заповiт».

Но, возможно, поступили редакторы правильно. Потому что на вопрос о религии я сам вообще бы ничего не ответил. В моем личном проекте мироздания Богу места не нашлось. Потому религия для меня дело непонятное и, как я полагаю, глубоко личное для каждого человека. Если под ветрами житейских бурь человеку не стоится твердо на двух ногах и он берет себе подпорку, которая называется Вера, разве можно его за это судить? Правда, на трех ногах человек далеко не ходит — такова кинематика нашего организма, но, может, и не стоит ему стремиться в дальние дали?

То, что аутсайдером вариантов ответа стали «Телевидение и СМИ», меня порядком удивило. Дело в том, что уже лет десять мои друзья, мой круг общения, люди, которых я бесконечно уважаю и люблю, телевизор смотрят, только чтобы узнать новости. Это разные люди, вовсе не только литераторы: инженеры, биологи, химики, врачи, драматические артисты — но все они телевизор не терпят. И, что самое главное, не включают телевизор и наши дети. Не нравится он им, как и нам. Потому что нынешний экран пошл, циничен и глуп.

Но я прекрасно понимаю, что в нашей стране существуют огромные территории, на которых нет музеев, театров и даже библиотек. Но там есть Телевизор. Который изо всех сил старается не пустить своих зрителей в Светлое Будущее, потому что в этом самом будущем Телевизору места нет. Я, конечно, имею в виду не прибор — продукт высоких технологий, а всех тех, кто находится по ту сторону экрана. К самому аппарату у меня никаких претензий: при совмещении с видеомагнитофоном он показывает замечательные фильмы на любой вкус, не прерываясь на рекламу.

К телевидению вообще, в целом, у меня есть серьезнейшие претензии. Мое мнение такое (никому его не навязываю), что на девяносто процентов это просто пошлая дрянь. А всякая дрянь не только не позволяет организму эволюционировать, но и активно содействует его деградации. Это, кстати, один из законов всеобщей теории эволюции великого Чарлза Дарвина. Не всем он известен, потому что закон этот Дарвин записал на манжетке и забыл переписать в тетрадку. Но благодаря бдительности прачки закон не пропал для поколений. Достойная женщина сразу отнесла рубаху С манжеткой в местную Академию наук, где она хранилась многие годы и была рассекречена лишь на рубеже второго и третьего тысячелетий.

На третьем месте среди наших противников, судя по результатам опроса, плавают акулы капитализма. Ясно, что не Рокфеллеры-форды-Гейтсы, а наши — бывшесоветские. Воры. Но ведь они тоже родом с той же протухшей до черноты звезды! Не дают они нам сорваться с орбиты и отправиться на поиски Нового Светила — хотя бы запредельными ценами на моторное топливо, хотя стоимость барреля нефти падает с каждым днем.

В качестве врагов Светлого Будущего тайные агенты пришельцев набрали 9 % процентов. Я специально не расшифровывал, каких именно пришельцев: с Альдебарана или окрестностей Tay Кита, из параллельного пространства или стран Дальнего Враждебного Зарубежья. Но с приверженцами этой версии полностью согласен: шпионов в последнее время развелось — плюнуть некуда!

Ну вот, вопрос задал: «Кто не дает достичь?…» — и сам же отвечаю. Да никто! Достигнем обязательно! Непременно достигнем. Хотя все, кого перечислил в вариантах ответов, нам действительно здорово мешают. Включая нас самих, точнее, инертность нашу, пассивность, внутреннюю обреченность. Но мы преодолеем. «У-ви шел-л овер-ка-амм!» — ох, как классно пел эту песню красавец Дин Рид в краткие годы моей юности!

И я до сих пор ему верю.

Борис РУДЕНКО

КУРСОР

Экранизации классических НФ-произведений собираются предложить зрителям голливудские продюсеры. Будет, например, перенесен на экран рассказ одного из самых самобытных современных фантастов — Чайны Мьевилля. Новеллу под названием «Детали» адаптирует в полноэкранный формат Паскаль Ложье («Мученики»). Сценарий картины был написан еще в 2006 году Дэном Кеем, но Ложье планирует разработать собственный вариант. Рассказ повествует о сверхъестественных силах, вселяющихся в самые обычные предметы окружающего мира.

Сдался и легендарный Ридли Скотт, ранее заявлявший, что покончил с кинофантастикой, ибо жанр этот уже не способен родить ничего нового и оригинального. Режиссер возьмется за культовый роман Джо Холдемана «Бесконечная война» (1974), завоевавший «Хьюго» и «Небьюлу». Обретет очередное киновоплощение и дебютный роман Фрица Лейбера «Моя жена — колдунья». Книга, вышедшая в 1943-м и повествующая о ведьминской сущности жены главного героя, экранизировалась под разными названиями уже трижды — в 1944-м, 1962-м и 1980-м годах. Сценаристом и режиссером четвертой киноверсии станет Билли Рэй.

Джим ДиГриз все-таки не отправился на пенсию. Гарри Гаррисон, ранее заявлявший, что не собирается возвращаться к приключениям своего прославленного героя, внял наконец стенаниям фанатов и приступил к новой книге. Роман получит «оригинальное» название — «Возвращение Стальной Крысы».

Роботы осваивают новую профессию. В университете японского города Осака состоялась премьера пьесы, в которой часть ролей досталась электронно-механическим устройствам. Действие постановки «Я, работник» (автор — Ориза Хирата) происходит в ближайшем будущем. Один из двух роботов, принадлежащих молодой семье, жалуется на скуку и пытается понять смысл жизни. Исполнителями ролей роботов стали два метровых механизма Wakamaru, созданные корпорацией Mitsubishi. Сотрудники университета Осаки запрограммировали их передвигаться по сцене и в нужный момент подавать реплики.

Другие роботы, на этот раз мультяшные, решили завоевать уже не театральный, а кинематографический Олимп. Впервые за всю историю своего существования лос-анджелесская Ассоциация кинокритиков признала лучшей картиной года анимационный фильм. Главный приз достался мультфильму студии Pixar «ВАЛЛ-И». Антиутопия о роботе-мусорщике вполне способна посостязаться и за «Оскар» в номинации «Лучший фильм года».

In memoriam

2 декабря в возрасте 83 лет скончался известный детский писатель и поэт Анатолий Иванович Мошковский. Мошковский родился в 1925 году в Могилеве. Писать начал в юном возрасте в эвакуации. Первая поэтическая публикация состоялась в 1945 году. После войны поступил в Литературный институт им. Горького, в начале 1950-х выпустил в свет первую книгу стихов «Самое дорогое». Популярность ему принесли детские повести «Трава и солнце» (1963), «Дельфиний мыс» (1967), сказка «Семь дней чудес» (1969). Однако особую любовь к творчеству Мошковского питают поклонники фантастики, чье детство пришлось на семидесятые: повесть «Пятеро в звездолете» (1975, впоследствии выходила под названием «Заблудившийся звездолет») была чрезвычайно популярна в свое время, и многие нынешние фантасты признавались, что к жанру их приворожила именно эта книжка, рассказывавшая, как четверо мальчишек и одна девочка похитили звездолет и отправились путешествовать по Вселенной.

4 декабря в своем доме в Лос-Анджелесе в возрасте 92 лет скончался знаменитый американский деятель фантастики — писатель, публицист, редактор, переводчик, литагент, составитель антологий, эсперантист, коллекционер Форрест Джеймс Акерман, известный также как Mr. Science Fiction. Он был создателем одного из самых первых фэнзинов «The Time Traveller» (1932); вошел в историю тем, что в 1950-х годах ввел в обиход сокращенный термин «Sci-Fi»; когда-то уговорил молодого Рэя Брэдбери заняться фантастикой; в его журнал прислал свой первый рассказ 14-летний Стивен Кинг… Всю жизнь он собирал уникальную коллекцию предметов, связанных с фантастикой и хоррором, а число книг в его библиотеке превысило 300 тысяч. Коллекция была открыта для публичного посещения в его доме, прозванном «Акермансион». Он сыграл около сотни камео в фантастических фильмах. За заслуги перед жанром в 2002 году Акерман был удостоен премии World Fantasy Award.

Агентство F-пресс

БИБЛИОГРАФИЯ

ДИВОВ Олег Игоревич

Писатель и публицист Олег Дивов родился в Москве в 1968 году в семье художников-реставраторов Третьяковской галереи. В 15 лет у него уже были журналистские публикации в «Комсомольской правде» и других центральных изданиях. Поступил на факультет журналистики МГУ, затем отправился исполнять гражданский долг, но, вернувшись, оставил университет после третьего курса. Опыт армейской службы в частях самоходной артиллерии позже нашел отражение в «реалистическом» романе «Оружие Возмездия» (2007). После армии занимался копирайтингом, работал в рекламных агентствах, руководил пресс-службой ряда фирм.

В 1997 году вышел первый роман О.Дивова «Мастер собак». В том же году увидели свет еще два романа — «Стальное сердце» и «Братья по разуму». Однако подлинную популярность писателю принесли книги, располагающиеся в русле футурологической социально-приключенческой НФ: «Лучший экипаж Солнечной» (1998), «Закон фронтира» (1998), скандально известный роман «Выбраковка» (1999), «Саботажник» (2002), роман-манифест «Толкование сновидений» (2000), «Ночной смотрящий» (2004), «Храбр» (2006). Не менее активно писатель работает в жанре короткой и средней формы, свидетельство чему — вышедший в 2003 году сборник «К-10».

Произведения О.Дивова, неизменно вызывающие бурные споры критиков и читателей, отмечены практически всеми НФ-наградами: «Сигма-Ф», «Интерпресскон», «Роскон», «Филигрань», «Странник», «Кадуцей» и другими.

ГЛИСОН Уильям (GLEASON, William)

Редактор и писатель Уильям Глисон (родился в 1962 году) живет в Сан-Антонио, штат Техас. Перед тем как стать «свободным художником» в 2006-м, работал в многочисленных компаниях, издающих учебную литературу. Изначально ступив на издательское поле корректором, он в итоге стал главным редактором самой большой национальной компании по разработке тестов.

В жанре дебютировал в 2008 году: в журнале «Analog» вышли два его рассказа — «В ту добрую ночь» и «В кои-то веки».

ДЯЧЕНКО Марина Юрьевна ДЯЧЕНКО Сергей Сергеевич

К моменту образования творческого (и семейного) союза Сергей Дяченко (р. 1945), профессиональный врач-психиатр и спортсмен-подводник, кандидат биологических наук, участник многих научных экспедиций и выпускник сценарного факультета ВГИКа, уже успел стать заметной фигурой в кинематографе. Ему принадлежат сценарии многих документальных и научно-художественных картин (самая известная — «Звезда Вавилова»), телеэпопеи «Николай Вавилов» и фильма «Голод-33». Неоднократно премировался на всесоюзных и международных кинофестивалях. Марина Ширшова-Дяченко (р. 1968), профессиональная актриса театра и кино, окончила актерское отделение и аспирантуру Киевского театрального института, где преподает искусство сценической речи. С кинематографом супруги не расстаются и сегодня: по их сценарию Федор Бондарчук снял экранизацию повести братьев Стругацких «Обитаемый остров».

Жанровым дебютом супругов стал фэнтези-роман «Привратник» (1994), завоевавший сразу две жанровые награды: приз «Хрустальный стол» (за лучшее произведение украинской фантастики) и поощрительный приз «Еврокона». М. и С.Дяченко — неоднократные лауреаты «Сигмы-Ф», а также премий «Бронзовая улитка», «Аэлита», «АБС», «Странник», «Роскон», «Кадуцей», «Интерпресскон».

Зарекомендовав себя в качестве талантливых авторов фэнтези, супруги тем не менее довольно быстро отошли от канонов жанра. Героико-романтические атрибуты уступили место выраженному психологизму и философскому подтексту. Сегодня Дяченко — признанные лидеры философской фантастики, в которой переплетены элементы фэнтези, НФ, неомифологизма и городского романа. Их перу принадлежат такие книги, как «Ритуал» (1996), «Скрут» (1997), «Ведьмин век» (1997), «Пещера» (1997), «Казнь» (1999), «Корни камня» (1999), «Армагед-дом» (2000), «Магам можно все» (2001), «Долина совести» (2001), «Последний Дон Кихот» (2001), «Пандем» (2003), «Судья» (2003), «Трон» (2003), «Варан» (2004), «Авантюрист» (2005). Вышедший в 2007-м роман «Vita Nostra» собрал полный букет жанровых наград.

В 2001 и 2005 годах изданы романы, написанные в соавторстве с Г.Л.Олди и А.Валентиновым — «Рубеж» и «Пентакль». Кроме того, супруги Дяченко написали ряд сказочных произведений для детей: «Жирафчик» (2004), «Пандочка» (2004) и другие.

ЛУКИН Евгений Юрьевич

Фантаст, поэт и бард Евгений Лукин родился в 1950 году в Оренбурге в актерской семье. После окончания филологического факультета Волгоградского педагогического института работал учителем в школе, корректором в издательстве. Фантастическую прозу начал писать в 1975 году в соавторстве с супругой Любовью Лукиной; дебютом в печати стала их совместная повесть «Каникулы и фотограф» (1981).

В 1980-е Любовь и Евгений Лукины завоевали репутацию мастеров короткой фантастической новеллы. Их совместное творчество объединено в сборники «Когда отступают ангелы» (1990), «Пятеро в лодке, не считая Седьмых» (1990), «Шерше ля бабушку» (1993), «Петлистые времена» (1996) и «Сокрушитель» (1997). Но с 1994 года Евгений Лукин стал выступать сольно: супруга и соавтор отошла от литературной деятельности, а еще через два года ее не стало.

Сборник Е.Лукина «Там, за Ахероном» (1995) тут же завоевал читательское внимание. С появлением романа «Разбойничья злая луна» (1997), сюжетно и идейно пересекающегося с известной повестью 1980-х «Миссионеры», рассказчик Лукин стал активно выступать и в крупной форме. Книги «Катали мы ваше солнце» (1998), «Зона справедливости» (1998), «Чушь собачья» (2003) и другие каждый раз становились событием в отечественной фантастической прозе. К этому списку необходимо добавить и несколько поэтических сборников Лукина, в которых фантаст для многих читателей предстал с неожиданной стороны — как яркий, очень самобытный поэт: «Дым Отечества» (1999), «Ой да…» (2001), «Фарфоровая речь» (2002) и «Чертова сова» (2004).

«Премиальный лист» Е.Лукина выглядит весьма внушительно: «полный кавалер» приза читательских симпатий «Сигма-Ф» (за роман, повесть и рассказ), лауреат премий «Бронзовая улитка», «Интерпресскон», «Роскон», «Странник» и многих других. Награды получало почти каждое произведение писателя, но все рекорды побила повесть «Бытие наше дырчатое» (2006), в течение 2007 года собрав семь премий.

В 2002-м в Екатеринбурге писатель был удостоен старейшей отечественной жанровой премии «Аэлита».

СТОЛЯРОВ Андрей Михайлович

Петербургский прозаик и публицист Андрей Столяров родился в 1950 году в Ленинграде. Окончив биолого-почвенный факультет ЛГУ по специальности «эмбриология», работал научным сотрудником в Институте экспериментальной медицины, НИИ геологии и геохронологии докембрия. С конца 1980-х — профессиональный писатель и участник петербургской Группы конструирования будущего, которая изучает закономерности возникновения, развития и гибели цивилизации.

Выпускник двух «высших курсов» фантастики (Малеевских семинаров и семинара Б.Н.Стругацкого) А.Столяров стал ведущим представителем петербургской прозаической школы; его творчество почти полностью лежит в русле фантастического реализма. В жанре дебютировал в 1984 году рассказом «Сурки». Известность пришла к писателю после публикации повестей «Мечта Пандоры» (1986) и «Третий Вавилон» (1988), в которых жесткая детективная интрига вплетена в апокалиптическую картину мира.

В 1988 году увидел свет первый авторский сборник «Аварийная связь», однако премию за лучшую дебютную книгу получил вышедший годом позже сборник «Изгнание беса» (1989). Эта же книга стала обладательницей и премии им. А.Беляева (в дальнейшем коллекцию призов и премий фантаста пополнили «Бронзовая улитка» и «Странник»).

В 1990-е годы, после выхода знаковых книг того времени — романов «Альбом идиота» (1992) и «Монахи под луной» (1993), — творчество А.Столярова все заметнее стало смещаться от сюжетной психологической НФ к прозе мейнстрима, не утратив, однако, фантастического элемента. В 1990-е прозаик стал одним из основателей и идеологов недолговечного литературного течения «турбореализм». Перу А.Столярова принадлежат книги «Малый Апокриф» (1992), «Детский мир» (1996), «Боги осенью» (1999), «Наступает Мезозой» (2000), «Некто Бонопарт» (2002), «Ворон» (2003), «Не знает заката» (2005), «Маленькая Луна» (2007) и другие.

После выступления на «Интерпрессконе-94» с докладом «Правила игры без правил, или Опыт литературной войны», получившим широкий резонанс, писатель раздвинул рамки своего творческого кредо, представ как неординарный, склонный к жесткости суждений литературный критик и публицист. В последние годы активно занимается социологией и аналитикой, выпустил книгу-монографию «Освобожденный Эдем» (2008).

ХИЛЛ Дэвид (HILL, David)

Американский писатель Дэвид Уэсли Хилл родился в 1956 году в Нью-Йорке. Закончил высшую школу естественных наук в Бронксе и Университетский городской колледж в Нью-Йорке, где получил звание бакалавра и магистра искусств в области писательского мастерства. Свою первую, еще школьную, премию получил в 1972 году за лучшее НФ-сочинение.

Дэвид Хилл работал редактором в крупном издательстве, шеф-поваром в гостиничных комплексах, а после стал консультантом в бюро по трудоустройству. В научной фантастике дебютировал в 1993 году рассказом «Великолепная кухня» и с тех пор опубликовал еще полтора десятка рассказов. Переводы его произведений выходят в Германии, Китае, Португалии. В прошлом году Хилл завершил рукопись научно-фантастической дилогии «Изгнание на Темурлон» и «Побег с Темурлона». Последние несколько лет писатель собирал материалы для исторического романа о сэре Фрэнсисе Дрейке и сейчас работает над книгой под названием «Под парусом в Южный океан».

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ

Примечания

1

Прозвище стражников лондонского Тауэра. (Прим. перев.)

2

См. «Если» № 7 за 2005 г.

3

Хватает и явного указания в тексте: космический полет начался 1 апреля! (Прим. авт.)

Content

Журнал
«Если», 2009 № 02

ПРОЗА

Евгений Лукин Чичероне

Олег Дивов Сдвиг по фазе Рассказ-реконструкция в документах

Марина и Сергей Дяченко История доступа

ВИДЕОДРОМ

ХИТ СЕЗОНА Второе пришествие немарсиан

РЕЦЕНЗИИ

Игорь (Igor)

Как кроты, как крысы (20 Years After)

Макс Пэйн (Max Payne)

АНТОЛОГИЯ Страх перед вопросами

РЕЙТИНГ Лидеры 2008

ПРОЗА

Андрей Столяров Мир иной

Дэвид Хилл Мертв по убытии

Уильям Глисон В кои-то веки

ПУБЛИЦИСТИКА

Дмитрий Володихин Строители личного Эдема

КРИТИКА

Гордон Далквист Стеклянные книги пожирателей снов

Дмитрий Быков, Ирина Лукьянова Зверьки и зверюши

Беркем Аль Атоми Другой Урал

Мария Симонова Жертвоприношение

Александр Кабаков Роль хрусталя в семейной жизни

Джоан К.Ролинг Сказки барда Бидля

КРУПНЫЙ ПЛАН

Гостья страны фантазии Дорис Лессинг. Канопус в Аргосе. Амфора

ВЕХИ

Вл. Гаков Тревожные сны поэта

СТАТИСТИКА

Найти крайнего

КУРСОР

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания