Жан-Луи Фетжен

Слезы Брунхильды

Исторические персонажи:

АНСОВАЛЬД — один из военачальников Хильперика.

БЕРУЛЬФ — один из военачальников Хильперика, будущий правитель Бордо.

БРУНХИЛЬДА (543–613) — жена Зигебера, мать Хильдебера, Хлодосинды и Ингонды. Королева Остразии.

ГОНТРАН (532–593) — второй сын Хлотара. Король Орлеана и Бургундии, Гонтран ле Юзон — главнокомандующий войсками Остразии.

ГОТИКО — один из военачальников Зигебера, воспитатель принца Хильдебера.

ГРИГОРИЙ — епископ Турский.

ДЕЗИДЕРИЙ — один из военачальников Хильперика, будущий правитель Тулузы.

ЗИГЕБЕР (535–575) — третий сын Хлотара, муж Брунхильды. Король Остразии.

ЗИГУЛЬФ — один из военачальников Зигебера.

КОНСТИТУЦИЙ — архиепископ Санский.

МЕРОВЕ — второй сын Хильперика. Принц Нейстрии.

МУММОЛ (МОММУЛИЙ) — патриций (здесь: главнокомандующий) армии Гонтрана.

ПРЕТЕКСТАТ — епископ Руанский.

САПОДИЙ — епископ Арльский, наместник папы Римского.

ТЕОДЕБЕР — старший сын Хильперика, Принц Нейстрии.

ФРЕДЕГОНДА (543–597) — третья жена Хильперика, мать Хлодобера, Ригонды, Самсона, Хлотара, Теодории. Королева Нейстрии.

ХИЛЬДЕБЕР II (570–595) — сын Зигебера и Брунхильды. Наследный принц Остразии.

ХИЛЬПЕРИК (539–584) — младший сын Хлотара, Король Суассона, затем — Нейстрии.

ХЛОВИС — младший сын Хильперика, названный в честь своего деда, Хловиса Великого. Принц Нейстрии.

ЭГИДИЙ — епископ Реймский.

Краткое содержание первой книги дилогии

Во времена правления Хлотара I юная галльская девушка воспитывается в деревне местной целительницей, языческой «священной куртизанкой». Затем девушка отдается священнику и поступает в услужение к принцессе Одовере, жене Хильперика, самого младшего из сыновей короля Хлотара. Ей дают франкское имя Фредегонда, что в переводе означает «Мир и война». Она быстро завоевывает расположение Одоверы и соблазняет Хильперика.

После смерти Хлотара в 561 году Хильперик занимает Париж, надеясь присвоить сокровища покойного отца. Однако старшие братья Хильперика — Гонтран, Карибер и Зигебер — захватывают древнюю столицу Хлотара и при разделе отцовских владений выделяют ему самую меньшую по площади территорию — на северо-западе франкских земель, со столицей в Суассоне.

Год спустя Зигебер женится на принцессе Брунхильде, дочери короля вестготов. Почти сразу вслед за этим ему приходится отражать нападение аваров. Зигебер попадает в плен и обретает свободу лишь благодаря умелой дипломатии Брунхильды. Вместо того чтобы поддержать брата, Хильперик пользуется случаем, чтобы напасть на его земли. Но Зигебер, вернувшись, наносит Хильперику сокрушительное поражение и забирает большую часть его владений. Отныне Хильперик всего лишь король Руана.

В 564 году Хильперик отправляет в монастырь свою жену Одоверу, чтобы вскоре заключить новый брак — с принцессой Галсуинтой, сестрой Брунхильды. Однако Галсуинта вскоре понимает, что истинной королевой Руанской является Фредегонда, любовница Хильперика и мать его внебрачного сына, получившего королевское имя Хлодобер.

В 567 году умирает Карибер, и три брата разделяют его владения, договорившись о том, что Париж становится общим владением, управляемым епископом Германием от имени всех трех королей. Летом того же года Галсуинту находят задушенной, и Хильперик объявляет о своей женитьбе на Фредегонде.

Чтобы отомстить за смерть сестры, Брунхильда побуждает своего мужа Зигебера начать войну, которая продлится пятьдесят лет и в ходе которой погибнут почти все потомки королевской династии Меровингов.

Предисловие

Фредегонда…. После ее смерти мне рассказали, что всю последнюю ночь она что-то писала при свете масляной лампы. Тогда я не обратила на это внимания, да и потом, впрочем, особенно в это не верила, потому что записки Фредегонды так и не были найдены.

На радость Богу, теперь и я заканчиваю свои дни, как она: неспособная заснуть и полностью полагающаяся на милость своих врагов. И так же, как Фредегонда, я пытаюсь собрать воедино обрывки моей жизни, прежде чем они исчезнут навсегда. Даже не знаю, прочтет ли кто-нибудь эти строки. Впрочем, какая разница. Я пишу просто потому, что сейчас ночь и мне страшно.

Днем еще ничего: видишь своих врагов, слышишь их оскорбления и крики ненависти. Когда смерть постепенно скашивает всех вокруг тебя, можно, в конце концов, к ней подготовиться. Гораздо страшнее ночи, полные призраков, внезапных шорохов, дрожащих теней и темных закоулков, в которых, кажется, скрываются убийцы, готовые напасть в любой момент. Не знаю, боялась ли Фредегонда, но теперь я уверена, что она оставила, по крайней мере, несколько строчек.

Разве не для того же, в нынешнем крайнем убожестве моей жизни, когда меня почти не кормят, мне принесли свечу, перо и пергамент? Я подчиняюсь этому немому приказу. Я пишу.

Странно теперь сознавать, что я заканчиваю свои дни, как Фредегонда, хотя мы так ненавидели друг друга при жизни. Ей хотя бы повезло умереть молодой, еще красивой, как мне говорили, и прожить последние дни в своем собственном доме, в знакомых стенах. Или я была слишком счастлива, слишком горда, слишком любима, чтобы заслужить подобную участь? Однако сейчас моя долгая жизнь представляется мне непрерывным заключением, начавшимся с того дня, когда франки явились в Толедо, чтобы забрать меня из дома моего отца и сделать своей королевой… Сейчас, дрожа от холода, исходящего от высящихся вокруг окутанных туманом гор, через которые меня привезли сюда на казнь, в этом убогом шатре с заплесневелыми стенами, те дни кажутся мне полными Солнца. Конечно, они были не такими, как теперь. Дни счастья, дни славы — или просто дни, когда не было ни войн, ни эпидемий, ни заговоров… Дни, когда я была женщиной. Дни, когда я даже не сознавала, как я счастлива…

Увы, Богу было угодно, чтобы я прожила так долго, что моя красота поблекла, как увядший цветок, и чтобы мою жизнь отнимали у меня по частям, до тех пор, пока ее уже почти не осталось…

У меня даже нет надежды передать то, что я написала, моим близким — потому что они мертвы. Все, кого я любила. Все, включая моих внуков. Я знаю, что по прошествии нескольких дней я тоже умру, в окружении ненависти, гнусности и предательства. Итак, я пишу мою исповедь, чтобы Бог дал мне силы противостоять моим врагам без всякой слабости, как и подобает королеве.

Горло у меня сжимается, и вот я плачу… Господи, как давно со мной такого не случалось! Это хорошо. Мне нужно плакать, потому что моя жизнь печальна. Нужно выплакать все слезы, сколько их есть. Тогда, представ перед моими врагами, я не пролью ни слезинки.

1. Хильдебер

Пасха 570 г.

Горе нам!

Этот душераздирающий крик заставил Брунхильду мгновенно проснуться и рывком сесть на кровати. Все ее тело было в испарине, сердце учащенно билось, пряди длинных белокурых волос прилипли к блестящему от пота лбу. Широко раскрыв глаза, она устремила взор в пустоту и попыталась перевести дыхание, пока сонная пелена понемногу рассеивалась. И лишь заметив устремленный на нее встревоженный взгляд повитухи, сидевшей у изголовья, Брунхильда поняла, что крик вырвался из ее собственного горла. Королева слабо улыбнулась, затем, снова откинулась на подушки, прижав ладони к округлившемуся животу. Она догадывалась о мыслях повитухи. Талигия была опытной женщиной, однако суеверной, как и большинство галльских целительниц. Резкий крик королевы в столь ранний час, должно быть, перепутал ее, не говоря уже о смысле слов, прозвучавших как зловещее пророчество. Дурное предзнаменование для ребенка, который, со дня на день, должен был появиться на свет… Брунхильда, и сама, была обеспокоена.

Она глубоко вздохнула, отвернулась и закрыла глаза. Но едва лишь Брунхильда снова задремала, как прежний кошмар вернулся, он был столь отчетливым, что королева вздрогнула, всем телом. Огонь, кровь, трупы, обезображенные ужасными гнойными язвами… Дети, чьи тела были раздуты из-за огромных черных нарывов, корчились на земле, умоляя, чтобы смерть освободила их. Орды косматых всадников лавинами неслись с гор, уничтожая все на своем пути. Видение затягивало Брунхильду, словно бездонный омут; она чувствовала, как сдавливает грудь и сжимает горло так, что становится невозможно дышать…. Брунхильда захрипела и, с такой силой, забилась среди смятых простыней, что повитуха подскочила к ней и навалилась на нее всем телом, зовя на помощь.

Почти в тот же миг королева очнулась. Она попыталась совладать с голосом, чтобы приказать Талигии отойти, как вдруг резкая боль пронзила ей живот, заставив содрогнуться в мучительной конвульсии. Ее ночная рубашка задралась кверху, простыни соскользнули на пол. Несмотря на все старания не кричать, королева не смогла сдержаться и хрипло застонала Ее пальцы, сильно стиснули руки повитухи, искаженное болью лицо побагровело, на глазах выступили слезы. Такой ее увидели поспешно вбежавшие служанки. У Брунхильды отошли воды, но кровь продолжала струиться по бедрам и пропитывать постель. Она осознала это несколько мгновений спустя, когда боль немного утихла.

— Помогите мне, — тихо произнесла она, наконец, отпуская руки повитухи.

Затем с трудом поднялась и кое-как добрела до кресла с вынутым сиденьем, приготовленного для родов. Она осторожно села, чувствуя, как сильно колотится сердце, и положила ноги на деревянные подлокотники. Эта поза показалась ей одновременно непристойной и унизительной.

— Принесите горячей воды и полотна. И скажите, чтобы предупредили монсеньора Зигебера, — распорядилась Талигия.

— Нет, не сейчас…. Попозже.

Королева Метца обменялась с повитухой долгим немым взглядом, и та, наконец, улыбнулась ей. Несмотря на то, что волосы у Талигии были седыми, она обладала недюжинной силой и непоколебимым спокойствием. Двумя годами раньше именно она принимала Ингонду, первого ребенка королевской четы. Однако в тот раз Брунхильда не чувствовала ни такой боли, ни такой слабости. Ей хотелось, чтобы Талигия поговорила с ней, ободрила ее, но повитуха отошла, чтобы сделать все необходимые приготовления.

Во время недолгой передышки Брунхильда расслышала пение птиц, шум пробуждающегося города, звон колоколов, зовущий прихожан к пасхальной мессе. Должно быть, Зигебер уже там, вместе с дочерью…. Затем, последовала очередная схватка, столь сильная и внезапная, что Брунхильда согнулась пополам. Одна из служанок, стоявшая за креслом, схватила королеву под мышки и бесцеремонно прижала к спинке. Две другие с двух сторон прижали ее бедра к подлокотникам. Это переполнило чашу ее терпения. Брунхильда перестала сдерживать слезы, и открыто расплакалась от боли и унижения. Ей казалось, что ее насилуют, как одну из тех несчастных, которых она видела в своем кошмаре, поваленных солдатней прямо на землю… Она кричала от невыносимой боли, бедра ее были широко разведены, между ними стекала вязкая жидкость с примесью крови, липкий пот заливал глаза… Все это было недостойно правительницы… Талигия, с закатанными рукавами и намазанными гусиным жиром руками, опустилась перед королевой на колени.

— Я уже вижу головку, — прошептала повитуха, — Осталось недолго.

Ее тон был успокаивающим, но когда Брунхильда открыла глаза, она увидела в руках у Талигии щипцы. Когда они вторглись в нее, разрывая складки плоти, она закричала так, что едва не лишилась голоса. Что бы там ни говорила повитуха, это длилось очень долго…

Одна из служанок просунула между зубами Брунхильды деревянный брусок, обмотанный полоской кожи, и королева стиснула его изо всех сил — с такой яростью, что челюсти у нее заныли, как и руки, судорожно сжимавшие подлокотники кресла. И вот, наконец, пришло долгожданное чувство опустошения, после чего боль, словно по волшебству, утихла. В следующее мгновение, Брунхильда услышала крик своего новорожденного. У нее было ощущение, что ее снимают с пыточного стола.

— Это мальчик, госпожа!

Брунхильда вытерла глаза и протянула дрожащие руки, все еще сведенные судорогой, к спеленатому младенцу, которого поднесла к ней повитуха. Из-за наложения щипцов его головка оказалась вытянутой, а личико — искаженным от боли, но таким она любила его даже больше. Им вместе пришлось страдать, и они выдержали это испытание…. Сердце Брунхильды переполнилось счастьем, когда она прижала малыша к себе. Ее сын…

— Теперь, — прошептала она, — можно послать за королем…

* * *

Зигебер был пьян. С вечера в парадном зале дворца не смолкали громкие возгласы личных стражников короля — каждый хотел выпить за здоровье юного принца. После каждого тоста они набрасывались на еду, а потом снова принимались за выпивку — пока, наконец, крики не прекратились, сменившись бессвязным бормотанием, клятвами и исповедями. Военачальники Гондовалвд и Годехизель сравнивали свои шрамы. Зигульф, вернейший из верных, попросту заснул; да и Каригизель, королевский казначей, был близок к тому. Сидевший напротив них Зигго, хранитель королевской печати, говорил о чем-то с герцогом Лу Аквитанским и Зигилой, вестготом, сопровождавшим королеву во время путешествия в Метц. Эти двое, с готовностью, умерли бы за нее… Зигебер, повернувшись к ним, поднял кубок и осушил его одним глотком. Брунхильда…. Ему удалось обменяться с ней лишь несколькими словами, в присутствии священника и целой толпы монахинь. Зигеберу хотелось заключить, ее в объятия или хотя бы подержать за руку; но ему сказали, что королева «нечиста», то есть, осквернена истечением кровей, как всякая женщина после родов, и ему нельзя к ней прикасаться до полного ее исцеления. Брунхильда улыбнулась ему на прощание, но ее лицо было почти таким же белым, как простыни, на которых она лежала, а расширенные глаза переполнены болью. Теперь в течение нескольких недель ей не суждено увидеть ни короля, ни своего новорожденного сына, ни даже свою старшую дочь — двухлетнюю Ингонду… Сорок дней, согласно Священному Писанию[1]. С тех пор, как епископы ввели этот обряд очищения, множество женщин после родов умерли в одиночестве, в сумраке монастырей. Среди простонародья такого не случалось — женщины порой умирали от болезни или от слабости, но, по крайней мере, могли видеть своих детей.

Зигебер отогнал эти кощунственные мысли и резким, почти гневным движением наполнил свой кубок вином. Затем поднял глаза и перехватил взгляд Готико, смотревшего на него с другого конца стола.

— Что? Готико улыбнулся и тряхнул головой. Он тоже был пьян, но, в отличие от остальных, по нему это было не слишком заметно. Ровесник короля — обоим мужчинам было около тридцати пяти лет, — Готико, со своим сломанным носом, побуревшим от загара лицом и короткими волосами, казался старше. С тех пор как он спас жизнь Зигеберу в сражении с аварами, Готико поступил к нему на службу и все это время был для него скорее старшим братом, чем телохранителем. К тому же он был единственным, кто еще осмеливался обращаться к Зигеберу на «ты».

— Твой сын — произнес Готико. — Ты нам еще не сказал, как его назовешь…

Он говорил вполголоса, но разговоры за столом тотчас же прекратились, и все собравшиеся обратили взоры на короля.

— Я уже давно об этом думал, — тихо проговорил Зигебер, вращая в пальцах ножку кубка. — На самом деле, еще с тех времен, когда Брунхильда носила под сердцем Ингонду…. Итак, у моего сына будет имя Хильдебер, как звали моего дядю, короля Парижского. Это имя меня восхищало с детства — Блистающий в сражениях… Я представлял себе великого воина, возвышающегося над мертвыми телами павших врагов.

Он усмехнулся, потом поднял глаза и обвел взглядом своих личных стражников, прежде чем вновь посмотреть на Готико.

— Порой, получается, соответствовать своему имени, — сказал король.

Каждый из присутствующих в этот момент невольно подумал, что Зигебер говорит о себе самом. Его имя, Блистательный победитель, уже принесло ему заслуженную славу.

— Однако не всегда, — продолжал Зигебер. — Моему сыну нужен наставник, способный научить его владеть оружием и управлять людьми, а также защитить его. Готико замер. Сейчас король вовсе не казался пьяным.

— Да, друг мой… Королева и я сочтем за честь, если ты займешься нашим сыном. У тебя нет титула, но этот недостаток мы исправим, незамедлительно… Ты станешь nutrucius regis — воспитателем Хильдебера[2].

Некоторое время все молчали, искоса поглядывая на Готико, лицо которого явственно выдавало волнение. Наконец один из королевских стражников фыркнул — и, словно это послужило сигналом для остальных, все захохотали во все горло. Готико схватил за руку того, кто сидел ближе всех, — герцога Лу Аквитанского:

— Эй, ты чего смеешься?

— Извини, — ответил тот с певучим южным акцентом — Я представил тебя в роли кормилицы…

Герцог стряхнул руку Готико и, повернувшись в сторону Зигебера, высоко поднял кубок:

— С такой кормилицей вашему сыну больше ничего не останется, как устремляться в гущу сражений! Это проще, чем выцедить из нее хоть немножко молока!

И герцог, опережая остальных, снова захохотал, согнувшись на своем табурете. Готико, в конце концов, побежденный его заразительной веселостью, помог ему выпрямиться.

— Ну что ж, хорошее начало…

В это мгновение один из стражников, стоявших у входа в зал, ударил в пол древком своего копья и обратился к королю:

— Монсеньор, прибыл гонец и хочет вас видеть,

— От кого гонец?

— От епископа Котиния, из Арверна Зигебер кивнул. Потом, когда стражник вышел, вполголоса произнес

— Наверняка, такой же пьянчуга, как и его господин… Что ж, он попадет в хорошую компанию.

Личные стражники короля снова рассмеялись, но их веселость сразу угасла, когда гонец, в сопровождении двух солдат, приблизился настолько, что можно было разглядеть его лицо. Человек выглядел изможденным, под глазами его залегли круги, лицо, покрытое потом, казалось восковым. Одежду гонца густым слоем покрывала дорожная пыль.

— Кто ты? — обратился к нему Зигебер.

— Меня зовут Берегизель, ваше величество. Я прибыл из Оверни, и у меня дурные вести…

Никто больше не смеялся. Что-то в облике этого Берегизеля — то ли крайняя истощенность, то ли свинцовый оттенок кожи, то ли хриплый голос — заставило собравшихся почувствовать себя неуютно. Казалось, гонец вот-вот рухнет на пол.

— Ты бы сел…

Вестгот Зигила поднялся, взял свой табурет и протянул его гонцу. Но тот инстинктивно попятился, словно боясь приблизиться.

— Монсеньор, епископ Котиний мертв. И не только он один…. Много народу умерло в том краю.

Теперь пришла очередь Зигилы отступить. Был поздний час, и уже похолодало, однако Берегизель был весь в поту. Словно бы произнесенные слова лишили его последних сил, он в изнеможении прикрыл глаза и пошатнулся. Затем неразборчиво пробормотал что-то о трех солнцах в небе, биче Божьем и черной язве.

Солдаты отшатнулись, как и сидевшие за королевским столом воины. Все в ужасе смотрели на гонца. Тот застонал, резко, вздрогнул и обвел собравшихся в зале мужчин взглядом; полным отчаяния. Одно слово, произнесенное громче остальных, вырвалось из бессвязного бормотания:

— Pustidcl…

Все, кто услышал его, побледнели и еще дальше отодвинулись. Pustula — так Церковь называла чуму. Первым опомнился герцог Лу.

— Защитите короля! — воскликнул он.

Оба солдата инстинктивным движением направили острия своих копий на гонца. Герцог шагнул, было, к ним, но, охваченный сомнением, остановился на полпути.

— Вы к нему прикасались? — спросил он.

— Сеньор, его обыскали — таков приказ…. У него забрали оружие…

— Бросьте копья и отойдите!

Лу обнажил свой скрамасакс под изумленными взглядами солдат, которые побледнели от ужаса, когда поняли, что происходит. Остальные тоже, наконец, пришли в движение. Зигебер в окружении своих личных стражников отошел в другой конец зала, закрывая льняным платком рот и нос. Готико распахнул парадную дверь и закричал:

— Эй, сюда! Пошлите за сенешалем[3]!

Перед ним мгновенно вырос слуга, которому Готико шепотом отдал распоряжения, после чего закрыл дверь, и остался стоять на пороге с оружием в руке. Все это заняло буквально несколько мгновений. Когда вновь воцарилось спокойствие, оба солдата, теперь оставшиеся одни в центре зала, в нескольких шагах от несчастного Берегизеля, наконец, вышли из оцепенелого состояния. Один солдат медленно опустил копье на пол, подчиняясь приказу герцога Лу; другой с растерянным видом взглянул на свое копье, затем сделал шаг по направлению к королю.

— Я не прикасался к гонцу! — умоляющим тоном произнес он. — Клянусь, я его не трогал!

— Брось копье и отойди! — приказал Лу. — Ступайте оба к целителям, они отведут вас в баню и натрут уксусом, а вашу одежду сожгут, вот и все…

Солдат тряхнул головой, словно не понимая, что ему говорят, и сделал еще несколько шагов вперед.

— У этих целителей, точно, не выживешь…. Я ни при чем, говорю же вам, я его не трогал!

— Отойди!

Теперь солдат был всего в нескольких локтях от герцога Лу, который явно заколебался, не зная, что делать, и на мгновение обернулся к Зигеберу и его личным стражникам. В тот же миг солдат сделал резкое движение, словно собираясь броситься на герцога.

— Ложись!

Лу Аквитанский упал на пол и откатился в сторону. Послышался гул, затем глухой удар, когда топор вонзился в тело, и вопль солдата, которого отшвырнуло назад. Он с грохотом упал в двух локтях от герцога и, некоторое время, судорожно пытался вырвать стальное лезвие, застрявшее в основании шеи. Вскоре солдат застыл неподвижно. Вокруг его головы медленно растекалась лужа темной крови. Лу быстро поднялся. Перехватив устремленный на него сумрачный взгляд Зигилы, он отвернулся, не зная, что сказать, потом наклонился, чтобы вытащить топор из безжизненного тела.

— Не трогай, — рыкнул гот…

— Он прав…

Зигебер отделился от группы своих личных стражников и прошел в центр зала Он осмотрел мертвого солдата, потом его напарника, окаменевшего от ужаса при виде этой сцены, и, наконец, гонца, прибывшего из Оверни.

— Хватит и одной смерти — проговорил король. — Пусть весь зал вымоют уксусом и сожгут здесь как можно больше сырой соломы, чтобы все пропиталось дымом. Пусть всех, кто прикасался к гонцу, посадят в крытые повозки, вывезут за пределы города и займутся их лечением, подальше от других людей. Пусть прогонят всех сирийских[4] торговцев и закроют ворота. И, известите епископа — пусть велит всем своим монахам молиться…

* * *

Группа людей, собравшихся под сводами собора Метца, напоминала скорее военный совет, чем собрание верующих, праздновавших Троицу. Впрочем, большинство из них до сегодняшнего дня вообще ни разу не были в церкви. Куда бы ни падал взгляд, всюду толпились вооруженные люди в дорожной одежде. У них были такие мрачные лица, что можно было подумать, будто они присутствуют на похоронах своего короля, а не на крещении его наследника[5]. В первом ряду стояла королева Брунхильда — у нее были золотисто-белокурые волосы, и в своем простом белом платье она напоминала свечу. Королева старалась заглушить то и дело сжимавшую горло тревогу. Вокруг нее стояли приближенные и личные стражники короля, массивные и мрачные в тяжелых ржаных доспехах с нашитыми металлическими пластинами, с мечами на поясе — словно им предстояло вскоре отправляться на поле боя или словно война вот-вот грозила ворваться внутрь собора. Сам, епископ, больше напоминал воина, чем служителя Божьего, даже своим именем Агерик — Славный оружием, которое звучало прямым оскорблением Богу.

Недобрый час, дурное предзнаменование…. Почему Зигебер послал, именно, за этим епископом, Верденским, — а не позвал Эгидия или кого-то другого?.. Этот день должен был стать радостным, однако песнопения хора слишком мрачно звучали под каменными сводами среди гнетущей тишины. Крещение Хильдебера совпало с кануном военного похода.

Война рыскала вокруг них, словно голодный волк в окрестностях деревни. На юге молодой военачальник Энний Муммолий, граф Оксеррский и командующий бургундскими армиями короля Гонтрана, недавно, отразил нападение лангобардов[6], но другие банды на сей раз саксонские, подступили вплотную к границам Остразии. Зигебер еще не сообщил об этом жене, однако вид собравшихся в соборе мужчин говорил сам за себя: как только обряд крещения будет завершен, армия выступит в поход. Тревогу вызывала не столько перспектива новой войны, сколько необходимость защитить королевские владения в Оверни и Провансе, постоянно подвергавшиеся вражеским набегам, а теперь и зараженные чумой…

Брунхильда попыталась отогнать дурные предчувствия и вновь вернуть свое внимание супругу. Зигебер стоял невдалеке от епископа Агерика. Сына король держал на руках, завернув в складки своего пурпурного плаща. Тяжелая ткань скрывала висевший у Зигибера на поясе меч, но не кольчугу, слегка поблескивавшую в свете свечей, точно змеиная кожа. Лицо короля озарялось улыбкой всякий раз, когда он смотрел на Хильдебера. На короткое время, к Зигеберу вернулись искренность и мягкость, которые Брунхильда так любила в нем; но потом возле его губ появилась горькая складка, а глаза затуманились.

В следующее мгновение, повинуясь жесту Агерика, один из воинов выступил вперед, осторожно взял младенца из протянутых рук Зигебера и повернулся к собравшимся в соборе людям. На его лицо упал яркий свет, и Брунхильда ощутила невольное волнение. Несмотря на сломанный нос и побуревшую от загара кожу, Готико произвел сильное впечатление на всех собравшихся — казалось, что в его голубых глазах сверкает пламя. Выражение его лица не оставило равнодушным никого — ни мужчин, ни женщин, ни саму королеву.

Когда он приблизился к толпе с маленьким Хильдебером на руках, Брунхильда услышала перешептывания, выражавшие некоторое удивление. Шепот сменился приглушенными смешками, когда Готико протянул младенца епископу, помазавшему его освященным елеем, отчего малыш расплакался. Однако смех вызвали не слезы маленького Хильдебера, а вид Готико. Его замешательство было столь явным, что даже Брунхильду это позабавило. Взглядом спросив разрешения у епископа, и получив его, она поспешно приблизилась к Готико и, забрав ребенка из рук воина, крепко прижала к себе сына. Для нее это был единственный радостный момент за весь день. В тот же вечер армия выступила в поход.

# # #

Странно подумать, мой сын родился в пору войны и чумы — Хильдебер, который никогда не был воином и чья жизнь теперь кажется мне долгим детством…. Однако, воспоминания о тех бедствиях неразрывно связаны с ним, хотя на самом деле все началось гораздо раньше — в тот день, когда я поняла, что моя сестра Галсуинта умерла не своей смертью: этот пес Хильперик велел ее задушить…. Но это преступление было выкуплено — поскольку любое преступление, по странному закону франков, имело свою цену, в золоте или серебре. Я вспоминаю горечь и гнев, что охватили меня, когда я почувствовала себя бессильной, вынужденной отказаться от мести тем, кто убил мою сестру. Зигебер казался мне трусом, равнодушным или слепым, и я не знаю, простила ли ему это предательство… Мы, по-прежнему, были счастливы, и я любила его, но воспоминание о Галсуинте оставалось между нами до самого конца, словно единственное облако среди летнего неба.

Однако не я одна испытывала горечь — мой супруг, без сомнения, тоже, но в еще большей мере — наши враги, которым пришлось присмиреть и которые не могли вынести такого унижения.

Спустя два года началась война. Настоящая — не против лангобардов, саксонцев или гуннов, но та, что рано или поздно должна была начаться между Зигебером и его братом. Война, которая могла закончиться лишь с полным поражением и гибелью одного из них. В те времена все мы в это верили. Однако Богу было угодно, чтобы погибли оба, но война продолжалась, и конца ей не видно по сей день…

С течением времени я все чаще спрашивала себя, нужно ли видеть Божий промысел, кару какого-то злого гения или простую случайность в череде побед и поражений, которыми с тех пор изобиловала моя жизнь и жизнь моих близких. Порой мне казалось, что все расписано заранее и за каждым триумфом неизбежно должна следовать катастрофа, словно бы кто-то — Бог, дьявол или человек — следил за тем, чтобы никто не стал окончательным победителем…

Раньше я думала, что этот кто-то был Гонтран — Гонтран-святоша, Гонтран-слабак, который ненавидел меня с того момента, как я захотела отнять у него Арль…. Потом мне стало казаться, что это дело рук наших баронов, потом — Церкви и ее служителей…. Мне нужно подумать об этом во время путешествия…

Может быть, все сложилось бы иначе, если бы я полностью сознавала, что происходит — в те времена, когда зло еще не свершилось. Но я была опьянена гордыней — и, без сомнения, именно за это Бог так наказал меня. Но не я хотела этой войны, и не я развязала ее.

2. Поход

Зима 572 г.

Снаружи бушевал ветер, в камине потрескивал огонь. Если не считать этих звуков, в зале стояла тишина. Те, кто здесь присутствовал, молчали — как будто все между ними уже было сказано. Хильперик, положив подбородок на сплетенные пальцы рук, рассеянно смотрел на огонь из-под прикрытых век. Напротив него, с другой стороны стола, покрытого тяжелой алой скатертью, расшитой золотом, сидели два его старших сына, Теодебер и Мерове. Выражения их лиц разительно отличались. Первый, похожий на боевого скакуна, нетерпеливо пофыркивающего в стойле, казалось, готов был выдержать любые испытания, которые пришлись бы на его долю. Второй, казалось, вот-вот уснет. Дальний конец стола был завален пергаментными свитками, фредегонда, стоявшая спиной к огню, перебирала их кончиками пальцев, Найдя то, что искала, королева освободила как можно больше места, чтобы развернуть старинную карту, и попыталась представить себе ход военных действий, о которых недавно говорил Хильперик. Она рассматривала римские дороги, идущие от Руана, их столицы, к Анжеру — самому южному городу королевства. Доведя кончик пальца до этой точки, она с легким щелчком переместила его на восток — к епископству Турскому. Фредегонда с трудом представляла себе размеры территорий, изображенных на пергаменте; еще сложнее ей было вычислить расстояния. Но если до Анжу было около недели пешего хода, Тур находился всего лишь в одном дне пути от их границ. Так близко, что она невольно улыбнулась.

— Это же рядом, — прошептала она.

Завтра война начнется по-настоящему. Завтра оскорбление, нанесенное королевству Нейстрии Зигебером и его вестготской сукой, будет смыто кровью.

Фредегонда все еще улыбалась, когда подняла голову и встретилась глазами с Теодебером! В его взгляде вспыхнула такая ярость, что она невольно отдернула руку от карты, словно воровка, застигнутая на месте преступления. Фредегонда тут же разозлилась на себя за это и, чтобы вернуть себе уверенность, смерила принца высокомерным взглядом, что заставило его лишь сильнее нахмуриться. Семнадцатилетний Теодебер своими длинными, почти черными волосами, тёмными глазами и массивной фигурой напоминал отца — точнее, казался его не совсем полной копией. Характером он пошел в Хильперика даже больше, чем наружностью: Теодебер любил женщин, лошадей и оружие, был властным, без сомнения, отважным. Но, в еще большей степени — он был горделивым, вспыльчивым, ревнивым и обидчивым. После краткого раздумья Фредегонда догадалась, в чем дело — он принял ее улыбку, с которой она разглядывала карту, за насмешку над собой. На этот раз она вполне его понимала. Все, что было связано с войной, отныне воспринималось его живой натурой как личное оскорбление.

Теодебер помогал Хильперику в разработке военных планов и вместе с отцом выбрал город, по которому предстояло нанести первый удар. Это был Тур, святой город, обитель святого Мартина, почти не защищенный и открывающий дорогу на Пуатье и дальше на юг…. После стольких дней и ночей, проведенных над картами, после мечты об огромном неделимом королевстве, о Теруанне, простиравшейся до самых Пиренеев, действительность оказалась для юного принца вдвойне суровой. Не удостоив Теодебера ни единым объяснением, отец отказал ему в чести возглавить войско, которое в этом момент уже входило в Турень. К величайшему изумлению и негодованию старшего сына, король доверил свою армию самому младшему, Хловису, который лишь недавно прошел обряд barbatoria[7]. Ребенку, который едва мог самостоятельно взобраться на коня!

Фредегонда искоса наблюдала за Теодебером. Кулаки принца были сжаты, лицо окаменело, глаза метали молнии. Казалось, его снедает гнев, вот-вот готовый вырваться наружу. Ей даже показалось, что Теодебера бьет дрожь. Невольно тронутая отчаянием, которое выдавал этот гнев, королева попыталась найти подходящие слова, которые прозвучали бы утешительно и в то же время не показались извинением, однако в этот момент негромкий голос Хильперика нарушил тишину:

— Твой брат будет разбит…

Фредегонда, Теодебер и Мерове одновременно обернулись к нему, но Хильперик откинулся на спинку кресла, ни на кого не глядя.

— Да, он, без сомнения, возьмет Тур — так же как я смог взять Париж и Реймс. Невелика заслуга защиты почти никакой, крепостные стены — одна видимость…. Если ему повезет или мой дорогой братец запоздает с выступлением, он сможет даже захватить Пуатье. Зигебер и его сука лопнут от злости, ведь они столько сил приложили, чтобы доставить туда эту деревяшку — якобы кусочек истинного креста… Плечи Хильперика задрожали от беззвучного смеха.

— … но, в конце концов, он будет разбит, — повторил король. Когда Хильперик повернулся к старшему сыну, он больше не улыбался.

— Вот почему ты не командуешь этой армией. Твой брат будет побежден, это очевидно. У него недостаточно людей, чтобы удерживать города, и недостаточно золота, чтобы нанять больше…. Но, это лишь первый ход в нашей партии — будут, и другие, много других…. Прежде всего, Зигеберу придется послать войска против Хловиса. А поскольку Зигебер не сможет одновременно защищать восток, Овернь, Аквитанию и еще собрать дополнительную армию, ему придется ослабить какую-то из своих границ. Когда он выступит, я узнаю, где его слабое место, и нанесу удар. Вот тогда ты и атакуешь Турень повторно — как только он оставит ее, чтобы сразиться со мной. Эти одновременные удары вынудят его метаться во все стороны…

— Словно оленя, который услышал, как трубят загонщики, — прошептал Теодебер.

— Именно так, — подтвердил Хильперик с коротким смешком. — Всякий раз, когда Зигебер покинет одно из своих логовищ, мы разорим его, спалим дотла, чтобы ничего от него не осталось! Доверься мне, сын мой, и меньше чем через год мы вернем себе все, что принадлежит нам по праву!

Теодебер поднялся. Теперь его глаза сверкали не от гнева, а от неистовой гордости. Охваченный возбуждением, он схватил карту, которую разложила на столе Фредегонда. Без сомнения, Теодебер пустился бы в описание своих будущих подвигов, если бы Фредегонда не вырвала карту у него из рук, слегка остудив его пыл.

— У нашего сына короткая память, — сказала она, оборачиваясь к принцу с насмешливой, почти вызывающей улыбкой. — Конечно, никто здесь не сомневается ни в твоих военных талантах — хотя у тебя еще не было случая их показать, — ни в твоих способностях завоевателя — хотя до сих пор ты завоевывал одних лишь служанок…. Но, разве, можешь ты отправиться в этот поход, не погубив при этом душу?

— Я… я не знаю, о чем вы говорите, — пробормотал Теодебер.

Однако внезапная, бледность принца и та поспешность, с которой он отвел глаза, не решаясь взглянуть на мачеху и тем более на отца, напротив, говорили о том, что он прекрасно понял намек Фредегонды.

— В самом деле? — переспросила она, тряхнув головой. — Разве ты не поклялся некогда своему дорогому дяде Зигеберу, что никогда не поднимешь оружия против него?

— Отец, эта клятва меня связывает! — воскликнул Теодобер.

— Знаю, знаю…. Но, это не имеет значения. Мне тоже пришлось поклясться в чем-то подобном…

— Ошибаешься, — возразила Фредегонда — Если он нарушит клятву, епископы осудят его, и народ их поддержит. Теодебер не может выступить в поход без риска быть отлученным от Церкви.

— Ну и что? Моего брата Карибера тоже отлучили!

— Принц, отлученный от Церкви, не сможет стать королем. Никто никогда его не признает. Зато…

Фредегонда замолчала, ожидая, пока смысл ее слов осознают король и его сыновья. Она медленно обошла стол, попутно бросив взгляд на Мерове, который рассматривал свои сапоги с таким видом, словно все происходящее его не касалось, и, наконец, села рядом с Хильпериком, на подлокотник его кресла.

— …Зато никто ни в чем не сможет упрекнуть Теодебера, если он всего лишь будет защищаться, — продолжала Фредегонда, обнимая короля. — Или защищать своего брата

Она замолчала и улыбнулась Теодеберу, по лицу, которого, было видно, что он с трудом успевает следить за ходом мыслей мачехи. Хильперик оказался сообразительнее. Он с довольным видом кивнул, затем положил руку на бедро Фредегонды и принялся поглаживать его сквозь ткань платья.

— Хорошо придумано, — прошептал он, теснее придвигаясь к ней.

Почти против воли король закрыл глаза, вдыхая аромат, исходивший от супруги, в котором смешивались запахи амбры, кожи и цветов; ее вкус сохранялся на его губах и в его сердце, словно глубокая отметина, воспоминание одновременно жестокое и сладостное. Порой фредегонда сама чувствовала странное волнение от запаха собственных духов, опьяняясь им, словно крепким вином. Никогда Уаба, ее служанка, не говорила ей, каков их состав. Впрочем, Фредегонду это не заботило. Важно было лишь то, какое воздействие они оказывают на короля. Uiro nasei es memo, ottuncuemedenti… — говорила Уаба. Магия женщин, древняя магия…. За спиной старой женщины перешептывались, называя ее чародейкой, отравительницей; говорили, что она навела порчу на саму королеву. Но никто не знал, что в действительности связывает Фредегонду с той, кого она иногда по старой памяти называла Матерью.

Некоторое время они с Хильпериком сидели молча, тесно обнявшись, забыв как о Теодебере, которого, впрочем, это не заботило, так и о Мерове, которому зрелище этой внезапной близости доставляло невыносимые мучения. Затем король резко поднялся и протянул руку Фредегонде, приглашая ее тоже встать. Она повиновалась, искоса бросив на короля манящий взгляд; но, когда она захотела приблизиться, Хильперик вытянул вперед руку, удерживая ее на расстоянии, словно для того, чтобы лучше разглядеть. Пламя свечей придавало чарующий блеск зеленым глазам Фредегонды. Из-за частых беременностей ее формы стали лишь более роскошными, но не дряблыми и расплывчатыми, как это произошло с Одоверой. Фредегонда была не только самой красивой женщиной, когда-либо делившей с ним ложе, но и лучшей советчицей, менее импульсивной, чем он, и гораздо более проницательной.

— Да, Хловису наверняка понадобится помощь, — произнес Хильперик вслух. — Когда войска Зигебера разобьют его армию, Хловису ни за что не уцелеть, если не послать ему подкрепления…

— Когда этот момент настанет, собери епископов Нейстрии… — Добейся от них, чтобы они позволили тебе сделать то, что ты решил…

Хильперик одобрительно кивнул, привлек Фредегонду к себе и прошептал ей на ухо несколько слов, отчего она захихикала. Они уже собирались выйти из комнаты, когда тихий голос произнес

— А Хловис? Подавив раздражение, король обернулся к Мерове.

— Что Хловис?

Юноша смешался, как всякий раз, когда отец смотрел на него. Он взглядом поискал поддержки у Теодебера, но тот был погружен в изучение карты. Фредегонда, опершись на руку короля и склонив голову, с усмешкой наблюдала за Мерове.

— Вы не думаете, что…, что его могут убить?

— На войне такие вещи порой случаются, — заметил Хильперик.

— Тебе бы стоило самому в этом убедиться, — проворчал Теодебер с презрительным смешком.

— Нет никакого стыда в том, чтобы быть побежденным, если ты хорошо сражался, — продолжал король. — И смерть порой лучше бесчестья. Но ты прав… Хловис еще слишком юн, чтобы вот так рисковать жизнью. Поэтому в самое ближайшее время я пошлю к нему тебя.

— Не беспокойся, — бросил Теодебер, — я приду тебя спасать!

Фредегонда не спеша отстранилась от короля и, перед тем как выйти, в последний раз взглянула на Мерове. Молодой человек еще больше сгорбился в кресле, словно раздавленный насмешками старшего брата. В отличие от Теодебера и самого короля, длинные волосы, привилегия королевского рода, не придавали облику Мерове никакого благородства — скорее делали его похожим на нелепую девочку-переростка, с бесформенной фигурой и вялыми манерами. Никогда ему не быть королем. В случае чего, она лично об этом позаботится…

После того как стражники закрыли двери зала за королем и королевой, те начали подниматься по лестнице, ведущей в их личные покои. В этот момент Фредегонда подумала о своих собственных детях. Хлодоберу скоро будет семь. К несчастью, последним ее ребенком была девочка, Ригонда. Этого было недостаточно. Нужны другие. Сыновья. Начавшаяся война потребует целого потока королевской крови…

* * *

Бургундское вино было слишком тяжелым для такой жары. Приветственные речи и заверения в дружбе казались нескончаемыми под свинцовым палящим солнцем, заливавшим паперть собора Шалона, Епископ Саподий, митрополит Арльский и папский наместник всей Галлии, казалось, наслаждается пением хора и церемониями почетной встречи — он и сам проявлял по отношению к Зигеберу и Брунхильде любезность, граничащую с елейной слащавостью. Но, он стоял в тени, под каменным сводом, на легком сквозняке, тянувшемся из распахнутых дверей собора, тогда как королевскую чету, преклонившую перед ним колена, ничто не защищало от жарких полуденных лучей майского солнца. Что до Гонтрана, его нигде не было видно. Вероятно, он ждал их внутри, в прохладном сумраке святого места.

Истекая потом под тяжелой кольчугой из стальных чешуек, Зигебер изо всех сил старался не показать, насколько тяжело для него это испытание. Несколько лет назад он попытался захватить Арль, принадлежавший Гонтрану город, прекрасные старинные памятники которого — форум, термы на берегу Роны, амфитеатр, мраморные статуи, мозаики — говорили о роскоши древнеримских городов. Арль очаровал Брунхильду, когда та увидела его во время путешествия из Толедо в Остразию, и Зигебер решил преподнести этот город супруге в качестве подарка, в знак своей любви…. Конечно, это была глупость. Военный поход закончился поражением — в основном благодаря епископу Саподию, который сумел организовать достойную защиту арлезианца. Неслучайно этот же самый Саподий встречал их сегодня от имени короля Шалона среди этого пекла…. Когда младший брат, недавний захватчик, а ныне сам подвергшийся нападению, попросил его помощи, Гонтран не мог отказать себе в удовольствии дать ему почувствовать всю тяжесть его вины. Урок был заслуженным. Какая разница между Арлем и Туром, между ним и Хильпериком? Кто знает, не от любви ли к своей Фредегонде, последний решил завоевать Турень?..

Из трех оставшихся в живых сыновей Хлотара один только Гонтран никогда не поднимал оружия против своих братьев. Конечно, злые языки не преминули заявить, что Гонтрана, несмотря на его притворное смирение, удерживает от подобных действий вовсе не набожность, а обычная трусость. К тому же на что ему владения братьев, когда его собственные земли гораздо обширнее и богаче? Однако на этот раз он будет вынужден сражаться…

Эта мысль вызвала легкую улыбку на губах Зигебера. Словно пробудившись от дремы, он посмотрел по сторонам и увидел, что королева пошатывается и близка к обмороку. Королевский эскорт, возглавляемый Зигилой, стоял чуть позади них, тоже на самом солнцепеке, и вряд ли чувствовал себя лучше. Решив больше не ждать, Зигебер поднялся на ноги (к величайшему изумлению епископа Саподия, которого пение монахов мало-помалу начало усыплять) — так резко, что перед глазами его заплясали белые точки, взял Брунхильду за руку и увлек ее в собор. За ними тут же устремилась вся свита, едва не опрокинув по пути епископа и его монахов.

Им понадобилось некоторое время, чтобы глаза, почти ослепленные ярким солнечным светом, привыкли к царившему внутри собора полусумраку. Вопреки их ожиданиям, собор оказался почти пуст. Гонтрана

не было видно ни на скамьях напротив хора, ни в королевских лоджиях, расположенных в поперечном нефе. Наконец они обнаружили его в галерее бокового нефа, почти полностью заставленной длинными столами, накрытыми для настоящего праздничного пира. Сидя за столом в окружении нескольких приближенных, король Шалонский завтракал с таким беспечным видом, словно единственным назначением собора было служить летней трапезной. Увидев приближавшегося брата, Гонтран не обнаружил ни удивления, ни замешательства

— Что тебя так сильно задержало? — проговорил он, приветственным жестом поднимая кубок из настоящего стекла, каких никогда не встречалось на севере.

Словно эхо, прошелестело несколько смешков, однако, без всякого злорадства. Приближенные Гонтрана, из бургундской знати, почтительно встали, когда королевская чета приблизилась, и сам Гонтран поспешил навстречу Зигеберу и Брунхильде, чтобы обнять их.

— Этот Саподий — просто наказание Божье! — воскликнул Гонтран, подводя брата и его жену к высоким резным креслам. — Прости, но у меня не было сил его слушать, особенно при такой жаре…

— У нас тоже, — пробормотал Зигебер. Гонтран приподнял бровь, но его брат уже схватил кувшин с холодной водой и осушил его несколькими глотками. Одновременно он сделал знак Зигиле и другим своим спутникам, предлагая позаботиться о себе. Гонтран без возражений позволил им утолить первую жажду, затем подозвал одного из великолепных рослых воинов, входивших в его личную стражу. Тот был на целую голову выше короля и мощнее его телосложением. На воине не было доспехов, оружия тоже не замечалось, но вряд ли нашлось бы много желающих внезапно напасть на него.

— Сеньор Эрпо займется твоими приближенными, — Гонтран движением подбородка указал на гиганта, — и мы сможем спокойно поговорить наедине…

Когда спутники обоих королей удалились, Гонтран предложил Брунхильде руку, усадил ее и налил вина. Королева не произнесла ни слова с того момента, как вошла в собор. Она держалась прямо и отпила, из кубка, лишь небольшой глоток. Никогда не показывать слабости — так ее учили при дворе Толедо. Не позволить своему деверю получить удовольствие от этой победы, какой бы крошечной она ни была…. Однако, дыхание Брунхильды было прерывистым, а льняное покрывало, удерживаемое виттой[8], охватывающей лоб, прилипло к мокрым от пота щекам. Это заметил Гонтран.

— Может быть, вы хотите отдохнуть, сестра моя? — обратился он к Брунхильде тоном дружеского участия. — Моя супруга, Остригильда, обо всем распорядится. Ваши покои готовы…

— Королева останется со мной, — отрезал Зигебер. Гонтран склонил голову, пряча улыбку. Значит, слухи были верны: вестготка не довольствуется тем, чтобы, господствовать лишь над сердцем его брата…

— Я восхищен, — произнес Гонтран. Краем глаза он заметил, что к ним приближается процессия монахов под предводительством Саподия и епископа Шалонскога. Не переставая улыбаться, он жестом остановил их, удерживая на расстоянии. Прежде чем изумленные прелаты успели возмутиться, сеньор Эрпо увлек их к столам, где уже сидели приближенные обоих королей. Брунхильда и Зигебер переглянулись. Даже если Гонтран не был великим полководцем, он, бесспорно, был полновластным хозяином в своих владениях,

— Ну, так что? — Он повернулся к брату. — Насколько я понимаю, ты приехал говорить со мной о Хильперике. Зигебер невесело усмехнулся.

— Ты наверняка уже знаешь, что его войска захватили Тур…

— …и Пуатье, — неделю назад, — закончил Гонтран.

Молодой король опустил голову, ничего не сказав. Потерю Тура можно было предвидеть. Священный город, в котором находилась гробница святого Мартина, куда стекались десятки тысяч паломников со всей Галлии, ничем не напоминал крепость, несмотря на свои двадцать башен и стены в два перша[9] высотой. Но потеря Пуатье была уже более жестоким ударом. Несмотря на стены в перш толщиной, защищенные от вторжения опытным гарнизоном, войска Хильперика взяли город с ошеломляющей легкостью. Должно быть, золото или обещания новых земель оказались вернее штурма…. Так или иначе, Зигебер твердо намеревался дознаться истины после того, как вернет себе город.

Иначе и быть не могло. Два года назад императрица София Византийская прислала в дар повелителям Остразии кусочек истинного креста в золотом ковчежце, украшенном драгоценными камнями. Во время церемонии помещения реликвии в монастырь Пуатье, переименованный в честь этого в монастырь Святого Креста, старый Эфроний, епископ Турский, провозгласил, что «священное дерево креста Господня — залог спокойствия и процветания королевства». Однако спокойствие и процветание оказались недолгими…

Гонтран знакомым жестом погладил короткую каштановую бороду, внимательно наблюдая за братом. Зигебер и его юная супруга, вновь, обменялись взглядом, в котором сквозила горечь. Это, длившееся лишь мгновение, новое доказательство равного соучастия супругов в делах взволновало Гонтрана — причем он сам не понимал, завидует ли брату или презирает его. Когда Зигебер повернулся к старшему брату, тот одновременно приподнял брови и плечи.

— Это, конечно, печально, однако я не вижу, какое это имеет отношение ко мне, — сказал он. — Собери армию, выгони его войска из своих земель и, если хочешь, выпори его, сопляка, которому он доверил командование…. Для славного Зигебера, Блистательного победителя, это ведь не составит большого труда?..

— Можешь не сомневаться. Но, что потом?

— Ну, ты вернешь свои два города, и все уладится.

— Вы и правда в это верите? — вмешалась Брунхильда — А я думаю, что все начнется сначала.

На сей раз Гонтран не смог сдержать мимолетной раздраженной гримасы. Где это слыхано, чтобы женщина брала слово на королевском совете? Братья посмотрели друг на друга, и во взгляде Зигебера промелькнуло невольное смущение. Но, даже, если Брунхильда это заметила, то не обратила на это особого внимания.

Абсолютно непринужденным жестом она сбросила головное покрывало, освободив длинные белокурые косы, переплетенные алыми лентами, и снова заговорила:

— Не вы ли пять лет назад председательствовали на суде, который состоялся здесь же, в Шалоне? Не вы ли осудили Хильперика за убийство моей сестры Галсуинты? Напав на наши владения, Хильперик изменил своему слову и нарушил договор, который вы установили, и исполнение которого гарантировали. Я полагаю, — оскорбление нанесено не только нам, но и вам!

В течение нескольких мгновений Гонтран не знал, что ответить — так пылко произнесла эти слова королева, и столь ужасен был их смысл. Король Шалона не отрывал от невестки глаз — из страха, что иначе ему придется выдержать взгляды епископов и приближенных, которые, разумеется, тоже ее слышали. Брунхильда не только повысила голос, но и осмелилась присутствовать в доме Божьем с непокрытой головой… и, при этом, у нее были ангельские черты лица и голубые, как небо, глаза. Воистину, потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что столь невинная красота может сочетаться с такой неистовой силой…

— Итак, вы желаете войны…

Гонтран сокрушенно покачал головой и взял ближайший кувшин, чтобы налить себе вина. Кувшин оказался пуст, и король почувствовал себя слишком слабым, слишком отяжелевшим для того, чтобы дотянуться до другого. Он закрыл глаза и сложил ладони, словно для молитвы. Этот жест, по крайней мере, должен внушить ей уважение… Конечно, если они вместе нападут на Хильперика, то без труда одолеют его и разделят его тощее королевство. Тощее королевство и скудная добыча — и все это ради неопределенного будущего. Ибо кто знает, что случится потом? Их отец, Хлотар, действовал точно так же, поочередно уничтожая всех своих братьев — до тех пор, пока не стал единственным повелителем всей Галлии. Может быть, и Зигебер хочет того же?

— Что ж, вы правильно поступили, — наконец проговорил Гонтран, открывая глаза

Глаза обоих супругов, вновь переглянувшихся, вспыхнули триумфальным блеском. Гонтран заметил это и, словно желая умерить их торжество, поднял руку.

— Мне и в самом деле надлежит блюсти правосудие. Оба города будут тебе возвращены, Зигебер, это я обещаю. Но, после этого, я не собираюсь ни во что вмешиваться.

Зигебер уже открыл рот, собираясь протестовать, но старший брат, с проворством, удивительным для столь грузного человека, поднялся из-за стола и решительным шагом направился к столу своих приближенных. Все они одновременно поднялись, тогда, как спутники Зигебера слегка растерялись, не зная, какое поведение предпочтительнее. Епископы, неподвижные и молчаливые, казалось, больше всего хотят остаться незамеченными, чтобы не пропустить ни слова из сказанного. Гонтран вполголоса обменялся несколькими фразами с темноволосым молодым человеком, а затем увлек его в сторону своего стола, фамильярно придерживая за плечо. Зигебер исподлобья наблюдал за молодым мужчиной, пока он с братом приближался. Судя по его чуть вьющимся волосам, более длинным, чем было принято носить у франков, смуглому цвету лица, выбритому подбородку, а также покрою одежды, это был один из тех бургундских валлов[10], что вели происхождение от римской аристократии. Рядом с этим человеком, сухощавым и подвижным, как породистый скакун, Гонтран выглядел как корова под седлом.

— Вижу, его лицо тебе незнакомо, — сказал подошедший Гонтран, обращаясь к брату. — Однако его имя, несомненно, известно вам обоим, как и большинству жителей этих краев…. Дорогая моя сестра, возлюбленный брат, вот человек, который поведет мои и ваши войска против армии Хильперика. Мой новый патриций[11], граф Оксеррский, Энний Моммулий.

Брунхильда никак не отреагировала на слова деверя, но Зигебер встретил эту новость одобрительным кивком. Разбив лангобардов, затем саксонцев, постоянно совершавших набеги через Альпы, Муммол одновременно обеспечил защиту остразийским владениям в Провансе. Человеку, способному наводить ужас на орды варваров, армия Хильперика будет на один зуб…

— Если хотя бы половина того, что о тебе рассказывают, — правда, я с радостью принимаю твое назначение, — произнес Зигебер, протягивая ему руку. — Когда армия будет готова?

— Монсеньор, армия всегда готова, — отвечал Муммол, кланяясь. — Если мой повелитель отдаст приказ, мы сможем выступить хоть завтра…. И не более, чем через месяц, мы будем в Туре.

Зигебер кивнул, принужденно улыбнувшись, и с той же фамильярностью, что и Гонтран, хлопнул Муммола по плечу. Горло у него сжалось, и он лишь с трудом сохранил невозмутимое выражение лица. Излишняя гордыня заставила юного военачальника проговориться. «Армия всегда готова…». За кого Муммол его принимает? Никто не снарядит большую армию раньше, чем за год. Если войска практически готовы тронуться в путь, значит, план военных действий был составлен задолго до его прибытия в Шалон… Нерешительность Гонтрана была чистой воды притворством.

# # #

Война была далеко, на юге, в тех провинциях, которые я знала только по названиям. Турень, Сантонь, Пуату…. То лето было невероятно жарким, и я помню, как мы с Зигебером целыми вечерами сидели у воды, среди Матерей[12], ели виноград и говорили о чем угодно, только не о сражениях, ведущихся от нашего имени. Все это казалось таким далеким…. Захваты, разорения — ничто не тревожило меня всерьез, пока мой король в это не вмешивался.

Однако, именно, в ту пору завязывалась драма, опрокинувшая всю мою жизнь. Наши враги терпели одно поражение за другим. Если вдруг, благодаря предательству или всплеску безумной отваги в своих войсках, им удавалось добиться некоторых успехов, то уже через неделю или месяц, они вновь оказывались разбитыми наголову. Это было так явно, так очевидно, что нельзя было не увидеть здесь промысел Божий. Мы были Его орудиями, Его возлюбленными детьми, и каждый, кто осмеливался нам противостоять, рисковал навлечь на себя Божью кару — будь он король, епископ или папа…

Это длилось всего несколько месяцев, и с тех пор я уже никогда не испытывала подобного ощущения.

3. «Словно олень, услышавший, как трубят загонщики»

Лето 573 г.

Несмотря на задернутые занавески, в комнате было светло — чувствовалось, что день уже в разгаре. Легкий ветерок колыхал бахрому занавесок, иногда позволяя увидеть сквозь нее солнечный отблеск на воде Сены, впадавшей в море на расстоянии полета стрелы от виллы Фредегонды. Здесь все дышало спокойствием — в отличие от Руана, непрерывно гудевшего, словно растревоженный улей. С тех пор, как потеплело, над набережными висел тошнотворный запах тины и рыбьих внутренностей. Горожане, слишком долго просидевшие взаперти из-за плохой погоды, теперь толпами высыпали на улицу. На рынок стекались охотники, пастухи, пивовары, кожевники, торговцы украшениями и перекупщики. В город свозили бочки пива и пригоняли целые стада скота. К сопровождавшему эти передвижения людей и животных шуму добавлялись хриплые крики младших командиров, обучавших солдат прямо под стенами королевского дворца, грохот кузнечных молотов, ржание, мычание и блеяние, доносившееся из стойл и конюшен.

Не дожидаясь приказа своей госпожи, Уаба рьяно занялась подготовкой к летнему переезду на королевскую виллу в Юлиобоне[13], и Фредегонда, несмотря на то, что ей не хотелось надолго оставлять Хильперика, в конце концов, дала себя уговорить.

— Не бойся, — сказала Уаба, — он сам к тебе приедет, и гораздо быстрее, чем ему кажется.

Этого Фредегонде было достаточно. У Матери были свои секреты, которых ее бывшая воспитанница предпочитала не знать. Уаба не обманулась: всего через два дня Хильперик покинул Руан и примчался к королеве, словно верный пес на свист хозяина. С тех пор он не уезжал.

Фредегонда медленно и осторожно повернулась на бок, отбросив простыни, и принялась разглядывать Хильперика, который спал, лежа на животе. Его лицо было почти полностью скрыто длинными каштановыми волосами и короткой бородой. Она сдула с его лба несколько прядей и улыбнулась, когда он недовольно наморщил нос. Фредегонда снова набрала воздуха, когда Хильперик внезапно открыл глаза и вожделенно улыбнулся, а в следующее мгновение обхватил ее за талию и опрокинул на себя. От неожиданности, Фредегонда слегка вскрикнула, но когда их обнаженные тела соприкоснулась, любовная игра сменилась неподдельным возбуждением. У нее всегда сохранялся этот дар — разжигать в нем страсть одним лишь прикосновением, одним лишь ароматом собственной кожи — даже без всяких дополнительных ухищрений Уабы. Хильперик начал ласкать жену, но она резким движением схватила обе его руки и прижала к кровати. Затем, чуть приподнявшись, она раздвинула бедра поверх его живота и коленями придавила руки Хильперика, полностью лишив его возможности двигать ими. Склонившись над мужем, так что длинные черные волосы наполовину закрыли ей лицо, Фредегонда приблизила поочередно оба соска к его губам, но мгновенно отстранилась, лукаво улыбаясь, когда он попытался ухватить один из них. Так повторялось несколько раз. Фредегонда ощущала, как постепенно твердеет член ее супруга, теревшийся о низ ее живота, и ей постепенно передавалось неистовство его желания. На ней ничего не было, кроме пояска из змеиной кожи, который она никогда не снимала, и сейчас поясок медленно скользил в такт ее движениям, усиливая ее наслаждение и в то же время мешая Хильперику проникнуть в нее. Вскоре Фредегонда тоже начала вздрагивать, уже почти не в силах совладать с собой. Заметив это, Хильперик высвободил руки, приподнял ее бедра и вошел в нее одним движением, словно меч, входящий в привычные ножны. Соитие было столь долгожданным для обоих супругов, что они не удержались от одновременного вскрика.

Позже, уже придя в себя, Фредегонда подумала, что, наверно, было слышно даже на реке, и эта мысль ее позабавила. Вся челядь, живущая на этой небольшой деревянной вилле, узнала о ее любовных восторгах — от королевских стражников до последней служанки…. Потом она вспомнила про Уабу, притаившуюся в соседней комнате, и слегка нахмурилась. Ей представилось, как та буквально прилипла к стене, жадно ловя каждый стон и наслаждаясь этим подтверждением своего триумфа, могущества своих зелий и благовоний. Самой Матери доводилось соблазнять лишь деревенщину из своего родного селения, танцуя в маске Бовинды, мифической коровы, и выставляя напоказ наготу своего тяжелого тела. Уж не думает ли она, что Фредегонда — до сих пор ее ученица? Рано или поздно придется дать понять Уабе, что времена изменились…

Фредегонда незаметно заснула, как вдруг ее разбудил стук многочисленных конских копыт. Хильперика рядом с ней уже не было. Пока она одевалась, снаружи доносились громкие возбужденные выкрики, среди которых она различила и голос мужа. Подавив желание, выбежать как есть, набросив лишь плащ на обнаженное тело, Фредегонда тщательно оделась и причесалась, как подобало королеве. Она не стала звать Пупу, свою служанку, — та была так нерасторопна, что вряд ли управилась бы к вечеру.

Когда Фредегонда вышла, группа всадников уже тронулась в обратный путь, поднимая облака пыли, а Хильперик направлялся к дому. Несмотря на его разгневанный вид, Фредегонда не смогла сдержать улыбку, заметив, что на короле под плащом ничего не было — и, казалось, его это совершенно не заботит, хотя со всех сторон он был окружен своими личными стражниками. Среди них она заметила Дезидерия благодаря его огромному росту, а также герцога Бепполена, командующего гарнизоном Руана.

— Что случилось? Хильперик остановился рядом с ней и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

— Плохие новости, — наконец проговорил он. — Тур потерян… фредегонда взяла мужа под руку и отвела в сторону.

— Но разве ты этого не предвидел? — вполголоса бросила она — Зигебер, конечно, должен был вернуть себе священный город, а ты тем временем атаковал бы Метц…

— Да…. Если не считать того, что Зигебер даже не соизволил заняться этим лично. Его армию возглавил Муммол, патриций нашего дорогого братца Гонтрана… Ты наверняка о нем слышала. Фредегонда молча кивнула.

— Дезидерий тебе все расскажет. Мне нужно приготовиться…

С этими словами Хильперик направился в сторону дортика в сопровождении своей свиты. Когда они скрылись в доме, Дезидерий неловко приблизился, словно испытывая смущение из-за своего высокого роста и походной одежды.

— Рада тебя видеть, — произнесла Фредегонда с едва заметной улыбкой.

Она протянула гиганту руку, и тот, растроганный этой неожиданной милостью, порывисто сжал ее, опустившись на одно колено.

— Так что? Кто он, этот, как его… Муммол?

— Он галл, так же как… (Дезидерий чуть было не сказал «как мы», но вовремя спохватился) как я. Он командует армиями Гонтрана поле смерти Келса, прежнего главнокомандующего. Говорят, что он никогда не знал поражений…

— Но зачем Гонтрану понадобилась эта война?

— Не знаю, госпожа. Мы этого не ожидали.

— А Хловис? Дезидерий смущенно опустил глаза, и Фредегонда почувствовала легкое раздражение.

— Что с ним? — с нетерпением спросила она, — Он мертв?

— Может статься, так оно было бы лучше…. Но, гонцы донесли, что он бросил армию в Пуатье на двух своих военачальников, Базилия и Зигари, а сам бежал.

От этой новости даже Фредегонда ощутила стыд, несмотря на то, что порой с трудом воспринимала странные представления франков о чести. Ей было так стыдно, словно она сама предала Хильперика…

* * *

Бордо казался почти необитаемым. Городские ворота были распахнуты, улицы пусты, большинство домов заперто, ставни затворены. Редкие зеваки, почему-либо не захотевшие укрыться в домах, молча наблюдали за остатками войска Нейстрии, беспрепятственно входившими в город по главной улице и нескольким параллельным. Ни один отряд не преградил им дорогу. Казалось, весь гарнизон крепости обратился в бегство при их приближении, так же как и большинство горожан. Глядя на этих людей, столь малочисленных, согнувшихся под тяжестью награбленной добычи, словно вьючные лошади, смотревших перед собой пустыми глазами, воспаленными от яркого солнца, и медленно двигавшихся в полном молчании, под цокот копыт, лай собак и лязг оружия, каждый из оставшихся в городе жителей Бордо невольно спрашивал себя, так ли уж необходимо было от них прятаться или убегать.

Во главе самой большой колонны, состоявшей из двадцати всадников и примерно полусотни пехотинцев, ехал Ансовальд, последний уцелевший командир обескровленной армии. Его утонченная, почти женственная красота, кружившая головы многим придворным дамам в Руане, сильно поблекла из-за дорожной пыли и усталости. Он казался собственной тенью, как и все остальные. Лицо Ансовальда осунулось, лошадь под ним была вся в грязи, цвет одежды невозможно было угадать под слоем пыли. В левой руке он держал поводья другой лошади, на которой ехал всадник, закутанный в плащ с капюшоном. Большинство из тех горожан, кто наблюдал за этой жалкой процессией, не обратили на всадника в плаще никакого внимания. Кто-то, возможно, решил, что это веселая девица, судя по хрупкой фигурке и длинным волосам, выбивавшимся из-под капюшона. Однако человек, сидевший на краю колодца на одной из боковых улочек, пристально разглядывал фигурку в плаще, пока всадники проезжали мимо.

На мгновение хрупкий всадник поднял голову, и этого оказалось достаточно, чтобы понять: это не девушка, а подросток лет двенадцати на вид, чьи длинные волосы, несомненно, свидетельствовали о его принадлежности к королевской династии. Мальчик был не кто иной, как Хловис, младший сын Хильперика. Человек слегка улыбнулся и тотчас же отвел взгляд, так что ни Ансовальд, ни юный принц его не заметали. Но предосторожность была излишней: Хловис не видел никого и ничего… Глаза у него были полузакрыты, лицо было мертвенно-бледным, несмотря на жаркое августовское солнце, голова мерно покачивалась в такт шагам лошади. В его облике не было ничего от победителя, въезжающего в захваченный город. Ведь Бордо принадлежал Брунхильде. Это был один из городов, составлявших приданое Галсуинты и после ее смерти перешедших к ее сестре. Один из тех городов, которые ребенок: мечтал захватить именем своего отца…

После того как они приблизились к опустевшим гарнизонным постройкам, капитуляция города стала полностью очевидной — не потребовалось даже последнего решающего удара. Но, Хловис не испытывал никакой гордости. Скорее всего, он даже не сознавал, где находится. Это был просто незнакомый город, чужой и враждебный. Еще один…. Вот уже несколько недель они отступали на юг — дороги на север были перекрыты войсками Муммола Бордо или другой город — какая разница? Все равно по прошествии нескольких дней или недель снова придется бежать…

После потери Тура, Хловис сначала приказывал, затем упрашивал командиров сразиться с провансальскими войсками, хотя бы за Пуатье, но защиту города доверили герцогу Зигари и местному военачальнику по имени Базилий. Может быть, они сопротивлялись. Может, и нет…. Ансовальд получил приказ лично охранять принца, и решил сохранить ему жизнь в этой нелепой войне, даже против его воли. Хловис больше не протестовал. После недельной скачки по пыльным дорогам длиной в шестьдесят лье, под свинцовым палящим солнцем, он мечтал лишь об одном — поспать на кровати.

Когда вся колонна скрылась из виду, человек, сидевший на краю колодца, сдвинул на затылок шапочку, наполовину закрывавшую его побуревшее от загара лицо горца, и с довольной усмешкой наполнил мех водой. В последний раз, взглянув на главную улицу, он вошел под навес у дверей таверны, отвязал свою лошадь и покинул город, следуя вдоль ручья под названием Дэвез.

Передышка, предоставленная Хловису, не продлилась даже неделю — уже через два дня на рассвете его разбудили оглушительные звуки труб, рогов и барабанов. Когда он подбежал к окну, шум внезапно стих, и город погрузился в привычное оцепенение. Хловис облегченно улыбнулся, чувствуя, как неистово колотится сердце, но тут грохот и рев послышались снова. Казалось, эти звуки приближаются одновременно со всех сторон. Как и в первый раз, они внезапно стихли, но вместо них послышался глухой гул. Он был смутным и отдаленным, но, тем не менее, слишком хорошо узнаваемым…. Прислушавшись, можно было различить крики и лязг оружия. В городе шло сражение. Внезапно дверь в комнату резко распахнулась, и юный принц невольно вскрикнул от ужаса, сразу не узнав Ансовальда.

— Монсеньор, поспешите! — воскликнул тот. — Одевайтесь быстрее — у нас мало времени!

Но Хловис, чьи глаза округлились от ужаса, словно застыл на месте. Ансовальд схватил первую попавшуюся под руку одежду и буквально швырнул ее принцу в лицо.

— Я сказал, одевайтесь!

Подросток задрожал, его глаза наполнились слезами. Однако он послушался — сел прямо на пол и начал натягивать штаны. Видя Хловиса таким, Ансовальд невольно почувствовал стыд. Принц или нет — сейчас перед ним был лишь двенадцатилетний ребенок, полумертвый от страха, разлученный со своей семьей, безусловно, слишком юный, чтобы участвовать в войне, на которую его послали…

— Не бойтесь, монсеньор. Я буду рядом с вами. Слегка приободренный, Хловис кивнул. Он натянул сапоги, застегнул пояс и потянулся за оружием и кольчугой из стальных чешуек, лежавшими на скамье, стоявшей возле кровати.

— Не нужно, — остановил его Ансовальд — Нам предстоит не сражаться, а бежать… И, чтобы смягчить эти слова, с улыбкой добавил:

— Вот увидите, мы выпутаемся и на этот раз…

Он взял Хловиса за плечо и повел к лестнице, думая о том, что для того, чтобы наверняка ускользнуть не замеченными врагами, лучше было бы обрезать принцу волосы. Но Хловис, несомненно, не перенес бы такого унижения, и Хильперик тоже. Придется обойтись шапочкой…. Когда они вышли во двор, где их ждали несколько всадников, Хловис повернулся к Ансовальду:

— Но как они смогли подойти так быстро? Два дня назад вы мне говорили, что они все еще сражаются за Пуатье!

— На сей раз это не Муммол…

С этими словами Ансовальд ободряюще хлопнул принца по плечу и отошел, подзывая одного из своих людей. В тот же миг снова запели рога и загремели барабаны — не более чем в полумиле от них.

— Этот любитель музыки, скорее всего, Зигульф, — сказал Ансовальд, обращаясь к принцу. — Именно ему ваш дядя Зигебер доверил охрану Пиренеев и своих владений на юго-востоке, в которые входит и Бордо…. Думаю, у него здесь полно шпионов, и они донесли о вашем появлении. Теперь он дает нам понять, кто здесь хозяин.

— Вы не едете со мной? — жалобно спросил Хловис, видя, что Ансовальд не присоединяется к остальным.

— Я нагоню вас на дороге!

Хловиса усадили в седло, и он успел лишь бросить последний взгляд на командира, прежде чем один из всадников схватил поводья его лошади и увлек за собой. Ансовальд обнажил длинный меч, и воины-пехотинцы сплотились вокруг него. Всадники выехали со двора на улицу и тут же пустили своих лошадей галопом. Некоторое время Хловис, отчаянно вцепившийся в гриву лошади, думал только о том, как бы не вывалиться из седла, ничего не видя вокруг из-за пелены слез. Копыта оглушительно звенели, ударяя по мощеным улицам. Лошадь принца оказалась непомерно большой для него, и спина у нее была слишком широкой. В горле у него пересохло, напряженные пальцы болели. Вдруг кавалькада остановилась. Со всех сторон раздались трубные звуки, крики и хохот, после чего на всадников обрушился град камней. Всадники развернулись и поскакали к боковой улочке, а двое из них остались, неподвижно, лежать на мостовой. Дорогу беглецам преградил отряд противников, вооруженных мечами и пращами, но они опрокинули его и помчались дальше. Вдруг Хловис услышал крик прямо над ухом — воин, державший поводья его лошади, откинулся назад и рухнул на землю. Лоб у него был в крови. Когда Хловис, наконец, сумел справиться с лошадью, вокруг него оставалось всего трое всадников, почти таких же растерянных, как и он сам. Остальные, вероятно, были убиты, либо сбежали. Не замедляя, хода лошадей, небольшая группа выехала на площадь, с одной стороны которой тянулась грязная набережная Гаронны. Кровь застыла у них в жилах, когда они увидели множество верховых франкских воинов в кольчугах, вооруженных топорами. Один из франков, чью голову защищал роскошный шлем, направил коня в их сторону, медленно приближаясь. Когда между ним и спутниками принца оставалось всего несколько туазов, франкский воин поднял рог и затрубил. Хловис заметил у него на руке длинный порез — кровь уже запеклась, но рана, судя по всему, была недавней. Потом он заметил на берегу реки неподвижное тело, а на некотором отдалении — группу людей, сидевших прямо на земле у моста, под охраной нескольких солдат, вооруженных длинными копьями. Подросток непроизвольно вздрогнул, но уже не ощутил ни страха, ни отчаяния. Он подумал об Ансовальде и остальных, кто пропал по дороге. И все напрасно… все равно придется погибнуть здесь.

Один из сопровождавших принца всадников внезапно развернул коня и пустил его галопом. Но, почти тут же послышался крик, затем глухой звук рухнувшего на землю тела. Два других спутника принца одновременно обнажили мечи и бросили их на землю. Хловис непонимающе взглянул на них, потом увидел, что человек с рогом спешился и направляется к ним. Когда франкский воин подошел достаточно близко, он снял шлем и повесил его на торчавший из-за пояса топор.

— Погляди-ка на меня хорошенько, малец, если снова увидишь отца, не забудь передать от меня привет. Мое имя Зигульф… Он знает, кто я. Затем франк протянул руку, указывая на сворачивающую вправо улочку.

— А теперь беги! Охота еще не закончена…

Хловис и оба его спутника некоторое время колебались, но потом пустили коней в галоп, сопровождаемые насмешками, оскорблениями и звуками трубы. Зигульф не тронулся с места.

— Ты его отпустил? — недоверчиво спросил один из его воинов, поравнявшись со своим военачальником.

— Я не хочу пачкать руки кровью моего племянника, — прошептал Зигульф.

Произнеся эти слова, он усмехнулся, как всякий раз, когда говорил о своем королевском происхождении. Однако никто — и, несомненно, даже сам Зигульф — не знал точно, в самом ли деле он внебрачный сын Хлотара, как он порой утверждал, когда был в хорошем расположении духа

— Много ему чести, — добавил он и сплюнул на землю.

Хловис уже исчез вдалеке, на дороге, ведущей к Блэ, спасаясь бегством, словно олень, услышавший, как трубят загонщики.

# # #

Я так никогда и не узнала, предвидел ли Хильперик поражение своего младшего сына, столь неудачно названного[14], и послал его на войну лишь затем, чтобы выяснить, каковы будут наши действия, или, в самом деле, рассчитывал завоевать Турень и Пуату столь небольшими силами…. Несомненно, одно — наш союз с Гонтраном стал для него полной неожиданностью. С тех пор, он не знал ничего, кроме поражений… Патриций Муммол, бесспорно, был наиболее одаренным полководцем из всех, кого мне доводилось встречать. Казалось, никто не в силах противостоять ему — ни саксонцы, ни ломбардцы, ни даже франки. Войска Хильперика бежали перед ним и наталкивались на наши собственные армии, которые громили их без всякой пощады. Хильперику стоило бы смириться, но он продолжал упорствовать. Нам и самим стоило бы умерить свой пыл… Это уже не было, как прежде, обычной чередой набегов и грабежей, которые можно в случае неудачи прекратить до лучших времен — нет, Хильперик бросил против нас все военные силы Нейстрии. У него не было другого выхода. Множество его людей погибло, так и не завоевав ни единого клочка земли. Конечно, из Тура и Пуатье в Руан было отправлено множество повозок, нагруженных золотом, драгоценностями, вазами и посудой, но никакая добыча не могла возместить унижение от непрерывных разгромов и потерю стольких солдат и военачальников.

Я знаю теперь, что чувствовал этот пес в глубине души. Прежде всего, ненависть к брату, которым он восхищался и которого одновременно мечтал погубить — но Зигебер снова разбил его самым жестоким образом. И еще, в большей мере, Хильперик испытывал страх. Несомненно, он ждал, что наши войска, соединившись, в конце концов, с армией Муммола, захватят все, что еще оставалось от его королевства. Однако Зигебер этого не хотел. И конечно, вовсе этого не желал Гонтран.

Хильперик не мог об этом знать, да и нам самим это было тогда неизвестно, но союз двух братьев вскоре должен был прекратить свое существование. Незначительные разногласия относительно епископства Шартрского внезапно приобрели на удивление широкий размах, и Гонтран воспользовался этим, чтобы отозвать свои войска из Аквитании. После этого я начала подозревать, что он опасается Зигебера и скорее предоставит двум младшим братьям воевать между собой, чем допустит, чтобы в один прекрасный день Зигебер обратил оружие против него. По правде говоря, мне казалось, что он побаивается нас.

4. Захватчики

Сентябрь 573 г.

Не может быть и речи о том, чтобы мы приняли эту блудницу!

Епископ Германий, парижский папа[15], глубоко вздохнул и стыдливо опустил глаза — как для того, чтобы успокоиться, так и для того, чтобы избежать удивленных взглядов других епископов, явно не ожидавших от него такой несдержанности.

— Коль скоро королева Одовера жива, — продолжал он уже тише, — Она остается единственной супругой Хильперика в глазах Церкви и, я надеюсь, этого святейшего собрания. Принять Фредегонду здесь, в этой священной базилике, означало бы признать ее законной королевой, и я отказываюсь это сделать. В конце концов, если король Руанский так хочет нас видеть, почему бы ему не приехать самому?

— Потому что ни один из сыновей Хлотара не может войти в Париж без согласия двух других братьев, — негромко ответил Претекстат, епископ Руанский. — Впрочем, разве не по этой причине ваше святейшество выбрали этот город местом проведения совета?

Верховные пастыри Церкви некоторое время почтительно молчали, давая собрату, время успокоиться, большинство из них прибыли из Прованса и Бургундии и прежде никогда не бывали в Париже, о независимом статусе которого имели весьма слабое представление — так же, как и об интригах при королевском дворе Нейстрии. Рядом с ними Претекстат старался достойно блюсти свой ранг, но при мысли о том, что Фредегонде будет запрещено предстать перед священнослужителями — что явится для нее прямым оскорблением, — на лбу у него выступал холодный пот.

— Король Хильперик захотел воспользоваться нашим присутствием в этих стенах, чтобы просить нашего совета касательно войны, которую он ведет со своим братом Зигебером, — продолжал Претекстат, еще более понизив голос. — И отправив к нам свою …

Мимолетный взгляд в сторону Германия помешал Претекстату произнести слово «супруга», и заметное усилие, которое ему понадобилось, чтобы закончить фразу, вызвало улыбки у некоторых епископов.

— …отправив к нам даму Фредегонду, мой господин хотел оказать честь нашему святейшему собранию.

— Ха!

— Кроме того, мне поручено уведомить вас, что верховные священнослужители Нейстрии просят вашего вмешательства для урегулирования разногласий между поименованным Зигебером и нашим возлюбленным братом Папполием, епископом Шартрским.

Среди собравшихся в базилике священнослужителей пронесся одобрительный шепоток, и Претекстат понял, что этот аргумент достиг цели. Он с трудом сдержался, чтобы не добавить ничего к сказанному. Намекнуть на возможность сделки надо было очень осторожно, излишняя настойчивость могла вызвать неприятие.

— Я благодарю нашего возлюбленного брата Претекстата за поддержку, которую он нам оказывает, — с ворчливой нотой в голосе произнес с другой стороны хоров старый епископ Конституций.

С помощью дьякона прелат не без труда поднялся — не столько из-за возраста, сколько из-за своей необыкновенной тучности. Тут же воцарилась полная тишина. Епископ Санский, Конституций, был одновременно и митрополитом одной из четырнадцати церковных провинций Франкии[16]. Шартрская епархия также находилась под его патронатом, из-за чего, именно, ему предстояло изложить в совете жалобу своего подчиненного, епископа Папполия. Суть ее заключалась в том, что после смерти Карибера часть владений епископа, включавших города Вандом и Ден[17], отошла к Зигеберу. Вместо того чтобы сохранить в этих приходах церковное влияние Папполия, бургундского епископа и подданного короля Гонтрана, Зигебер создал новую епархию в составе этих двух городов и передал ее во власть нового епископа, Промота.

Три десятка прелатов, собравшихся в базилике Святого Петра на горе Лукотиций[18], возвышающейся над Парижем, отлично представляли себе, каковы ставки этой игре. Если возмущение Папполия было вызвано по большей части резким падением его доходов из-за потери Вандома и Дена, то остальные сознавали политическую опасность подобного раздела церковных владений. Если позволить королям создавать новые епархии, то можно потерять влияние Церкви и ее владык… Конституций был одним из них — его владения включали в себя наиболее обширные и богатые провинции Галлии. Он поправил свой ovarium — квадратный отрез шелковой ткани, наброшенный на плечи и служивший знаком отличия, так же как тиара и фиолетовая риза. Глаза на пухлом рябоватом лице епископа Санского казались узкими щелочками, так что во время долгих дебатов подобного рода никогда нельзя было понять, на кого он смотрит, и даже догадаться, спит он или бодрствует.

— Брат мой, — продолжал Конституций, обращаясь к Претекстату, — это собрание в полной мере осознает набожность короля Хильперика и честь, которую он нам оказывает, прося нас о помощи устами своей высокой посланницы, дамы Фредегонды…. Однако, наш брат Германий недвусмысленно дал нам понять, что есть другие дела, требующие неотложного разбирательства. А сейчас, я надеюсь, он согласится сделать перерыв и возобновить наше обсуждение после сексты[19].

Претекстат снова улыбнулся и, склонившись к одному из сопровождавших его священников, вполголоса сообщил ему, что передать Фредегонде. Как и большинство присутствующих, Претекстат избегал встречаться взглядом с епископом Германием, которого Конституций явно собирался образумить.

— Думаю, все мы желаем побыстрее с этим покончить, — с вздохом заговорил епископ Санский по окончании перерыва. — Впрочем, разве среди нас нет согласия? Братья мои, наш возлюбленный брат Папполий заклинает нас Святым Духом, Судным днем и отпущением грехов осудить того, кто присвоил себе епархию Ден и узурпировал место ее владыки[20]. Кто-нибудь хочет сказать что-либо в защиту этого человека?

— Я вызвал епископа Промота сюда, чтобы заслушать его объяснения, — сухо произнес Германий. — Но, как видите, он не явился…

— В таком случае я предлагаю всем собравшимся подписать это письмо, адресованное митрополиту Эгидию, епископу Реймскому, поскольку он, очевидно из слабости или заблуждения, благословил этого самозванца.

Толстой рукой, пальцы которой были унизаны кольцами, Конституций сделал знак сидевшему рядом с ним дьякону, и тот, развернув пергаментный свиток и откашлявшись, начал читать:

— «Нашему возлюбленному Эгидию, брату во Христе, папе Реймскому…» — Чтец возвысил голос, и теперь произносимые им слова гулким эхом повторялись под сводом базилики, расписанным фресками. — «…Вы благословили назначение нового епископа в епархию Ден вопреки здравому смыслу д в нарушение канонического устава: эта епархия не относится ни к вашим землям, ни к вашему ведению. Это нарушение, свершившееся по вашей вине, может быть наказано самым строгим образом. Священника, чье назначение вы приняли с такой легкостью, вам надлежит вызвать к себе и лишить его незаконно полученной должности. Если же он из гордыни будет оставаться в епархии Ден, он будет предан вечной анафеме, и каждый, кто придет к нему за благословением после обнародования этого эдикта, будет отлучен от церкви[21]».

Закончив чтение, дьякон поклонился и снова сел рядом с Конституцием Никто из присутствующих даже не шелохнулся — настолько очевидно было, что все уже решено заранее. Больше всех, несомненно, был удивлен — Претекстат. Слова «с попущения иной власти, кроме церковной» явно относились к Зигеберу и в еще большей мере — к Брунхильде, которая, как все знали, была, истинной вдохновительницей этого назначения. Можно ли было желать лучшего?

— Кто-либо из вас желает высказать свои замечания? — негромко обратился к собратьям митрополит Санский, обводя их непроницаемым взглядом прищуренных глаз.

Почти не обращая внимания на обычных епископов, он задержался на четырех других митрополитах, присутствовавших в собрании. Один из них, Саподий Арльский, наместник Рима и папа двадцати пяти епархий Прованса, считал правителей Остразии личными врагами с тех пор, как ему пришлось защищать свой город от войск Зигебера. По его довольной усмешке было видно, как его радует эта очередная маленькая месть. Трое остальных — Лабан Эзский, Присций Лионский и Филипп Вьеннский — приняли новость более сдержанно. Затем Конституций перевел взгляд на Претекстата, почти затерявшегося среди других провинциальных епископов.

— По-прежнему ли наш брат, епископ Руанский, готов поддержать это ходатайство?

Претекстат почтительно склонил голову. Он слишком хорошо знал, что от его личного одобрения ничего не зависит — совет почти полностью состоял из епископов, прибывших из королевства Гонтрана. Таким образом, исход дела был предрешен, но согласие епископов Нейстрии, скрепленное их подписями, придавало еще больше силы письму, отправляемому Эгидию.

— Что ж, тогда нам остается лишь подписать…. Саподий поднялся первым, взял протянутое одним из священников перо и поставил свою подпись. То же самое сделали все остальные. Когда настала очередь Претекстата, Саподий удержал его, слегка коснувшись его плеча.

— Я готов встретиться с королевой сегодня после вечерни, — тихо произнес он со слащавой гримасой, которая должна была изображать улыбку. — Ждите меня вместе с ней в деамбулатории[22].

* * *

Атмосфера во дворце совершенно переменилась. От сонной вялости, царившей здесь все лето, не осталось и следа. И даже само небо, словно решив принять участие в лихорадочной деятельности, охватившей весь город, принялось усердно смывать серыми тряпками осенних туч последние солнечные отблески сентября.

Фредегонда плотнее запахнула плащ, подбитый волчьим мехом. Было уже холодно. Каменные плиты дозорной дорожки у нее под ногами поблескивали от сырости, проникавшей сквозь войлочные подошвы внутрь ее башмаков. Ей гораздо больше хотелось вернуться во дворец и укрыться в тепле своей спальни вместе с Хильпериком, чем оставаться здесь посреди всеобщей суматохи, грязи и мороси. Вдоль стен дворца тянулись ряды повозок, нагруженных вином, маслом и дровами; с оглушительным грохотом повозки спускались к набережным, запруженным стадами скота и толпами рабов, которых целыми днями грузили на торговые суда, пришедшие с острова англов, из Нортумбрии или Уэссекса. Другие повозки поднимались от набережных к городу, везя саксонское оружие или бруски железа для кузниц. Тянувшийся из кузниц едкий дым еще более усиливал нестерпимость тяжелых испарений, висевших над Руаном.

Все началось после возвращения Фредегонды из Парижа. Точнее, еще до того, как она вернулась. После разговора с Конституцием и бургундскими епископами она отправила к Хильперику гонцов с посланием. В письме было подробно пересказано все, о чем шла речь, а также то, о чем говорилось лишь намеками — однако достаточно красноречивыми, чтобы Хильперик догадался: король Гонтран больше не собирается оказывать поддержку тому, кто его так плохо отблагодарил. Если война начнется снова, на сей раз Зигебер останется один.

Фредегонда уехала на следующий же день — отчасти потому, что ничего больше не удерживало ее в разоренном Париже, городе, оставленном и королями, и их подданными; но главным образом из-за того, чтобы не возвращаться в компании епископа Претекстата.

Несмотря на минувшие долгие годы, ни он, ни она не забыли, что произошло между ними в убогом городишке Ла Сельва, в доме сотника Жерара. С тех пор каждый взгляд, которым они обменивались, превращался в оскорбление, каждая усмешка — в угрозу, и старая общая тайна, ненавистная обоим, давила одинаково тяжелым грузом и на королеву, и на епископа. К этому добавлялось раздражение Фредегонды, вызванное недавним разговором с прелатами, в течение которого ей пришлось выслушивать их долгие разглагольствования, а также улавливать краем уха латинские фразы, которыми они постоянно обменивались между собой и смысла которых она не понимала.

Позже, вечером, во время разговора наедине, Претекстат не сказал ей, о чем перешептывались его собратья, а сама она не стала унижаться до расспросов. Однако Фредегонда поняла, что главным вопросом, ради которого собирался совет, была отнюдь не эта дурацкая тяжба из-за епископских земель. Несколько раз она слышала, как было произнесено имя Моммулус, а также постоянно повторялось слово langobardi. Впрочем, неважно. Хильперик сумеет заставить епископа рассказать обо всем…

Путешествие из Парижа в Руан было недолгим. Даже не достигнув конца пути, Фредегонда поняла, что ее послание вызвало у короля приступ лихорадочной деятельности, настолько же бурной, насколько глубоким прежде было его уныние. За десять лье от Руана уже были заметны признаки хорошо знакомого ей оживления. Дороги, обычно пустынные, заполнились отрядами вооруженных людей и стадами скота, двигавшимися к столице Нейстрии и собиравшимися у крепостных стен, под которыми рос палаточный военный лагерь, доходивший до самых берегов Сены. В загонах, наскоро построенных из нагроможденных связок хвороста, стояли сотни лошадей, а также быки, бараны, козы и свиньи, предназначенные для того, чтобы в течение месяца кормить пока еще праздное войско.

Хильперик выехал навстречу Фредегонде во главе почетного эскорта, состоявшего исключительно из его приближенных и военачальников. Еще издалека королева различила их буланых коней и кольчуги из стальных чешуек, поблескивавших под мелким дождем; а когда мужчины приблизились, она увидела, что поверх доспехов они надели голубые котты[23] — того же цвета, что и развевавшиеся над их головами королевские знамена. Котта Хильперика была расшита цветками лилий. Зрелище было великолепное, и Фредегонда, к собственному удивлению, ощутила, как горло у нее сжимается от волнения.

То же самое непривычное ощущение возникло у нее и сейчас, когда она увидела короля на дозорной дорожке. Может быть, потому, что она снова носила ребенка, зачатого от него. Может быть, потому, что недавняя смерть его матери, старой королевы Арнегонды, подействовала на Хильперика сильнее, чем он хотел показать…. На нем была голубая котта — теперь он носил этот цвет постоянно. Поставив локти на верх крепостной стены и положив подбородок на переплетенные пальцы рук, Хильперик неподвижно смотрел перед собой. По лицу короля нельзя было понять, о чем он думает, но, скорее всею, он уже мысленно начал военные действия. Хотя в такое время года не принято было сражаться — наступала пора охоты и сбора винограда. Обычно военный поход начинался весной. Но Хильперик именно на это и рассчитывал, надеясь застать брата врасплох и разбить его прежде, чем тот успеет собрать войско, достойное таковым называться. Итак, до начала войны оставалось всего несколько дней…

Охваченная внезапным порывом, Фредегонда быстро подошла к Хильперику и обхватила его плечи. Тот вздрогнул, но, обернувшись и увидев жену, улыбнулся и крепко прижал ее к себе.

— Что такое?

— Ты уезжаешь…. Зима будет такой долгой и печальной без тебя.

— Я пока не уезжаю. Сначала нужно, чтобы Теодебер отправился в Турень и заставил забыть о поражении своего брата…

Фредегонда ничего не ответила. По прошествии нескольких дней после ее возвращения старший сын Хильперика во главе войска устремился на юг — с тем же исступлением, с каким голодный волк бросается на заблудившегося ягненка. Да, зима будет долгой и печальной, и не только для нее…. Странно было думать, что в это самое время мужчины рубят деревья в преддверии наступающих холодов, женщины жнут колосья, а дети собирают грибы и ягоды в лесу — между тем как войско захватчиков уже надвигается на них, чтобы убивать, жечь и разорять…. Фредегонда еще сильнее прижалась к Хильперику, который принял это за внезапную вспышку нежности, тогда как на самом деле она хотела скрыть слезы. Эта война не имела никакого смысла, если не считать того странного представления франков о воинской чести, которого Фредегонда никогда не понимала, и которое предписывало им сражаться, даже если в этом не было никакой необходимости. У Зигебера, по крайней мере, были причины: он защищал свои земли и мстил за своих убитых людей. Ему снова достанутся почести, преданность, благодарность — а Хильперик, в слепой ярости бросивший брату очередной вызов, будет для всех просто убийцей, запятнанным кровью, возглавляющим войска головорезов…. Возможно ли, что он по-прежнему любит ее, если в его сердце не осталось никакой любви?.. Если хорошо подумать — чем она сама отличается от этих невежественных захватчиков, безразличных к собственной смерти? Эта новая война может завершиться новым поражением. Может статься, последним и окончательным…. Это только вопрос времени.

«Поднявший меч от меча и погибнет», — сказано в Писании…. А Хильперик просто не мог жить иначе…

— А что, если Зигебер победит? — прошептала она, не поднимая головы. — Что, если Теодебер будет разбит, как прежде Хловис?.. Думаешь, твои братья не пойдут до конца на этот раз?

— Гонтран и с места не двинется, — холодным тоном отвечал Хильперик. — Претекстат сказал мне, что целых три армии ломбардцев перешли Альпы. На сей раз даже Муммолу будет нелегко их остановить…

— Ах, вот что…

— Но не только поэтому Гонтран не станет помогать Зигеберу. Если бы ты знала Гонтрана так же хорошо, как я, тебе было бы известно, что он не из тех, кто расшибется в лепешку ради другого, особенно когда опасность угрожает ему самому. Кроме того, ему сильно не понравилась история с разделом епископских владений. Так что если уж он кому пошлет подкрепление, то скорее нам. Хильперик вздохнул и слегка отстранился.

— Но в этом не будет необходимости. Из-за вторжения ломбардцев Зигеберу придется послать войска на юг, чтобы защитить свои собственные владения. Он не сможет биться одновременно и с ломбардцами, и с нами.

— Значит, ты нанесешь ему удар, когда он этого не ждет…

Хильперик резко сделал шаг назад и, взглянув в лицо Фредегонды, увидел, что она плачет. Фредегонда попыталась улыбнуться, о чем тут же пожалела. Хильперик отвернулся, но она успела заметить в его глазах выражение раздражения и непонимания, отчего почувствовала себя униженной. Когда она наконец взяла себя в руки и собиралась заговорить, он уже был полностью поглощен наблюдением за своим будущим войском Фредегонда молча отошла. Продолжать разговор означало бы еще сильнее унизиться.

* * *

Человек спал. После нескольких дней скачки через всю страну, от Тура до Метца, всего один кубок молодого вина свалил его с ног, словно удар дубинкой. Но вот сквозь пелену сна до него донесся скрип двери, а топот множества ног по каменным плитам окончательно его разбудил. Он с ворчанием приподнялся, и от этого движения вокруг него на мгновение повисло облачко серой пыли, поднявшейся с дорожного плаща. Открыв, наконец, глаза, он увидел группу богато одетых мужчин и женщин, сопровождавших их стражников, вооруженных копьями юных девушек с насмешливыми глазами и далее карлика, державшего на поводке двух охотничьих собак, поджарых, у которых были длинные лапы. Королева Брунхильда и, возможно, сам король тоже были здесь, но он их никогда прежде не видел и не осмеливался разглядывать вошедших слишком пристально, чтобы попытаться угадать, кто из них — королевская чета. Охваченный смущением, гонец опустился на одно колено и склонил голову,

— Монсеньор, мадам, меня прислал к вам наш возлюбленный и досточтимый епископ Григорий из вашего славного города Тура…

— Встань, — произнес высокий человек; голубые глаза, казалось, освещали его побуревшее от загара лицо воина. — Скажи, что тебе велели сказать…

— Ваше величество, я должен передать свиток в ваши собственные руки…

— Я не король, — перебил Готико гонца с мгновенной улыбкой, что тот заметил. — Сломай печать и читай. Королева тебя слушает…

Увидев, в какое замешательство пришел гонец, Брунхильда отделилась от группы придворных и, улыбаясь, приблизилась к нему. Гонец поспешно сунул руку за пазуху, где лежало письмо, но в тот же момент стражники угрожающе нацелили на него копья, а сеньор, которого он принял за короля, шагнул к нему, наполовину вынув меч из ножен.

— Мессир Готико, — вмешалась Брунхильда, не переставая улыбаться, — этого человека уже обыскали, я полагаю.

Легким движением руки она заставила отойти Готико и стражников и сделала гонцу знак подняться.

— Итак, наш дорогой и досточтимый Григорий присылает нам новости из Тура, — проговорила королева.

Гонец протянул ей свиток. Рука его больше не дрожала, но вид у него был по-прежнему ошеломленный.

— Город атакован, — прошептал он. — Всё в огне: окрестные деревни, фермы…. В Кайноне и Вобриду[24] не осталось виноградников — они все сожрали или просто растоптали…

Гонец говорил так тихо, что Брунхильда приблизилась, чтобы его расслышать. Готико прошептал что-то на ухо одному из стражников, затем кивком приказал свите королевы удалиться.

— Граф убит, и на его место они поставили Ледаста? — продолжал гонец. — Того самого, который правил городом во времена Карибера… Бандит и вор с отрезанным ухом… Монсеньору Григорию удалось их утихомирить, но они продолжают опустошать земли на юге…

— Кто «они»? — не выдержав, резко перебил гонца Готико. — Проклятие, о ком ты говоришь?

Гонец указал на свиток, который Брунхильда по-прежнему держала в руках, не разворачивая.

— Монсеньор епископ, я полагаю, обо всем написал, — сказал он, чуть пожимая плечами. — Это те же самые, что и в прошлый раз…

Королева сломала восковую печать, развернула пергамент и быстро прочла послание. Из всех епископов к Григорию Турскому она чувствовала особое расположение. Несколько месяцев назад он был посвящен в сан епископа — церемония проходила здесь, в Реймсе — благодаря ее поддержке. То, о чем он писал Брунхильде, она ни на миг не подвергла сомнению. Растоптанные пашни и виноградники, сожженные фермы, разграбленные монастыри, изнасилования, убийства…

— Это Теодебер, — сказала королева, дочитав послание до конца. — Он повсюду объявляет о том, что пришел отомстить за честь брата…

Полностью поглощенная содержанием письма, Брунхильда не заметила, как изменилось лицо Готико при звуке этого имени. Она не знала об этом, но некогда Теодебер, пробыв в течение года в заложниках при дворе Остразии, был отпущен лишь в обмен на торжественную клятву — никогда не поднимать оружия против Зигебера. Готико сопровождал его в обратный путь и во время поездки еще раз заставил повторить клятву, предупредив о том, что последует в случае ее нарушения. И недавнее нападение Теодебера было не только подлостью и вероломством — для Готико оно было еще и непростительным личным оскорблением.

— Григорий пишет, что армия Теодебера несколькими колоннами двинулась на юг, — продолжала королева. — Кажется, он собирается атаковать Пуатье… Кто у нас в Пуатье?

— Гондовальд, — ровным тоном ответил королевский воспитатель, приблизившись к Брунхильде. — Но этого недостаточно. С ним всего сотня человек. Зато Зигульф недалеко от него, в Бордо. Он может собрать войско и двинуться ему на помощь.

— Нужно предупредить короля.

— Я уже послал к нему стражника Он сейчас с Зигго, референдарием.

Брунхильда медленно опустила руку с пергаментом. Она не отводила взгляда от Готико, словно путник, обхвативший ствол дуба во время бури. Готико был ровесником Зигебера, но казался его старшим братом. От него, так же как и от короля, исходило ощущение силы и непоколебимого спокойствия. Готико кашлянул, улыбнулся и сделал шаг назад с таким очевидным смущением, что Брунхильда, наконец, спохватилась: оказывается, все это время она пристально его разглядывала.

— Нужно приготовить послание для Зигульфа, — пробормотал Готико, пятясь к двери. — Сегодня вечером я увижусь с королем…

Затем он повернулся, задев турского гонца, и поспешно вышел, оставив Брунхильду в некотором замешательстве. Чувствуя, как сильно колотится сердце и стучит кровь в висках под охватывающим голову золотым обручем, королева попыталась успокоиться. Почему она так смотрела на него?.. Она приложила руку к животу, который начинал округляться в третий раз, и медленно направилась, к амбразуре высокого окна.

# # #

В те времена мы могли победить, полностью уничтожить этот проклятый род, довести войну до конца, до Руана, до самой постели Фредегонды — и, наконец, обрести покой…. Снова, уже в который раз, Хильперик поднял оружие против нас и снова был разбит и унижен. И снова, в который раз, Зигебер его простил. Это было, чересчур, великодушно… Я узнала эту новость в Метце, вскоре после рождения моей второй дочери, Хлодосинды. По какому-то дьявольскому совпадению Фредегонда тоже была беременна. Может, быть, поэтому Хильперик не осмелился идти до конца. Или просто из слабости. Из страха умереть…. Я догадываюсь, что он тогда испытывал, потому что мне вскоре предстоит такая же участь — завтра, через два-три дня или чуть позже…. Единственная разница между нами в том, что мне больше нечего терять — по вине этих псов, я уже лишилась всего…. Я потеряла мужа, я потеряла человека, которого любила, потеряла моих детей, а потом и внуков, моих верных сторонников, мои земли, мое королевство, мои богатства…. Более того, я утратила всякую надежду на счастливую жизнь — и все из-за великодушия Зигебера. Возможна ли более жестокая ирония высших сил? Бог пожелал, чтобы Зигебер был хорошим человеком, чтобы в его сердце было столько же любви и милосердия, сколько в сердце его брата — зависти и ненависти. Если бы Зигебер нашел в себе силу — или даже слабость — убить своего врага, а не помиловать его вопреки всеобщему желанию, наша жизнь была бы совершенно иной, и, может статься, он был бы рядом со мной даже сейчас, в этот самый момент… Но, Зигебер был хорошим человеком.

Я улыбаюсь сейчас, когда пишу эти строки. Я вспоминаю, с какой нежностью он склонялся над детьми, какое спокойствие исходило от него в любых обстоятельствах…. Я хотела бы любить его так же, как он любил меня.

5. Милосердие

Всю ночь бушевал ветер, но к утру стих. Хильперик проснулся среди такой давящей тишины, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с духом, узнать саманную[25] хижину, в которой он обитал последние три дня, и вспомнить, что он здесь делает. Со стоном потянувшись, он поднялся с убогой соломенной постели и резко встряхнул плащ, в который укутывался на ночь. Солома воняла и кишела паразитами. Вонял весь этот убогий поселок, вплоть до фруктового сада, где грудами лежали яблоки, предназначенные для приготовления сидра; эти фрукты и дали поселку его название — Авелу[26]. Поселок состоял всего лишь из нескольких стоявших среди деревьев хижин, при появлении войска брошенных жителями, слишком невежественными, чтобы знать, что это войско их собственного короля.

Далее, когда Хильперик откинул холщовый полог, заменявший в хижине дверь, и пригнулся, чтобы выйти, давящее ощущение смутной тревоги не оставило его. Что-то изменилось. Дело было не в том, что ветер внезапно стих, и не в том, что в воздухе висела ледяная морось, такая легкая, что казалась просто зимним туманом. Что-то еще…

Хильперик встретился взглядом с одним из стражников, стоявших у входа, и тут же отвернулся с глухим ворчанием — так он хотел придать самому себе немного уверенности. Выражение лица солдата не оставляло никаких сомнений: ему было страшно. Король сделал несколько шагов, чтобы оглядеть свой лагерь, простиравшийся вокруг, и почувствовал, как вся кровь отхлынула у него от сердца. Повсюду, перед каждой хижиной, каждой палаткой, люди стояли, глядя в одну сторону и прислушиваясь, неподвижные и молчаливые, похожие на статуи, словно далее переставшие дышать. Хильперик остановился, вглядываясь в горизонт, и тоже услышал. Только сейчас, почти в полной тишине, он понял, что его так насторожило сегодня утром. Вдалеке нарастал глухой гул, тяжелый и мрачный.

Тишина была недолгой. Через короткое время с другого конца лагеря донеслись крики и топот конских копыт — группа всадников отделилась от остальных и направлялась к нему. Когда они приблизились, Хильперик узнал во главе кавалькады своего коннетабля Хуппа. Тот соскочил на землю и подошел к Хильперику. Лицо коннетабля раскраснелось, дыхание было прерывистым.

— Ваше величество, они приближаются! Пять, а может быть, и десять тысяч человек!

— Не здесь…

Хильперик схватил Хуппа за руку и увлек за собой к хижине. Но это была уже напрасная предосторожность — новость распространилась по лагерю с быстротой лесного пожара. Так вот что означал этот гул — шаги тысяч воинов, готовых к битве…

Когда они вошли в хижину, король указал на кувшин, из которого Хупп тут же начал жадно пить. Потом, поскольку сесть было не на что, Хильперик со вздохом опустился прямо на землю и начал рассеянно водить по ней кончиком пальца. Коннетабль мгновение колебался, затем, откинув назад мокрые от пота пряди волос, прилипшие ко лбу, пригладил короткую бороду и опустился на одно колено, чтобы оказаться вровень со своим сувереном

— Десять тысяч — это невозможно, — Хильперик покачал головой, не глядя на коннетабля. — Не может быть ни пяти, ни даже двух! Большую часть своих войск Зигебер отправил в Прованс, против ломбардцев. Все мои лазутчики в Метце и Реймсе это подтвердили. Это войско не может быть таким огромным… Король презрительно хмыкнул и добавил:

— Да сейчас во всей Остразии не наберется столько солдат!

— Однако, сир, я их видел! Могу поклясться, они заполнили всю долину!

Хильперик хотел что-то сказать, когда в хижину один за другим вошли еще два человека, такие же красные и запыхавшиеся, как коннетабль. Первым вошел Берульф, один из наиболее надежных военачальников Хильперика, вторым — Годвин. Лицо его было угловатым, волосы, так же как у Хуппа и Берульфа, были коротко острижены сзади, а спереди свисали длинными прядями, но, в отличие от коннетабля и военачальника, бороды он не носил. Берульф выпил несколько глотков из кувшина, передал его своему спутнику и опустился на корточки. Годвин остался стоять. Он хмурился и казался отстраненным, как обычно. Годвин был не из людей Хильперика. Еще несколько недель назад он служил Зигеберу, и каковы бы ни были милости, которыми его осыпал Хильперик, и, несмотря на земли и золото, которые он получил в награду за свое предательство, в глазах остальных Годвин был изменник, недостойный их дружбы.

— Ты, как раз, вовремя! — воскликнул Хильперик, когда узнал его. — Ты говорил мне, что все войска моего брата отправлены в Прованс! А эти тогда кто?

— Сир, это не остразийцы…

Хильперик медленно поднял глаза, боясь услышать от своего шпиона то, о чем он сам уже смутно догадывался.

— Зигебер призвал войска с другого берега Рейна, — продолжал Годвин почти раздраженно, словно бросая королю упрек. — Я говорил вам, что он это сделает!

Хильперик смог лишь кивнуть. И сердце, и горло у него сжались одновременно, кровь застыла в жилах. Да, Годвин предупреждал его об этом не раз. Франки с другого берега Рейна, а также суабы, тюрингцы и саксонцы были вассалами Зигебера. По большей части это были дикие орды полуголых воинов, поклонявшихся Вотану и Тору, с радостью готовых обрушиться на богатые земли соседней Галлии, если пообещать им грабить и убивать вволю…. По отдельности они ничего не стоили, но, объединившись, они одним количеством могли победить любую армию. Хильперик вспомнил, что в Метце, во время свадьбы Зигебера, видел нескольких предводителей этих варваров. Они напоминали медведей — как из-за своих одежд, сшитых из звериных шкур, так и из-за развалистой походки и глухого ворчания — и выглядели одновременно жалкими и пугающими. Полудикари, как те, кто прогнал его из Парижа, вторгшись в королевский дворец бок о бок с его братом, потрясая окровавленным оружием. И вот теперь они снова отозвались на призыв Зигебера. Пять, может быть, десять тысяч…

Внезапно Хильперик осознал, что его военачальники по-прежнему ожидают его приказаний.

— Пусть армия готовится к сражению, — прошептал он.

Хупп пробормотал в ответ что-то, чего Хильперик не расслышал, и трое мужчин вышли. Оставшись один, король закрыл глаза, глубоко вздохнул и поднялся. Это не имело смысла, однако ему оставалось лишь готовиться к сражению и снова, в который раз, оказаться побежденным. Медленно, с отстраненным выражением лица, он облачился в кожаные доспехи с нашитыми металлическими пластинами, надел на руки широкие железные браслеты и подобрал с земли пояс с висевшим на нем мечом. Хильперик некоторое время пристально разглядывал оружие. По прошествии нескольких часов или даже меньше у него не останется ничего, кроме меча, чтобы сражаться — до тех пор, пока хватит сил или пока лавина врагов не сметет его со своего пути. А в Руане Фредегонда, должно быть, даже еще не проснулась…. Кем надо быть, чтобы предпочесть эту грязную, вонючую хижину, мягкой постели и теплу тела красивой жены?.. Хильперик улыбнулся, покачал головой и вышел наружу. Едва он ступил за порог хижины, как недавнее оцепенение сменилось лихорадочным возбуждением. Повсюду слышались крики и отрывистые короткие приказы; группы вооруженных людей занимали позиции, всадники во весь опор проносились мимо него. Пока приближалась группа военачальников, Хильперик поднял руки, чтобы слуги стянули доспехи ремнями и закрепили пояс и ножны. Гул нарастал — теперь можно было различить мерные тяжелые удары о землю сотен шагающих ног.

— Сколько у нас людей?

Краем глаза король заметил, как военачальники переглянулись. Вновь поднявшийся ветер трепал их голубые плащи и швырял им в лица пригоршни крошечных ледяных крупинок.

— Три сотни всадников, ваше величество, — ответил Хупп. — И пять или шесть сотен пехотинцев.

— Еще сотня лучников и пращников, — добавил Дезидерий, возвышавшийся над остальными на целую голову.

— Но это же галлы, — пожав плечами, заметил коннетабль. По его лицу было ясно видно, какого он мнения о боеспособности галлов.

Лицо Дезидерия окаменело. Он тоже был галлом и служил Хильперику гораздо дольше, чем большинство остальных военачальников.

— Хупп берет под командование конницу, — не давая разразиться ссоре, повелительно заговорил Хильперик. — Продвигайся вперед, пока возможно, чтобы оказаться на возвышении, откуда бы тебя все видели. Остальным собрать свои отряды и построить их в два ряда Дезидерий, поставишь своих лучников впереди. Из-за тумана они не смогут далеко стрелять, особенно если ветер усилится, но, может, сгодятся в рукопашном бою. Берульф, ты остаешься со мной…. Ступайте!

Он снова заметил их мимолетный обмен взглядами и отвернулся, прежде чем кто-нибудь осмелился бы сказать то, о чем они все думали: вступать в сражение — безумство. Чем умирать на этой мрачной равнине, проще было бы вступить в переговоры. Однако ни один из них даже не подумал о том, чтобы предать своего короля. Смерть, даже напрасная, даже неминуемая, была все же лучше подобного бесчестья.

С помощью слуги, подставившего ему руки для опоры, Хильперик вскочил в седло и, тут же пришпорив коня, поскакал навстречу войску противника Ледяной ветер, бивший в лицо, немного взбодрил его, заглушив неприятное, тошнотворное чувство, от которого скручивало все внутренности. Минуя ряды собственных воинов, Хильперик обнажил меч и вскинул его над головой; увидев это, солдаты отозвались довольно дружными криками. Однако всё, на что он мог надеяться, — это что Зигебер его выслушает…

Через полмили Хильперик придержал коня и вытянул шею, пытаясь хоть что-то различить сквозь пелену туманной мороси, скрывавшей окрестности. Видно было примерно на сотню локтей вперед, но король явственно различил тяжелый топот пехотинцев и хриплые голоса командиров, выкрикивавших приказы. Кажется, он слишком далеко заехал — нужно было дождаться Берульфа и его людей…. Из-за этой мерзкой туманной завесы Зигебер наверняка пошлет вперед отряды конницы, чтобы указать путь остальным Достаточно одному такому отряду наткнуться на него — и сражение, по сути, будет окончено — так же, как и его жизнь…. Впрочем, какая разница? Хильперик улыбнулся, стер с лица и бороды ледяные капли и снова пришпорил коня. Он все еще продвигался вперед, навстречу невидимой армии, идущей в бой, как вдруг события начали разворачиваться с невероятной быстротой. Сначала перед королем промелькнула группа всадников — не дальше чем на расстоянии полета камня, — потом резкий порыв ветра разорвал пелену тумана, а затем Хильперик услышал конский топот уже у себя за спиной. Он успел лишь развернуть коня и выхватить меч из ножен. Около десяти всадников окружили короля, но в тот момент, когда Хильперик уже готов был вступить в схватку, он узнал Берульфа. Военачальник громко отдал приказ:

— Kehrtim! De kinich heshidsenl![27]

Еще раньше, чем Хильперик осознал, что происходит, они все уже неслись навстречу вражеским всадникам, облаченным в кольчуги и защищенным щитами. На сей раз это были остразийцы, и, судя по их богатым доспехам, из личной гвардии Зигебера. После первого столкновения два человека рухнули на землю — Хильперик не разобрал, к чьему лагерю они принадлежали. Затем один из тех воинов, что был рядом с королем, глухо вскрикнул и откинулся назад — его торс был рассечен ударом топора. Когда солдат упал, Хильперик увидел вражеского всадника, потрясавшего своим дротиком, ango — лицо остразийца было искажено ненавистью. Враг выпрямился и метнул свое оружие. Хильперик не успел отклониться — острие вонзилось в его кожаный нагрудник. Однако нападавший почти сразу же упал под ударами мечей Берульфа и его людей. Еще несколько выкриков, проклятий, предсмертных стонов…. И вдруг сражение прекратилось так же внезапно, как и началось. Один из верховых воинов Хильперика, очевидно решив, что король ранен, схватил поводья его коня, и небольшой отряд, тесно сплотившись и погнав коней галопом, помчался назад. Они вернулись в свой лагерь прежде, чем Хильперик осознал, что совсем недавно избежал смерти. Несмотря на быструю скачку, ango по-прежнему оставался вонзенным в доспехи короля — дротик застрял в скреплявших их крючьях. Хильперик выдернул дротик и взглянул на острие. Крови не было. Бог не захотел его смерти…. Король отшвырнул дротик и взглянул на свои руки. Они дрожали.

— Ваше величество!

Хильперик несколько раз сморгнул — холодный пот струился по его лбу и капал на кожаные доспехи. Он снова почувствовал, как колотится сердце, чуть ли не в горле. Запоздалый ужас охватил Хильперика. Берульф уже соскочил на землю и протянул руки к стремени короля, чтобы помочь тому спешиться.

— Все в порядке, — проворчал Хильперик. — Я не ранен…

— Ваше величество, туман рассеивается.

Это было правдой. Можно было подумать, что перед ними распахнулся тяжелый занавес, словно в театре перед началом представления. Однако вместо плясунов и жонглеров перед ними были бесчисленные отряды Зигебера, заполонившие всю равнину, Хупп сказал правду. По меньшей мере, пять тысяч…

Зрелище было ужасающим. Даже одного из этих отрядов — а их было не меньше полудюжины — хватило бы, чтобы смести жалкое войско Хильперика. В центре выстроился конный отряд, над головами всадников развевались многочисленные знамена — яркие полотнища отчетливо выделялись на фоне сплошной пасмурной серости. Хильперик несколько раз глубоко вздохнул, чтобы справиться с приступом дурноты. Не хватало еще, чтобы он на глазах у всех лишился чувств, словно юная девица…

— Они высылают герольда, сир.

— Вижу.

Всадник в пурпурных одеждах отделился от вражеских рядов и выехал вперед. Согласно старинному обычаю, Зигебер приветствовал своего брата, бросая ему вызов. Герольд пустил коня галопом и остановился на расстоянии полета камня от войска Хильперика. Несколько мгновений он искал глазами короля, потом, очевидно, решил отказаться от этого намерения и лишь поднял руку в знак приветствия.

— Мой повелитель, король Зигебер, правитель Метца и Реймса, приветствует своего брата Хильперика всей мощью своего оружия! Пусть выйдет он на поле битвы и докажет свою храбрость, ибо еще до наступления ночи начнется сражение!

Герольд замолчал, но голос его эхом разносился над безмолвной равниной. Хильперик указал на герольда движением подбородка и обратился к Берульфу:

— Узнай, что он на самом деле хотел сказать…. Берульф кивнул и вскочил в седло. Прежде чем пришпорить коня, военачальник обернулся к королю:

— Я должен ему ответить? Хильперик вздохнул и прикрыл глаза в знак молчаливого согласия.

* * *

Когда они бок о бок вышли из шатра, наскоро воздвигнутого на пустом равнинном пространстве, простиравшемся между двумя армиями, их ослепил яркий солнечный свет, от которого заболели глаза. Пока шли переговоры, выпал легкий снег, и теперь вся равнина сверкала в лучах заходящего солнца. Зигебер, на мгновение, отвел взгляд. Когда он снова посмотрел на Хильперика, то увидел, что на лице младшего брата отражались все чувства, которые тот испытывал. Его глаза выражали отвращение, унижение и гнев — что ничуть не удивило Зигебера, — но читалось в них и нечто похожее на жалость. Это было настолько неожиданно и неуместно, что Зигебер буквально онемел от изумления и остановился, глядя вслед брату, который, опустив голову, возвращался к своим спутникам, державшим за поводья его коня.

Однако Хильперик без всяких условий согласился не вступать в сражение и отвести своих людей. Более того, он согласился распустить армию, освободить Аквитанию, занятую войсками его сына Теодебера, и вернуть захваченные города. И все это — ни за что, если не считать, что Хильперик сохранил собственную жизнь…. Хильперик не в первый раз был побежден, но на этот раз поражение принесло ему лишь стыд и бесчестье, потому что он сдался без боя. В таком случае, откуда же эта снисходительная жалость, промелькнувшая в его глазах?

Так и не найдя этому объяснения, Зигебер пожал плечами и повернул обратно, в то время как его брат в сопровождении своего эскорта уже направлялся к своим войскам. Одного взгляда в сторону собственных военачальников, выстроившихся перед шатром, в котором велись переговоры, Зигеберу оказалось достаточно, чтобы угадать их мысли.

— Я не собираюсь это обсуждать, — заявил он.

— Но как же так, монсеньор! — воскликнул герцог Лу. — Вы не должны были отпускать его так легко!

— Ты что-то хочешь мне сказать?

Несмотря на невысокий рост, из-за чего Лу вынужден был приподнимать голову при разговоре с королем, герцог держался непоколебимо, и если избегал смотреть в глаза своему суверену, то от ярости, а не от страха. Но гот Зигила не дал ему продолжить — сделав шаг вперед, он почти полностью заслонил своего друга.

— Ваше величество, это невозможно, — произнес Зигила своим спокойным глубоким голосом. — Как вы могли довериться вашему брату, когда он наверняка вас снова обманул? Да он и не говорил почти ничего, вы задавали вопросы и сами же на них отвечали. Вы видели глаза Хильперика, когда он уходил?

Зигебер молча кивнул. Ну, конечно…. Разумеется, брат солгал. Он лгал с самого рождения.

— Если вы не хотели его убивать, монсеньор, то и не убивали бы! — воскликнул Лу со своим певучим южным выговором. — Но, бога ради, вы должны были, по крайней мере, взять его в плен и велеть, чтобы его остригли — это было бы лучше всего!

Потрясенный такой дерзостью своего вассала, Зигебер метнул на него яростный взгляд, но увидел, что остальные, судя по их одобрительным кивкам, полностью согласны с Лу. Все. Даже Каригизель, его казначей, человек в возрасте, редко дававший волю чувствам. Даже этот грубиян Раушинг, один из многочисленных бастардов Хлотара, которому покойный король пожаловал небольшие владения неподалеку от Суассона и которому интриги Хильперика были совершенно безразличны — вплоть до сегодняшнего дня. Любому из них, да и самому Зигеберу вряд ли пришла бы в голову идея, предложенная Лу. Остричь Хильперика, чтобы лишить его королевского статуса, и потом заточить в монастыре… Его отцу и дядьям уже случалось применять такой способ в прошлом. Их жертвы неизбежно кончали одним и тем же: несколько лет спустя узников находили задушенными в собственных кельях…

— А все эти варвары, которые пришли с нами сюда, вы о них подумали? — добавил третий из военачальников, герцог Адовайр. — Если наши противники пообещают им сражения и добычу, они могут обратить оружие против нас!

— Да…

Зигебер отвернулся и окинул взглядом плотную массу своих войск. Больше двух третей воинов пришли с другого берега Рейна. Здесь были даже саксонские наемники итальянского происхождения и аламаны — одетые в звериные шкуры, с всклокоченными волосами и бородами, они походили на медведей. Адовайр был прав. Наемники не для того проделали такой долгий путь, чтобы уйти с пустыми руками.

— …И, однако, мы выиграли это сражение, не пролив ни капли крови. Хильперик не вынесет такого позора.

Король глубоко вздохнул, но постарался изобразить на лице беззаботно-веселое выражение. Он дружески положил руку герцогу Лу на плечо и увлек за собой, продолжая говорить и, в то же время, думая о наемниках. Золото, без сомнения, решит дело…

— …Я хорошо знаю моего брата, — продолжал Зигебер. — Его наглость, его гордыню… Ты думаешь, что мое милосердие вызвано слабостью? Нет…. Мы победили его еще вернее, чем если бы убили. Теперь он никогда не примется за старое.

— А если он не распустит свою армию? И не освободит Аквитанию?

— Тогда мы вернемся, и на сей раз прощения больше не будет. Но у Хильперика не хватит духа это сделать. Даже его смехотворный союз с Гонтраном не устоит перед реальностью: истинная опасность исходит с юга, и ты это знаешь лучше других, Лу! Ради чего нам терять людей в битве, победа в которой очевидна заранее, ведь нам потребуются все наши силы, чтобы оттеснить ломбардцев?

— А варвары? — снова подал голос Адовайр, последовавший за королем и герцогом Лу. Зигебер снова вздохнул, уже с трудом сдерживая раздражение.

— Я с ними поговорю.

Не дожидаясь, что скажет Адовайр, король подошел к своему коню рыжей масти, которого держал под уздцы один из его личных стражников, и вскочил в седло. Едва Зигебер пришпорил коня, остальные — Зигила, Лу, Адовайр — последовали примеру короля, готовые защитить его, несмотря на все возмущение, которое вызвала у них его неожиданная милость по отношению к Хильперику.

Пока длился этот разговор, король Руана уже вернулся в свой лагерь и сейчас отдавал приказы. Даже издалека было видно, что армия Нейстрии начинает отступление, действуя слаженно, как единый механизм, хотя наиболее отдаленные ряды тронулись с места самовольно, и беглецы, казавшиеся издалека просто черными точками, мало-помалу усеяли всю равнину. Тюрингские и суабские варвары, составлявшие большую часть воинов Зигебера, вначале смотрели на это передвижение с некоторым недоверием, но затем, когда окончательно поняли, что враг уходит, лишая их возможности сразиться, пришли в ярость и принялись выкрикивать:

— Khildl Khild![28]

Одновременно с этим они колотили мечами о щиты, и их огромная плотная масса колыхалась взад-вперед, словно морской прибой. Похоже, было, что они сами собираются искать сражения, в котором им отказали. Зигебер, пустив коня галопом, домчался до них и остановился на небольшом расстоянии от первых рядов, повернувшись спиной к отступающему войску Хильперика. Рядом с Зигебером застыли Зигила и Лу Аквитанский, положив руки на рукояти мечей и готовые в любой момент пожертвовать собой ради короля. Остальные военачальники во главе с Адовайром вернулись к своим отрядам, находившимся позади или с боков от массы наёмников-варваров.

Зигебер снова пришпорил коня и проскакал вдоль их нестройных волнующихся рядов, великолепный в своем пурпурном плаще, который он надел перед началом переговоров с братом. Сейчас ему предстояли переговоры куда более опасные — не с одним-единственным испуганным противником, а с разъяренной толпой, грозно ощетинившейся оружием и возглавляемой грубыми и жадными предводителями, которые смысл жизни видели в войне. Выпустив поводья, Зигебер поднял обе руки и не опускал их до тех пор, пока шум голосов и грохот оружия не стихли.

— Братья мои, послушайте меня! Вы видите, что ваша доблесть стала известна и здесь, в нескольких лье от древней столицы Хловиса! Одни лишь рассказы о вашей храбрости и силе способны устрашить самых несгибаемых воинов! Я призвал вас, чтобы вы помогли мне победить моего врага. Вы отозвались на мой призыв, и достаточно было вам появиться, чтобы мы оказались победителями. Никогда еще победа не была столь полной, а ваша слава — столь громкой! Вместе с вами мы одолеваем врагов, даже не вступая в сражение!

Зигебер перевел дыхание. Его рыжий конь, с которым король управлялся лишь легким нажатием колен, продолжал медленно идти вдоль рядов — достаточно близко, чтобы Зигебер мог видеть суровые враждебные лица, на которых все еще читалась ярость из-за несостоявшегося сражения. Но, по крайней мере, его слушали…

— Вы хотите войны?

Дружный гул голосов был Зигеберу ответом. Одной рукой он подобрал поводья и снова пустил коня галопом, другой выхватил из ножен длинный меч и вскинул его высоко над головой, устремив острие в небо. Когда король достиг края правого фланга, он узнал Гондульфа и Раушинга, командовавших построенными здесь отрядами франков. Солдаты Остразии стояли плотно сомкнутыми рядами напротив беспорядочной массы варваров. Не останавливая коня, Зигебер краем глаза увидел, как Гондульф слегка кивнул, и тут же догадался, что предприняли его военачальники. Адовайр на противоположном фланге, должно быть, также держит свои отряды наготове. Мысль об этом приободрила и одновременно слегка встревожила Зигебера. Он развернул коня и решительно поскакал обратно.

Достигнув центра первого ряда и оказавшись в самой сумятице, среди шума и криков, Зигебер спрыгнул на землю и приблизился к тюрингскому предводителю, который стоял немного впереди своих солдат. На плечи его был наброшен плащ из шкуры тура, узловатые руки тюрингца были от запястий до локтей унизаны широкими медными браслетами и сжимали боевой топор. Король остановился в двух локтях от тюрингца и пристально взглянул ему в глаза, словно давая понять, что собирается говорить в первую очередь с ним.

— Я тоже хотел войны! — громко произнес Зигебер. — Но, прежде всего, я хотел победы, и мы победили! Он подождал, пока возмущение уляжется, вплоть до самых последних рядов.

— Увы, — продолжил король и широко развел руки, — достаточно было вам появиться, и наши враги обратились в бегство, словно толпа девственниц при виде козла во время гона!

Тюрингец взглянул на Зигебера округлившимися от удивления глазами, но в следующее мгновение разразился громким хохотом, который подхватили и остальные наемники. Их веселость распространилась по рядам с быстротой лесного пожара и так же быстро утихла, сменившись прежним нестройным шумом — однако теперь уже гораздо менее враждебным Зигебер взял командира наемников за плечо и увлек за собой, негромко говоря ему что-то с дружеской улыбкой. Вдвоем они подошли к другому предводителю, который был чуть моложе тюрингца, но не уступал тому в свирепости и был таким же грязным. Судя по его татуировкам и шрамам от ритуальных надрезов, это был суаб. Когда Зигебер и тюрингец поравнялись с ним, король снова обратился к толпе:

— Вы хотите золота, добычи, рабов? У вас будет и золото, и скот, и все, что удастся захватить, и вы вернетесь домой богатыми и увенчанными славой!

На этот раз ответом королю был восторженный рев. Варвары, как и прежде, потрясали своими топорами и ango, но теперь — салютуя ему. Зигебер улыбнулся и взглянул на предводителя суабов. Голубые глаза того казались выцветшими на темном от загара и грязи на лице, полускрытом густой черной бородой и заплетенными в косички волосами. Суаб держал в левой руке деревянный круглый щит, обтянутый выкрашенной кожей, а все его вооружение, казалось, составляет один только дротик.

— Как тебя зовут?

— Оксо, сеньор…

— Слушайте все! — воскликнул Зигебер, отступая на шаг и вновь вознося меч над головой. — Я не могу воздать честь всем сразу, но пусть ваш командир, доблестный Оксо, примет в знак моей дружбы и в залог правдивости моих слов королевский меч!

От неожиданности суаб выронил дротик и заметно дрогнувшей рукой взял меч. Его лицо расплылось в глупую улыбку. Он повернулся к своим воинам и взмахнул мечом с победным кличем, тотчас заглушённым громкими воплями остальных. Отходя, Зигебер перехватил взгляд тюрингца, явно, недовольного тем, что такую честь оказали не ему.

— Сегодня вечером я устрою пир, — сказал король, обращаясь к тюрингцу. — Не мог бы ты стать моим посланцем и созвать остальных командиров от моего имени?

Тот ответил довольным глухим урчанием, и Зигебер направился к своему коню, провожаемый одобрительными восклицаниями варваров. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы идти не слишком быстро.

* * *

Первый снег приглушил обычные городские звуки. Зимнее солнце неярко светило в бледно-сиреневом небе, и на горизонте все сливалось: земля, леса, деревушки. Только река четко выделялась среди тумана и инея, словно темная лента. Брунхильда уже отошла от города примерно на поллье. На ней был тяжелый плащ, подбитый медвежьим мехом, и меховая шапочка, из-под которой виднелись лишь несколько белокурых прядей и щеки, покрасневшие от холода. Королева была одна — лишь на расстоянии ее сопровождали два стражника, вооруженные копьями. Замерзшие дамы-компаньонки отстали одна за другой и поспешили спрятаться в следовавшей за ними вдоль реки крытой повозке: там была жаровня, возле которой можно было немного согреться.

Брунхильда невольно улыбнулась, прижимая руки к округлившемуся животу. О боже, как чудесно преобразилась под снегом эта унылая земля! Летом Метц был прекрасным городом, овеянным прохладой двух рек, но здешняя осень, с непрерывным дождем и ветром, была ужасна. Стены дворца и загородной виллы пропитывались сыростью, сухие травы и цветы, которыми устилали полы, покрывались плесенью за несколько часов, а постоянно чадящие факелы не давали почти никакого тепла — от них лишь щипало глаза. В Толедо осень была едва ли не самым приятным временем года — летняя жара спадала и долгие вечера становились мягкими и прохладными…. Вместе со своей сестрой Галсуинтой, Брунхильда любила подолгу сидеть на одной из террас королевского дворца, запасшись вином и фруктами…. Но снега в Толедо никогда не было — во всяком случае, Брунхильда его не помнила, — и если сплошное белое покрывало, расстилавшееся сейчас перед ее глазами, и не могло заставить ее забыть об Испании, оно, по крайней мере, делало окружающий пейзаж гораздо менее мрачным.

Толчок изнутри вызвал у нее вскрик — скорее удивления, чем боли. Ребенок бился, уже не в первый раз. Наверное, это мальчик…

— Да, ты прав, — прошептала Брунхильда, склонив голову. — Пора возвращаться…

Она повернулась, собираясь идти к повозке, и в этот момент заметила всадников, цепочкой поднимавшихся вдоль реки ей навстречу. Королева невольно ускорила шаг, чтобы быстрее оказаться возле стражников, но почти сразу узнала человека, ехавшего впереди. Это был Готико, дворцовый управитель и воспитатель юного принца Хильдебера, которого он сейчас держал перед собой на лошади; принц вцепился обеими ручонками в гриву, и на лице его было написано выражение абсолютного счастья. Когда Готико остановил лошадь, Хильдебер спрыгнул на землю и бросился к матери. Он был довольно рослым для своих пяти лет и обладал живым умом, что день ото дня проявлялось все ярче. Принц уже вполне бегло читал, самостоятельно объезжал жеребенка, подаренного отцом, и знал латынь достаточно, чтобы молиться на этом языке.

Брунхильда распахнула свой широкий подбитый мехом плащ, и сын прижался к матери, в то время как Готико приветствовал королеву глубоким поклоном.

— Вы привезли хорошие новости? — весело спросила королева.

Но, увидев выражение лица Готико, когда тот выпрямился, она перестала улыбаться и инстинктивно теснее прижала сына к себе.

— Нет, не бойтесь, все хорошо! — поспешно проговорил Готико. — Армия короля встретилась с войсками Хильперика, к югу от Парижа, и обратила их в бегство.

— А сам король?

— С ним все в порядке… на самом деле, никакого сражения не было.

Брунхильда нахмурилась, затем попыталась изобразить улыбку, но тут окончательно поняла, что означают слова Готико, а также его замешательство.

— Дорогой, ступай в повозку греться, — сказала она Хильдеберу, опускаясь на колени рядом с ним. — Там ты найдешь Розамонду, у нее всегда есть сладости для тебя.

Юный принц со всех ног помчался к повозке, провожаемый нежными взглядами матери и воспитателя. Затем Брунхильда резко отвернулась и медленно пошла вдоль реки. Ее лицо словно окаменело.

— Он снова его простил? — произнесла она, не глядя на Готико.

— Да… Его величество сказал, что в сражении нет необходимости, поскольку Хильперик признал себя побежденным и согласился вывести войска из Аквитании.

— И отпустил его… Это уже не милосердие, это — слабость!

Готико смущенно кашлянул и немного отстал, чтобы не отвечать. Ему не нравилось, что о его короле говорят такие вещи.

— Были и еще… некоторые обстоятельства, — подал он голос немного погодя. — Множество варваров под командованием некого Оксо отделились от королевского войска под тем предлогом, что их лишили военной добычи. Они опустошили все земли к югу от Парижа, сожгли деревни, разграбили церкви, угнали сотни жителей в рабство… Очевидно, король позволил им это сделать. Несколько дней спустя их предводители были схвачены и побиты камнями, но большинство вернулись за Рейн безнаказанными…

Брунхильда пристально смотрела на Готико, чувствуя, как в ней нарастает гнев. Когда Готико договорил, она прикрыла глаза, стараясь справиться со своими чувствами, потом коротко кивнула.

— А эти разграбленные земли принадлежали Хильперику или нам?

— Хвала Господу, не Хильперику и даже не нам… Гонтрану.

Брунхильда снова машинально кивнула. Стало быть, он считает, что это к лучшему?.. Но Гонтран, переменчивый, трусливый и завистливый, разумеется, не простит такого разорения…. И, в результате, нейтралитет, которого они добились от него с таким трудом, без сомнения, разлетится вдребезги…

— Вот, значит, каковы итоги этого бескровного похода? — прошептала она. — Мы взбесили Гонтрана, Хильперик свободен, его армия цела, и единственное, чего мы добились, — его обещаний, которых он все равно не сдержит…

— Что касается Аквитании, — вставил Готико, — я напомню Теодеберу о его клятве…, если король мне позволит.

— Я, я вам позволяю! — закричала Брунхильда, вцепившись в полу плаща Готико. — Позволяю, и более того — прошу вас об этом! Эти города — Пуатье, Тур, Лимож принадлежат мне после смерти моей сестры! Поскольку король отказывается признать мое право на них, поклянитесь, что вы прогоните этих псов и вернете мне мои владения, ради любви ко мне! Прошу вас…

Готико снова невольно отступил. Королева была так близко, что их тела почти соприкасались, и аромат ее духов опьянял его. Стражники были всего в тридцати шагах позади них и, конечно, могли все видеть, но ни за что на свете ему не хотелось, чтобы прервалось это мгновение.

— Честью клянусь вам, что… Ваше величество!

Внезапно Брунхильда пошатнулась, лицо ее побледнело. Готико успел подхватить королеву и осторожно уложить на землю, затем махнул рукой стражникам.

— Королеве дурно! — закричал он. — Позовите ее женщин!

Он попытался высвободить свою руку, которую Брунхильда еще прижимала к груди, но она удержала его.

— Не забудьте, что вы поклялись мне, — прошептала она.

# # #

Моя вторая дочь родилась в начале весны, и Зигебер. дал ей чудесное имя Хлодосинда — Дорога славы. Чуть позже я вспомнила, что так звали его исчезнувшую сестру, которая вышла замуж за короля лангобардов, Альбойна, и от которой после его убийства, случившегося год назад, не было никаких вестей. Без сомнения, это имя он выбрал не случайно.

Никогда не было столько разговоров о лангобардах, как в том году. Как только сошел снег, целых три армии хлынули с гор и обрушились на Прованс. Одна из них угрожала нашим южным владениям, но главным образом сражаться с лангобардами пришлось Гонтрану. Как всегда, он отправил против них своего патриция Муммола, и тот без труда разгромил эти орды грабителей и поджигателей.

По правде сказать, это не слишком нас беспокоило. Похоже, втайне мы даже радовались этому. Опустошения, которым подвергли наши саксонские наемники владения Гонтрана, чуть было не привели нас к войне с Бургундией. Вторжение «длиннобородых» пришлось как нельзя, более, кстати, чтобы отвлечь Гонтрана и войска Муммола. Подарки и извинения позволили довершить дело миром. Что касается войны с Хильпериком, она была закончена. По крайней мере, приостановлена, поскольку, Зигебер снова простил его, продолжая с упрямством мула верить обещаниям своего брата. Мы прожили в мире и покое почти целый год — за это время, как предполагалось, войска Нейстрии должны были оставить захваченные провинции. Однако этого не произошло. Я ничуть не была удивлена, но видела, до какой степени это ранило Зигебера.

Позже я на собственном опыте узнала, как предательство, трусость и вероломство кого-то из членов собственной семьи по отношению к посторонним ложатся несмываемым пятном на нас самих, даже если мы были совершенно ни при чем, даже если этот родич для нас ничего не значил. Зигебер должен был, наконец, решиться и уничтожить своего брата, как отсекают зараженный член от здорового тела — ибо иначе смерть неизбежна. Но после этого принудительного отсечения и все тело уже изменяется — в любом случае отсекаешь часть себя… Когда Зигебер в конце концов начал готовиться к решительному наступлению — уже не для того, чтобы разбить армию брата и освободить захваченные города, а чтобы покончить с ним окончательно и бесповоротно, — он испытывал глубокую горечь и отвращение. И с тех пор он уже никогда не был прежним.

6. Теодебер

Зима 574 г.

C самых первых ступенек винтовой лестницы, ведущей в подземелья крепости Сане, казалось, что спускаешься к воде — настолько вокруг было холодно и сыро. Воздух был пропитан тошнотворным запахом плесени, стены сочились влагой, ступеньки были шаткими и скользкими. Гонтран галантно предложил руку Фредегонде, но, по правде говоря, прижал ее к себе так крепко, что она молилась о том, чтобы шедший впереди Хильперик не обернулся. Рука деверя, пухлая, пальцы которой унизывали кольца, словно у византийской куртизанки, скользнула под плащ королевы и теперь двигалась вверх-вниз вдоль ее бедра при каждом ее шаге. Другая его рука столь же непринужденно просунулась вперед и обхватила ее груди. Будь на его месте любой другой, Фредегонда не замедлила бы возмутиться, и такая вольность могла бы стоить неосторожному наглецу головы. Но хитроумные маневры Гонтрана лишь позабавили ее, так же как и подчеркнуто безразличное выражение его лица.

Гонтран был уже зрелым мужчиной, по меньшей мере, пятидесяти лет, и, видя его столь явное волнение от одного лишь прикосновения к ней, Фредегонда втайне радовалась ощущению собственной власти и вновь обретала уверенность в себе. Недавно она произвела на свет второго сына, Самсона, которого Хильперик, на сей раз без всяких колебаний, признал своим отпрыском, принцем королевской крови. Но беременность, роды и долгий период очищения вынудили короля забыть о ее ложе на многие месяцы. И хотя Фредегонда лично следила за тем, чтобы любовницы Хильперика были не слишком соблазнительными и регулярно менялись, чтобы он не успел привязаться ни к одной из них, она испытывала слишком сильную досаду из-за своего налившегося тела, чтобы быть абсолютно уверенной в собственной красоте.

Однако, без сомнения, она еще никогда не была так красива, как сейчас. Маленькая дикарка, воспитанная Уабой в жалкой деревушке, превратилась в восхитительную женщину, прекрасную и чувственную, облаченную в изящные платья и украшавшую себя драгоценностями, благоухающую странными неповторимыми ароматами, за которые Мать платила золотом сирийским торговцам и которые не оставляли ни одного мужчину равнодушным. Даже Гонтран, при всей своей набожности, сейчас бесстыдно опьянялся исходившими от Фредегонды запахами. И чем ниже Фредегонда и ее деверь спускались, предшествуемые и сопровождаемые стражниками, освещавшими путь потрескивающими факелами, которые почти не давали света, тем сильнее он прижимался к ней в темноте этой нескончаемой лестницы.

Наконец спуск завершился. Фредегонда поблагодарила деверя за его любезную помощь и отстранилась с немного натянутой улыбкой. Ей нравилось вызывать восхищение — пусть даже у столь малопривлекательного мужчины, как Гонтран. У нее был дар сразу выявлять в толпе придворных тех, кто оказывался равнодушным к ее чарам, и она прилагала все усилия, чтобы как можно скорее исправить такое положение дел. Природная недоверчивость франков по отношению к женщине — в противоположность галльским обычаям, в соответствии с которыми она была воспитана, — делала эту игру довольно легкой. Достаточно было провести по волосам кончиками пальцев, прикоснуться к руке, чуть наклониться или слегка ослабить шнуровку платья, открывая декольте, чтобы суровые франкские воины краснели до ушей или, напротив, бледнели, охваченные любовным волнением. Таковы были уроки Уабы, священной куртизанки, ставшей домашней управительницей королевы Фредегонды. Uiro nasei es menio, olluncue medenti. Langom natanhom esti. «Связывай мужчину его желанием, и все будут тебя чтить. Цена не имеет значения». Этими словами она руководствовалась всю жизнь, пройдя путь от убогой хижины в Ла Сельве до королевского дворца в Руане и ложа короля…. Злые языки шептали, что она перебывала и во многих других объятиях, но дальше этого шепота никто идти не осмеливался. Сама Фредегонда охотно поощряла такие слухи. Ее природная красота, желание, которое она вызывала, ее репутация и легенды, которые о ней распространялись, были оружием неотразимой силы. Гонтран тоже ощутил на себе нанесенную им рану и не смог скрыть разочарования, когда Фредегонда демонстративно приблизилась к Хильперику.

Когда замыкающий шествие стражник подошел к остальным со своим факелом, королевская чета смогла как следует разглядеть подземную темницу, куда привел их хозяин замка. Они увидели прочные решетки, сохранившиеся еще с римской эпохи, за которыми скорчились жалкие тени пленников. Земля под ногами настолько раскисла, что стражникам пришлось проложить по коридору доски, чтобы королевские особы не черпали башмаками грязную жижу. Один лишь Хильперик, казалось, не обращал на это внимания — не только потому, что на нем были сапоги из прочной кожи, но главным образом потому, что его невероятно раздражала та нарочитая торжественная медлительность, с которой Гонтран обставлял все свои действия. От этого Хильперик шепотом чертыхался в бороду и нервно вздрагивал, словно застоявшийся в стойле жеребец.

— Ну, так что же? — наконец произнес он, нетерпеливо повернувшись к Гонтрану. — Это все, что ты так хотел нам показать? Тюрьмы? И что, по-твоему, я должен из этого заключить?

Гонтран с насмешливым видом приподнял брови и небрежно коснулся пальцев Хильперика, сжимавших рукоять кинжала.

— Да успокойся ты! Тебе ничто не угрожает. Если бы я хотел посадить тебя в темницу, дорогой братец, неужели ты думаешь, что я тащился бы сюда сам?

Гонтран протянул руку, чтобы помочь Фредегонде пересечь деревянные мостки, и подвел ее и Хильперика к одной из темниц, больше похожих на клетки. Факелы стражников залили ее резким безжалостным светом, и все увидели полуголого человека, который, скорчившись, лежал прямо на земле.

— Хочу представить вам Родана, одного из военачальников ломбардской армии, — сказал Гонтран с довольной, почти гурманской улыбкой. — Вот всё, что осталось от свирепых лангобардов…

Когда пленник поднял голову, все невольно отшатнулись — настолько отвратительно он выглядел. Голова его была выбрита от затылка до макушки, а спереди, по обе стороны лица, свисали грязные свалявшиеся пряди. Узник имел длинную бороду, как и все его соплеменники, получившие благодаря этому свое название, и был совершенно голым, если не считать красных поножей, которые лангобарды надевали во время конных походов, и узкой набедренной повязки, почерневшей от крови и грязи. Неестественно вывернутые руки, прижатые к телу, также были перевязаны пропитавшейся кровью тканью. Несомненно, его подвергли пыткам. Но самым ужасным было обезумевшее выражение на лице этого полностью сломленного человека.

— Именно он командовал армией, пытавшейся захватить Гренобль, — продолжал Гонтран. — Но, к несчастью для него, он встретился с моим патрицием Муммолом, о котором вы, должно быть, слышали… Гонтран прервался и небрежно взмахнул рукой.

— О, я глупец! Совсем забыл…. Ведь именно он, наш дорогой Моммулий, недавно слегка вмешался в вашу войну с Зигебером…

Хильперик бросил на старшего брата мрачный взгляд, который развеселил того еще больше. Мучительное воспоминание о разгроме Хловиса было еще слишком живо в памяти Хильперика, поэтому намек Гонтрана был вполне очевиден.

— Но это все в прошлом, не так ли? — продолжал король Бургундии. — Забудем эти тяжелые времена и поговорим о будущем, — ибо сейчас, как вы того и желали, никакой угрозы для вас больше не существует…

Он снова бросил короткий взгляд на ломбардского пленника, и Фредегонда успела заметить, как благостное выражение на миг исчезло с его лица, сменившись неприкрытой ненавистью. Очевидно, муки несчастного Родана были еще не окончены…

Послеполуденные часы тянулись медленно, и Хильперику так и не удалось добиться частной аудиенции, которой он с нетерпением ждал. Гонтран, как обычно, тянул время и устроил перед ужином благодарственную мессу в честь новорожденного сына Хильперика, Самсона. Когда они вышли из королевской часовни, день уже закончился. Пока Хильперик и Фредегонда готовились к ужину в своих апартаментах, наступил поздний вечер. Хильперик довольствовался лишь тем, что украсил длинные темные волосы узкой золотой короной, больше похожей на обруч, и сменил грубые высокие сапоги на изящную обувь из тонко выделанной кожи. В целом же он выглядел как воин, который, казалось, навсегда для себя избрал свой жребий. На нем не было ни пурпурного плаща, ни богатого наряда — лишь кольчуга на кожаной подкладке, поверх которой была наброшена широкая голубая накидка без рукавов, расшитая лилиями и перехваченная широким поясом, на котором висел скрамасакс. Зато Фредегонда сменила дорожное платье на длинную льняную тунику ослепительной белизны с узкими рукавами, такую тонкую, что ткань казалась почти прозрачной. А поверх туники она надела — как ради приличия, так и из-за того, что было холодно, — верхнее платье из рыжевато-коричневой замши, подчеркивавшее матовый цвет ее лица, черные волосы и зеленые глаза, взгляд которых мог быть таким чарующим. Она не стала затягивать шнуровку слишком сильно, чтобы все желающие могли наблюдать за соблазнительным колыханием ее груди. Ее бедра обхватывал пояс, состоявший из резных золотых сочленений искусной работы, украшенных рубинами и изумрудами. Если не считать тяжелых золотых серег с такими же драгоценными камнями, пояс был единственным ее украшением: ни ожерелья, ни браслетов, ни колец, ни фибулы…. В таком наряде она больше напоминала богиню-охотницу, чем франкскую знатную даму.

Даже Хильперик, который пришел за женой, чтобы вместе с ней идти на пир, на мгновение застыл, увидев ее такой: одновременно целомудренной и бросающей вызов, сочетающей скромную манеру держаться и роскошь соблазнительных форм — и недосягаемой больше, чем когда-либо.

Они едва успели обменяться несколькими фразами по дороге в парадный зал, где их встретил сам Гонтран, пришедший в восторг при виде своей невестки. Он тут же усадил ее по правую руку от себя, тогда как Хильперик, занявший место слева, оказался рядом с тучным епископом Конституцием, митрополитом Санским. К величайшему изумлению Хильперика, епископ приветствовал его едва ли не небрежно, тогда как ради того, чтобы протянуть руку Фредегонде, даже встал с места — и она с видом глубокого почтения преклонила колена и поцеловала епископский перстень.

— Монсеньор Конституций, папа Санский, оказал мне большую поддержку во время моего визита в Париж, — пояснила Фредегонда, поднявшись и обращаясь к Хильперику. — Так же, как и у нас, у его преосвященства накопился немалый счет к правителям Метца.

Старый епископ чуть пошевелил в воздухе кончиками пальцев и изобразил на лице благодушную гримасу. Актер, с раздражением подумал Хильперик. Скверный актеришка, заучивший заранее слова и жесты и теперь кое-как играющий роль…. Гонтран, велеречивый и торжественный в своих роскошных, немного шелестящих при каждом движении одеяниях, был точно таким же актером. Однако под этими масками, без сомнения, скрывались безжалостные хищники, готовые уничтожить любого, кто осмелился бы встать у них на пути.

Как только все приглашенные расселись, слуги тут же уставили широкие столы множеством роскошных яств: наиболее удивительным блюдом был жареный лебедь, покрытый белоснежными перьями и распахнувший крылья. Одновременно женские хоры затянули под аккомпанемент цитр какую-то ритмичную песнь, хлопая в ладоши в такт мелодии. Отказавшись от предложенного вина, Хильперик налил себе пива и наклонился к брату.

— Позволишь ли поговорить о том, что привело нас сюда, прежде чем рассудок у нас помутится от твоих щедрот?

— Я знаю, что тебя сюда привело, брат мой. Война, как обычно… Война с Зигебером, снова и снова. Но я все еще не знаю, хочешь ли ты просто убедиться в моем невмешательстве или ищешь союза со мной… При виде выражения лица Хильперика Гонтран слегка улыбнулся и продолжал:

— Но ты прав: поговорим до того, как напьемся. Я забыл, что ты не привык к такой роскоши.

— Да, в этом смысле мне есть чему у тебя поучиться, брат мой. Правда, судьба даровала мне маленькое и к тому же бедное королевство, границы которого я едва могу защитить.

Гонтран снова искоса взглянул на младшего брата, но на сей раз без всякой иронии, отчего Хильперик немного приободрился и снова заговорил:

— Зигебер победил меня нечестным путем, призвав орды варваров, жаждущих крови и добычи. К стыду своему, должен признаться: я не стал вступать в сражение. Но если бы я это сделал, то королевство Руанское было бы захвачено — и Зигебер сегодня оказался бы вдвое богаче и могущественнее! Увы!.. Наверно, мне все же стоило бы сразиться с ним… Он с сокрушенным видом тряхнул головой, ударил себя в грудь и продолжил:

— …Ибо я узнал, что Зигебер отдал твои земли на разграбление… Что же это за король, который позволяет своим хищником грабить и убивать мирных жителей?

— Говорят, что Мелоден[29] и его окрестности разорены, — вставила Фредегонда, обращаясь к епископу Конституцию. — Кажется, это один из ваших приходов?..

— И не слишком ли далеко варвары углубились на юг, хотя должны были возвратиться в свои земли за Рейном? — добавил Хильперик. — Может быть, конечно, это случайность…. В конце концов, разве можно уследить за войском, предоставленным самому себе? Но, все-таки…. Прежде чем вернуть их на восток, в их собственные земли, Зигебер послал этих варваров на юг, прямо в ваши владения, ваше преосвященство…. Зная о том, что вы прежде выступали против него…

Ни король, ни епископ ничего не ответили, однако мрачные взгляды, которыми они обменялись, сказали Хильперику больше, чем слова.

— Итак, брат мой, я прибыл сюда искать союза, чтобы вместе мы смогли отомстить нашему врагу.

* * *

Выйдя из шатра, Готико взглянул на небо. Было пасмурно, но дождь как будто не собирался. В холодном сухом воздухе стояли крепкие запахи лошадей и навоза, смешиваясь с ароматом жареных пшеничных зерен, которыми солдаты подкреплялись с утра. Готико глубоко вздохнул и попытался улыбнуться, зная, что все взгляды обращены к нему. Что ж, сегодня будет удачный день…. После стольких дней преследования армии Теодебера через всю Аквитанию, они, наконец, загнали его под стены Ангулема и вынудили готовиться к сражению.

Вероятно, нестрийцы вначале надеялись укрыться в городе. Он принадлежал к бургундским владениям, но либо его правитель еще не знал о новом союзе между Гонтраном и Хильпериком, либо решил не подвергать город риску, открыв его для войска головорезов, ужасные слухи о которых дошли сюда гораздо раньше них самих. Так или иначе, правитель Ангулема отослал посольство Теодебера, даже не выслушав его, и, кажется, начал даже готовиться к обороне.

Готико запахнул плащ и тщательно заколол его фибулой, удерживавшей левую полу на правом плече, благодаря чему правая рука оставалась полностью свободной, и он мог в любой момент выхватить висевший на боку меч или скрамасакс, укрепленный на поясе поперек торса. Двое воинов из личной стражи Готико тотчас же направились к нему, неся шлем и щит, но военачальник жестом остановил их и направился к своему коню, оседлать которого помог ему слуга. Когда Готико оказался в седле, конь начал фыркать и бить копытом о землю, словно предчувствуя неизбежность сражения. Это был мощный вороной жеребец, с белой отметиной посреди лба и необыкновенно длинной гривой. Готико похлопал его по шее, потом тронул поводья и пустил коня шагом, поехав через весь лагерь, сопровождаемый двумя воинами из личной стражи. Солдаты вставали при его приближении, но он мало кого узнавал, а приветствовали его и того реже. В основном это были галлы из Тура и Пуатье, которых принудительно включили в состав франкского войска после освобождения этих городов. У многих из них были причины сражаться против банд Теодебера, которые на протяжении месяцев разоряли их фермы и деревни, сжигали церкви, опустошали виноградники, убивали, грабили, насиловали…. Но в глазах большинства галлов все короли франков стоили друг друга, а поскольку вот уже несколько столетий воинское ремесло было галлам совершенно чуждо, они не видели никакой чести в том, чтобы погибнуть в сражении. Достаточно было взглянуть в их лица: эти люди испытывали только страх, в лучшем случае — ненависть.

На мгновение Готико представил себе, как они бегут с поля сражения при первой же вражеской атаке, бросая оружие и сметая командиров, пытающихся их удержать…. Однако, именно, с этими людьми он должен был победить. У Зигебера было недостаточно сил, чтобы сражаться одновременно и в Нейстрии, и в Аквитании против Хильперика и его сыновей. Он выделил Готико лишь сотню франкских воинов и тридцать конников под командованием Гонтрана Ле Бозона, поручив собрать подкрепления по пути. Это было исполнено, но сейчас, перед сражением, сотни франков казалось явно недостаточно, чтобы удержать в повиновении слишком большое количество галлов. Дай бог, чтобы те не сбежали…. Галлы были вооружены лишь пращами, копьями и топорами, а единственной защитой им служили длинные кожаные туники и деревянные щиты. Однако, построенные плотными рядами, они одной своей массой могли устрашить противника. Лишь бы не сбежали…. Если сегодня они будут разбиты, его имя навек будет покрыто стыдом и бесчестьем. И сама Брунхильда отвернется от него…

Чуть пришпорив коня, Готико пустил его легким галопом, зигзагами объезжая походные костры, и вскоре поднялся на невысокий пригорок, где разместились конники, которыми командовал Гонтран Ле Бозон. Последний, заметив приближение Готико, вскинул копье вверх в знак приветствия.

— Хорошо выспался? — крикнул ему Готико.

— Я-то да. А вот о наших новобранцах этого не скажешь…

Ле Бозон повернул копье острием вниз и воткнул его в землю. Затем достал из наплечной сумки кусок ветчины, отрезал широкий ломоть и протянул Готико.

— Не бойся, — сказал Ле Бозон, отрезая ветчины и для себя. — Поставь наших людей сзади и с боков и увидишь — галлы будут сражаться. Сейчас они больше боятся нас, чем противника, и правильно делают…. Всё, что тебе нужно сделать, — заставить их тронуться с места и идти вперед, не останавливаясь. Когда галлы окажутся перед врагами, они будут сражаться за свою собственную жизнь, а в такой ситуации одни будут стоить других.

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь…

— Или мы можем не начинать сражения, пока Зигульф не подойдет со своими войсками из Бордо…

— Ему и так приходится нелегко: он защищает горы. Обойдемся без его помощи.

Ле Бозон едва заметно улыбнулся, поскреб густую темную бороду, затем провел рукой вдоль шрама, тянувшегося от шеи к виску. Память о саксонском клинке…. С того дня он постоянно был начеку, особенно в сражениях, и, скорее всего, знал, о чем говорит…. Проследив за взглядом Готико, он тоже посмотрел на равнину. Вдалеке можно было различить городские стены и поблескивающую гладь реки. Из небольшой ложбинки, примерно в полулье от городских стен, поднимались белые дымки походных костров — там был лагерь Теодебера. Потом Готико обернулся и осмотрел собственные позиции. Он впервые осознал, как велико число костров, разожженных его людьми. Гораздо больше сотни. Может быть, и две сотни… Ленты дыма тянулись вверх в морозном утреннем воздухе вдоль темной кромки леса.

— Это я им велел разжечь как можно больше костров, — с довольной ухмылкой сказал Ле Бозон. — Клянусь Богом, они, должно быть, вырубили половину леса! Не переставая жевать, он указал на лагерь Теодебера и продолжал:

— И те тоже их видят! И даже ангулемцы со своих башен…. Если у них и была мысль распахнуть ворота для этого сброда, наши костры наверняка их разубедили. Они небось решили, что нас тут тысячи…. Ну и как ты думаешь, кто хуже всех спал прошлой ночью? Готико, улыбаясь, покачал головой.

— Да ты и впрямь хитрец, друг мой… Ты носишь свое имя не зря![30]

Дай Бог, чтобы он оказался прав… Готико не знал точно, сколько людей еще оставалось у Теодебера. Может, двести, а может, вдвое или втрое больше — в таком случае вопрос о победе становился очень спорным…. Но, так или иначе, Теодеберу больше некуда деваться. Город и река мешали ему отступить на юг или на восток.

— Что ж, пора начинать…. Уведи своих конников на восток, чтобы отрезать нейстрийцам путь к отступлению. Если понадобится, возьми с собой еще пехотинцев или лучников — но в любом случае сделай так, чтобы эти псы не смогли ускользнуть. Ле Бозон мельком обернулся на своих людей и с усмешкой сказал:

— Можешь на них положиться. Встретимся внизу. И если вдруг мальчишка попадется мне раньше, чем тебе, постараюсь сберечь его для тебя целым и невредимым!

— Да, ты хорошо сделаешь.

Когда всадники Ле Бозона галопом поскакали к опушке леса, люди Готико наконец присоединились к нему. Лица у них раскраснелись, с губ срывались облачка пара; и это зрелище позабавило Готико. Сдержав улыбку, он схватил шлем и щит, которые они снова протянули ему, и сделал знак военачальникам приблизиться.

— Трубите в рога и собирайте всех, — велел он. — Я поговорю с людьми.

* * *

Первые ряды смешались, ломая четкий строй. После того как миновало первое потрясение, новобранцы-галлы, охваченные воодушевлением, буквально смели отряды противника, топча убитых и раненых. Галлов оказалось так много в узкой ложбине, где занял позицию Теодебер, что мертвые служили живым щитами, некоторое время увлекаемые вперед безудержным напором движущихся следом. Ценность галлов как воинов, безусловно, была ниже, чем нестрийцев, но их приходилось двое на одного франка, а сражение вскоре стало таким беспорядочным, что сила и умение обращаться с оружием уже мало что значили. Теодебер поставил отряд лучников на склоне, возвышавшемся над левым флангом его войска, но их стрелы терялись в этой обширной движущейся массе, а позже, когда началась рукопашная, они уже не могли стрелять без риска попасть в своих и, в конце концов, попросту разбежались — и никто их не задержал.

Теодебер, верхом на коне, окруженный личной стражей числом всего около десяти человек, укрылся в небольшой рощице, на расстоянии полета камня от поля битвы. Везде, куда бы он ни посмотрел, его воины отступали. Справа его командиры распорядились возвести нечто вроде укрепления из охапок ветвей ежевики, сухого хвороста и наспех обструганных деревянных кольев, и теперь солдаты-нейстрийцы ударами копий сбивали тех, кто осмеливался штурмовать эту преграду. Однако она ничуть не защищала от вражеских стрел и дротиков. Здесь нестрийцы пока еще держались, но, как и повсюду, соотношение сил было далеко не в их пользу. Основное сражение шло в центре — безумная бойня в ужасающей, смертельной давке. От массы сражавшихся то и дело отделялись раненые, шатающиеся, покрытые кровью — порой только для того, чтобы сделать несколько шагов и рухнуть на землю. Скоро нестрийцы будут окончательно сметены. Иначе просто не может быть. Столько людей сбежало прошлой ночью, испугавшись несметного числа вражеских костров…. Единственный резерв Теодебера состоял из тридцати опытных воинов, ожидавших приказа в небольшой низине, на расстоянии оклика от рощицы, и охранявших повозки, нагруженные добычей. Это все, кого он сможет послать в атаку против варваров, когда где-нибудь в их рядах появится брешь…. Но ее не было, не было даже легкого ослабления — лишь ужасающее месиво сражавшихся, в котором уже невозможно было отличить своих от чужих. В адском шуме смешались: звон стали, хруст разрубаемых топорами черепов, хриплые крики и победные кличи — и весь этот чудовищный хаос неумолимо приближался.

Теодебер резким движением сорвал шлем и вытер заливающий глаза пот, не сознавая, что открыл на всеобщее обозрение свои длинные волосы, знак принадлежности к королевскому роду. Затем дрожащей рукой обнажил меч и повернулся к своим людям, чтобы призвать их атаковать врага, но крик застрял у него в горле. Его личные стражники бежали! Их копья и щиты валялись в раскисшей дорожной грязи, так же как сундуки и сумки, из которых вываливалась награбленная добыча. Теодебер увидел, как двое из них, слишком тяжело нагруженные, чтобы бежать или даже сражаться, были настигнуты и безжалостно изрублены всадниками, рыскавшими по окрестностям поля сражения. Остальных, скорее всего, рано или поздно ждала та же участь — как и его самого… Теодебер вздохнул и опустил глаза. Бегство ни к чему не приведет. Остается лишь умереть с честью. Не ради отца или королевства, не ради воспоминания, которое он по себе оставит, — но ради самого себя…

Принцу недавно исполнилось девятнадцать. В таком возрасте год кажется долгим периодом, и сейчас вся его жизнь виделась ему такой, какой она была в течение последнего года — сплошным бегством, отмеченным постоянным страхом перед преследователями. Когда он прошлым летом выехал из Руана, сердце его переполнялось восторгом — настолько он был уверен в том, что, наконец, сможет доказать свои воинские таланты и отомстить за поражение и позор своего младшего брата Хловиса. Он собирался покорить Аквитанию, захватить Тур, Пуатье, Бордо, смести остразийские армии и обрести золото и славу. При Пуатье ему довелось испытать опьянение от первой победы — над войсками Гондовальда Он взял Лимож, Кагор и подвел свои войска к самым границам владений Зигебера. А потом настали черные дни. Одиночество, ненависть, зимние холода и дожди, жестокость, отвращение…. А из-за отвращения — ненависть еще более сильная, не к самим жертвам, а к их покорности, слабости и к тому, что происходило с ним самим — по их вине…. Все эти убийства, пожары, грабежи, изнасилования…. Пора со всем этим покончить.

Теодебер еще несколько мгновений колебался, затем спешился. Конь был тем последним существом, к которому он еще чувствовал привязанность, единственным спутником, который не покидал его за все время этого кровавого похода. Это был роскошный жеребец, сильный и спокойный, подаренный принцу Хильпериком накануне отъезда из Руана. Нужно позаботиться о том, чтобы его не ранили…. Теодебер прижался щекой к шее коня и погладил его голову. Потом принц резко отстранился и, изо всей силы хлопнув коня по крупу, закричал на него. Конь отпрянул и галопом понесся прочь. Теодебер проследил за ним взглядом, пока не потерял из виду, а затем, вновь повернувшись лицом к схватке, неожиданно заметил, что небольшая горстка людей осталась с ним — они тоже спешились и обнажили оружие. Теодебер поблагодарил их кивком — горло у него слишком сильно сжималось, чтобы суметь что-то произнести, — и медленно направился к сражавшимся.

Он сделал всего несколько шагов, как был оглушен лязгом оружия и воплями раненых и едва сумел устоять в окружающей толчее. Как и его отец Хильперик, принц был коренастым и коротконогим — и сейчас совершенно потерялся в рукопашной схватке. По правде говоря, он почти ничего не видел. Он уткнулся в чью-то спину прямо перед собой, сделал шаг вправо, потом влево — и вскоре оказался так плотно зажат в этой кричащей толпе, что, даже если бы враг оказался прямо перед ним, Теодебер вряд ли смог бы высвободить руку, чтобы нанести удар. Здесь уже не оставалось места для воинской доблести. Все наносили удары наугад, по своим и чужим, без разбора — по любому, кого видели перед собой, чтобы в следующее мгновение упасть под ударом топора, кинжала или кулака…. Теодебера швыряло во все стороны в этом смертоносном потоке, и постепенно он все сильнее углублялся в ряды противников, даже не замечая, что они избегают сражаться с ним и лишь отбивают его удары, в случае необходимости. Принц уже опьянялся сознанием собственного могущества — хотя на самом деле единственным, что внушало противникам ужас, были его длинные волосы. Любой из воинов, будь то галл или франк, мог бы одним ударом свалить на землю этого безрассудного мальчишку, который размахивал мечом, даже не думая защищаться. Но никто не хотел подвергать себя риску, сделавшись убийцей принца.

Внезапно толстый, как боров, воин захрипел и вцепился в Теодебера; глаза гиганта были расширены от ужаса, его торс рассечен ударом топора. Воин рухнул на землю, увлекая принца за собой, и придавил его своим грузным телом. Теодебер, отчаянно барахтаясь, с трудом освободился и начал лихорадочно искать в траве свое оружие. Но, ему подвернулось лишь сломанное древко копья — жалкий обломок, с которым он и поднялся на ноги. И тут же принц увидел перед собой знакомое лицо. Первой его реакцией было невольное облегчение, но в следующий миг сердце резко подскочило у него в груди. Это было лицо Готико, еще более замкнутое и суровое, чем обычно. На руке у военачальника Зигебера был длинный порез — из раны сочилась кровь, стекая на рукоять меча, но Готико этого словно не замечал, так же как и кипевшей вокруг схватки.

— Ты помнишь меня? — Готико возвысил голос, перекрикивая шум сражения. Теодебер выпрямился и с презрением взглянул на него.

— Как ты постарел! В моих воспоминаниях ты был высоким и сильным, но это потому, что я в те времена был ребенком. Сейчас я вижу, как же тогда обманывался!

Готико медленно приблизился, переступая через мертвых и раненых, распростертых на земле. В последнем приступе безрассудного отчаяния Теодебер бросился на военачальника, взмахнув обломком копья, который Готико отбил ударом меча плашмя. Затем Готико резко схватил принца за волосы и рванул к себе с такой силой, что тот упал на колени.

— Слушайте меня все! — повелительно крикнул Готико, потрясая мечом. — Прекратите сражаться! Слушайте меня!

Сражение вокруг них понемногу затихло. Люди, опьяненные яростью или страхом, словно внезапно протрезвев, безумными глазами смотрели на своих противников — которых, возможно, убили бы мгновением раньше, если только те не убили бы их самих, — затем повернулись к Готико и его пленнику. Вскоре вокруг военачальника и принца образовалась пустота. Безвольный, лишенный последних сил Теодебер, которого Готико по-прежнему держал за волосы, не давая подняться, мог видеть лишь его сапоги и от стыда закрыл глаза. Ну вот, теперь все кончено. Несмотря на унижение, в глубине души принц чувствовал странное умиротворение. Что ж, по крайней мере, никто не скажет, что он не сражался. Его будут судить, возможно, он даже проведет некоторое время в заключении — а после с честью вернется в Руан. Еще немного — и он бы расплакался…

Между тем шум окончательно стих — гораздо быстрее, чем можно было ожидать, — и голос Готико зазвучал снова:

— Эта война закончится здесь, по приказу моего повелителя Зигебера, короля Остразии, суверена Тура, Пуатье и Бордо, и в честь моей королевы, чьи земли вы разоряли!

Готико прерывисто вздохнул, борясь с внезапным приступом головокружения. Его раненая рука налилась свинцовой тяжестью из-за того, что он потерял уже много крови, и пригнула голову принца к земле.

— Всем, кто принесет королю клятву верности, будет даровано прощение! — продолжал он. — Каждый, кто откажется принести клятву и присоединиться ко мне, будет убит немедленно. Каждый, кто после этого сражения возьмется за оружие или присвоит часть военной добычи, будет убит немедленно. И каждый, кто нарушит клятву сегодня, завтра или в любой другой день, будет подвергнут той же каре, что и этот недостойный принц, который привел вас к поражению!

И без малейшей паузы или колебания Готико отпустил волосы Теодебера, отступил на шаг и изо всех сил обрушил лезвие меча на склоненный затылок. Принц без единого вскрика рухнул в траву и перевернулся на спину. В его широко раскрытых глазах не было ни стыда, ни облегчения — лишь изумленное недоверие.

# # #

Я была зла на него.

Я больше не верила в него — ни в его успокаивающие речи, ни в какие бы то ни было проявления его любви. Я стыжусь этого сегодня, ибо знаю, что мое непростительное ожесточенное упорство стало причиной всех наших бед. Да, я сознаюсь в этом тому, кто прочтет написанное мной, сознаюсь и виню себя за это: по моей вине Зигебер вновь обратил оружие против своего брата, и они наконец должны были встретиться в решающем сражении — не для того, чтобы отвоевать другу друга земли, но чтобы один из них был уничтожен. По моей вине и по вине Фредегонды, полностью завладевшей душой и помыслами Хильперика и направлявшей все его поступки, вплоть, до самых подлых, таких как убийство моей сестры.

Я никогда не могла прощать оскорблений, и тем паче столь жестокого ущерба, как смерть дорогого существа. Я хотела, чтобы Галсуинта была отомщена, я желала этого сильнее всего на свете. По обычаям франков это могло произойти лишь со смертью ее убийцы. Любой другой исход был бы оскорблением ее памяти.

Однако, если я и признаю свои проступки, я о них не жалею. Я тоже скоро умру, столько лет спустя, из-за этого убийства и из-за своей жажды мести. И с моей смертью эта история завершится — если только кто-нибудь, в свой черед, не отомстит за меня.

Но этого не случится. Не осталось никого, кто бы отомстил за старую Брунхильду, и даже если несправедливость над ней восторжествует — пусть будет так.

Мои палачи точат ножи, возводят позорный столб и радуются моим мукам. Мне представляется, как они толпой хищников окружают меня, тявкают и скалят зубы, подобно псам, затравившим оленя…. Если бы они знали, как я жду того момента, когда моя жизнь закончится! Все пытки, которые они способны изобрести, ничто в сравнении с тем, что я уже вынесла… Моя боль, мои страдания длятся с того дня, когда я отправила короля на войну.

7. Проклятие Германия

Лето 575 г.

Эскорт, посланный Зигебером, должен был присоединиться к ним в Мо, последнем большом городе, лежащем на старой римской дороге по пути в Париж. Брунхильда гадала, кто будет возглавлять его отряд сопровождения — ее дорогой Зигила, любезный герцог Лу или, может быть, сам король — после всех этих долгих месяцев, что они не виделись. Когда с крепостных стен объявили о приближении отряда, Брунхильда выбежала из своих покоев в прохладную свежесть терм, неся на руках новорожденную Хлодосинду и увлекая за собой двух старших детей. Оказавшись снаружи, она, в порыве радостного возбуждения, прижала к себе старшую дочь, Ингонду, в свои девять лет разодетую как знатная дама, и едва не расхохоталась, увидев серьезную мину на лице пятилетнего Хильдебера, сжавшего пальчики на рукоятке своего крошечного кинжала. Очевидно, юный принц с полной ответственностью воспринял последние слова отца, когда тот прощался с ним, уезжая на войну: «Береги свою мать и сестер. Никогда не забывай, что, когда меня нет, именно ты должен их защищать!»

Увы, эскорт возглавлял не Зигебер и даже ни один из его наиболее приближенных военачальников, а юный щеголь по имени Урсио, вырядившийся как римский придворный; он буквально рассыпался в фальшивых любезностях. Брунхильде стоило большого труда скрыть свое разочарование. Что до людей, которые прибыли с Урсио… даже ее собственный эскорт, уставший после долгого путешествия из Метца, выглядел лучше! Вскоре они выехали из Мо, и все то время, что процессия проезжала через лес, Брунхильда с детьми оставалась в своей повозке, задернув на окнах кожаные занавески. Затем снаружи послышались крики. Вначале они были редкими, и Брунхильда не обратила на них особого внимания, но потом стали все более частыми и громкими.

— Кажется, мы выехали из леса, мама?

Брунхильда улыбнулась дочери и кивнула. Тут же двое детей распахнули кожаные занавески, и глазам их предстало неожиданное зрелище. Огромные толпы людей стояли по обе стороны дороги, размахивая руками и выкрикивая приветствия с таким жаром, что Брунхильда едва могла поверить, что именно ей они были адресованы. Эти люди, парижане, совсем ее не знали. Даже в Метце, даже в Реймсе ее подданные никогда не проявляли такой восторженности. И даже в Толедо она не видела таких шумных людей!

Наклонившись к окну, она заметила Урсио, ехавшего верхом, рядом с ее повозкой. Он и его люди бросали в толпу монеты — что отчасти объясняло воодушевление людей, — но вид у них при этом был такой надменный, что Брнухильда вновь ощутила раздражение.

— Heh jihr — крикнула она, обращаясь к Урсио. — Fur wos stun die Lidd so froh?[31]

— Se juchsen jihr Kiniginsu, Majestät![32] — отвечал тот. — Монсеньор Зигебер недавно объявил, что собирается перенести свою столицу в Париж, как его предок Хловис. Поэтому они приветствуют вас, моя королева, но также радуются, что город обретет прежнюю роскошь и величие.

Брунхильда поблагодарила Урсио коротким кивком и вновь укрылась в глубине повозки, возле одной из своих придворных дам и маленькой Хлодосинды. В это время старшие дети королевы радостно махали руками толпам, высыпавшим навстречу кортежу у каждого из наиболее примечательных сооружений и памятных мест, вдоль которых он следовал — от амфитеатра древней Лютеции до Восточных терм. Когда процессия повернула на север, к мосту, соединявшему город с островом Ситэ, где располагался королевский дворец, толпа стала еще более густой, бурлящей и восторженной. Фасады всех домов были украшены, как и сторожевые башни, стоявшие у въезда на мост. Именно там их ждал Зигебер в окружении своих личных стражников и знати, приехавшей из Метца.

Брунхильда закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы справиться с неистовым сердцебиением. Отчего она чувствует себя такой чужой в этом месте? Разве не настал момент ее триумфа, о котором она так давно мечтала? Меньше чем за полгода, благодаря поддержке рейнских племен, вновь явившихся по зову своего суверена, Зигебер обуздал Гонтрана и оттеснил Хильперика к самым пределам его грязного убогого королевства, захватил Бове, Эвре и даже Руан, его столицу. Кроме этого, армия Готико разбила войско Теодебера, и ее возвращение из Аквитании превратилось в триумфальное шествие. Никогда еще королевство Остразия не было таким обширным и таким могущественным. Откуда же эта давящая тяжесть в груди?..

Брунхильда вышла из повозки последней, гораздо позже детей, которые с радостными криками спрыгнули на землю, забыв все уроки хороших манер, преподанные им матерью. При появлении Брунхильды парижане завопили вдвое громче, и последние несколько шагов, отделявших ее от Зигебера, королева прошла среди оглушительного шума, охваченная еще более сильным волнением, чем в день их свадьбы. Король осторожно опустил на землю маленького Хильдебера, которого он держал на руках, и долго смотрел на жену, прежде чем обнять ее. Зигебер ничего не сказал, но его глаза, его лицо, потемневшее от загара за эти несколько месяцев, — всё говорило яснее слов, что он сражался ради нее, из-за ее убитой сестры, и что на этот раз он решил идти до конца.

Чувствуя, как сжимается горло и к глазам подступают слезы, Брунхильда едва могла приветствовать своих приближенных. Все были здесь, кроме Готико и Зигульфа, еще не вернувшихся из Аквитании; и при виде стольких знакомых лиц, веселых и торжествующих, она вновь почувствовала, как сердце заколотилось от волнения. Присутствующие, включая самых суровых мужчин, ощутили все величие этого момента. Лу Авквитанский с пылом сжал руки Брунхильды в своих руках — в любое другое время этот жест был бы практически равносилен оскорблению.

Когда крики толпы, наконец, утихли и стало возможно расслышать друг друга, Зигебер первым делом представил королеве старого человека, одетого как простой монах, но носившего епископский крест и орарь[33], что говорило о его сане.

— Монсеньор Германий оказал нам честь, согласившись встретить тебя лично, несмотря на плохое самочувствие…

Брунхильда быстро переглянулась с мужем и после некоторого колебания опустилась на колени перед старым епископом Парижским, осенившим ее крестом. Она ждала этой встречи с того момента, как Зигебер попросил ее приехать в древнюю столицу Хловиса Великого. Однако Брунхильда полагала, что епископ, не скрывавший своей враждебности к королевской чете со времен церковного совета, состоявшегося в Париже два года назад, встретит ее в своем соборе, а не будет стоять здесь, рядом с королем. Вид у него и вправду был неважный. Когда Брунхильда поднялась и взглянула епископу в лицо, она отметила свинцово-серый оттенок кожи, пожелтевшие белки глаз и ввалившиеся щеки. Германий был не просто стар — он явно был болен[34].

К величайшему удивлению и замешательству Брунхильды, епископ Парижский также опустился на одно колено перед ней. Это выражение покорности тронуло ее и немного рассеяло то недоверие, которое она питала к своему недавнему противнику.

— Сиятельнейшая королева, — произнес Германий тихим, надтреснутым голосом, — у меня письмо для вас, и я прошу его принять.

Один из сопровождавших епископа священников приблизился и протянул ему свиток пергамента, скрепленный восковой печатью.

— Прочтите его, как только сможете, во имя Господа нашего.

— Я прочту. — С этими словами Брунхильда протянула руку, чтобы помочь Германию подняться.

Однако ее помощи оказалось недостаточно, и двум священникам пришлось подхватить епископа под мышки и в буквальном смысле поставить на ноги. Предыдущее усилие, казалось, полностью истощило Германия, и он смог поблагодарить помощников лишь слабым кивком Король и королева молча ждали, пока он сядет в крытые носилки и удалится. Затем, окруженные детьми и остразийской знатью, они по мосту направились на остров Ситэ.

* * *

На следующее утро Брунхильду разбудили крики лодочников, пришвартовавшихся чуть ли не под самыми окнами королевской спальни, выходившими в сад на западном берегу острова. Едва открыв глаза, она потянулась к мужу, но тут услышала, как Зигебер приглушенным голосом прогоняет шумную компанию, и ухмыльнулась, увидев, что он стоит у окна абсолютно голый.

Было тепло, и во сне Брунхильда наполовину сбросила простыню. Первым ее побуждением было снова укрыться, но в этот момент Зигебер повернулся, и ей захотелось, чтобы он увидел ее такой, будто бы все еще спящей, и чтобы возжелал ее так же сильно, как вчера, после долгой разлуки. Она слегка пошевельнулась и простонала, словно утренний свет мешал ей понежиться в постели. Сползшая простыня, ее союзница, почти ничего не закрывала. Брунхильда услышала шаги мужа, молча приближавшегося, и, затаив дыхание, представила, как он смотрит на ее бедра и ягодицы, на изящные очертания ног…. Когда Брунхильда почувствовала, как матрас прогибается под тяжестью тела мужа, она резко перевернулась и обхватила его за шею, опрокидывая на себя. Зигебер слегка вскрикнул от неожиданности, потом рассмеялся, но сейчас Брунхильде нужна была не просто забавная игра. Она всем телом подалась к мужу и с жадностью поцеловала в его губы, потом нежно погладила по щеке.

— Тебе нужно было приехать раньше, — прошептала она. — Мне так тебя не хватало…

— Не говори ничего…

Длинные белокурые волосы королевы ореолом рассыпались вокруг ее головы, золотясь в лучах утреннего солнца, сами подобные лучам. Мраморно-белая кожа придавала ей вид нимфы или сказочной феи, чья плоть соткана из света.

Они предались любви с лихорадочной, почти безумной страстью, которой никогда не испытывали прежде — возможно, в первый раз безраздельно отдаваясь друг другу. Когда Брунхильда, наконец, расслабленно вытянулась, повернувшись на бок, слезы потоком хлынули из ее глаз; но это были слезы облегчения. Она была королевой. Париж принадлежал ей. Ее муж и дети были рядом. Теперь она даже удивлялась, отчего раньше чувствовала такую тяжесть на душе.

Брунхильда окинула взглядом комнату: стены были выбелены известкой и украшены гобеленами, пол устилали сухие травы и цветы — и вдруг заметила на столе пергаментный свиток — письмо епископа Германия, о котором совсем забыла накануне. Письмо пролежало там все утро — пока Зигебер не ушел, призываемый королевскими обязанностями. И лишь после того, как придворные дамы одели и причесали ее, новая королева Парижская взяла свиток и сломала восковую печать. Письмо, написанное по-латыни, начиналась с длинной литании, в которой восхваления в адрес Бога перемешивались с формулировками придворной вежливости. Затем Германий переходил к сути дела

«Vulgi verba iter antes…» Брунхильда снисходительно улыбнулась при виде такой осторожной формулировки. «В народе ходят слухи…» Но продолжение было более откровенным:

«Говорят, что паче всего по вашему совету и наущению славный король Зигебер с такою одержимостью разоряет эту землю. Хоть и без того она уже долгое время далека от процветания, мы все еще не разуверились в Божьем милосердии, кое может остановить карающую длань, если только те, кто ее направляет, откажутся от мыслей об убийствах, от алчности, источника всех зол, и от гнева, заставляющего терять разум».

Брунхильда стиснула зубы, и ее пальцы судорожно сжались на хрустнувшем пергаменте. Как он смеет так оскорблять ее? Приписывать ей убийства, алчность, гнев? За кого он себя принимает, этот полумертвый старик, чтобы говорить так с королевой? Ослепленный своей гордыней, он даже не видел разницы между двумя братьями, словно алчность, «источник всех зол», не была присуща одному лишь Хильперику!

«Я желал бы умереть, чтобы не увидеть собственными глазами их падение и крушение этой страны. Но они и не думают оставлять своих усобиц, каждый возлагает вину на другого и ничуть не беспокоится о Божьем правосудии. Поелику ни один из них не снисходит до того, чтобы выслушать меня, то к вам обращаю я свои мольбы. Ибо если их братоубийственная война приведет к гибели королевства, не будет в том никакого торжества для вас и ваших детей. Пусть эта страна возрадуется, приняв вас как свою правительницу; покажите, что вы прибыли спасти ее, а не погубить».

Вне себя от ярости, Брунхильда швырнула письмо на пол и прикусила зубами костяшки пальцев, чтобы не закричать. Чужой — вот кем он ее считает! Пришлой чужеземкой, которую народ — или Церковь — не примет, если она не будет кротко повиноваться и не откажется от мести за сестру, еще одну чужеземку, да к тому же еретичку, безбожницу, умерщвление которой в их глазах не является особо тяжким преступлением! Долгое время Брунхильда стояла у окна, наблюдая за медленным течением реки и снующими вверх и вниз лодками, чтобы успокоиться. Когда, в конце концов, ее дыхание выровнялось, она попробовала обдумать предложения Германия.

Отказаться от мести Хильперику, оставить ему жизнь…. А почему бы заодно не вернуть ему королевство, чтобы завтра или самое большее через год он снова взялся за оружие? И это, по мнению епископа, пойдет на благо страны? В этом нет никакого смысла… Письмо Германия — бредни умирающего старика, горечь побежденного противника. Оно не стоит даже ее гнева. Этот человек говорил не от имени Бога, а лишь от своего собственного имени. Ни один человек не может говорить от имени Бога.

Окончательно придя в себя, Брунхильда наклонилась и подняла смятый пергамент. Несколько мгновений она колебалась, но потом поднесла его к пламени свечи. Пока пергамент догорал, она прочитала последние строчки:

«Человек, забывший об узах братской привязанности, презревший слова своей супруги, отказавшийся от пути истинного, навлечет на себя гнев всех пророков, которые будут говорить против него, апостолов, которые проклянут его, и самого Бога, который покарает его в Своем всемогуществе»[35].

Проклятие…. Рискуя обжечь пальцы, Брунхильда наблюдала за письмом, пока оно окончательно не рассыпалось в прах. Никогда Зигебер не узнает об этой угрозе.

* * *

В начале зимы, вскоре после тридцать третьего дня рождения королевы, Зигебер уехал. Хильперик со своей любовницей укрылся в Турнэ, древней крепости салических франков на севере — последней, где его подданные еще оставались, верны ему. С начала лета не проходило и недели, чтобы очередная делегация не явилась к Зигеберу с ключами от города или даже городов целой провинции. Вся Нейстрия пала к его ногам. От нее остались лишь король, разбитый и поверженный, небольшая горстка преданной ему знати и эта женщина, эта Фредегонда, которую вскоре — думала Брунхильда — привезут в Париж и швырнут к подножию ее трона, чтобы она ответила за все свои гнусности…

Этот день был такой же, как множество предыдущих дней, — счастливый, беззаботный, завершавшийся великолепным солнечным закатом. Накануне от Зигебера пришло письмо. Он расположился на берегу Скарпа, на расстоянии дневного перехода до Турнэ, на вилле, название которой — Викториакум[36] — служило хорошим предзнаменованием. Пока армия Зигебера осаждала Хильперика, король Остразии принимал почести от франков Нейстрии. Все или почти все, от правителей маленьких городков вплоть до самых знатных приближенных Хильперика, съезжались теперь к Зигеберу. Тысячи воинов, крестьян — вся нация франков объединилась вокруг королевской виллы. И как раз в тот день, когда было написано письмо, собралась огромная толпа, которую Зигебер объехал трижды, несомый на щите четырьмя своими приближенными — согласно древней традиции салических франков, именно так чествовали королей — под приветственные крики и грохот оружия, ударявшего в щиты.

Брунхильда сотни раз представляла себе эту сцену, во всем ее варварском великолепии. Итак, все было кончено. Отныне королевства Остразия и Нейстрия объединялись в единую империю, столь обширную, что трудно было даже представить себе ее размеры, и превосходящую богатством и могуществом все государства Запада, включая и владения ее собственного отца в Толедо. До последнего момента Брунхильда боялась, что Зигебер все-таки не решится идти до конца и снова простит своего проклятого брата; но последнее письмо мужа, буквально дышащее гордостью, убеждало ее в том, что этого не случится…

В спокойствии этого осеннего вечера королева сидела у окна, рассеянно глядя на мост, перекинувшийся через Сену, и постепенно бледнеющий закат и вспоминая об одном случае, который чуть, было, не свел на нет это ликование. В момент отъезда Зигебера, когда король, уже верхом на коне, в окружении своих личных стражников, собирался вступить на мост, путь ему преградила повозка — несмотря на то, что солдаты сдерживали толпу с обеих сторон. Прежде чем кто-либо успел удивиться, из повозки вышел епископ Германий, поддерживаемый под руки своими священниками.

Сама Брунхильда в тот момент шла рядом с Зигебером, держа его коня под уздцы. Когда перед ней, словно из-под земли, вырос одетый во все черное старик, похожий на видение, она невольно вздрогнула. Вид епископа напугал ее даже сильнее, чем последнее предостережение, обращенное к королю.

— Король Зигебер! — произнес Германий своим слабым надтреснутым голосом — Если ты уезжаешь без намерения предать своего брата смерти, ты вернешься живым и увенчанным славой; если же на уме у тебя иное, ты погибнешь!

Гробовая тишина воцарилась на всем острове Ситэ. Сам король в этот момент был похож на собственную конную статую, неподвижный и бледный. Однако, в конце концов, он улыбнулся и, небрежно склонившись к старику, произнес:

— Я уезжаю, монсеньор, чтобы свершить правосудие. Не сказано ли в Писании: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся»?

— Сказано также: «Блаженны милостивые, ибо и они помилованы будут». Не забывай о том, король Зигебер! Господь рек устами Соломона: «Кто роет яму ближнему своему, выроет могилу себе».

На этот раз король ничего не ответил. Он чуть пришпорил коня и, минуя епископа, снова наклонился к нему, не переставая улыбаться:

— А ты, старик, не забывай, с кем говоришь, не то окажешься в царствии небесном еще раньше, чем думаешь.

Затем он выпрямился и молча продолжал свой путь, больше не обращая на епископа внимания. Вспоминая об этом сейчас, Брунхильда подумала, что это были последние слова мужа, которые она слышала.

Может быть, это мрачное пророчество все еще преследует Зигебера и, в конце концов, заставит его сохранить жизнь своему брату? Хильперик ведь уже никто…. Может быть, и впрямь следует просто остричь его и отправить в монастырь, чтобы избежать раздоров с Церковью?.. После всеобщего ликования в Викториакуме, ознаменовавшего фактическое слияние двух королевств, они могут позволить себе быть великодушными.

Крики, донесшиеся снаружи, и внезапно начавшаяся во дворце суета отвлекли Брунхильду от ее мыслей. Кто-то пробежал по коридору, затем шорох шагов и волна тревожных перешептываний докатились до самых ее покоев.

Брунхильда медленно отошла от окна, пересекла комнату, прямая и бледная, и, резко распахнув дверь, оказалась лицом к лицу с одной из своих придворных дам — та раскраснелась и запыхалась, глаза у нее округлились от ужаса. Брунхильда качнула головой и отступила на шаг, оледенев от внезапного предчувствия еще раньше, чем дама с трудом проговорила:

— Мадам… Король Зигебер мертв.

# # #

Все было так же, как сейчас. Утрата, предательство, крушение…. Однако, на сей раз я уже не оправлюсь после них — не столько из-за моего возраста, который я, по правде говоря, ощущаю только зимой, когда у меня ноют кости, сколько из-за того, что я уже не вижу причин сражаться, — и время давит на меня…. Триумф и разгром — родные братья; они не близнецы, ибо один ослепительно прекрасен, а другой уродлив, но все же состоят в гораздо более тесном родстве, чем принято думать.

Убийство Зигебера было трагедией, невероятно гнусным преступлением, свершившимся в момент его наивысшего триумфа. Нашего триумфа… Его смерть обернулась поражением всего лишь за несколько последующих дней, если не часов — не из-за его исчезновения самого по себе, а лишь из-за поведения тех, кто в тот момент его окружал. Король погиб не в ходе проигранного сражения — напротив, он был предательски убит, когда его враги были уже разгромлены и повержены. Его военачальники могли попытаться отомстить за него, взять штурмом ту жалкую крепость, в которой укрылся Хильперик, и разом покончить с ним. Мы бы восторжествовали, несмотря на смерть Зигебера, и оплакали бы его достойно, среди его народа, вместо того чтобы оставлять его тело в руках мерзавцев и предателей…

Увы! была ли виной тому слабость или надежда на выгоду, но сторонниками Зигебера овладели не гнев и желание мести, а разброд и страх. Если бы только Бог позволил Зигульфу, Лу Аквитанскому или Готико оказаться там, если бы мой дорогой Зигила не был ранен, без сомнения, они смогли бы собрать людей, погасить объявший их ужас и бросить в бой. Но Бог этого не захотел. Парижское проклятие настигло нас, как настигало оно всякого, кто делал этот город своей столицей, — если только это роковое проклятие не было лишь вымыслом старого безумца Германия…. Бог в те дни вершил промыслы воистину странные. Он захотел нашей погибели, захотел смерти благороднейшего из королей и торжества презреннейшего. Он обрушил жесточайшие кары на тех последних, кто по-прежнему Его чтил… С тех пор я больше никогда не верила в Него.

8. Когти волчицы

Зима 576 г.

Внутренние перегородки были деревянными, полы — земляными. Ни кресел, ни даже табуретов — только длинные скамьи вдоль стола, за которым собралось около десяти человек. Столешница была изрезана и покрыта пятнами жира. Но сейчас собравшиеся не ели, поскольку не чувствовали голода. Они пили.

Каждый, в том числе и Хильперик, сидел молча перед своим глиняным или оловянным кубком, наполненным пивом или вином, погруженный в мрачные мысли. Если бы сейчас было лето, можно было бы услышать, как пролетает муха, но стояла холодная сырая зима, так что слышались другие звуки: стук дождя по крыше, хохот из караульной и чихание с крепостных стен.

Снаружи армия Зигебера окружала Турнэ со всех сторон, словно сжимая крепость в тесном кольце палисадов, рвов и огромных связок колючих ветвей ежевики. Даже Эскот, и вверх и вниз по течению, был перегорожен десятками лодок. Среди этих заграждений, охраняемых небольшим количеством лучников и пехотинцев, не было ни одного, через которое нельзя было бы прорваться, обладая достаточной решительностью. Но за ними расстилалась широкая равнина, голая и плоская, как ладонь, на которой остразийская конница мгновенно настигла бы беглецов и расправилась с ними, словно волчья стая — со стадом овец Именно это пустое пространство, в гораздо большей степени, чем вражеские войска, удерживало Хильперика и его сторонников в стенах крепости. Выйти наружу означало наверняка погибнуть — принять позорную смерть во время бегства, смерть в холодной вязкой грязи…. Остаться — тоже, несомненно, означало умереть, но, по крайней мере, в крепости можно было выпить и поспать в тепле и сухости.

Им больше не о чем было говорить, поэтому все молчали, ожидая, что заговорит король, или же нарастающее опьянение позволит, наконец, уснуть и забыть обо всем. Хильперик, однако, был не более разговорчив, чем все остальные. Он сидел во главе стола, набросив на плечи плащ, подбитый косматым мехом, и рассеянно крошил ломоть хлеба, устремив полузакрытые глаза в пустоту. Лицо его было еще более замкнутым, чем обычно. Молчание становилось настолько гнетущим, что никто уже не осмеливался жевать и глотать, словно каждый полностью смирился со всей ничтожностью своего положения. Фредегонда, сидевшая на другом конце стола, с отвращением наблюдала за этим всеобщим упадком духа. Напрасно она искала хоть одно свидетельство воинской доблести, хотя еще несколько недель назад, в Руане, их было предостаточно. Где сейчас Берульф? Где галл Дезидерий, коннетабль[37] Хупп, начальник руанского гарнизона Бепполен — эти отважные воины, эти боевые псы, которые ни за что не позволили бы себе так раскиснуть и которых она помнила не иначе как с оружием в руках, или обнимающими девиц, или поднимающими кубок с вином? Возможно, они мертвы. Или стали предателями, как этот Годвин, прибывший из Остразии, которого так жаловал Хильперик и который наверняка был шпионом Зигебера. Или даже собрали войско и привели его сюда, под стены крепости, чтобы объединить с войсками недавних врагов. Самым ужасным Фредегонде казались не предательство и разгром, даже не плен — нет, постыднее всего было бы разделить поражение с этим жалким сборищем, полностью утратившим былую гордость и отвагу перед лицом неизбежного. Хильперик и сам выглядел полностью лишенным жизненных сил, отказавшимся от сопротивления, заранее сдавшимся. Остальные тоже были не в силах стряхнуть завладевшее ими смертельное оцепенение.

По левую руку от короля сидел его сын Мерове, после смерти Теодебера ставший старшим. На принце была кольчуга, которая придавала ему нелепый вид — заметно было, что он не привык ее носить — и лишь подчеркивала его худобу неокрепшего подростка. Тут же, возле Мерове, сидел и самый младший, Хловис, уже клевавший носом, сморенный вином, к которому не привык. Место справа от Хильперика оставалось пустым — Агреций, епископ Турнэ, сегодня вечером не появился. Никого из остальных Фредегонда не знала. Скорее всего, это были немногие знатные люди городка и сотники из гарнизона — они явно чувствовали себя неловко рядом с королем, и их присутствие лишь подчеркивало его собственное жалкое состояние.

Единственным достойным и последним верным воином среди присутствующих был Ансовальд, который также порой обводил всех взглядом, полным сумрачного презрения. В какой-то момент он перехватил взгляд Фредегонды, и они без слов поняли друг друга. Здесь не было больше ни короля, ни отважных воинов. В помещении царили уныние, отказ от сопротивления и та вялая ненависть пополам с отвращением, которая вряд ли могла заменить истинную смелость. Ансовальд кивнул в знак молчаливого согласия и опустил глаза, словно готовый заплакать от собственного бессилия.

Эта очередная капитуляция подействовала на королеву как пощечина Она резко встала и, когда все обернулись к ней, на мгновение заколебалась — не стоит ли пристыдить их, бросить им в лицо весь свой гнев и презрение? Но слова, которые жгли ей сердце, все же не сорвались с губ. Те, кто сидел перед ней, были их недостойны. Один лишь Хильперик заслуживал того, чтобы оживить его огнем ненависти, но не здесь, в этой убогой комнате, за грязным столом, в присутствии этих болванов. Фредегонда вышла из комнаты и, пройдя по коридору, услышала шум голосов и пьяный смех из караульной. Заглянув внутрь, она у самого порога наткнулась на парочку, совокуплявшуюся прямо на земляном полу. Толстая девица приплясывала на столе, раздетая до пояса, под пронзительные взвизги флейты и стук пивных кружек по столешнице. Ее тяжелые груди, мясистые руки и живот блестели от пота, растрепанные волосы наполовину закрывали ухмыляющееся лицо. Вокруг нее по всей комнате расположились солдаты и шлюхи, пьяные и шумные, — они ели, пили, совокуплялись или играли в кости.

Фредегонда застыла на месте. Пьяные крики и хохот, едкие запахи пота и пива, множество мужчин и женщин, отдающихся друг другу без радости и без стыда, — всё это внезапно напомнило ей языческие празднества времен ее детства, как и танец пьяной девицы, чья нагота была открыта и для глаз, и для рук солдатни — так, некогда, Уаба отдавалась жителям Ла Сельвы…

Фредегонда прикрыла лицо полой накидки и медленно вошла в караульную, охваченная отвращением и в то же время странно завороженная этим зрелищем, столь отличным от мрачного молчаливого бдения за королевским столом. Она сделала всего пару шагов, когда один из солдат резко схватил ее за руку и, прокричал ей в ухо какие-то слова, которых она не разобрала. Хотя ее плащ распахнулся, солдат не сразу узнал ее, и она невольно усмехнулась, увидев, как непристойная ухмылка на его лице вдруг сменилась гримасой ужаса, когда он, наконец, понял, кто перед ним. Отдернув руку, словно от ожога, солдат отшатнулся и рухнул на колени, склонив голову, словно приговоренный к казни.

Остальные ничего не заметили или просто не обратили внимания. Фредегонда некоторое время разглядывала несчастного, дрожащего от страха и мгновенно протрезвевшего, который сейчас не осмеливался даже поднять на нее глаза, тогда как совсем недавно, окажись на ее месте другая, он завалил бы ее на стол или на пол и изнасиловал. Отчего-то мысль об этом причинила ей боль.

Фредегонда снова запахнула накидку и быстро вышла из караульной, а потом и из крепости, в темноту и ледяную слякоть ночи. Миновав сторожевые башни, она остановилась на берегу Эскота. Река поблескивала под луной, слышался легкий плеск волн и скрип лодочных уключин — это были рыбацкие или торговые лодки, брошенные у пристани. На правом берегу реки она различила темные очертания укреплений и огоньки походных костров. На мгновение ей захотелось отвязать одну из лодок, сесть в нее и просто поплыть по течению. Фредегонда отогнала эту абсурдную мысль и повернула обратно к городу, темному, холодному и безмолвному. Большинство жителей сбежали, а те, кто остался, наглухо заперлись в своих домах, ожидая прихода армии, которая освободит их от их собственного короля. Беспомощность жгла ее, словно раскаленные угли. Беспомощность и унижение при мысли о том, что ей осталось пробыть королевой всего несколько часов, да и то в самом убогом уголке своих владений, в то время как ее враги торжествуют до такой степени, что даже не торопятся ее сокрушить. Но все же королевство Руанское еще не побеждено. Оно не будет побеждено, пока она жива.

Она не услышала шагов — лишь почувствовала, как кто-то набросил ей на плечи теплый плащ и укутал с почти материнской нежностью.

— Ты совсем замерзла, — прошептала Уаба у нее за спиной.

— Оставь меня в покое.

— Нет, наоборот… Ты пойдешь со мной и послушаешь, что я тебе скажу. Ну, идем же…

Фредегонда повернулась к своей старой служанке. В темноте она различила лишь ее округлый силуэт и блеск глаз. Затем, на небольшом отдалении, она заметила еще один силуэт, — мужской.

— Кто это?

— Сеньор Ансовальд. Пойдем, нам всем нужно поговорить…

* * *

Это был час небытия в самом сердце ночи — между всенощной и заутреней. Фредегонда, сидевшая на постели Уабы в скромной комнате своей служанки, не чувствовала ни сонливости, ни страха, ни холода — несмотря на то, что на ней была только тонкая нижняя рубашка, казавшаяся почти прозрачной, сквозь которую можно было разглядеть поясок из змеиной кожи с висевшими на нем амулетами. При свете двух свечей, горевших на небольшом столике, королева неотрывно смотрела на дверь, в которую они должны были вот-вот войти. Она держалась очень прямо, чуть развернув плечи, так что приподнялась грудь, и положив руки на бедра, неподвижная, как статуя. Вино, к которому подмешано было зелье, сваренное Уабой, обострило все ее чувства и одновременно вызвало странное ощущение, что она находится где-то вне своего тела, недосягаемая и безразличная. Такой они ее и увидели, и зрелище этой почти сверхъестественной красоты, предлагавшей себя их взорам с такой небрежностью, заставило их остановиться на пороге.

— Не стойте как столбы, — послышался голос Матери. — Подойдите,

Они приблизились. Фредегонда поочередно рассмотрела каждого из них. Старшему из двух вошедших молодых мужчин, было не больше двадцати. Оба они были крепкого телосложения и очень хороши собой. Фредегонда поднялась и шагнула к ним, между тем как Уаба проскользнула в комнату и осторожно прикрыла за собой дверь. Старший хотел, было, что-то сказать, но Фредегонда прижала кончики пальцев к его губам, а затем, не отрывая от его лица пристального взгляда своих необыкновенных зеленых глаз, погладила его по щеке. Затем медленно отстранилась и перешла ко второму, чтобы точно так же завладеть им, выпить его душу, окутать собой…. Какая разница, чем опоила их Уаба? Какая разница, чем она опоила и ее саму? Их опьянение и головокружение были все же слабее охватившего их желания, и Фредегонда подчинилась ему, одновременно порабощая этих двух мужчин. Она позволила им раздеть себя, ласкать себя, наслаждаться ее телом и сама наслаждалась их молодостью и силой. При этом она по-прежнему оставалась равнодушной, ощущая лишь физическое удовольствие, получаемое ее плотью — однако это сжигающее пламя не затрагивало холодного оцепенения ее души. Она как будто смотрела на себя со стороны, словно она была Уаба, которая, стоя в углу комнаты, молча наблюдала за их неистовой и немой любовной схваткой на протяжении нескольких часов.

Потом, как показалось Фредегонде, она ненадолго заснула — во всяком случае, некоторое время спустя она осознала момент пробуждения. По-прежнему стояла ночь, но чернота неба уже начинала сереть, чувствовалось приближение рассвета. Она увидела, что лежит, абсолютно обнаженная, поверх распростертых тел двух молодых мужчин, и спокойно, без всякого стыда, поднялась, тогда как они, в свою очередь проснувшиеся, принялись торопливо собирать свою разбросанную одежду. Однако Уаба, не позволив им одеться, взяла их за руки и подвела к столу, где снова налила им какого-то питья. Фредегонда уже стояла возле стола, все еще обнаженная, нежно проводя кончиками пальцев вдоль лезвия одного из двух скрамасаксов, которые Мать положила возле нее. Это было ценное оружие, с вырезанными на клинках узорами. Кроме того, клинки были покрыты какой-то густой поблескивающей жидкостью.

— Королева нуждается в вас, дети мои, — прошептала Уаба. — Все королевство в вас нуждается…. Вы возьмете это оружие и спрячете его хорошенько под одеждой.

— Спрячем под одеждой…

— Как тебя зовут? — Уаба посмотрела на старшего из двух молодых мужчин.

— Леудегари, мать.

— А тебя?

— Ландерик, мать…

— Сеньор Ансовальд выведет вас из города перед рассветом. Вы проедете через укрепления так, чтобы никто вас не увидел, и доберетесь до Викториакума, где сейчас находится король Зигебер. Вы представитесь теми, кто вы и есть — благородные сеньоры из Турнэ, храбрые и честолюбивые, — и попросите встречи с ним, чтобы предложить ему свою службу и свои земли.

— И вы убьете его, ради любви ко мне, — продолжила Фредегонда ровным, бесстрастным голосом.

Сама Уаба была поражена, взглянув на свою бывшую воспитанницу. Королева стояла перед ними с клинком в каждой руке, нагая и холодная, словно мраморная статуя, одновременно ужасающая и желанная. Венера и Минерва в одном лице… Мать наклонилась к ней, чтобы, забрать у нее оба скрамасакса и вручить ее любовникам.

— Что вы сделаете этим оружием? — спросила она.

Старший, Леудегари, смотрел на свой клинок с некоторой растерянностью. Другой, Ландерик, смотрел только на Фредегонду.

— Мы убьем его, — ответил он. — Мы убьем Зигебера. Уаба улыбнулась и кивнула, словно наставница, довольная своим учеником.

— Возвращайтесь поскорее, — прошептала она — Королева будет вас ждать.

На миг Уабе показалось, что в глазах молодых мужчин промелькнуло сомнение, вызванное то ли внезапным страхом, то ли кратким проблеском здравого смысла. Она уже потянулась к кувшину со своим зельем, но тут заметила, что оно не понадобится. «Связывай мужчину его желанием» — так ее учили, и так она учила сама. Желание, пробужденное в них королевой, порабощало их разум, опутывало их души — тем сильнее, чем дальше и недостижимее была она для их рук, а теперь, когда Фредегонда отошла от стола и растворилась в полусумраке комнаты, — еще и для глаз. Уабе достаточно было чуть опустить глаза, чтобы увидеть возбужденную плоть обоих молодых мужчин и лишний раз убедиться в той власти, которую отныне обрела над ними ее подопечная. Чтобы вновь ее увидеть и вновь обладать ею, они сделают все…

Сдержав улыбку, Уаба оставила их одеваться, а сама вышла в коридор. Ансовальд дремал, сидя на полу и прислонившись к стене. Услышав ее шаги, он вздрогнул и мгновенно вскочил на ноги.

— Пора, — просто сказала Уаба.

Ансовальд мельком заглянул в комнату поверх ее плеча и, увидев торопливо одевавшихся молодых людей, улыбнулся. Неизвестно, как все сложится дальше, но, по крайней мере, свою награду они уже получили.

* * *

Дождь пробудился одновременно с рассветом. Палатки остразийской армии, поставленные перед укреплениями Турнэ и вдоль темной линии Эскота, приобрели тот же цвет, что и мокрая земля. Стояли последние дни месяца hornung, не зря носившего свое название[38]. Каригизель, придворный казначей, приподнял тяжелый кожаный полог королевской палатки и нырнул внутрь, чтобы обсохнуть возле стоявшей в центре жаровни. Он был слишком стар для военных походов в такую собачью погоду… Зигебер, окруженный своими военачальниками, склонился над столом, изучая разложенные на нем карты.

— Вместо того чтобы ворчать, скажи мне — что ты об этом думаешь? — бросил он через плечо, обращаясь к Каригизелю.

— Я не ворчу, ваше величество, — отвечал тот. — Разве я осмелился бы в вашем присутствии?..

— Но ты предпочел бы, чтобы сейчас была весна, я знаю.

Каригизель спрятал улыбку и, повинуясь королю, подошел к столу и тоже склонился над картой, начерченной на пергаменте. План укреплений Турнэ был довольно приблизительным, но они вряд ли заслуживали подробного отображения. Сторожевая башня охраняла мост через Эскот, а остальной город был защищен лишь земляным валом с деревянным частоколом поверху.

— Нужно найти брод, вверх или вниз по течению, чтобы провести конницу, — проговорил Зигебер.

— Уже нашли, ваше величество, — отозвался гот Зигила, указывая на карте точку, отмеченную крестом — Мои лазутчики перешли реку, замочив ноги лишь по колено.

— Тогда возьми одну-две сотни всадников, чтобы окружить город со всех сторон. И следите, чтобы никто не ускользнул.

— Будет исполнено, ваше величество. Зигебер кивнул, затем выпрямился и слегка улыбнулся.

— Значит, решено. Начнем атаку сразу, как только закончится дождь. Ступайте к своим людям, пусть они будут наготове.

Военачальники, окружавшие Зигебера, вышли, перед этим поклонившись и ударив себя в грудь, как требовал обычай, — все, кроме Зигилы, продолжавшего изучать карту, и казначея, который ожидал, пока внимание короля обратится на него.

— Ладно, давай покончим с этим, — наконец вздохнул Зигебер, садясь на стол — Что там у нас сегодня?

— Обычные дела, сир. Два отряда устроили поножовщину из-за украденного быка. Однако, есть один убитый… Зачинщики ждут снаружи.

— Пусть подождут — дождь остудит их пыл. Что еще?

— Прибыли местные сеньоры, чтобы присягнуть вам в верности. И еще несколько торговцев. Вроде бы сирийских. Привезли шелка.

— Этих я приму попозже. Зови, сначала, местных. Старый Каригизель поклонился и сделал знак стражнику, которому поручено было впускать прибывших. На этот раз их оказалось пятеро: старик с женой, оба дрожащие от холода или от страха; нечесаный крестьянин, у которого было абсолютно тупое выражение лица, — должно быть, правитель какой-то деревушки, затерянной на равнинах Артуа; и двое молодых мужчин благородного вида, в плащах римского покроя, державшиеся со свойственной мелким дворянам надменностью.

— Друзья мои, вы промокли! — воскликнул Зигебер и направился им навстречу, разведя руки. — Как случилось, что вас заставили ждать под открытым небом в такую скверную погоду? Каригизель, пусть принесут нашим гостям вина!

Казначей поклонился, перехватив слегка удивленный взгляд Зигилы, и хлопнул в ладоши. Одним глазом он наблюдал, как вошедшие служанки расставляют на столе тарелки и кубки, другим — как Зигебер играет роль щедрого суверена. Король был на голову выше остальных, включая и деревенского простака, и дружески обнимал всех за плечи, словно старых знакомых.

Одна из служанок приблизилась к Каригизелю, неся на подносе кубки, наполненные вином. Казначей взглянул на кубки, чтобы убедиться, что они расставлены, как подобает, — и вдруг душераздирающий крик заставил его и служанку вздрогнуть. Каригизель резко обернулся, опрокинув поднос. Сутолока вокруг короля помешала казначею увидеть, что происходит, но потом старуху сбили с ног, и он увидел, как Зигебер упал на одно колено, а один из молодых дворян, стоящий рядом с ним, уже готовится нанести новый удар. Казначей завопил и бросился к нему, но споткнулся о тело старухи и потерял равновесие — в тот самый момент, когда второй убийца опустил клинок. Лезвие вонзилось в горло Каригизеля, и от этой раны его тело мгновенно охватил пылающий жар. Казначей хотел закричать, но кровь, хлынувшая горлом, задушила его. Он успел лишь схватить убийцу за плащ и опрокинуть его на себя — и тут же последние силы его оставили. Перед тем как навсегда закрыть глаза, Каригизель увидел, как остальные устремились к выходу — среди них и второй, более молодой дворянин, бросивший свой клинок на пол.

Снаружи вновь возникла толчея: пока недавние визитеры пытались выйти из палатки, стражники устремились внутрь. В этой суматохе Ландерик, не поднимавший глаз, спрятал под плащом руку, обагренную кровью Зигебера. Среди всеобщего возбуждения и шума никто не обратил на молодого мужчину внимания, и ему удалось незаметно отойти на некоторое расстояние. Ландерик встретил отряд солдат, и некоторое время шел вместе с ним, а потом отстал и двинулся в противоположном направлении. Не ускоряя шага, он дошел до границы лагеря, без всяких затруднений миновал аванпосты и только тогда перешел на бег. Добравшись до небольшой рощицы, он нашел лужу, где смыл с руки и рукава кровь короля, и, наконец, упал на землю и разрыдался.

Тем временем в королевской палатке шум сменился пугающей тишиной. Военачальники окружили безжизненное тело Зигебера. На земле лежали еще три трупа: убогого крестьянина, которого один из стражников заколол, не разобравшись, казначея Каригизеля и молодого Леудегари, погибшего от меча Зигилы. Гот, стоя на коленях рядом с королем, сотрясался от мучительного озноба. Под разорванной туникой виднелся длинный порез, нанесенный клинком противника. Зигила хотел подняться, заговорить, начать отдавать приказы, действовать — но даже малейшее движение давалось ему с огромным усилием, словно все тело налилось свинцом. Рана была неглубокой, но яд, которым был покрыт клинок, уже начал действовать.

# # #

Как я могу злиться на своих врагов? Я ненавидела их, я их презирала, но когда злишься на кого-то, это подразумевает некое разочарование, некое сожаление. Злятся только на тех, кого любят, если они предали вашу любовь или ваше доверие.

Дни, последовавшие за смертью Зигебера, были настолько полны ужасом, и в это время произошло столько трагических событий, что у меня не было времени даже полностью осознать, что произошло. Я была уверена, что доживаю на этом свете последние дни, и думала только о том, как бы спасти своих детей, уберечь их от мести наших врагов. Пусть хотя бы Хильдебер окажется в недосягаемости для них и будет коронован…. Лишь надежда на это придавала мне сил в те абсурдные недели, воспоминание о которых наполняет меня, стыдом. И еще, сознаюсь в этом, я боялась умереть.

Я была к этому готова, но не могла с этим смириться. Последние крохи мужества я потратила на то, чтобы спасти Хильдебера, и для себя самой у меня не осталось ничего. Я боялась, я утратила всю свою гордость, я бы все сделала, чтобы остаться в живых.

Сейчас уже не то, хотя не сегодня-завтра мои враги покончат со мной…. У меня все же сохранилась крупица отваги для себя.

Почти сорок лет прошло с тех пор, и по какой-то странной иронии судьбы я провожу последние дни в том же убожестве, так же преданная теми, кто клялся мне в верности. Это они, а не вражеские армии привели меня к поражению и тогда, и сейчас — слабые, склонившиеся перед угрозой, а порой лишь перед иллюзией угрозы. Они, эти трусы, вчерашние прихлебатели, храбрые лишь на словах, ударяющие себя кулаками в грудь, а потом разбегающиеся, как стая побитых собак, от малейшей тени…. Сколько искренних друзей осталось у меня в те ужасные времена? Готико, Лу, Гондовальд…. Сегодня не осталось никого — ни друзей, ни семьи, ни юного принца, которого нужно спасать.

Осталась лишь я, старая женщина, обладающая последней крупицей отваги или упрямства. Пусть Бог, который так разгневался на меня, не отнимет у меня хотя бы ее.

9. «Пусть бог умрет»

— Мадам… король Зигебер мертв.

Брунхильда снова покачала головой и продолжала медленно отступать, пока не наткнулась на стол. Дама-компаньонка по-прежнему стояла на пороге комнаты, растерянная и дрожащая. Ее стиснутые кулаки были прижаты к груди, лицо залито слезами. Она буквально застыла под взглядом королевы. Но Брунхильда не видела ее, так же, как не слышала криков и рыданий, разносившихся по всему дворцу, отрывистых приказов и топота тяжелых шагов, сотрясающих каменные плиты коридоров. Зигебер мертв. Странно, однако, она ни на миг не усомнилась в этом. Его смерть была совершенно очевидной, Брунхильда чувствовала это всем своим существом. Ее смятенный дух, лишенный всякой воли, всякой энергии, мог лишь раз за разом возвращаться к этой ужасающей, мучительной реальности. Новость настолько потрясла ее, что она не ощущала ни побуждения к действию, ни скорби и даже не пыталась спрашивать: когда? как? где? кто? — все эти вопросы должны были прийти позже, а сейчас не имели никакого значения. Зигебер мертв. Не это ли она предчувствовала, въезжая в Париж? Не эта ли надвигающаяся беда постоянно угнетала ее, в то время как она тщетно пыталась понять причину своей тревоги?

Устремив перед собой неподвижный взгляд абсолютно сухих глаз, с гримасой ужаса, застывшей на лице, королева безотчетно прикусила губу — с такой силой, что струйка крови стекла из уголка рта на подбородок, прямая, как порез. Боль не смогла вывести ее из оцепенения, однако пробудила в ней первое чувство, поднявшееся из самых глубин ее души. Ненависть.

Ненависть к Богу, к епископу Германию и его проклятию. Ненависть, превышающую боль, превышающую страх перед этой карой, явившейся столь жестоким доказательством Божьего всемогущества; не раскаяние, даже не изумление, только животная ненависть к тем, кто убил Зигебера. Бог послушался Германия, так пусть Бог умрет! Пусть и Германий умрет, пусть разрушат его церкви, сломают кресты, пусть уничтожат во всей Галлии эту религию отмщения, которую ее насильно заставили принять — или пусть убьют и ее, сейчас же, немедленно!

Раскаты голосов и грохот шагов снаружи, в конце концов, вернули Брунхильду к действительности — по крайней мере, она подняла глаза и увидела пустой коридор за распахнутой настежь дверью. Дама-компаньонка убежала, но Брунхильда не заметила ее исчезновения, как прежде не ощущала ее присутствия с того момента, как та произнесла свою страшную весть. Неужели донесшийся гул — это звуки сражения: лязг мечей, грохот доспехов и стоны умирающих? Уже, так скоро? Весь дворец гудел, словно растревоженный улей, но ей не удавалось различить отдельных слов или звуков в общем шуме. Сейчас из этого коридора явятся вооруженные люди и убьют ее, потому что мстительный Бог того пожелал.

Но появился лишь один человек с мечом в руке, и когда Брунхильда выпрямилась, готовясь достойно встретить смертельный удар, она узнала вошедшего мужчину. Это был Гондовальд, один из приближенных Зигебера, тот, кого разбил сын Хильперика при Пуатье. Этот человек покрыл себя позором, сбежав во время сражения, и бесчестье вынудило его оставаться в Париже, когда король со своей армией отправился в Турнэ. Итак, Бог вдобавок захотел, чтобы она погибла от руки труса…

— Ваше величество, нужно спешить! Брунхильда отшатнулась, когда Гондовальд схватил ее за руку. Но он не собирался убивать ее, лишь хотел, чтобы королева очнулась от своего неестественного оцепенения.

— Люди Хильперика уже в городе. Сражения идут на мостах. Нужно бежать, немедленно!

— Но, Зигебер… Армия…

Гондовальд с тревогой взглянул Брунхильде в лицо, затем, осознав, что посмел схватить ее руку, резко отдернул свою руку. Он вложил меч в ножны, чтобы не пугать королеву, и отступил на шаг.

— Ваше величество, наш государь Зигебер мертв, и вы это знаете…. Хильперик выехал из Турнэ. Большинство наших военачальников бежали или присоединились к нему. Армии больше нет… — Гондовальд безрадостно усмехнулся. — …Судя по тому, что мне рассказали, даже сражения не было.

Брунхильда пристально смотрела на мужчину, с огромным усилием постигая смысл его слов.

— Зигила… Зигила был с ним, — прошептала она. — Он не мог сбежать!

— Зигила был ранен, когда пытался защитить короля. Остальные бросили его, и Хильперик захватил его в плен. Он…

— Продолжай…

Гондовальд взглянул на королеву и опустил глаза. Если он и находил крошечное утешение для самого себя во всем случившемся, оно заключалось в том, что для тех самых людей, которые относились к нему с таким презрением все последние месяцы, смерть Зигилы была несмываемым позором, свидетельствующим об их собственной низости.

— Его рассекли на части, еще живого, постепенно… клинками, добела раскаленными на огне. Ваше величество, умоляю вас — надо бежать! Иначе они убьют и вас…

Он заметил, что Брунхильда дрожит всем телом, и осторожно протянул вперед руки, чтобы подхватить королеву, если та лишится чувств.

— Ты прав, — прошептала Брунхильда. — Но, сейчас, самое важное — спасти моего сына. Короля…

Она устремила на Гондовальда лихорадочно заблестевшие глаза и резко вцепилась в его руку.

— Хильдебер! — прошептала Брунхильда. — Ты должен увезти его, немедленно! Увези его в Метц и позаботься о том, чтобы его короновали!

— А вы, ваше величество?

— Если я окажусь у них в руках, они не вспомнят о Хильдебере…. Идем!

Брунхильда выбежала в коридор и, миновав его, устремилась по узкой винтовой лестнице на верхний этаж. Там уже никого не было — ни стражников перед королевскими покоями, ни дам-компаньонок, ни просителей, ни торговцев, ни фокусников, ни жонглеров… Просто удивительно, с какой быстротой разлетелось страшное известие. Королева рывком распахнула дверь, ведущую в спальни детей. Две спальни оказались пусты, и только в третьей она увидела их — маленькую Хлодосинду на руках кормилицы и обоих старших сыновей, по лицам которых было ясно видно, до какой степени они напуганы.

В тот же момент стены дворца буквально сотряслись. Гондовальд бегом вернулся к лестнице, перепрыгивая через три ступени, спустился вниз и добежал до галереи, тянущейся над парадным залом. Двери зала только что рухнули под напором осаждавших — сторонников Хильперика или, просто, уличного сброда, пришедшего грабить дворец. В любом случае разница была невелика…

Гондовальд выругался сквозь зубы и помчался обратно к королевским покоям, Брунхильда неподвижно стояла на пороге комнаты, спиной к выходу. Когда Гондовальд показался на лестничной площадке, королева вздрогнула, словно застигнутая на месте преступления, потом, наконец, бросилась в комнату, схватила за руку маленького Хильдебера и повлекла его за собой. Ни слезы мальчика, ни душераздирающие крики Ингонды ее не остановили. Брунхильда лишь на мгновение обернулась с порога к дочери и буквально швырнула сына в руки Гондовальда, который, увидев ее глаза, невольно вздрогнул. Блуждающий взгляд королевы, ее мертвенная бледность и особенно та ярость, с которой она толкнула к нему юного принца, — всё это заставило Гондовальда на мгновение заподозрить, что она потеряла рассудок.

— Увези его! Если они его схватят, королевство погибнет!

— Ваше величество, я…

Гондовальд осекся, не в силах отыскать нужные слова. Как объяснить королеве, что сражение идет уже на первом этаже дворца и что, если он вместе с принцем спустится туда, их обоих убьют? Опустив голову, Гондовальд перехватил взгляд Хильдебера. Ребенок ничего не говорил, но не страх заставлял его молчать. Он смотрел на Гондовальда отстраненно, почти безразлично.

— Ваше величество, — снова заговорил тот, — через главный вход уже не выйти и по мостам не пройти. Даже если я смогу вместе с его высочеством выбраться из дворца…. На улицах полно вооруженных людей. Нас схватят…

Брунхильда снова устремила на мужчину долгий взгляд, одновременно пытаясь привести в порядок лихорадочно скачущие мысли и обуздать владевшую ей тревогу. Мосты, улицы…. Оставалась река. Неожиданно она вспомнила давнюю картину: Зигебер, обнаженный, стоит возле окна и прогоняет лодочников, привязавших свои посудины к причалам прямо под окнами…

— Идем!

Следом за ней Гондовальд и Хильдебер спустились на нижний этаж. Шум сражения казался там таким близким, что Гондовальд инстинктивно обнажил меч. Но, королева словно не обратила на это никакого внимания, и почти бегом устремилась к своей спальне. Когда все трое оказались там, она тотчас же закрыла дверь, все это время остававшуюся распахнутой.

— Вот здесь! — воскликнула Брунхильда, мимолетно улыбнувшись со слабой надеждой. — Окно!..

Гондовальд, наконец, догадавшись, подбежал к окну и выглянул наружу. Берег внизу, у подножия замка, был пуст, вдоль него тянулось множество лодок, оставленных привязанными к причалам на ночь. На реке, по крайней мере, на расстоянии полета камня отсюда, тоже никого не было.

— Что ж, можно попытаться, — сказал он, обернувшись к Брунхильде. — Я смогу спрыгнуть, если ухвачусь за подоконник с той стороны. Но для принца тут слишком высоко. Нужна веревка. И еще… если позволите, ваше величество…

— Что?

— Нужно найти для принца другую одежду и… хорошо бы отрезать ему волосы.

Тогда Хильдебер впервые открыл рот, и крик его, казалось, вырвался из самой глубины души:

— Никогда!

— Простите, ваше высочество, — сказал Гондовальд, опускаясь возле ребенка на колени, — но вас могут узнать.

Он обернулся к Брунхильде, ища у нее поддержки, но та отрицательно покачала головой. Как раз нужно, чтобы Хильдебера узнали, когда они прибудут в Метц. Если же принц будет одет в дорожные лохмотья и в придачу лишится знака принадлежности к роду королей — длинных волос, то его шансы на коронацию будут, без сомнения, весьма слабыми.

— Нет-нет, — прошептала она, в свою очередь, опускаясь на колени возле сына. — Никто не отрежет тебе волосы…

Хильдебер тихо заплакал, судорожно вздрагивая — он, как мог, пытался удержаться от рыданий.

— Не бойся, любовь моя… Все будет хорошо. Сеньор Гондовальд отвезет тебя в Метц, там ты будешь в безопасности. Я приеду позже, вместе с твоими сестрами.

— Почему папа не здесь?

Брунхильда почувствовала, как сердце и горло у нее одновременно сжались. Не в силах ответить сыну, даже, произнести, что бы то ни было, она крепко прижала его к себе, и он уткнулся ей в плечо. Когда Брунхильда подняла глаза, то увидела, как Гондовальд стянул с кровати меховое покрывало и расстелил его на полу.

— Сюда, — проговорил он. — Как в мешок. Брунхильда молча кивнула. Ценой невероятного усилия она заставила себя улыбнуться, потом мягко отстранила сына.

— Тебе нужно спрятаться, — пояснила она. — Это такая игра. Спрятаться и ничего не говорить, пока сеньор Гондовальд тебя не выпустит. Хорошо? Ты мне обещаешь?

Хильдебер кивнул, неотрывно глядя на мать сквозь пелену слез. Но когда Гондовальд взял мальчика за руку, тот послушно подошел следом за ним к меховому покрывалу и уселся на середину. Гондовальд быстро завернул края покрывала с четырех сторон и связал их кожаным шнуром, потом подтащил свою ношу к окну. В последний раз, обернувшись к Брунхильде, он перекинул ногу через подоконник.

— Подождите! Королева быстро приблизилась к нему, взяла его руку и поднесла к губам.

— Я этого не забуду, — прошептала она еле слышно. — Если Бог захочет, чтобы я выжила и чтобы мы с вами снова встретились, обещаю, что ваше мужество будет вознаграждено.

Гондовальд не шелохнулся до тех пор, пока королева не выпустила его руку, потом посмотрел вниз. Уже почти совсем стемнело. Земли под окном не было видно.

— Когда я свистну, передадите мне его. Постарайтесь опустить его как можно ниже. Я свистну снова, когда его поймаю.

С этими словами Гондовальд спрыгнул. Послышался мягкий шум падения, а через мгновение — свист. Брунхильда присела на корточки возле мехового свертка и в последний раз прижала к себе дрожащее тельце сына.

— Сейчас я спущу тебя вниз, а сеньор Гондовальд тебя поймает, — прошептала она. — Сожмись покрепче и защити голову…. Я тебя люблю, ты знаешь…

— Я тебя тоже люблю, мама…

Брунхильда смотрела на меховой сверток, чуть заметно подрагивавший в ритме дыхания ее сына. В этом свертке была вся ее жизнь. Она осторожно просунула руки под плечи и колени маленького Хильдебера, подняла его и осторожно перенесла через подоконник. Внизу она различила, сквозь слезы, застилавшие глаза, темный силуэт Гондовальда, протягивавшего к ней руки.

— Мы скоро увидимся…. Будь храбрым. И она выпустила сверток.

Когда свист донесся во второй раз, Брунхильда была уже на пороге, торопясь наверх к дочерям. * * *

— Посмотри-ка на него… Прямо Цезарь собственной персоной!

Фредегонда презрительно улыбнулась. Уаба теснее привлекла ее к себе, под широкий плащ, подбитый мехом, укрывавший обеих женщин от холода и мелкого ледяного дождя этого зимнего утра. Дождь шел несколько последних дней почти без перерыва, и напитавшаяся влагой дозорная дорожка была грязной и скользкой. Но отсюда удобнее всего было наблюдать за отбытием Хильперика с жалкими остатками армии. Несколько приветственных возгласов послышалось с площади перед замком — этого как раз было достаточно, чтобы гордость короля оказалась не слишком уязвлена, — и ворота крепости Турнэ со скрипом распахнулись, впервые за многие недели.

Теперь в крепости почти не осталось людей и ничего, что могло бы свидетельствовать о недавнем триумфе. Так же как сам король и его последние верные приближенные, жители города во время осады были уверены, что скоро им придет конец. Внезапное освобождение еще не приобрело для них привкуса чуда — скорее, оно выглядело каким-то обманом, ловушкой, военной хитростью, смысла которой они не понимали, но от которой не ждали ничего хорошего. Все продолжали оставаться в своих домах, дожидаясь ухода войск. Даже сам Хильперик, выехав за ворота во главе своих малочисленных отрядов, не смог удержаться и быстро окинул взглядом окрестности — будто конники Зигебера должны были вот-вот вынырнуть из тумана и атаковать его. Но, Хильперик не увидел ничего, кроме пустынной равнины того же гнетущего серого оттенка, что и небо, почти сливавшееся с ней. Остразийская армия ушла, рассеялась, словно прах на ветру. А Зигебер, в пурпурном королевском плаще, неподвижно лежал на похоронной колеснице, влекомой двумя быками и окруженной почетной стражей. Все было кончено.

Все долгие годы войны, все сражения, все надежды и разочарования, все смерти и разрушения, все поражения и победы — всему отныне пришел конец. Хильперик не смел в это поверить до тех пор, пока из Викториакума не привезли тело его брата. Вспоминая об этом, он каждый раз заново переживал нахлынувшие одновременно тогда чувства — облегчение, печаль, досаду и лихорадочное возбуждение. Сейчас не имело значения, как умер Зигебер. Не важно было, что привезли останки брата те самые приближенные Хильперика, которые два дня назад бросили его без всяких угрызений совести. Король Руанский все еще слишком сильно ощущал то почти экстатическое изумление, вызванное внезапной смертью брата, чтобы беспокоиться из-за каких-то ничтожных измен. Тем более что все франки были такими, и он сам, прежде всего…. Союзничество или клятва в верности значили что-либо лишь для тех, кто принимал их, а не предлагал.

В тот же вечер они оказались в Ламбре[39], куда Хильперик незадолго перед тем отправил своего старшего сына Мерове, чтобы подготовить все к достойной погребальной церемонии. На следующий день им предстояло вместе отправиться в Париж, на сей раз во главе внушительного войска, чтобы захватить город, в котором находились многочисленные сторонники Зигебера, — иначе Гонтран не замедлил бы сделать то же самое.

Хильперик повернулся, отыскал глазами Фредегонду, стоявшую на крепостной стене, и махнул на прощание рукой. Ему показалось, что жена помахала в ответ, но густая пелена серой мороси почти скрывала ее из виду. Так или иначе, времени было мало, и в предстоящем завоевательном походе женщине не было места. Именно это он сказал Фредегонде накануне, и она не протестовала. Она присоединится к нему позже, когда он ее позовет, вместе с Хловисом и новорожденным Самсоном. Больше ничего они друг другу не сказали, и это было к лучшему.

Смерть Зигебера не принесла Хильперику славы, потому что он не сразился с братом в честном бою, лицом к лицу, с мечом в руке, как раньше много раз себе воображал. Однако сейчас это не имело большого значения. Благородно или нет, но Зигебер был побежден, его армия рассеялась, а его провинции, разобщенные и лишившиеся суверена, готовы были отдаться в руки любого, кто захотел бы их взять. Остальное — обстоятельства смерти Зигебера, имена убийц и того… или той, кто их послал, — должно быть навсегда забыто ради блага всех.

Фредегонда, не говоря ни слова, спустилась с крепостной стены, тесно прижавшись к Уабе и накрывшись с ней одним плащом. Она покорно проследовала за своей служанкой, совершенно, ни о чем не думая, желая лишь полностью положиться на волю Уабы и слушаться ее во всем — как раньше, когда она была маленькой, а жизнь — такой простой… Она позволила Матери отвести ее в спальню, где та молча раздела ее и уложила в постель, несмотря на то, что было уже утро. Но погода была мерзкой, а король уехал. Оставалось только спать…

Выйдя из королевских покоев, Уаба удостоверилась, что охраны в коридорах достаточно, потом набросила плащ на голову и побежала под дождем к одному из маленьких домов недалеко от замка, где сейчас жила. У двери ее жилища не было ни одного стражника, а в доме — ни одной служанки. Раньше в этом доме жил, скорее всего, какой-то ремесленник, который ушел или же был выгнан, когда Хильперик с войском занял крепость. Это была обычная саманная хижина, крытая тростником, но внутри приятно пахло кожей, а земляной пол был сухим. Перед тем как войти, Уаба заметила, что одна из деревянных ставень на окне была сорвана — она не помнила, было ли так раньше. Уаба закрыла дверь и остановилась на пороге, чтобы перевести дыхание. Ее глаза еще не привыкли к темноте, и все, что она успела разглядеть, была какая-то смутная тень, а в следующее мгновение ее с силой прижали к стене. Уаба не могла ни закричать, ни пошевелиться — лезвие кинжала у самой шеи заставило ее стоять молча и не двигаться.

— Не ожидала, что я вернусь, да? Где твоя госпожа?

Уаба слегка повернула голову и скосила глаза. Из-за оторванной ставни в комнату проливалось достаточно серого утреннего света, чтобы она смогла различить черты того, кто на нее напал. Это был младший из двух молодых мужчин, которых она выбрала для королевы, а Ансовальд отвел в лагерь Зигебера. Как же его зовут?.. Ландерик.

— Я ждала, что вы оба вернетесь, — сдавленным голосом ответила Уаба — Где твой приятель? Он мертв или не захотел прийти за наградой?

Ландерик еще сильнее придавил женщину к стене. Кинжал в его руке, дрожавшей от гнева или от страха, чуть поцарапал шею Матери.

— Что такое? Ты хочешь меня убить?

Сейчас глаза Уабы полностью привыкли к полусумраку, и она смогла лучше разглядеть молодого мужчину. Без сомнения, он был красив. Грязный, мокрый, пропахший потом, он выглядел ужасно, но все же был красив.

— Если ты меня убьешь, — продолжала она, — то ничего не получишь и умрешь в страшных мучениях. Этого ты хочешь? Нет, конечно…. Ты же не дурак. Подумай хорошенько. Неужели ты решил, что мы хотим сделать эту историю всем известной? На самом деле никто не знает, что ты сделал — кроме меня, сеньора Ансовальда… ну и королевы, конечно. Она тебя ждет, и ты это знаешь. Она тебя не забыла. Ты, получишь свою награду и будешь молчать. Тогда ты будешь, богат, почитаем всеми и любим ею. Ведь этого ты хочешь?

И Уаба резким движением оттолкнула руку с кинжалом. Ландерик ей не препятствовал. Когда он отступил, Уаба глубоко вздохнула и на мгновение закрыла глаза. Потом отошла от двери и открыла на окне вторую ставню.

— Тебе нужно вымыться и найти другую одежду, — сказала она с презрительной усмешкой, обернувшись к Ландерику. — Любовник королевы не должен выглядеть как бродяга!

* * *

Всю зиму вместо снега шел дождь. Это была мрачная зима, грязная и промозглая, с пустынными улицами, влажными простынями, простудами и ледяными сквозняками по всему дворцу. Хильперик чувствовал себя усталым и разбитым, все тело его ломило и знобило, когда после многодневной непрерывной скачки он, наконец, въехал в Париж. Этот город и сам по себе вызывал дурные воспоминания, к тому же отвратительная погода отнюдь не добавила ему привлекательности.

Париж был проклятым городом. С тех пор как сыновья Хлотара поклялись, что будут управлять им вместе, каждый, кто стремился забрать этот город в свое единоличное владение, не проживал и года после осуществления своего намерения. Карибер сделал Париж своей столицей — и вот он мертв. Зигебер отпраздновал в этом городе свой триумф — и теперь он тоже мертв…. Нельзя здесь оставаться. Нужно покончить с делами и уехать в Руан или — почему бы нет? — обосноваться в Суассоне, как сделал это раньше его отец.

Эта мысль понравилась Хильперику и вызвала слабую улыбку на его усталом осунувшемся лице. Но скрип деревянного кресла тут же прогнал ее. Да, верно, он здесь не один… Последний раз взглянув в окно на мрачное серое небо и такую же поверхность реки, Хильперик глубоко вздохнул, расправил плечи и обернулся.

Она сидела между двумя стражниками, держась прямо, вскинув голову и опустив глаза, одетая в белое платье с узкими рукавами. Ее волосы были заплетены в косы, лоб охватывала головная повязка из золотой парчи. Побежденная, но не утратившая высокомерия и, разумеется, ненависти, державшаяся с холодной отстраненностью, такая бледная, что цвет ее лица почти сливался с платьем, это была истинная королева. Она изменилась и теперь выглядела более зрелой. Но это ей даже шло.

— Сколько же лет прошло?.. Десять? Брунхильда подняла глаза и нахмурилась.

— Последний раз, когда мы с тобой виделись, — пояснил Хильперик. — Это было в Метце, на твоей свадьбе. Ты тогда показалась мне невероятно красивой, но сейчас ты гораздо красивее!

Он с улыбкой склонился перед ней, довольный собственным неуклюжим комплиментом, потом обернулся к Мерове, словно, призывая того в свидетели. Взгляд сына поразил его. Глядя исподлобья по своему обыкновению, Мерове буквально пожирал их пленницу глазами.

— Вот в чем беда нашей семьи, — шутливым тоном продолжал Хильперик. — Вместо того чтобы встретиться и поговорить, мы копим свои обиды, а потом воюем друг с другом без всяких причин!

Брунхильда вздрогнула и невольно сжала кулаки, чтобы заставить себя промолчать. Слово «обиды» в устах человека, убившего ее сестру и мужа, само по себе звучало оскорблением.

Хильперик приблизился к Брунхильде, все еще улыбаясь, и, схватив ее за подбородок, заставил взглянуть на себя. Это было все равно, что схватить покрытую колючками розу. Красота Брунхильды была необыкновенной и волнующей, но в ее глазах было столько ненависти и презрения, что она не вызывала в нем никакого желания — даже желания унижать ее. Улыбка Хильперика превратилась в гримасу, и он отступил, по-прежнему не отрывая глаз от Брунхильды. Ему снова пришла мысль убить ее. Это было его первоначальное намерение — столь необходимое, столь очевидное…. Убить и ее, и весь ее выводок — так же, как его отец Хлотар некогда расправился с собственными племянниками. Убить их всех, чтобы навсегда уничтожить королевский дом Остразии…. Это советовали ему приближенные, этого хотела Фредегонда и, без сомнения, ожидала сама Брунхильда,

Однако возникли неожиданные препятствия. Одному Богу известно как, но Хлодоберу удалось бежать, и этот пятилетний принц отныне воплощал в себе будущее королевской династии. Держа в заложницах его мать и сестер, можно будет, по крайней мере, надеяться на его послушание…

Хильперик кивнул и, вернувшись к своей напускной веселости, окликнул Мерове, все еще неподвижно, стоявшего в углу:

— Ну, иди же поцелуй свою тетушку, вместо того чтобы стоять как истукан!

Принц смешался и покраснел — это было так заметно, что даже Брунхильда улыбнулась. Однако он, хоть и неловко, все же исполнил приказ отца.

— Вы… вы очень красивая, — прошептал Мерове, касаясь губами ее щеки.

Брунхильда, подняв глаза, внимательно рассматривала Мерове, пока тот медленно пятился назад. Мерове уже превосходил отца ростом на целую голову, но постоянно сутулился, словно собственный высокий рост его смущал. Несмотря на редкую щетину, покрывавшую его щеки и подбородок, он, казалось, все еще не вышел из детства. Черты его лица были вялыми, а волосы — неопределенно-светлыми, ни белокурыми, ни каштановыми.

— Поцелуй Иуды? — спросила она, не отрывая глаз от Мерове, но обращаясь к Хильперику. — Это ему ты поручил меня убить?

Хильперик расхохотался, а выражение ужаса на лице Мерове лишь усилило его веселость.

— Сестра моя, воистину это последний человек, которому я поручил бы тебя убить! — произнес Хильперик со смехом. — И потом, зачем бы мне тебя убивать?

— Чтобы наложить руку на мое королевство.

— Твое королевство?

Хильперик больше не смеялся. Он отошел к окну и, прислонившись спиной к подоконнику, в упор взглянул на Брунхильду.

— С каких это пор франкское королевство принадлежит женщине? Ты разве не знаешь, что наши законы запрещают женщинам наследовать имущество? У тебя ничего нет, Брунхильда, и если твой сын будет хорошо себя вести, ты и твои дочери будете жить спокойно, в полной безопасности. А это уже немало!

— В монастыре…

— Ну, монастырь все же лучше могилы, правда? И потом, кто знает?.. Все еще может измениться…

Их взгляды встретились, и вновь Хильперик прочел в глазах своей невестки столько ненависти, что его вожделение полностью угасло. Он с досадой отошел от окна и повернулся к Мерове.

— Завтра ты повезешь ее в Руан. Пусть с ней обращаются со всеми надлежащими почестями. В Руане передашь ее под надзор Бепполена и епископа Претекстата.

— А мои дочери? Хильперик не удостоил королеву даже взглядом и продолжал, обращаясь к сыну:

— Ее дочерей отвезут в Мо, в тамошний монастырь. Пусть она знает, что их жизнь зависит от ее поведения.

Брунхильда смотрела на Хильперика, пока тот не вышел из комнаты. Она по-прежнему испытывала мучительное душевное напряжение. Брунхильда сплела дрожащие пальцы обеих рук и закрыла глаза. Личико Хлодосинды, такое крошечное, такое хорошенькое и доверчивое, тотчас же возникло перед ее внутренним взором. Хлодосинда, маленький ангел, которого она, может быть, уже никогда не увидит, и Ингонда, уже такая женственная… Прикосновение чьей-то руки к плечу заставило ее вздрогнуть. Это был Мерове.

— Мои дочери… — прошептала она сквозь слезы. — Позволь мне увидеться с дочерьми!

# # #

Это были, без сомнения, самые мрачные часы моей жизни. Гораздо худшие, поверьте, чем те, что я проживаю сейчас.

Я потеряла все. Моего супруга и короля, которого я старалась любить и которого научилась уважать, — человека отважного, справедливого и слишком хорошего, к его собственному несчастью. Моего сына, от которого тогда не было никаких вестей; я даже не знала, удалось ли ему ускользнуть и благополучно достичь Метци, или же он схвачен, или, того хуже, убит и сейчас лежит в какой-нибудь канаве, терзаемый воронами…. Моих дочерей, которых, как мне сказали, отвезут в монастырь в Мо, но которых Хильперик вполне мог отдать на потеху солдатне…. Мое королевское достоинство — я была всего лишь пленницей и дрожала по ночам, ожидая, что явится наемный убийца и перережет мне горло…

Такая же участь постигла мою сестру Галсуинту, — в том же самом городе, возможно, тоже в собственной постели. С каждым днем меня все сильнее наполнял ужас. Мне осталось лишь потерять свое женское достоинство — и это я сделала. Только так я могла остаться в живых.

10. Венчание в Руане

Пасха 576 г.

Эскорт принца выглядел жалким — его вполне можно было принять за шайку бродячих грабителей в поисках добычи. Сам Мерове, ехавший впереди, спрятал свои длинные волосы под узким капюшоном, плотно охватывающим лицо. Рядом с принцем ехал Гайлан, его самый близкий друг и брат даже в большей степени, чем родные братья, — единственный из всех спутников Мерове, кто знал истинную цель поездки.

Впервые за эти долгие недели — по сути, с момента отбытия из Парижа во главе армии, которую доверил им Хильперик, — оба друга чувствовали себя свободными, счастливыми и радостно-возбужденными, словно ученики, сбежавшие от наставника. Прежде нужно было ехать медленно, приноравливаясь к шагу пехотинцев и ходу повозок, запряженных быками; в воздухе постоянно стояли запахи дыма, мочи и навоза; манеры большинства военачальников были, воистину, скотскими; всё это, а, прежде всего, — бесконечные грабежи, убийства и пожары, вскоре сделалось для них невыносимым. Однако по прошествии нескольких дней они все же достигли Тура — первой цели, намеченной для них королем.

Город был предан Хильперику, поэтому сразу распахнул перед ними ворота. Правитель Тура, граф Ледаст, встретил их даже с почестями. Прежде он был рабом на виноградниках, и одно ухо у него было отрублено за попытку к бегству. Потом он попал на службу в конюшни короля Карибера и интригами смог добиться того, что сначала стал коннетаблем, а потом и графом Турским, сумев сохранить этот титул с помощью подарков и лести после смерти Карибера и во время длившейся не один год войны между его братьями. Однако преданность Ледаста королеве Фредегонде была всем известна, а присутствие войск Хильперика оказалось, как раз, кстати, чтобы усилить его влияние в этом священном городе. Предполагалось, что Мерове воспользуется этим преимуществом и направится из Тура в Пуату, но принц приказал своему войску разбить лагерь на берегах Луары. Он решил, что останется здесь до Пасхи.

Накануне, после присутствия на мессе, которую вел епископ Григорий в базилике Святого Мартина, Мерове объявил, что хочет на время покинуть Тур, оставив армию под командованием своих военачальников и графа Ледаста, чтобы навестить свою мать Одоверу в монастыре в Мансе. Это должно было занять четыре-пять дней. А пока пусть его люди отдохнут, — возможно, и погода за это время наладится…

Из всех, кто участвовал в военном совете, один только Ледаст не был удивлен таким внезапным всплеском сыновней любви. Поскольку королевская армия расположилась недалеко от города, собственная власть графа была усилена, в ущерб власти епископа Григория. Поэтому его мало беспокоило, что принц пренебрегает своими обязанностями полководца. Завоевание Пуату и Аквитании могло и подождать несколько дней. Кроме того, другая армия, под командованием Дезидерия, шла со стороны Пиренеев, чтобы присоединиться к ним с юга, и, как говорили, по пути одерживала одну победу за другой. Метц был далеко, и лишившиеся короля города Аквитании как спелые плоды падали в руки завоевателя. Если так пойдет и дальше, армия Дезидерия скоро будет в Лиможе, если не в Бордо…

Мерове уехал с небольшой горсткой людей — все они были юные повесы, его ровесники, выбранные Гайланом, который, как поговаривали, был для принца больше, чем просто друг. Легкие и беззаботные, как весенние ветерки, они отнеслись к поездке в Мане как к прогулке, взяв с собой лишь одну вьючную лошадь, нагруженную провизией. В нескольких лье от города они повернули на восток, по направлению к Вандому и Новиомагусу[40]. Именно в этом состояла тайна, которой не знал никто, кроме двух друзей. Несчастной Одовере предстояло еще долго ждать своего сына…. Совсем другая любовь была причиной путешествия Мерове, и направлялся он вовсе не в Мане. В трех днях конного пути от Тура находился Руан.

Со дня отъезда из Парижа по Восточной дороге Мерове не прекращал мечтать о Руане, где пребывала в заточении Брунхильда. С тех пор как его отец и Фредегонда перенесли свою столицу в Суассон и обосновались в мрачном дворце короля Хлотара, Руан опустел — весь двор уехал из города вслед за королевской четой. Руан, где он освободит ее от оков; Руан, где он упадет перед ней на колени и признается в своей любви…. Сколько ночей провел он с Гайланом, вспоминая свою первую встречу с королевой, тот целомудренный поцелуй, который он запечатлел на ее щеке по приказу отца, и их совместную поездку в Руан! Брунхильда поняла — он это знал, — что он делает все от него зависящее, чтобы смягчить условия ее заключения. Герцог Бепполен и его люди были слишком бдительны, чтобы можно было позволить себе малейшую близость; но взгляды Брунхильды, сначала беглые, потом все более благосклонные, сказали Мерове, что она догадывается о его чувствах. Увы, на большее, не хватило времени. Дорога от Парижа до Руана была короткой, а по прибытии все оказалось еще хуже. Бепполен поместил Брунхильду в бывших королевских апартаментах и обращался с ней со всеми почестями, у нее были служанки и те сокровища, что оставил ей Хильперик, однако ее так тщательно охраняли, что даже Мерове не смог увидеться с ней, чтобы попрощаться. Но, по крайней мере, он открыл сердце своему крестному отцу, епископу Претекстату, и добился от него обещания следить, чтобы пленница была в безопасности.

С тех пор между Мерове и Гайланом завязалась странная, почти детская игра, дававшая выход кипящей страсти, в ходе которой его друг изображал пленную королеву и принимал ласки и клятвы в верности принца. Сейчас, когда до древней столицы оставался всего день пути, эта игра стала более реальной, более серьезной, более опасной.

Утром третьего дня, когда они садились на коней, Мерове больше не улыбался и не распевал во все горло, как раньше. Однако во взгляде Гайлана, устремленном на него, было что-то похожее на вызов, и принц не хотел уступать. Когда, уже с наступлением ночи, они прибыли в Руан, Мерове предоставил своим спутникам самим позаботиться о лошадях и об устройстве на ночлег, а сам в одиночестве направился к королевскому замку. Игра должна была скоро закончиться.

* * *

Скрип половицы заставил Брунхильду мгновенно проснуться. Она вскрикнула, увидев мужской силуэт в изножье кровати, — но тут человек поднял обе руки успокаивающим жестом, и когда он приблизился, она в дрожащем свете свечи узнала черты Мерове. Были ли тому причиной сумрак или дорожная пыль, но его волосы казались поседевшими. Из-за этого, а также из-за выражения лица, серьезного и смятенного одновременно, принц показался Брунхильде повзрослевшим и гораздо более уверенным в себе, чем во время их последней встречи. Чисто женским бессознательным жестом она поправила растрепавшиеся во сне волосы, но в следующее мгновение застыла, так и не опустив руки, — она вдруг догадалась, что мог означать этот ночной визит.

— Ты пришел убить меня?

Мерове улыбнулся и покачал головой. Он сделал шаг вперед, и Брунхильда рывком села в постели, натянув на грудь простыню.

— Понимаю, — с презрением сказала она — Победитель пришел за своей добычей.

— Нет! Нет, вовсе не это! Я хотел вас увидеть… Я все это время думал о вас…

Некоторое время Брунхильда не могла произнести ни слова. Она была настолько поражена, что в первый миг ей показалось, будто она ослышалась. Но потом Мерове сделал еще шаг вперед, и его протянутая к ней рука, его глаза, его улыбка, сами движения его тела — всё в нем словно умоляло поверить в его слова. Приняв молчание королевы за одобрение, принц осмелился сесть возле нее на постель, но она в ужасе вскрикнула и отстранилась так резко, что он тут же — вскочил.

— Простите, простите, не бойтесь, я не буду приближаться…

— Как ты посмел? — воскликнула Брунхильда, в которой гнев, наконец, возобладал над страхом. — Мало тебе, что твой отец убил моего мужа и сестру? Мало тебе, что у меня отняли моих детей? Чего ты хочешь? Если ты пришел взять меня — избавь меня, по крайней мере, от этого лицедейства!

Теперь Мерове отступил в тень и закрыл руками лицо, то ли чтобы не слышать больше ее слов, то ли желая скрыть слезы. Когда Брунхильда увидела его таким, ее гнев начал понемногу утихать. Может быть, Мерове сказал правду и действительно испытывает какое-то чувство к ней?.. Это было настолько нелепо, настолько неподобающе… Ей было тридцать три, ему, должно быть, не больше восемнадцати. Она была женщиной, она была матерью; он едва вышел из детства, и голова его была полна иллюзий и мечтаний. Может быть, отсюда и эта его наполовину выдуманная любовь…

— Чего ты хочешь? — повторила Брунхильда, на этот раз уже более мягко.

Мерове не отвечал, стоя в темноте неподвижно, как призрак, не отводя глаз от ее тела, едва прикрытого тонкой рубашкой, по которому в дрожащем свете свечи скользили волнующие тени. Брунхильда больше не испытывала страха. Ушли и гнев, и даже отвращение — напротив, в глубине души, хотя и не признаваясь себе в этом, она испытывала благодарность за это мгновение, вспыхнувшее в самом сердце ночи, в самой глубине отчаяния. Мерове смотрел на нее так, как никто до сих пор — и, несмотря на все неприличие ситуации, его неожиданное восхищение, почти благоговение, тронуло ее. И более того — оно открывало для нее новые непредвиденные возможности…

— Подойди.

И она протянула ему руку, словно ценный дар. Мерове бросился на колени и страстно поцеловал ее. Затем принц вскинул голову, пораженный собственной дерзостью и значимостью этого поцелуя. У франков поцелуй руки входил в обряд помолвки и означал, что мужчина и женщина навеки скрепляют свои судьбы. Неужели Брунхильда об этом не знает? Мерове растерянно посмотрел на нее, надеясь увидеть на ее лице улыбку — и королева действительно улыбнулась. Она согласилась на то, что еще совсем недавно представлялось ему немыслимым.

* * *

— Где они?

Голос Хильперика грохотал под сводами замка и разносился по коридорам, отчего вся челядь разбежалась, словно стайка перепуганных кур. Обутый в сапоги с железными подковами, он распахивал настежь ударом ноги двери и оставлял следы в каждом уголке замка его прежней столицы — от покоев, отведенных Брунхильде, до кухонь, подвалов и конюшен. За ним следовал Бепполен, лицо, которого было почти серым — герцог понимал, что гнев короля не замедлит обрушиться на его голову.

— Ваше величество, прошу вас, позвольте мне все объяснить!

Но Хильперик, охваченный бешенством, его не слушал — в ушах у короля по-прежнему звучали проклятия Фредегонды, обращенные к его сыну. Когда они узнали, что Мерове тайно обручился с Брунхильдой прямо здесь, в Руане, Хильперика это сначала даже позабавило, и он почувствовал нечто похожее на гордость — впервые Мерове его удивил. Этот рохля, который едва владел оружием, толком не умел ни пить, ни веселиться, ни развлекаться с женщинами, которого чаще всего видели в обществе Гайлана, юного прощелыги, любившего одеваться и причесываться на римский манер, — именно он сумел получить руку прекрасной недотроги Брунхильды. Но, в конце концов, раз уж она так пришлась ему по вкусу — почему бы и нет?

Реакция Фредегонды была совершенно иной. Этот скандальный брак, непристойный и почти кровосмесительный, вовсе не явился результатом пылкой юношеской влюбленности. По сути, это было предательство. Политический союз между наследником престола Нейстрии и королевой Остразии, у которого не могло быть ни иной причины, ни иной цели, кроме как сокрушить его, Хильперика, чтобы править вместо него объединенной франкской империей! О какой любви тут вообще можно говорить?! Разве не ходят слухи об этом вялом переростке, что он предпочитает мальчишек, а в особенности этого своего щитоносца, с которым особенно нежничает? И как могла Брунхильда полюбить такое ничтожество, да к тому же еще всего через три месяца после того, как потеряла мужа?

Было еще одно обстоятельство, о котором Фредегонда не сказала вслух, но которое еще больше усилило ее гнев и заставило еще сильнее возненавидеть своего давнего врага, благословившего этот неслыханный брак. Претекстат… Епископ Руанский вновь роковым образом вмешался в ее судьбу — в обстоятельствах, столь сходных с событиями двенадцатилетней давности, что королева не могла не увидеть здесь явного желания мести с его стороны. В тот раз он был одурачен ею, когда именно она подстроила так, что королева Одовера стала крестной матерью своей собственной дочери. Это привело к тому, что королеву отправили в монастырь, а Претекстат, очевидно, навсегда распрощался с надеждой когда-либо стать епископом-митрополитом. На сей раз, благословив этот тайный брак, к тому же кровосмесительный в глазах Церкви, поскольку тетка и племянник считались почти кровными родственниками, он сделал Брунхильду фактически дочерью Хильперика, тем самым она попадала под его покровительство. Теперь никто не мог убить Брунхильду, потому что в этом случае на весь королевский дом пал бы несмываемый позор, — а уж тем более сам король. Но еще хуже для Фредегонды было то, что ее собственные дети, Хлодобер и Самсон, лишались возможности в будущем взойти на трон, ибо, вступив в брак, Мерове прочно утвердил себя как прямой законный наследник своего отца.

Но этого она могла и не говорить — одних лишь слов о предательстве оказалось достаточно, чтобы Хильперик пришел в ярость. Обыскав всю крепость, он резко повернулся и впился глазами, в Бепполена, который все это время следовал за королем с видом побитого пса.

— Проклятие! Где ты их прячешь?

— Монсеньор, я здесь ни при чем, клянусь вам! — умоляюще произнес командующий гарнизоном, совсем растерявшись от внезапного порывистого движения короля. — Я вообще не знал, что принц в Руане! Сам я был в отлучке, осматривал окрестности…. Когда я вернулся, все уже свершилось. Епископ обвенчал их. Это его вам нужно расспросить. Он… он вам скажет, где они.

Хильперик бросил на герцога испепеляющий взгляд, — затем резко отстранил со, своей дороги и широкими шагами удалился, бормоча ругательства.

Претекстат ждал короля в соборе, сидя в епископском кресле, как и подобало священнослужителю его ранга, окруженный толпой монахов и послушников, рослых, словно молодые дубки, и скорее похожих на отъявленных головорезов, чем на служителей Божьих. Такая предосторожность вызвала лишь презрительную усмешку на губах короля, который направился прямо к епископу, без лишних слов схватил его за воротник и швырнул к подножию его высокого кресла, словно тот был обычным слугой, застигнутым за каким-то проступком — впрочем, в глазах короля так оно и было.

Группа монахов мгновенно окружила Хильперика, не осмеливаясь, однако, его трогать.

— Что-то не так? — Хильперик огляделся по сторонам.

Монахи с мрачным видом отступили, ограничившись тем, что помогли епископу встать. Между тем в собор вошли Бепполен и его свита.

— Это святотатство — входить в святое место с оружием в руках, — прохрипел епископ прерывающимся от гнева голосом. — Бог видит тебя, и он тебя покарает, король Хильперик! Очень скоро тебе придется ответить перед Господом за все прегрешения, совершенные тобой!

— Кажется, я не понял. Ты смеешь мне угрожать? Претекстат выпрямился и, не отводя глаз, твердо взглянул на короля.

Если не считать резкого контраста между тонзурой одного и длинными волосами другого, оба мужчины были примерно одного роста, не превосходившего пяти футов и нескольких дюймов[41], и одинакового телосложения — крепко сбитые и коренастые. И в этот момент казалось, что епископ вполне в силах защитить себя.

— Разве служитель Бога может угрожать королю? — спокойно спросил он. — Однако не забывай, король Хильперик, что твои деяния осудит твой Создатель, и тебе придется отвечать за них, рано или поздно, ибо всякий человек смертен.

— А некоторые даже более смертны, чем другие.

— Теперь, кажется, ты мне угрожаешь.

— И ты даже не подозреваешь, насколько серьезно. Где мой сын? Где Брунхильда?

— Они под защитой Бога.

Хильперик нахмурился, и некоторое время молча смотрел на своего противника, затем спросил уже более ровным тоном:

— Ты хочешь сказать, что они мертвы?

— Я хочу сказать только то, что сказал. Этот собор находится под защитой Бога, как все святые места. А сейчас вели своим людям выйти отсюда, ибо они оскорбляют Бога и Церковь!

— Вот как? А обвенчать тетку и племянника — это не значит оскорблять Бога и Церковь?

— Они не кровные родственники и породнились лишь после ее первого брака…. Поэтому я мог благословить их, не нарушив при этом канона. Мы можем поговорить об этом, но не в присутствии твоих солдат…

Движением головы король приказал Бепполену и его людям удалиться, что те и поспешили исполнить, так как боялись небесной кары.

— Итак, они здесь…

— Нет, не здесь. В базилике Святого Мартина, возле-крепостной стены.

— Хорошо. Тебе придется заставить их выйти оттуда.

— Об этом не может быть и речи, и ты это знаешь…. Бог всё видит, король Хильперик. Право давать убежище — одно из священных прав Церкви. Даже ты не сможешь вторгнуться в святая святых.

Хильперик кивнул, затем с недоброй улыбкой отряхнул мантию епископа и хлопнул того по плечу.

— Есть и другие способы…. Посмотрим, сколько времени они смогут питаться одной своей любовью да святой водой!

* * *

Прошло пять дней с тех пор, как королевские войска расположились вокруг базилики Святого Мартина. По правде говоря, это название было слишком торжественным для простой деревянной церквушки, прилепившейся изнутри к крепостной стене. Хотя уже пришла весна, внутри было по-зимнему сыро, и единственным местом, где новобрачные могли укрыться, была маленькая комната с глиняным полом, без окон и почти без мебели, за исключением кровати и небольшой деревянной подставки для письма и письменных принадлежностей. Комната принадлежала одному из младших священнослужителей, который предпочитал жить в городе. Солому, которой был набит матрас, давно не меняли, и она пахла плесенью. Чернила высохли, перо уже давно никто не затачивал.

Однако Мерове, который, сейчас, сидел на полу, прислонившись спиной к деревянной перегородке, чувствовал невероятную легкость на душе. Последние два дня он и Брунхильда ничего не ели, кроме хлеба и яблок, которые приносил им под сутаной священник, служивший мессу, — его ни один из солдат не осмеливался обыскать. Но Мерове казалось, что так может продолжаться бесконечно. По крайней мере, до осени, пока затяжные дожди не пропитают влагой стены и пол…. Одна лишь скука была врагом, который мог победить их.

Они выходили из комнаты лишь для того, чтобы послушать мессу или справить нужду; Мерове также проводил несколько часов в день со своим приятелем Гайланом, который решил разделить с ними заточение и спал на скамье в базилике. Время тянулось медленно, единственным чтением было Священное Писание, а единственным развлечением — игра в кости, сделанные из расплавленного воска, и все же Мерове наслаждался каждым мгновением, проведенным здесь.

То, что он мог подолгу смотреть на свою жену, пока та спит, уже само по себе наполняло его восторгом…. Это были, без сомнения, самые лучшие для него часы их совместного заточения. Когда Брунхильда просыпалась, между ними почти сразу устанавливалась некая дистанция, — вымученные улыбки, притворное внимание и разговоры, в ходе которых постоянно возникали подводные камни, заставляли их в смущении умолкать. Конечно, с Брунхильдой нельзя было говорить ни о войне, ни о Париже, ни о Суассоне, ни о чем другом, что могло бы вызвать в ее памяти смерть Зигебера. Нельзя было говорить ни о прошлом, потому что оно их разделяло, ни о будущем, потому что у них его не было… Им случалось спорить о религии и о тех представлениях о Боге, которые были свойственны вестготам Испании, но чаще всего в комнате царила тишина. Тишина без нежности, без ласк, которыми обмениваются влюбленные, — тишина отчуждения, в которой любые упоминания о том, что связывало их по ночам, были под запретом.

Брунхильда отдалась Мерове в первую ночь после их бракосочетания, и с тех пор это повторялось, как ритуал, каждый раз после наступления сумерек. Он видел ее обнаженной лишь рано утром, как сейчас. Потом скрип входной двери будил ее, когда приходил это несносный священник, чтобы отслужить обедню; она поспешно натягивала на себя простыню, краснея, как юная девушка, и осмеливалась взглянуть на него со слабой улыбкой, лишь, когда была полностью одета.

Пока Мерове раздумывал об этом, у него отчего-то возникло ощущение, что сегодня все изменится. Голод терзал его сильнее, чем в прошедшие дни. Принц покосился на кусок хлеба, лежавший поверх кувшина с водой. Это был лишь небольшой ломоть, явно недостаточный, чтобы двое могли насытиться, но столько им обычно оставляли. Даже если священник этого и не показывал, их присутствие здесь было нежелательным. И дальше все может только усугубиться…

Мерове бесшумно поднялся, чувствуя, как ноет спина после ночи, проведенной на полу, осторожно приблизился к двери, выскользнул из комнаты и притворил дверь за собой. Гайлан уже проснулся. Взобравшись на скамью, он смотрел наружу через окно нефа.

— Что там такое?

— Они задержали священника, — ответил Гайлан, не оборачиваясь. — Там, кажется, собралась целая толпа, отсюда не все видно…

Мерове торопливыми шагами подошел к своему другу и уже привычным жестом обнял его за плечи. Гайлан улыбнулся, но потом опустил глаза, увидев, что принц на него уже не смотрит.

— Кажется, там мой отец, — прошептал Мерове.

— Может, так оно и есть. Не пора ли тебе с ним помириться?

Мерове бросил мгновенный взгляд на своего друга, но потом снова повернулся к окну и продолжал наблюдать за густой толпой, собравшейся у базилики.

— Теперь отсюда никак не выбраться, — горько произнес Гайлан.

— Ты можешь в любой момент уйти куда хочешь…

— Это несправедливо с твоей стороны — так говорить… Ты же знаешь, что я тебя не оставлю.

Мерове улыбнулся и кивнул. Он снова обнял друга за плечи, на сей раз уже с гораздо большей нежностью, чем раньше. Однако Гайлан отстранился.

— Почему ты женился на ней? Ты ее действительно любишь?

— Ты что, вздумал ревновать, Гайлан?

— Конечно! Я люблю тебя, и совсем не потому, что хочу спасти свою жизнь! Как раз наоборот…

— Здесь дело не только в любви. На кону стоит и кое-что еще.

— Что же?

Прежде чем Мерове успел ответить, дверь базилики сотряслась от мощных ударов. Оба молодых человека застыли на месте, в ужасе глядя друг на друга. Такими и застала их Брунхильда — стоящими на скамейке с совершенно дурацким видом.

— Что происходит?

— Король здесь.

— Почему же он не войдет?

— Скорее всего, хочет, чтобы мы сами открыли…. Подожди-ка, я вижу Претекстата! Он идет сюда!

Дверь, наконец, открылась с громким протяжным скрипом, эхом повторившимся под сводами церкви, и вошел епископ, за которым по пятам следовал Хильперик, одетый, по своему обыкновению, не как воин, а как знатный сеньор.

— Дети мои, придите ко мне! — воскликнул Претекстат. — Король решил вас простить!

— Если такова воля Бога, то я не буду пытаться вас разъединить, — подтвердил Хильперик, разводя в стороны руки.

Фраза прозвучала двусмысленно, поскольку непонятно было, в чем именно состоит воля Бога, но Брунхильда и Мерове не обратили на это внимания. В едином порыве они бросились к ногам короля. Когда Хильперик поочередно поднял их и поцеловал в знак примирения, народ, собравшийся возле базилики, принялся хлопать в ладоши и радостно кричать. С самого утра сюда согнали несколько десятков нищих, солдат и горожан, и по мере того как толпа росла, она привлекала все больше любопытных, которые продолжали вливаться в нее со всех сторон. Этого и хотел Хильперик. Пусть все увидят его улыбающимся и милосердным, пусть рассказывают, как король велел слугам бросать в толпу монеты, а потом — выкатить пару бочек пива, чтобы все запомнили этот день. Пусть никто потом не скажет, что он был не рад увидеть свою новую невестку.

На самом деле супруги представляли собой самую неподходящую пару, которую Хильперику когда-либо доводилось видеть. Мерове, еще более нелепый и смущенный, чем обычно, не смог больше выдерживать отцовский взгляд и повернулся к толпе. Брунхильда, напротив, блистала красотой в лучах весеннего солнца, как будто дни заточения никак не повредили ей. Однако Мерове и Брунхильда были мужем и женой, и их союз, без всякого сомнения, был, кроме всего прочего, и физическим. После первой ночи, проведенной ими в базилике Святого Мартина, служивший там священник в письме к Претекстату выразился совершенно ясно: «In conjugium copulavit…»[42]

Когда супруги отошли, Хильперик огляделся по сторонам и заметил Гайлана, стоявшего поодаль, бледного как призрак в полусумраке часовни. Ну конечно, и этот здесь…. Надо будет им заняться рано или поздно.

— Ну что ж, вы, наверно, проголодались после такого долгого поста, — громко сказал он, обращаясь к Мерове и Брунхильде. — Скоро вы сможете насытиться, нас ожидает пир! Но, может быть, перед этим вы захотите переодеться? Бепполен вас проводит.

Хильперик произнес последние слова небрежным тоном, но Брунхильда не могла не заметить, что на поясе Бепполена висел скрамасакс, и к тому же его сопровождали двое вооруженных людей. Она поблагодарила Хильперика кивком и тут же двинулась вперед. Мерове последовал за ней на некотором расстоянии. Отныне их свобода зависела лишь от доброй воли короля.

— Давайте живей! — весело воскликнул он. — Я голоден! Встретимся в парадном зале за столом!

Хильперик проводил Брунхильду и Мерове взглядом, потом обернулся к Претекстату, и довольная улыбка тут же исчезла с лица епископа под сумрачным взглядом короля.

— Вас я не зову, монсеньор. Негоже вам набивать утробу перед тем, как вести мессу. Базилика полностью в вашем распоряжении.

# # #

Я почти не помню тех дней в Руане, и даже лицо несчастного Мерове полностью стерлось из моей памяти. Очевидно, причиной тому был стыд. Помню лишь, что тот период я прожила словно во сне — ни о чем, не думая, позволяя событиям нести меня по течению и довольствуясь тем, чтобы просто жить, день за днем. Я не вспоминала ни о Зигебере, ни о детях. Я впала в уютное забытье, которое не имеет ничего общего со счастьем, но сродни тому умиротворению, которое настает, когда, погрузившись на самое дно отчаяния, полностью отдаешь себя на волю обстоятельств. Когда собственная смерть представляется близкой и неизбежной, то каждое мгновение, каждый глоток свежего воздуха, каждый солнечный луч — уже радость. Мерове тоже доставлял радость, и его любовь, и его ласки.

Во время нашего заточения в базилике Святого Мартина мне ни на мгновение не приходила мысль о том, чтобы молиться — так я ненавидела Бога и Церковь. Но я снова начала размышлять, надеяться, верить в то, что для меня еще возможно будущее.

Потом события стали разворачиваться с такой быстротой, какой никто не мог предугадать.

11. Руанская пленница

День подходил к концу, и в лучах еще теплого солнца то и дело вспыхивали зеркальные блики на поверхности спокойной воды Сены возле самых Хильперика и Брунхильды. Они одни сидели на берегу, словно пара влюбленных. Но эта видимость была обманчивой. Близость их тел, их оживленная беседа, уединение, которым они наслаждались — или, по крайней мере, которого искал Хильперик и которое охотно разделяла Брунхильда, — были результатом не влюбленности, а пристрастия к долгим спорам на темы, в которых никто из окружающих ничего не смыслил. Это вошло у них в привычку с тех пор, как королева была освобождена из заточения. В первые дни Мерове пытался принимать участие в словесных схватках отца и жены — скорее для того, чтобы прочно утвердиться в новой роли супруга, а не из настоящего интереса, — но скоро отказался от этого намерения: настолько скучными и сложными были для него их речи.

Хильперик вбил себе в голову мысль о том, чтобы преобразовать религию или, по крайней мере, прояснить загадку Святой Троицы — Отца, Сына и Святого Духа, которые в то же время были единым Божеством.

Это казалось ему лишенным всякого смысла, тогда как тезисы Ария, признанные еретическими по эту сторону Пиренеев, но широко распространенные в Испании, представлялись ему вполне разумными. Брунхильда и сама была воспитана в арианской вере, и вот уже две недели они продолжали углубляться в эти предметы — сначала просто из любви к риторике, потом все более и более серьезно, пытаясь найти простое и определенное решение этого вопроса, который вызывал разногласие в Западной Церкви уже не один век.

— Мне кажется, само определение «Сын Божий» было неверно истолковано, — говорил Хильперик. — По мне так речь идет не о конкретном человеке по имени Христос, а о воплощении самого Бога Отца в человеческом существе. Но ведь и мы, остальные человеческие существа, как сказано о том в Писании, созданы по образу и подобию Божьему — то есть Бога Отца. И, принимая человеческую форму, Бог как бы сам становится «сыном Божьим»[43].

— Итак, Иисус Христос не Сын, а лишь сам Бог Отец, облекшийся в человеческую плоть…

— Вот именно! И потом, как можно быть своим собственным сыном? Это же лишено всякого смысла!

— Я уже слышала эту теорию, — осторожно сказала Брунхильда. — Она достаточно близка к идеям савелиан…. Но разве монахи не считают Савелия еретиком?

— Да у них все еретики!

— У нас в Толедо богословы учили не так…. В Книге Иова сказано, что ангелы — создания Бога, и их называют «сынами Божьими». Иисус был одним из сыновей Бога, превосходящим всех остальных, но, тем не менее, также создан Богом и научен им. Он подчиняется своему Отцу и стоит ниже Его.

— Так и есть! И, кроме того, на горе Елеонской не просил ли он Отца избавить его от смерти?

— «Отче! о, если бы Ты благоволил прочесть чашу сию мимо Меня! впрочем не моя воля, но, Твоя да будет»[44].

— Тогда Иисус всего лишь создание Бога.

— Так учил Арий. Но арианство по эту сторону гор — тоже еретическое вероучение…

— Конечно. Но, однако, если признать…

— Осторожнее, монсеньор. Сюда идут. Хильперик обернулся, глубоко вздохнул и поднялся, потом протянул руку Брунхильде, чтобы помочь ей сделать то же самое.

— Это Бепполен, — проговорил он. — Боюсь, придется отложить наши дебаты до завтрашнего дня.

— Я ваша покорная служанка.

Король кивнул и улыбнулся, потом быстро пошел навстречу начальнику гарнизона. Нескольких слов герцога оказалось достаточно, чтобы улыбка исчезла с лица Хильперика. Потом король с мрачным видом вернулся к берегу.

— Нужно возвращаться, — резким тоном произнес он. — Бепполен проводит вас в ваши покои.

— Но что случилось?

Хильперик явно не хотел сообщать Брунхильде подробности, но, наконец, все же произнес:

— Вам придется проститься с вашим супругом, мадам. Он уезжает со мной, прямо сейчас. Вражеское войско атаковало Суассон, где находятся королева Фредегонда и мои сыновья.

* * *

Все колокола суассонских церквей звонили во всю мощь, порой заглушая восторженные крики уличных толп. Итак, Бог захотел, чтобы Хильперик хоть раз в жизни познал радость триумфа. Он истекал потом под тяжелой кольчугой, лицо его побагровело, руки были в засохшей крови — отчасти его собственной, но по большей части — тех шампанцев, которые посмели напасть на его столицу. Гнусные предатели, начиная с Годвина, их предводителя. Этого Годвина, который перешел на его сторону, предав Зигебера, он осыпал милостями, пожаловал ему земли и прочие дары — и вот теперь этот дважды предатель атакует его город, собираясь захватить в плен его жену! Хильперик с отвращением встряхнул головой. Даст Бог, его найдут среди мертвых тел, устилавших поле битвы, или — еще лучше — среди пленников.

Пока слуги суетились вокруг короля, поднося ему выпить, снимая с него доспехи и обтирая его влажными кусками полотна, Хильперик думал о Фредегонде. Могло ли быть ее пленение истинной целью нападения Годвина? Тот ведь был не дурак и понимал, что его сил недостаточно, чтобы надолго удержать город…, если только это не был всего лишь авангард, предшествующий мощной остразийской армии. Сама Фредегонда, во всяком случае, была убеждена, что именно она и ее сын, новорожденный Самсон, были целью этой атаки. И, может быть, Хловис, который также был с ними.

— Они хотели взять меня в плен и обменять мою свободу на свободу Брунхильды, — говорила она. — Все это было ею подстроено еще в Руане! Ею и ее сообщниками!

— О ком ты говоришь?

— Ты знаешь, о ком я говорю…. Сам подумай: почему ты уехал в Руан, когда здесь у тебя столько дел? Потому что Мерове женился на ней, а Претекстат благословил этот брак. Вот тебе и сообщники!

Сначала это обвинение показались Хильперику абсурдным. На протяжении всей поездки из Руана, на каждом привале, во время каждого ночлега, они с Мерове постоянно говорили о сложившейся ситуации. У Мерове не хватило бы выдержки для того, чтобы держать себя, как ни в чем не бывало, если он и впрямь был замешан в заговоре; рано или поздно он бы выдал себя. О мыслях и чувствах принца всегда можно было легко догадаться — настолько он был неспособен их скрыть. Но вот что касается Брунхильды и епископа Претекстата — тут догадки Фредегонды вполне могли оказаться верными.

Как бы то ни было, планы заговорщиков рухнули — благодаря быстрой реакции Хильперика, а также силе его войска. Фредегонде наверняка доставило бы удовольствие увидеть это сражение…. Почему ее здесь нет сегодня, в самый яркий миг его славы?

Они были вместе лишь несколько часов в Париже, где она укрылась. Эти часы пролетели быстро, но воспоминание о них горячило кровь Хильперика до сих пор. Он нашел не перепуганную женщину, но королеву, которая уже собрала войска, воительницу, которая сама казалась готовой вступить в сражение; но, прежде всего, — любовницу, встретившую его с такой страстью, словно грозящая опасность лишь усилила ее чувственность. Одна лишь мысль о супруге, о ее аромате, нежности ее кожи и упругости ее форм вновь вызвала у Хильперика желание. Служанка в это время обтирала ему ступни влажной тканью; он приподнял ее голову за подбородок, нашел молодую женщину вполне смазливой и тут же опрокинул на кровать. Пока король развлекался со служанкой, вошел Берульф и некоторое время с любопытством наблюдал за этим занятием, потом обратил глаза на слуг, заканчивавших работу, и, наконец, стал смотреть на толпу в окно.

Глухой стон Хильперика спустя недолгое время свидетельствовал о том, что со служанкой дело закончено. Однако Берульф повернулся не сразу, а лишь после того, как босые ноги служанки прошлепали по каменным плитам пола, а потом скрипнула дверь, которую молодая женщина закрыла за собой. Хильперик, оставаясь в одной рубашке, налил себе выпить. Потом он протянул кубок и Берульфу, который охотно его принял. Герцог тоже был, как совсем недавно король, весь в поту и в крови, своей и чужой.

— Годвина нашли? — Хильперик посмотрел на Бепполена.

— Нет еще. Но убитых на поле много, а солнце уже садится…

— А где принц Мерове?

— Я проводил его высочество в его покои, как вы приказали.

— Я не видел его во время сражения. С ним все в порядке?

Берульф невольно усмехнулся, но усмешка исчезла, когда он увидел выражение лица Хильперика. Все время сражения Мерове оставался позади, с обозами. Кажется, он так ни разу и не обнажил меч. Но, конечно, это было не то, что королю хотелось услышать.

— Принц был ранен. Черт возьми, славный денек выдался! Я бы его не пропустил ни за что на свете!

Хильперик невесело улыбнулся. «А где ты был в другие, черные деньки, когда Зигебер осаждал меня в Турнэ?» — чуть не спросил он. Сколько людей предали его тогда, и сейчас они мертвы, или в бегах, или уже в Метце… Но многие просто исчезли. Берульф был как раз из таких. Конечно, у каждого теперь найдется уважительная причина…

— Нужно послать за королевой, — произнес Хильперик вслух, отгоняя эти мысли. — Пусть она возвращается сюда. Отныне Суассон всегда будет нашей столицей.

— К ее величеству уже отправили гонцов.

— Да, еще, Берульф…

— Сир?..

— Проследи за тем, чтобы мой сын оставался в своих покоях или, по крайней мере, не выезжал из города. Приставь к нему надежных людей. Они будут отвечать за него жизнью.

* * *

До самого прибытия в Мо Брунхильда не могла в это поверить. Больше недели продолжалось ее путешествие на борту большой лодки с парусом и веслами вниз по течению Сены от Руана до Парижа, и за все эти дни не было ни одного мгновения, когда она бы не опасалась за свою жизнь. Больше недели она почти не спала, лишь на пару часов погружаясь в дремотное оцепенение, сморенная усталостью, и в ужасе просыпаясь от самого легкого скрипа. Больше недели она не ела ничего, кроме хлеба — до такой степени боялась отравления, — и почти не выходила из шатра, который для нее соорудили на корме — боялась, что ее швырнут в воду. Однако ничего не произошло. Несколько стражников, составлявших ее эскорт, казалось, не интересуются ничем, кроме рыбалки и игры в кости. Они обращали на нее внимание лишь в те моменты, когда приносили ей еду и питье. Когда лодка пришла в Париж, командир стражников раздобыл крытую повозку, запряженную быками, и в ней, под не слишком надежным укрытием полотняных стен, Брунхильда проехала через лес, по дороге, ведущей из Парижа в Мо, где ее дочери были заключены в монастыре по приказу Хильперика. Повозка нещадно скрипела и, казалось, ехала по сплошным ухабам, но Брунхильда этого почти не замечала. Только сейчас, почти против воли, она ощутила первые проблески надежды. Может быть, ее и в самом деле не собираются убивать — иначе, зачем бы тратить столько времени? Может быть, ее действительно освободили?..

Брунхильда вновь увидела перед собой лицо епископа Претекстата, разгоряченное и взволнованное, который почти бегом преодолел расстояние от собора до замка и добрался до ее покоев, перешагивая через две ступеньки.

— Дочь моя, у меня хорошие новости! — воскликнул он, едва войдя в комнату (и в ушах Брунхильды все еще стоял его хриплый прерывистый голос). — Король согласился освободить вас. Возьмите с собой все что нужно, и вы сможете уехать тотчас же.

Начальник гарнизона Бепполен, войдя следом за епископом, подтвердил его слова кивком.

— Я приготовил лодку, — проворчал герцог. — Спускайтесь, когда будете готовы. Брунхильда подождала, когда он выйдет, и отвела епископа в глубь комнаты.

— Как такое могло случиться?

— Очевидно, из Метца явилось посольство после захвата Суассона, и король согласился на это добровольно.

Больше Претекстат ничего не знал — ни о том, кто были посланцы, ни о том, что именно они сказали, ни о настоящих причинах, вынудивших Хильперика согласиться на их требования. Но сейчас Брунхильду это не заботило, и она не заставила просить себя дважды, понимая, что нужно спешить, иначе король может и изменить свое решение. Она собиралась торопливо, словно воровка, предоставив епископу большую часть забот о своих шкатулках и сундуках — всё, что она прежде привезла с собой в заключение из Парижа.

Сейчас, проезжая через лес, всего через несколько месяцев после того, как она ехала этой же дорогой в обратном направлении — к Зигеберу в Париж, будучи в самом зените славы, королева могла, наконец, спокойно обдумать случившееся. Та поспешность, с которой совершался этот внезапный отъезд, сейчас казалась ей лишенной всякого смысла, если только речь не шла о заговоре. Ей создали видимость побега, чтобы потом с большим основанием вновь заключить ее под стражу, где-то в другом месте…

Однако по прибытии в Мо вооруженный отряд проводил ее до ворот женского монастыря, где содержались ее дочери, и оставил там одну, с ее скудным багажом.

Брунхильде понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что солдаты уехали, а сама она по-прежнему жива. Люди, проходившие мимо, едва обращали на нее внимание, глядя порой с состраданием, но чаще — с презрением. Женщина ее возраста, оставленная вооруженными людьми у ворот монастыря, могла быть только женой-прелюбодейкой, или матерью внебрачного ребенка, или вдовой казненного преступника. О Брунхильде нельзя было подумать ничего иного, так была измята ее дорожная одежда и так робко она стояла перед воротами, не решаясь постучать. Наконец, она все же это сделала. Глаза ее были полны слез, сердце лихорадочно колотилось при мысли о том, что сейчас дочери окажутся в ее объятиях — или, напротив, она услышит страшное известие о том, что они мертвы.

В створке ворот распахнулось деревянное окошко, и в нем появилось суровое женское лицо. Не говоря ни слова, монахиня смотрела на королеву.

— Я… я Брунхильда, королева Метца и Остразии. Я приехала за своими дочерьми.

Ей показалось, что во взгляде монахини промелькнуло удивление, но она не была в этом уверена. Окошечко захлопнулось, потом послышался протяжный скрип, и ворота отворились. Не говоря ни слова (возможно, из-за обета молчания, мельком подумала Брунхильда), однако с почтением, сестра-привратница сделала ей знак войти, потом снова заперла ворота и повела королеву за собой к обители. Свой скудный багаж Брунхильда оставила у входа. Почти неосознанным жестом прижимая руки к груди — настолько она чувствовала себя грязной, — Брунхильда шла за своей проводницей, глядя лишь ей в спину и не замечая ничего вокруг, пока та не сделала ей знак сесть и подождать.

Через некоторое время послышался звонкий детский плач, и это вывело Брунхильду из оцепенения. Сестра-привратница вернулась в сопровождении настоятельницы, рядом с которой Брунхильда сразу же заметила маленькую хрупкую фигурку, вид которой вызвал слезы на глазах королевы. Ингонда, сияющая, горделивая и прямая, казавшаяся совсем взрослой в свои десять лет, держала на руках свою младшую сестру Хлодосинду, которая размахивала ручонками, пронзительно голося. Они выжили! Боже, как они были красивы!..

Брунхильда неловко поднялась, испытывая отвращение к себе за свой жалкий вид и грязную измятую одежду, но дочери тут же бросились к ней в объятия. Она тут же опустилась на колени, изо всех сил прижимая их к себе, не в силах произнести ни слова. Они долго оставались так, все вместе, одновременно плача, смеясь, целуясь; потом Брунхильда подняла покрасневшие от слез глаза к настоятельнице и поблагодарила ее кивком.

— Мы ожидали вашего прибытия, дочь моя, — сказала та. — Если вы пожелаете уехать, для отъезда уже все готово. И еще меня просили передать вам вот это…

Брунхильда взяла из рук настоятельницы пергаментный свиток, сломала восковую печать и быстро пробежала послание. Ее сердце сжалось, когда она узнала почерк Готико, а также прочитала между строк о его чувствах. Надежные люди ждут ее недалеко от монастыря, чтобы отвезти в Мелоден, во владения Гонтрана, где ее встретит Гондовальд с войском, чтобы сопровождать до самого Реймса. Там они будут под защитой Лу, графа Шампанского. Сердце Брунхильды учащенно застучало, когда она увидела имя Гондовальда. Если Готико доверил ему такую почетную миссию, это означало, что спасение Хильдебера завершилось благополучно и ее сын тоже жив и здоров. Брунхильда снова крепко обняла дочерей и разразилась рыданиями. Все опять становилось возможным.

# # #

Позже я узнала историю несчастного Мерове, моего супруга на протяжении нескольких дней. Однако прошло довольно много времени, прежде чем я поинтересовалась, что с ним стало, и еще больше — прежде чем я точно узнала обо всем случившемся.

Но первое время я о нем даже не вспоминала, да и мои приближенные позаботились о том, чтобы он исчез из моей жизни — не только потому, что хотели меня уберечь, но еще и потому, что стыдились за меня.

Да, это было так. Эти храбрые воины могли предать своего короля, не откликнуться на его призыв или оставить его умирающим на поле битвы, но считали недопустимым, что женщина использует свое последнее оружие для — того, чтобы остаться в живых.

Именно это я и сделала. Я использовала Мерове для того, чтобы сохранить себе жизнь, но не пыталась его соблазнить. Эта мысль казалась мне такой абсурдной, что я никогда, по сути, не верила его признаниям в любви. Я и представить себе не могла, какие последствия повлечет за собой эта любовь.

12. Григорий Турский

Зима 576 г.

Можете его увести.

Стражники приблизились к Мерове, но, прежде чем кто-то успел дотронуться до него, он быстро поднялся, стараясь сохранить остатки достоинства, несмотря на свои слезы и почти непристойную белизну выбритого черепа. От его резкого движения табурет, на котором он сидел во время унизительной процедуры пострижения, опрокинулся и с грохотом ударился о каменные плиты — этот звук эхом глухо повторился под сводами зала, отчего все присутствующие вздрогнули. На полу вокруг Мерове были рассыпаны срезанные пряди волос — жалкие остатки былого свидетельства его принадлежности к королевскому дому. Кроме этого, несчастного принца лишили его богатых одежд, перевязи и оружия. Теперь он был одет в бесформенную монашескую рясу, однако она не придавала ему вид Божьего служителя, так же как и выбритая против его воли тонзура. В глазах всех, кто присутствовал при его бесчестье — знати, воинов, королевских наместников и даже слуг — Мерове скорее выглядел призраком, внушающим ужас своей мертвенной бледностью и скованной, неестественной походкой, когда он направился к выходу.

Фредегонда, сидевшая рядом с королем в главном зале суассонского дворца, старалась ничем не проявлять своих чувств. Таким и должно быть правосудие — равнодушным, суровым, не подвластным жалости и не обнаруживающим ни удовольствия, ни угрызений совести при исполнении кары. Мерове навсегда был изгнан из королевской семьи. Он больше не был принцем и даже не имел права носить оружие. За предательство семьи он отныне обречен был всю жизнь провести в монастыре Сен-Кале, недалеко от Манса. Таков был приговор короля.

Однако было уже слишком поздно — повсюду распространились слухи о побеге Брунхильды. Говорили, что побег осуществился вовсе не благодаря Мерове, который действовал втайне от отца, но, напротив, королева Остразии была освобождена по личному приказу Хильперика. Говорили, что король позволил запугать себя посольству остразийцев, которые заверили, что не имеют отношения к недавнему нападению предателя Годвина на Суассон, но в то же время дали понять, что нечто подобное с их стороны и впрямь может произойти, если им не вернут королеву. Фредегонда слишком хорошо знала своего супруга, чтобы поверить в подобную слабость, но у многих возникали сомнения, тем более что Хильперик ничего не опровергал; во всеуслышание было лишь сказано, что Брунхильда сбежала, воспользовавшись нападением на Суассон, отъездом короля и всеобщим замешательством. Возможно, ради этой цели она вступила в заговор с участием Годвина.

После некоторого размышления Фредегонда приняла последнюю версию, которая, по крайней мере, подтверждала все вероломство этой шлюхи Брунхильды, а также ее полное равнодушие к своему так называемому супругу. По сути, раз уж никак нельзя было казнить Брунхильду после ее второго замужества, лучше всего было разрушить этот позорный брак: освободить одну, заточить другого. Если взвесить все обстоятельства, сейчас было даже лучше, что Брунхильда вернулась в свои владения: нет ничего опаснее врага в ваших собственных стенах…. К тому же этот побег осуществился явно благодаря чьей-то помощи или, по крайней мере, попустительству. Надо будет подумать об этом позже.

Когда Мерове вышел под ледяной мелкий дождь с непокрытой головой — в таком виде ему предстояло проехать по улицам Суассона, чтобы все могли стать свидетелями его опалы, — собравшиеся в зале музыканты заиграли на флейтах и цитрах, чтобы развеять мрачную тишину. Фредегонда встретилась взглядом с хранителем королевской печати и сделала ему знак приблизиться.

— Монсеньор, — негромко произнесла она, склоняясь к королю, — просители ждут, что вы их выслушаете.

— Позже…

Казалось, Хильперик ищет кого-то или что-то глазами. Наконец он с довольным видом встал и направился сквозь толпу к длинным столам, накрытым в глубине зала. Растолкав слуг, слишком медлительных и подобострастных, он сам налил себе пива и залпом осушил два кубка подряд, прежде чем поднять глаза. Что здесь делают все эти люди? Мелкая сошка, придворные или жалобщики, попрошайки в расшитых золотом одеждах, полные притворства и лести…. Сегодня Хильперик был не в духе, и ему было не до них. Он рассеянно взглянул на группу вооруженных людей, державшихся на некотором расстоянии от остальных, с надменно-презрительным видом, свойственным знати, и заметил среди них Ансовальда.

— Брат мой! — воскликнул Хильперик, широко расставляя руки. — Иди сюда, я тебя обниму!

Военачальник с улыбкой приблизился, в сопровождении незнакомого молодого человека, хорошо сложенного и богато одетого.

— Ваше величество…

— Почему ты не подошел приветствовать меня? Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть!

— Монсеньор, я хотел бы представить вам Ландерика, — произнес Ансовальд, отступая в сторону. — Это отважный молодой человек, он был с нами в Турнэ и заслуживает…

— Хорошо, хорошо…

Хильперик быстро окинул взглядом незнакомца. У того были белокурые волосы, коротко подстриженные по франкскому обычаю, и редкая бородка. Молодой мужчина был статен и хорошо держался, но его ускользающий взгляд не понравился королю.

— Позже, — сказал он, обращаясь к Ансовальду. — Не уподобляйся этим мужланам, жаждущим хоть что-нибудь у меня выпросить…. Напротив, это у меня к тебе есть одна просьба.

— Все что угодно, сир.

Король с довольным видом кивнул, хлопнул по плечу Ландерика и, взяв Ансовальда под руку, отошел с ним в сторону.

— Мне нужно, чтобы ты поехал в Пуатье, — вполголоса произнес он. — Я хочу знать, что там произошло. И привези сюда Хловиса, как в прошлый раз.

Ансовальд попытался улыбнуться, но улыбка вышла не слишком искренней. Так вот почему у Хильперика такое дурное настроение… Виной тому был не позор Мерове, а совсем недавняя новость о сокрушительном поражении, которое потерпел его младший сын Хловис при Сентонье. Уже поговаривали о том, что сам Хловис сбежал еще до начала сражения…. У Ансовальда не было детей, но он хорошо понимал тот стыд, который испытывал сейчас его суверен. Старший сын, Теодебер, по крайней мере, погиб на поле битвы. Но вот двое других…

— Можете рассчитывать на меня, сир.

— Я знаю.

Ансовальд смотрел вслед Хильперику до тех пор, пока тот снова не занял место рядом с королевой, чтобы выслушивать просителей. Оставшись один, военачальник тоже налил себе пива и глубоко вздохнул. Хловис… Хловис, так неудачно названный, в такой малой степени достойный имени своего великого прадеда…. Три года назад принц, словно загнанный олень, убегал от воинов Зигульфа по улицам Бордо. Но теперь он вырос, и из всех сыновей Хильперика был единственным, кто мог носить оружие. Король дал ему еще один шанс, доверив командование армией, оставленной Мерове в Туре. Пока Дезидерий, отмечавший непрерывной чередой побед свой путь от Пиренеев, двигался на завоевание Альби и Кагора, Хловис должен был выехать из Тура, взять Пуатье и соединиться с военачальником для совместного захвата Бордо. Увы! Принц сбился с пути и оказался в Сенте, городке, расположенном в пятидесяти милях к северу от Бордо, не придавая значения тому факту, что этот город принадлежит королю Гонтрану. Тот, как всегда, отправил туда войска своего патриция Муммола, чтобы смыть нанесенное оскорбление. Сейчас уже многие знали, что войска Хловиса были отброшены до самого Лиможа, а сражение превратилось в страшную бойню. Говорили о двадцати тысячах убитых, что казалось невероятным — впрочем, южане всегда любили большие числа…. Теперь Дезидерий с боями отступал к югу. Что же касается Хловиса, никто не знал даже, участвовал ли принц на самом деле в сражении.

Перед тем как уйти, Ансовальд еще раз взглянул на королевскую чету, выслушивающую просителей, сидя в креслах на небольшом возвышении. Лицо Фредегонды казалось восковой маской, весь вид ее говорил о сдержанности и горделивом достоинстве. Королева хранила молчание, никогда публично не вмешиваясь в решение дел. Но Ансовальд лучше любого другого понимал, что Фредегонда чувствует в этот момент, и догадывался о скрытом торжестве, которое она — бывшая служанка королевы Одоверы — испытывала, будучи свидетельницей унижения и опалы детей своей соперницы и занимая место рядом с королем в парадном зале суассонского дворца.

Ансовальд тряхнул головой и поискал глазами Ландерика. Лучше взять его с собой в Пуатье. Нельзя допустить, чтобы королева погибла по неосторожности.

* * *

Сегодня опять шел снег, как и вчера, и позавчера… Лошади шли шагом, и снег слегка хрустел под копытами. Низко надвинув капюшон, который почти не защищал от холода, зато скрывал тонзуру, Мерове дремал в седле, чуть покачиваясь в такт медленным шагам своего коня. Тело его окоченело от холода, но в душе он ощущал гармонию с белой пустотой, простиравшейся — вокруг. За те несколько дней, что продолжалась поездка, четверо сопровождавших его воинов практически не обращались к нему, — и это его вполне устраивало. Нужно подготовиться к тому, что такой отныне будет вся его жизнь — в безмолвии монастырской кельи, вдали от мира.

— Уже виден Боннетабль! — закричал воин, ехавший впереди. — К вечеру мы будем в Мансе! Один из его приятелей что-то произнес, чего Мерове не расслышал, но оба солдата после этих слов захохотали в полный голос. Внезапно послышался резкий свист, топот множества копыт и лошадиное ржание. Мерове едва успел обернуться, как большой отряд всадников с оружием в руках окружил их со всех сторон. Мерове даже не успел испугаться. Один из всадников выхватил поводья у него из рук и, пустив своего коля галопом, помчался прочь, увлекая коня Мерове за собой. Остальные поскакали за ними, держась на некотором расстоянии, словно почетный эскорт. Мерове вцепился в гриву коня, задыхаясь от быстрой скачки; судорожная дрожь, вызванная таким резким поворотом событий после долгих дней полусонного оцепенения, не позволяла ему ни говорить, ни действовать. Он почти не видел лица своего проводника, наполовину закрытого капюшоном, и совершенно не представлял себе, кто бы это мог быть. Дорожная одежда его ничем не отличалась от одежды большинства путешественников. Далеко позади Мерове краем глаза заметил облако снежной пыли, окружавшее конный отряд, но не знал точно, преследователи это или спутники его таинственного спасителя.

Проехав в стороне от Боннетабля, они углубились в лес и, не придерживая коней, по-прежнему скачущих галопом, неслись еще около часа по едва различимой в снегу тропинке. Наконец между деревьев показался просвет, откуда выползали темно-серые клубы удушливого дыма. На поляне оказалось несколько странных, почти фантастических существ: сгорбленных и черных, словно сажа, с головы до ног. При первом взгляде на них у Мерове кровь застыла в жилах, но затем он разглядел несколько хижин, деревянные тележки и груды древесного угля. Эти нелепые чудища были всего лишь угольщики, собравшиеся вокруг костра и, казалось, не обращавшие на всадников никакого внимания.

— Спешивайтесь. — Проводник Мерове откинул капюшон. У него были темные волосы, подстриженные по франкскому обычаю, и короткая, но густая борода, наполовину скрывавшая шрам, тянувшийся от щеки к шее. Без всякого сомнения, это был воин.

Мерове некоторое время вглядывался в черты его лица, но вскоре убедился, что никогда раньше его не видел.

— Кто ты?

— Меня зовут Гонтран. Но друзья называют меня Ле Бозон. Враги, впрочем, тоже…

Мерове пришлось сделать над собой усилие, чтобы скрыть противоречивые чувства, охватившие его при звуке этого имени. Гонтран Ле Бозон был одним из остразийских военачальников, разбивших его брата Теодебера под Ангулемом, но вместе с тем и одним из подданных Брунхильды, а значит — другом. Поэтому Мерове ощущал страх, но в то же время испытал облегчение, почти радость. За голову этого человека при дворе Нейстрии была назначена награда, так что он в любом случае не мог действовать по приказу Хильперика или Фредегонды, как Мерове вначале опасался. Итак, его привезли сюда не затем, чтобы убить…

— Я вижу, мое имя вам знакомо, — едва заметно улыбнувшись, сказал Ле Бозон. — Спешивайтесь же…. Остальные скоро прибудут.

— Кто остальные?

— Друзья, конечно…. Иначе вы были бы уже мертвы, не так ли?

Мерове ничего не ответил и спрыгнул на землю. Рассмеявшись, Ле Бозон подхватил поводья его коня и, почтительно склонившись, указал молодому человеку на одну из хижин. Внутри было невероятно грязно, но, по крайней мере, тепло. К тому же ждать пришлось недолго. Через некоторое время дверь резко распахнулась, и на пороге возник чей-то силуэт — лица человека Мерове не разглядел. Но этот голос он узнал бы из тысячи…

— Ну что, ты меня даже не обнимешь?

— Гайлан! Гайлан, это ты?! Но как?..

— Как, зачем, почему — какая разница, мой принц? Ты свободен, и это главное!

Мерове расхохотался и крепко сжал друга в объятиях. Свободен! До сих пор эта мысль даже не приходила ему в голову. Рядом с Ле Бозоном Мерове по-прежнему чувствовал себя пленником, которого перевозят из одной тюрьмы в другую. Но ведь он и вправду был свободен, он мог отправиться к Брунхильде и править вместе с ней — наверняка та его ждала…. Ведь иначе она не послала бы, одного из своих приближенных, спасать его…. Отец будет вне себя от злости! А Фредегонда…, дорого бы он заплатил, чтобы взглянуть на физиономию мачехи, когда та обо всем узнает!..

— Дорогой мой Гайлан!.. Я так тебе обязан! Ты мне все расскажешь, правда? Что ты смеешься? Ах да, моя тонзура…

— Прости, но это так… непривычно!

— Она зарастет…

— Ну да, само собой. Пойдем, надо ехать, пока еще не стемнело.

— Да, конечно. Куда мы едем? В Ден? В Орлеан?

— В Тур, — вмешался Гонтран Ле Бозон. Мерове нахмурился, не веря своим ушам. Потом он

подумал, что это шутка, и улыбнулся, повернувшись к Гайлану, словно призывая друга в свидетели.

— Но…, но ведь Тур принадлежит моему отцу! — наконец воскликнул он. — Я отлично знаю графа Ледаста — это презренный негодяй, который немедленно нас выдаст!

— До Тура меньше пятидесяти миль, и мы прибудем туда к вечеру, — продолжал Ле Бозон. — У меня есть убежище в базилике Святого Мартина. Я живу там с дочерьми все то время, что прошло со смерти короля Зигебера. И поверьте, монсеньор, Ледаст со своими головорезами не осмелится ничего предпринять против нас. Ведь даже вы ничего не знали о моем присутствии, когда вошли в Тур со своим войском. Поверьте мне, это надежное убежище.

Ле Бозон говорил правду. Трое беглецов, спрятав лица под капюшонами плащей, прибыли в Тур во время мессы и вошли в базилику во время богослужения, которое вел епископ Григорий. Их спутники, получив свою плату, уехали. Мерове, Гайлан и Гонтран Ле Бозон сели на последнюю скамью, у стены, и оставались там до окончания мессы. Как требовал обряд, священники раздали верующим просфоры, вино и соль. Дойдя до последней скамьи, один из них заметил трех людей, не снявших капюшонов, в покрытой дорожной грязью одежде. Их вид испугал священника, и он отошел, не осмелившись к ним приблизиться.

Чувствуя себя на грани полного истощения, душевного и физического, Мерове ждал, пока базилика опустеет. Затем он резко встал и поднялся на верхнюю галерею, к хорам, где сидел епископ Григорий в своем ритуальном облачении.

— Епископ! — громко произнес Мерове, одновременно откидывая капюшон.

Григорий молча рассматривал этого странного незнакомца. Мерове сменил монашескую рясу на обычную дорожную одежду и прикрепил к поясу кинжал, что совершенно не вязалось с тонзурой на его голове. На лице молодого человека отражались глубокая усталость и гнев.

— Почему мне не дали просфору? — резко спросил Мерове. — Разве я отлучен от Церкви? Или ты считаешь, что я не достоин есть хлеб и пить вино?

— Кажется, я узнаю тебя, сын мой, — прошептал Григорий, с заинтригованным видом приближаясь к нему.

Затем он заметил стоявшего чуть поодаль Ле Бозона и внезапно вспомнил, кто на самом деле этот странный молодой человек.

— Принц Мерове… Я встречался с вами в Париже, когда приезжал туда, чтобы предстать перед вашим отцом. Господь свидетель, я никогда не ожидал увидеть вас при таких обстоятельствах и в таком виде…. Итак, вы решили постричься в монахи, сын мой?

— Это сделали со мной против моей воли. Сам я никогда не испытывал желания стать монахом!

— Однако теперь вы им являетесь. И если вы избавитесь от монашеского облачения, то, боюсь, вас могут отлучить от Церкви. Но этот вопрос мы обсудим позже. Что вас сюда привело?

Во время разговора Мерове со священником Ле Бозон постепенно приблизился. Когда епископ задал последний вопрос, он встал между собеседниками, опустился на одно колено и почтительно поцеловал епископский перстень.

— Монсеньор, принц Мерове просит убежища и покровительства святого Мартина. Позвольте ему разместиться рядом со мной в базилике.

— Понимаю…. Кто-нибудь знает, что вы здесь?

— Никто кроме нас. Король тоже не знает. Григорий вздохнул и печально покачал головой.

— Значит, именно мне придется ему об этом сообщить.

— Что вы говорите?! — вскрикнул пораженный Мерове.

— Успокойтесь! — подал голос Ле Бозон. — Монсеньор епископ прав. О том, что вы здесь, рано или поздно станет известно, и он может оказаться в сложном положении, если не предупредит своего сюзерена. Но, так или иначе, это ничего не изменит. Это святилище неприкосновенно.

И он обернулся к епископу, ища у него подтверждения своих слов. Тот был невозмутим.

— Эта базилика — святое место, одно из самых почитаемых в королевстве. Даже ваш отец не осмелится его осквернить.

* * *

— Дайте место! Человек ранен!

В тот момент, когда раздался этот крик, Мерове сидел у костра, разведенного прямо под открытым небом, в заснеженном внутреннем дворе базилики. Вместе с остальными он поспешил к главному входу, между тем как несколько человек втащили на крыльцо базилики молодого человека, почти подростка, ноги которого болтались, словно у тряпичной куклы. Мерове узнал его — это был один из слуг, которых приставил к нему Ле Бозон. На лице несчастного, покрытом синяками, читались ужас и страдание. Через дверь базилики, все еще открытую, Мерове успел заметить тех, кто напал на слугу — трое мужчин удалялись, ничуть не спеша, помахивая своими дубинками. Один из них даже поднял с земли корзину, выпавшую из рук слуги, достал из нее яблоко и с хрустом надкусил под одобрительный смех своих приятелей.

Такое случалось почти каждый день, с тех пор как король узнал, что его сын находится в Туре. Когда епископ Григорий сообщил Хильперику об этом, тот ответил: «Изгоните вероотступника из вашей базилики, иначе я сожгу весь город и окрестности». Говорили, что королевское войско уже тронулось в путь, чтобы привести эту угрозу в исполнение. Тем временем наемники графа Ледаста, не осмеливаясь вторгнуться в святое место, принялись за слуг и спутников Мерове, когда те выходили за чем-нибудь в город. Сегодня они перебили юному слуге кости на ногах ударами дубинок. По сравнению с некоторыми другими он еще легко отделался…

Перепуганные священники уже собирались запирать дверь на засов, но Мерове яростно оттолкнул их и выбежал на паперть.

— Трусы! Слабаки! Посмотрите-ка на этих бравых вояк, втроем искалечивших ребенка!

На площадке перед входом в базилику тут же воцарилась тишина. Здесь толпилось множество людей — паломники, нищие, воры, торговцы и проститутки, — и каждый знал принца Мерове и его историю. Судьба принца оставила бы большинство горожан совершенно равнодушными, если бы одно лишь его присутствие в стенах базилики Святого Мартина не представляло собой смертельную угрозу для всего города. Мерове сделал два шага вперед, положив руку на рукоять кинжала.

— Наш красавчик никак рассердился? — издевательски произнес один из наемников, приближаясь к нему. — Что, хочешь меня наказать? Эй, отойдите! Я и один с ним справлюсь!

Мерове знал, что все на него смотрят. Его недавний гнев прошел, и он понял, что вышел за пределы священного убежища. До базилики было всего несколько шагов, но обратиться в бегство на глазах у толпы означало бы растерять последние остатки достоинства. Мерове выхватил кинжал, но остался стоять на месте, не решаясь приблизиться к противнику. Однако этого и не понадобилось — тот шел прямо на него, переваливаясь с ноги на ногу и не спеша, с наглой самодовольной ухмылкой. Когда между ними оставалось всего несколько локтей, наемник схватил дубинку обеими руками, и Мерове, не удержавшись, вздрогнул, представив, как она обрушится на него и, может быть, искалечит, заставив стонать, как того несчастного подростка…. Но, в конце концов, его противник был обычным человеком, к тому же наверняка больше привык к потасовкам в тавернах, чем к настоящим сражениям…. Мерове попытался вспомнить уроки своих наставников по обращению с оружием. Дождаться, пока противник атакует, уклониться, потом самому обрушиться на него всей массой своего тела. Нанести удар в живот…

— Головорезы твоего брата сожгли нашу ферму и разорили виноградники, — с ненавистью прошептал верзила, занося дубинку для удара. — С каким же удовольствием я переломаю тебе руки!

Мерове застыл на месте, глядя в искаженное гримасой ненависти лицо противника. Внезапно в воздухе просвистело что-то тяжелое, и нападавший издал странный звук, похожий на икоту. Глаза его почти выкатились из орбит, и он, покачнувшись, начал падать вперед, прямо на Мерове. Тот успел отскочить в сторону и вонзить кинжал наемнику в живот — за мгновение до того, как успел понять, что этот человек уже мертв. Когда нападавший мешком рухнул на землю, Мерове увидел глубоко вонзившийся в его спину топор и того, кто его бросил. Гонтран Ле Бозон уже выхватил из ножен скрамасакс и обернулся к двум другим наемникам, которые тут же бросились убегать со всех ног. Он несколько мгновений смотрел им вслед, затем склонился над неподвижным телом, выдернул из него топор и резко схватил Мерове за руку.

— Идем! Нельзя здесь оставаться.

Они прошли через главный вход, не обращая на священников никакого внимания, и направились вглубь базилики. Там Мерове сел на первую попавшуюся скамейку и уставился на свою окровавленную руку, все еще сжимавшую рукоять кинжала.

— Он хотел меня убить, — прошептал Мерове.

— Не думаю. Ни у кого не хватит духу послать наемных убийц к королевскому сыну — кроме, может быть, Фредегонды…. Так или иначе, вы гораздо больше стоите живым…

— Фредегонда… Лицо Мерове исказилось в ужасающей гримасе ненависти и презрения.

— Это она, проклятая шлюха, направляет Ледаста и его наемников! Это она превратила моего отца в безумца, уничтожающего своих собственных детей!

В этот момент вошел епископ Григорий, одетый в простую монашескую рясу. Ему рассказал обо всем случившемся один из прихожан. Епископ слышал последние слова Мерове и с укором покачал головой, тогда как опальный принц ощутил себя ребенком, застигнутым на месте преступления.

— Только не в доме Божьем, сын мой…. Каковы бы ни были деяния, которые вы ставите в вину королю, я не могу об этом слышать, а Господь тем паче…. Ибо сказано в Писании: «Глаз, насмехающийся над отцом… выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!»[45] Мерове нахмурился и мрачно взглянул на епископа.

— Без сомнения, я недостаточно хорошо знаю Писание, монсеньор. Но наверняка где-нибудь говорится и о том, что отцу грешно желать смерти собственному сыну…

Эти слова вызвали невольную улыбку Ле Бозона, из-за чего епископ взглянул на него довольно сумрачно.

— На одного из наших слуг снова напали, — кашлянув, произнес Ле Бозон. — Принц хотел защитить его и едва не поплатился за это жизнью, Григорий испытующе взглянул на Мерове и заметил на его руке кровь.

— Вы ранены?

— Нет, это не моя кровь. Пока…

Оставив свою обычную холодно-суровую манеру держаться, прелат глубоко вздохнул и опустился на скамью рядом с молодым человеком.

— И вы решили, что это ваш отец приказал вас убить?

— Но ради всех святых — кто же еще?

— Есть способ об этом узнать…

— О чем вы?

— Нужно попросить Господа о пророчестве.

По какой-то причине, известной лишь им двоим, епископ, произнося последние слова, взглянул на Ле Бозона так, словно между ними существовало некое нерешенное разногласие.

— Только Он может открыть вам, что ждет вас в будущем.

— Так давайте спросим! Епископ невольно улыбнулся и указал на окровавленную руку Мерове.

— Не в таком виде, сын мой. И вообще это не так просто.

Оказалось, что и в самом деле непросто. Три дня и три ночи Мерове пришлось провести в посте и молитвах, в окружении одних лишь священников, пока вся горечь и злоба не ушли из его души. На утро четвертого дня епископ привел Мерове к гробнице святого Мартина, на которой лежали три священные книги.

— Открой их наугад и прочитай те строки, на которые упадет твой взгляд, — сказал Григорий. — Священное Писание откроет тебе твою судьбу.

— Какую книгу взять первой?

— Пусть твоя рука сама выберет.

Мерове приблизился к гробнице, настолько ослабленный и испуганный, что каждый шаг давался ему с трудом Глаза его остановились на Книге Царств, и он наугад открыл ее. Ткнув пальцем в середину страницы, он прочитал вслух: «Если же вы и сыновья ваши отступите от Меня, и не будете соблюдать заповедей Моих и уставов Моих, которые Я дал вам, и пойдете, и станете служить иным богам и поклоняться им, то Я истреблю Израиля с лица, земли, которую я дал ему»[46].

Мерове понадобилось некоторое время, чтобы соотнести эти слова со своим положением, и когда он постиг их смысл, то оледенел от ужаса. Разве он не снял монашескую одежду и не отказался публично от своих обетов? Это, конечно, не означало оставить Бога, и тем более поклоняться чужим богам, но предсказание от этого не становилось менее пугающим.

Сильно дрожавшей рукой он открыл Книгу Псалмов. «Так! на скользких путях поставил Ты их, и низвергаешь их в пропасти. Как нечаянно пришли они в разорение, исчезли, погибли от ужасов!»[47]

И, наконец, совсем слабым голосом, который епископ едва расслышал, Мерове прочитал последний отрывок: «Вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие»[48].

Истребление, погибель, распятие…. Каждое из этих слов жгло Мерове, словно раскаленное железо. Неужели после обоих его дядьев, Карибера и Зигебера, проклятие Божье поразило и его? Сам того не замечая, Мерове заплакал, распростершись у подножия гробницы. Он оставался там до тех пор, пока Григорий не взял его за плечо и не увел за собой. Когда они вышли из базилики, их встретил Гонтран Ле Бозон и отвел Мерове в его комнату.

— Судя по вашему лицу, мне даже не нужно спрашивать, насколько счастливым оказалось пророчество, — заметил он, садясь вместе с молодым человеком за стол. Мерове прикрыл глаза и слабо вздохнул, не отвечая.

— У них никогда не бывает хороших предсказаний! — продолжал Ле Бозон. — Впрочем, ведь почти любую фразу можно истолковать и так и сяк.

— Я не знаю, что мне делать, — пробормотал Мерове и, взяв кусок хлеба и откусив от него, начал без аппетита жевать.

— Ну, для начала — как следует поесть и выпить. Вам нужно восстановить силы.

Ле Бозон хлопнул в ладоши, и вошли слуги, неся на подносах блюда с жареным мясом, миски с сушеными фруктами и кувшины с вином. Пока слуги расставляли все на столе, Мерове и Ле Бозон встали и отошли к окну, чтобы продолжить разговор. Внезапный грохот разбившейся посуды заставил обоих вздрогнуть. Они мгновенно обернулись, охваченные предчувствием нового несчастья, и буквально онемели. Осколки разбитого кувшина валялись на полу, но слуга, уронивший кувшин, вместо того чтобы упасть на колени и просить прощения, обеими руками вцепился себе в грудь, корча гримасы, которые вначале показались им смешными, затем — ужасающими. Язык у слуги вывалился изо рта, лицо полиловело. Он смотрел на Мерове, словно пытаясь что-то сказать, но вместо этого рухнул на пол и забился в конвульсиях, раздирая ногтями шею и грудь. Другие слуги опустились на колени рядом с ним, пытаясь помочь, но тот сложился пополам, и его обильно стошнило. Затем более отвратительный запах заставил слуг отшатнуться — кишечник несчастного тоже изверг свое содержимое наружу.

Ле Бозон приблизился к умирающему слуге, опустился на корточки и бегло осмотрел его. Затем подобрал несколько глиняных осколков разбитого кувшина, понюхал их, окунул палец в разлившуюся на полу лужу вина и тоже поднес к носу. Наконец Ле Бозон поднялся.

— Скорее всего, это аконит, — сказал он. — У него сладковатый привкус, и в вине его не различишь…

— Яд! — в ужасе прошептал Мерове. — Ты уверен?

— Поверьте мне, я с этим уже сталкивался…. Отравленный слуга тем временем содрогался во все более резких конвульсиях, мучительно хрипя.

— Эй, унесите его, — приказал Ле Бозон остальным. — Пусть подыхает на улице…

Видя, что все слуги воспользовались случаем, чтобы ускользнуть, он устремился вслед за ними к выходу и схватил первого попавшегося за рукав.

— Ну-ка скажи — он пил это вино?

— Я не знаю, сеньор…

— Кто-нибудь еще пил вино? Никто? А пробовал кто-нибудь эти блюда? Говорите, или все умрете, как он! Один из слуг, лицо которого побелело от ужаса, наконец, нерешительно проговорил:

— Сеньор, по дороге из кухни сюда мы иногда пробовали блюда или вино…

— А он пил?

— Он как раз нес кувшины, сеньор…

— А сам ты что пробовал?

— Ветчину, сеньор…

— Это все? А остальные?

Слуги опустили головы, не отвечая. Ле Бозон раздраженно сунул отвечавшему слуге мелкую монету и жестом отпустил всех.

— Унесите все блюда, — велел он. — А тебя, — обратился Ле Бозон к слуге, который отвечал на его вопросы, — я беру к себе на службу. Проследи за тем, чтобы комнату очистили и окурили благовониями.

Затем он вывел Мерове наружу, подальше от ужасного смрада, заполнившего всю комнату. Не отвечая на вопросы Мерове, Ле Бозон купил хлеба и два яйца у торговки-разносчицы и сел прямо в снег у стены базилики.

— Съешьте, — сказал он, протягивая одно яйцо Мерове. — По крайней мере, вы не рискуете отравиться.

— Нас хотели отравить! — Мерове едва сдерживался, чтобы не кричать во весь голос. — Здесь, в святом месте!

— Нет, это вас хотели отравить, — возразил Ле Бозон. — Хотя, конечно, и я умер бы вместе с вами. Думаю, это никого особенно не огорчило бы, кроме моих дочерей.

— Это отвратительно… Я не собираюсь оставаться здесь, ожидая, пока меня убьют!

— Да, согласен…. Ваши враги более могущественны и кровожадны, чем мои, монсеньор. Рано или поздно они доберутся до вас. Он очистил яйцо и отбросил скорлупу в сторону.

— Ну а что с пророчеством? — спросил он полушутливым тоном. — Что сказали вам священные книги?

— Предрекли, что я буду наказан за богоотступничество, — ответил Мерове, вздыхая. — И что меня предадут моим врагам… что-то в этом роде.

— Я понимаю, куда клонит епископ. Он хочет сказать, что вы в опасности, потому что отказались от монашеской рясы. Наденьте ее снова, будьте священником, и никто не осмелится вас тронуть. Хотя Григорий, конечно, прав. Если бы вы были священником, ни у кого не было бы нужды вас убивать. Мерове слабо улыбнулся и покачал головой.

— Я открывал книги наугад, Гонтран. Это не было подстроено заранее.

— Вот как…

Некоторое время они молча ели, наслаждаясь лучами зимнего солнца, показавшегося из-за облаков. Потом Ле Бозон заговорил снова:

— Я тоже недавно был у одной прорицательницы. Некогда она предсказала совершенно точно день и даже час смерти вашего дяди Карибера. Мне она сказала, что король Хильперик преставится через год и королевство перейдет к вам.

— Это правда?

— Я говорил об этом с епископом, но он посмеялся надо мной. Не следует полагаться па пророчества дьявола, ибо он отец лжи — так он сказал. Но я все же в это верю.

Мерове вспомнил, как обменялись взглядами Ле Бозон и епископ, когда речь зашла о Божественном пророчестве. Значит, Гонтран не лгал — он действительно был у предсказательницы.

— А что еще она говорила?

— Ну, остальное было обо мне, — улыбнувшись, ответил Ле Бозон.

— Все равно скажите…

— Ну, если уж вам так хочется знать, она сказала, что в ближайшие пять лет я стану королевским военачальником. А на шестой год получу сан епископа в городе на левом берегу Луары.

— Тогда понимаю, почему это не понравилось епископу. Наверно, вам был обещан его город!

Гонтран не засмеялся в ответ на шутку Мерове — напротив, он взглянул на него с такой серьезностью, что улыбка на лице молодого человека померкла.

— Если я увезу вас отсюда и вы станете королем, вы сделаете меня своим военачальником?

# # #

Без сомнения, они бы меня убили. Рано или поздно, может быть, после долгих лет заточения в каком-нибудь монастыре. Так происходило у франков в их собственных семьях. Все смерти, все скорби, которыми был отмечен мой жизненный путь, вовсе не выглядели чем-то из ряда вон выходящим по сравнению с участью большинства франкских владык.

Мне казалось, что я обрела свободу и теперь нахожусь в безопасности; я обманывалась. Я стала помехой не только для моих врагов, но и для остразийской знати, которая, трусливо разбежавшись по углам при известии о смерти Зигебера, теперь плела заговоры, собираясь занять его место.

Оказавшись в Метце после долгого изнурительного пути, я испытала на собственном опыте и то, сколь пренебрежительно было отношение франков к женщинам. Как и несчастная вдова Карибера, бесстыдно ограбленная Гонтраном, как Одовера, первая жена Хильперика, я больше ничего не значила в их глазах. Я больше не была королевой, я была лишь матерью короля. Мой дорогой Готико, вернейший из верных, настоял на коронации Хильдебера, несмотря на то, что моему сыну было всего пять лет, и заставил замолчать всех тех, кто претендовал на трон. Но после смерти Зигебера многое изменилось… И это, увы, было только начало.

13. Гордость и горечь

577 г.

Все было превосходно. Аквитанское вино, жареные лебеди и молочные поросята на золотых блюдах, танцовщицы, жонглеры и фокусники, непрерывно сменявшиеся на квадратной площадке между расположенными под прямым утлом друг к другу столами, убранство парадного зала королевского дворца в Метце — разноцветные драпировки и гобелены. Однако обстановка на пиру, несмотря ни на что, была мрачной.

Сидя по центру главного стола, маленький король Хильдебер с трудом удерживался от того, чтобы не заснуть. Ему налили вина, не разбавляя его водой, и для шестилетнего ребенка этот напиток оказался слишком крепким. Слева от Хильдебера сидел герцог Раушинг, провозглашенный остальной знатью регентом королевства — возможно, благодаря сказочному богатству, которым он обладал, или тому, что он был одним из внебрачных сыновей покойного короля Хлотара. Даже если этот факт был весьма сомнителен, все же передача власти сводному брату Зигебера означала некую преемственность династии. Справа от Хильдебера сидел епископ Эгидий, митрополит Реймский. Эти два человека, сидевшие рядом с юным королем, были настолько несхожи, насколько это вообще можно было вообразить. Епископ был сухощав, гладко выбрит, и даже морщины на его красивом породистом лице, казалось, придавали его чертам мудрость и величие; у Раушинга были всклокоченные нечесаные волосы, лицо в красноватых прожилках, и весь он казался воплощением грубой силы и свирепости. Римский епископ и франкский воин. Интриган и грубиян… Королева Брунхильда сидела справа от Эгидия, а рядом с ней — Готико, воспитатель короля. Открыто ничего не делалось для того, чтобы отстранить их; однако новая аристократия мало-помалу оттесняла бывших приближенных Зигебера. В безумии первых недель, последовавших за известием о его смерти, а также за новостями о пленении королевы, знатные люди королевства, которые называли себя Оптиматами — Лучшими, как некогда патрицианская элита в Риме, взяли власть в свои руки. Коронация Хильдебера помешала им пойти дальше, однако мало кто из них был готов повиноваться малолетнему ребенку. Брунхильда быстро убедилась в этом, прибыв в Метц, и если прежде она думала, что сможет править от имени сына, теперь ей пришлось отказаться от этого намерения. С ней обращались, оказывая все почести, подобающие матери короля, однако этот статус не предполагал никакого влияния на государственные дела.

К тому же с момента возвращения Брунхильды продолжала углубляться пропасть между близкими сподвижниками Зигебера и теми, кто на следующий же день после его смерти поспешил скрыться, отказался от мести за него и своей трусостью допустил, чтобы королева оказалась в плену. Первые встали на сторону королевы и ее сына, вторые — епископы, знать и военачальники — смотрели на нее косо и отнюдь не приветствовали ее возвращения в Остразию.

Сегодня вечером все эти люди собрались за одним столом, и сердца их были полны гордости или горечи. Они ели, почти не глядя друг на друга и изредка переговариваясь вполголоса — если сосед был достоин того, чтобы к нему обратиться, явно торопясь покончить с ужином и поскорее уйти. Все они, в том числе и немногочисленные женщины, чувствовали на себе холодный пронизывающий взгляд королевы, почетной гостьи на этом пиру и живого упрека их собственной низости.

Прекрасная и сияющая в своем платье ослепительной белизны, которое неудержимо приковывало к ней взгляды всех собравшихся, Брунхильда держалась отстраненно, и ее лицо было непроницаемым, как маска. От этого хвастливые и вызывающие речи, как правило, звучавшие на таких пирах, быстро замирали на губах сотрапезников или велись только шепотом. В конце концов, Раушинга это разозлило — гнетущую тишину он воспринял как личное оскорбление.

— Выпьем за женщин! — провозгласил герцог, поднимаясь.

Увидев, что все взоры обратились на него, Раушинг довольно улыбнулся. Сама Брунхильда вежливо кивнула ему, поскольку тост относился и к ней.

— За мою новую супругу и ее болвана-мужа, который сам бросил ее мне в объятия!

Послышалось несколько смешков, но большинство присутствующих вздрогнули, поскольку эти слова прозвучали почти недвусмысленным оскорблением для королевы. Однако Брунхильда вместе с остальными подняла свой кубок, хотя и не стала пить.

— Да, я и в самом деле слышала, что вы приняли у себя жену Годвина, — сказала она — Это ведь о ней вы говорите?

— Ну, раз уж она сама пришла искать моего покровительства…

— А он — что с ним сталось?

— Не говорите мне об этом предателе! — проворчал Раушинг, снова садясь. — Его неудавшаяся атака на Суассон поставила нас в очень неприятное положение…. Я отослал его к королю Хильперику. Точнее, его голову. Думаю, остальное гниет где-нибудь неподалеку, под крепостными стенами…

Он грубо расхохотался, между тем как королева переглянулась с Готико. Возможно, только они одни знали, что Годвин сделал для королевства Остразия. Новое восклицание Раушинга прервало их обмен взглядами.

— Ну, так что же, сир, почему вы не пьете? Несчастный Хильдебер протянул дрожащую руку к своему кубку, наполненному густым, почти черным вином, но тут Готико поднялся и встал за креслом юного короля.

— Я думаю, его величество устал, — сказал он и мягко взял ребенка за руку. — С вашего позволения, мы удалимся.

— Ну, раз уж говорит королевская кормилица, что тут возразишь?

Вместо ответа Готико с такой силой толкнул кресло Раушинга, что чуть не опрокинул герцога на пол. Тот, вскочив одним прыжком, бросился к Готико.

— Встань, когда говоришь с королем! — прорычал Готико ему в лицо.

Оба они были одного роста и одинаково мускулистые, хотя Раушинг основательно заплыл жиром. Ярость одного разбилась о ледяное спокойствие другого, заключавшее в себе явную угрозу. Исход поединка между ними был очевиден заранее, но кровь пролилась бы с обеих сторон. Ни один не собирался уступать. Остальные уже с опаской отодвигались, освобождая место; но еще прежде, чем за соседними столами успели понять, что произошло, маленький король встал между двумя гигантами и, обращаясь к регенту, произнес:

— Можете сесть, сеньор Раушинг. Продолжайте без меня, мессир Готико меня проводит.

Брунхильда опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Ростом Хильдебер был по пояс обоим мужчинам, однако его тон не допускал никаких возражений. Когда Хильдебер подошел к матери, чтобы поцеловать ее на прощание, между тем как Раушинг, ворча себе под нос, сел на место, она прошептала сыну на ухо: «Ты молодец!» — потом снова села рядом с Эгидием, которого эта сцена также позабавила.

— Кровь всегда даст о себе знать, — проговорил епископ с любезной улыбкой.

Королева поблагодарила Эгидия кивком, потом склонилась к нему и спросила доверительным тоном:

— Монсеньор, в каких вы отношениях с епископом Руанским?

Улыбка исчезла с лица Эгидия, сменившись неопределенной гримасой. Затем он понял, что Брунхильда говорит о Претекстате — том самом, который, как поговаривали уже во всем королевстве, обвенчал ее с сыном Хильперика. Епископу стало любопытно. В конце концов, этот ужин может оказаться совсем не таким скучным, как ему казалось вначале…

— Все мы братья перед Господом, — осторожно начал он, — даже если порой у нас случаются разногласия… Я не забыл, что он примкнул к бургундским епископам и противостоял нам во время того злополучного разбирательства по поводу епархии Ден, во время совета в Париже…. Однако я вполне могу связаться с ним, если вы того пожелаете.

— Вы меня очень обяжете…. Мне пришлось покинуть Руан в большой спешке, как вы знаете, и я оставила там большую часть своего багажа…

— И что это?..

— Все, что я смогла увезти из Парижа. Мои драгоценности, множество дорогих тканей, шкатулка с двумя тысячами солиди…[49] Я написала епископу Руанскому, прося прислать мне все это, но ответа так и не получила…

— Что ж, я попытаюсь…

Эгидий не закончил фразы. Слева от него Раушинг снова поднялся и изо всех сил ударил кулаком по столу. Лицо герцога побагровело от гнева, жилы на шее вздулись, в бороде застряли остатки еды.

— Раз король ушел, ужин окончен! Пусть погасят свечи!

Странно, но эта фраза вызвала у собравшихся несколько смешков и одобрительных восклицаний, а на лицах слуг отразился ужас. Брунхильда вопросительно взглянула на Эгидия, но тот лишь в замешательстве опустил глаза. Раушинг обогнул стол и схватил за руку первого попавшегося слугу. Им оказался белокурый юноша примерно пятнадцати лет, без сомнения раб-саксонец, в короткой тунике без рукавов.

— Гаси!

На глазах королевы, округлившихся от потрясения, слуга послушно взял восковую свечу и погасил ее, прижав к собственному бедру, — этот ритуал явно был ему не в новинку, судя по старым следам от ожогов на руках и ногах. Юноша закусил губы, чтобы удержаться от крика, но его глаза наполнились слезами. Гости, столпившиеся вокруг стола, смеялись, кричали и хлопали в ладоши. Иные, как Эгидиус, сидели молча, опустив глаза. Некоторые с ужасом или восхищением смотрели на регента, выбиравшего новую жертву. На этот раз слуга не удержался от стона, когда погасшая свеча оставила на его коже чудовищный ожог. Раушинг тут же выхватил скрамасакс и приставил его к горлу несчастного.

— Еще раз, — сказал он, протягивая слуге новую свечу[50].

— Хватит!

Брунхильда резко поднялась. Руки ее дрожали от сдерживаемого гнева. Несколько мгновений она смотрела на Раушинга с такой яростью, что тот невольно отвернулся, ища поддержки у остальных гостей, сидевших за главным столом. К несчастью для него, Эгидиус опустил глаза, очевидно решив ни во что не вмешиваться.

Не желая продолжать это столкновение, Брунхильда оттолкнула свое кресло и направилась к двери в сопровождении своих немногочисленных приближенных — Лу Аквитанского, Годегизеля, Гондовальда и их людей, числом, в общей сложности, около двадцати. Видя, что они уходят, Раушинг слегка приободрился.

— Кажется, наши франкские игры не по вкусу готской принцессе! — насмешливо бросил он.

Брунхильда обернулась и, побледнев так, что ее лицо стала почти одного цвета с платьем, вытянула руку обвиняющим жестом, нацелив на Раушинга указательный палец. Несколько мгновений, показавшихся очень долгими, она стояла так, неподвижная и пугающая, словно статуя Правосудия, и, наконец, произнесла громким и резким голосом, слышным всем присутствующим:

— Эта игра отвратительна и недостойна франка! Это развлечение для ублюдка и труса, которому не может быть доверено регентство! Завтра, герцог Раушинг, вы предстанете перед моим советом в первом часу дня[51], чтобы сложить с себя регентские обязанности, а потом удалитесь в свои земли!

В зале воцарилась гробовая тишина. Стоя на опустевшем пространстве между столами, Раушинг беззвучно открывал рот, словно вытащенная из воды рыба. Приближенные Брунхильды, хотя она этого не заметила, сплотились по обе стороны от нее и обнажили оружие. Эгидий все еще сидел неподвижно, но некоторые мужчины поднялись и встали возле регента. Брунхильда поняла, что достаточно одного его слова — и в зале начнется бойня. Однако отступление было уже немыслимо. Единственное, о чем она сейчас жалела, — это что у нее самой нет оружия.

Но тут из коридора донесся грохот многочисленных шагов и лязг оружия, и в зал вошел Готико во главе вооруженного отряда. Ему даже не пришлось ничего говорить — одного взгляда оказалось достаточно. Все, кто стоял, поспешно расселись, словно дети, застигнутые за чем-то недозволенным. Раушинг был побежден. Королева вновь заняла свое законное место во дворце.

* * *

Мерове проснулся от запаха плесени и гнили. Во сне он повернулся лицом к сырой стене своей темницы, натянув на голову тощее одеяло, и первые несколько мгновений после пробуждения ему казалось, что он по-прежнему живет в кошмарном сне — в адском котле, полном тошнотворного варева. Потом память вернулась к нему, вместе с осознанием почти столь же плачевной действительности. Как всегда по утрам, он вспомнил отъезд из Тура, во главе отряда из шести сотен головорезов, набранных Ле Бозоном. Казалось, ничто не может их остановить или даже поколебать их доверие — ни предостережения и протесты епископа Григория, ни собачья погода: снег с дождем не прекращался с самого начала путешествия. Объехав Орлеан, занятый войсками Хильперика, они поехали через бургундские земли короля Гонтрана и добрались до Оксерра. Там дорогу им преградило войско под командованием начальника оксеррского гарнизона Эрпоальда, Без сомнения, им следовало отступить и двигаться на север, к Труа, но Ле Бозон был настолько уверен в словах предсказательницы, что полагал, будто никому не по силам свернуть его с пути. Несмотря на большую численность бургундцев, собравшихся под стенами города, и на усталость их собственного отряда, он обнажил меч и ринулся в атаку.

Мерове отбросил отсыревшее одеяло и со стоном поднялся, чувствуя, как ломит все тело. Он проголодался и замерз. Сальная свеча, оставленная ему на ночь, догорела. Узкое окошечко, прорезанное в двери, едва пропускало свет, и нельзя было понять, сколько сейчас времени. Прислушавшись, он различил чей-то храп в одном из соседних казематов и отдаленный городской шум снаружи. Должно быть, уже наступило утро. Прошла вторая ночь, и настал третий день его заточения. Но, по крайней мере, он был еще жив.

Трясясь от озноба, Мерове начал стучать в дверь, крича, чтобы кто-нибудь пришел, но ему удалось разбудить только Гайлана, спавшего в коридоре прямо на земле, завернувшись в плащ.

— Что случилось?

Его беспокойное лицо появилось в окошечке, затем он протянул туда руку, в которую Мерове вцепился, словно утопающий.

— Я схожу, принесу что-нибудь поесть, — произнес Гайлан из-за двери. — Не беспокойся, я скоро вернусь!

Мерове нехотя выпустил руку друга, которую прижимал к щеке, потом привстал на цыпочки и посмотрел ему вслед. Гайлан также был захвачен в плен после сражения и назвался слугой принца. Его оставили на свободе, чтобы он заботился о пропитании для своего господина. По крайней мере, он следил за тем, чтобы Мерове не умер с голода, пока бургундцы не решат, что с ним делать.

Оставшись один, Мерове сел на пол возле двери. Может быть, рядом были и другие пленники, но даже Гайлану не удалось ничего выяснить на этот счет. После первой же атаки их отряд был оттеснен воинами Эрпоальда и в беспорядке отступил под градом камней и дротиков, летевших с крепостных стен. Говорили, что четыре сотни мертвых и раненых остались лежать на земле…. Но Гонтрана Ле Бозона среди них не было — он бежал, оставив принца в руках его врагов.

Шум шагов на лестнице отвлек Мерове от его мыслей, и он инстинктивно отшатнулся от двери. Через недолгое время дверь распахнулась, и его буквально ослепил свет множества факелов в руках, стражников. Когда Мерове, наконец, смог различать лица, он узнал Эрпоальда, а также Гайлана, державшегося позади остальных. Лицо друга сияло от радости.

— Вы свободны, ваше высочество.

— Что вы говорите? — переспросил Мерове, не веря своим ушам

— Так решил король Гонтран… Он дарует вам свободу при условии, что вы немедленно уедете из города. Вам дадут лошадей, одежду и съестное.

Эрпоальд умолчал о том, что Гонтран пришел в ярость из-за самовольного решения своего военачальника о пленении принца и заставил того заплатить семьсот золотых за такое отношение к члену королевского дома Остразии и Нейстрии. В тот же вечер Мерове и Гайлан выехали из Оксерра, направляясь в Метц.

* * *

Первой, кого увидел Претекстат, войдя в базилику Святого Петра в Париже, была королева Фредегонда, сидевшая в кресле на возвышении сбоку от хоров. Он не был заключенным, на него не надели оков, и королева не была судьей, однако, по сути, дело обстояло именно так. Епископа Руанского привели сюда под охраной, и теперь ему предстояло отвечать перед сорока пятью своими собратьями, высшими священнослужителями, за святотатство, которое он совершил, благословив кровосмесительный брак Мерове и Брунхильды. Поскольку и один и другая отсутствовали, королева Нейстрии собиралась отыграться на своем давнем враге, которому она наконец-то могла отомстить сполна.

Претекстат поднялся на галерею и сел между рядами кресел, которые занимали остальные прелаты, напротив епископа Бертрама, папы Бордосского, который должен был председательствовать на церковном совете. Сердце его сжималось от горечи и тревоги. Он быстро окинул взглядом два стола, стоявшие по обе стороны от него, на которых громоздились сокровища, оставленные Брунхильдой во время ее бегства из Руана. Золото, драгоценности, дорогие ткани… Ему даже показалось, что драгоценностей прибавилось — должно быть, это было сделано специально, чтобы зрелище казалось более впечатляющим.

Базилика Святого Петра была такой же, как в его воспоминаниях четырехлетней давности, когда он присутствовал на совете бургундских епископов, обвинявших епископа Эгидия и короля Зигебера в создании отдельной епархии Ден. Претекстат вновь испытал невольное восхищение при виде мраморных колонн, расписанных цветными фресками галерей, позолоченных лепных украшений, мозаик. Эта базилика, где покоился прах короля Хловиса, королевы Хлотильды и святой Женевьевы, была одной из наиболее почитаемых святынь во всех франкских землях.

Потом он перевел взгляд на остальных епископов, и сердце его снова сжалось. Большинство из них были сторонниками Хильперика — будь то галлы, как Григорий Турский, Феликс Нантский и Папполий Шартрский, или франки, как Леудовальд Байезский, Малу Санлисский или новый епископ Парижский, Рагемод, назначенный после смерти Германия в прошлом году. Мало кто осмелился бы открыто противостоять воле короля.

Внезапный шум отвлек Претекстата от мрачных мыслей. Король Хильперик вошел в базилику и сейчас поднимался на одну из боковых галерей в сопровождении небольшой группы приближенных. У каждого на поясе висел меч, но казалось, это их совершенно не смущает. Через распахнутые двери была видна огромная толпа воинов, которые вели себя так, словно готовы были в любой момент вступить в сражение. Такое нарочитое запугивание выглядело невероятно грубым, но произвело желаемое воздействие. Когда Хильперик вступил на невысокий помост, покрытый богатым ковром, и занял место рядом со своей супругой, Претекстат уловил тревожные перешептывания между священниками. Эта враждебная толпа вооруженных людей явно давала понять тем, кто еще об этом не догадался, что может случиться с каждым, кто вообразит себя слишком независимым.

Обойдясь без молитв и церемониала, обычно предварявшего начало совета, Хильперик взял слово и заговорил резким, почти враждебным тоном, обращаясь к Претекстату:

— Какую же цель ты преследовал, епископ, когда благословил брак моего врага Мерове, забывшего, что он мой сын, и супруги его дяди? Разве ты не знаешь о наказании, предусмотренном за подобное нарушение церковного канона?

— Ваше величество, я…

— Это не единственное преступление, в котором я тебя обвиняю! В церковном уложении сказано также, что священник, совершивший кражу, лишается своего сана. Итак, посмотрите же на все, что было украдено этим человеком у королевы Брунхильды, и что он отказывался возвращать! Ваши святейшества, ваш недостойный собрат настраивал сына против отца, устроил заговор против меня, собираясь лишить меня жизни, подкупал своих сторонников крадеными деньгами и собирался отдать мое королевство в руки моего врага!

Во время своей речи Хильперик постепенно повышал голос, и последние слова буквально проревел. Толпа, собравшаяся на паперти, услышала их и, ворвавшись внутрь, с криками растеклась по проходам, словно ждала только знака, чтобы разбушеваться. Большинство воинов ограничилось лишь криками и угрозами, однако небольшая группа, вооруженная кинжалами и дубинками, растолкала всех собравшихся и почти добралась до Претекстата. Тот поспешил укрыться за спинами других епископов. Всего в течение нескольких мгновений напряженная тишина сменилась оглушительным шумом. Скамейки и светильники были опрокинуты, несколько священников сбиты с ног, и даже сами епископы вынуждены были отодвигаться под нарастающим давлением толпы. Повсюду раздавались выкрики, свист, угрозы. Хильперик с мрачным видом наблюдал за этим безобразием, потом повернулся к Фредегонде, которая едва заметно покачала головой, и указала мужу на ряды кресел, занятые прелатами. Некоторые уже готовились противостоять воинам и сжимали в руках свои посохи и кресты, словно это было оружие. Любое неверное движение могло привести к самому худшему.

— Во имя Господа, успокойтесь! — вскричал Хильперик, резко поднимаясь. По прошествии нескольких мгновений бурление толпы прекратилось.

— Я понимаю ваш гнев, но вы должны уважать святое место и это достойное собрание, — продолжал Хильперик. — Во имя любви ко мне, удалитесь! Возвращайтесь к себе!

Произнеся эти слова, король сделал знак приближенным, чтобы те навели порядок, потом некоторое время подождал, пока толпа окончательно рассеется и обвиняемый вернется на свое место.

— Монсеньор Бертрам, я прошу вас простить этих грубиянов, — ворчливо сказал Хильперик, обращаясь к главе собрания и слегка наклонив голову. — Что касается меня, я высказал все, что хотел, по поводу этого недостойного служителя Божьего. Теперь мы с королевой удаляемся, предоставляя вам самим разобраться с этим делом без помех.

На некоторое время епископы пришли в замешательство, затем они один за другим поднялись с мест, и королевская чета, пройдя сквозь их почтительные ряды, спустилась с галереи. Претекстат опустил глаза и сложил руки — не столько для того, чтобы продемонстрировать свое смирение, сколько для того, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Лишь когда двери за Хильпериком и Фредегондой закрылись, Бертрам сделал остальным знак сесть.

— Брат Претекстат, мы вас слушаем. Что вы можете сказать в свою защиту?

Епископ Руанский медленно поднялся, кивком поблагодарив монсеньора. Бертрам Бордосский принадлежал к королевскому роду с материнской стороны. Он был одним из самых богатых митрополитов Галлии, наряду с Феликсом Нантским, одним из наиболее могущественных, наряду с Эгидием Реймским и Конституцием Санским, а также одним из наиболее распутных: его любовниц и сожительниц было не сосчитать. В последние дни его часто видели в покоях Фредегонды, где он порой засиживался допоздна — всегда в отсутствие короля. Какие бы ни связывали епископа и королеву отношения, они явно были не только союзническими.

— Почему я должен защищаться? — заговорил Претекстат. — Каждый знает, что я не виноват в тех преступлениях, в которых меня обвиняют. Сокровища, разложенные здесь перед вами, принадлежат королеве Брунхильде — она доверила их мне, и я собирался их ей вернуть. Я не стану отрицать, что благословил ее союз с принцем Мерове, моим крестником, и если этим я нарушил церковное уложение, то прошу вас установить для меня епитимью. Но клянусь перед Богом, что я никогда не устраивал заговор против моего короля!

Эти слова вызвали многочисленные перешептывания среди собравшихся священнослужителей. Претекстат снова сел — очевидно, он не собирался больше ничего говорить. К нему отчасти вернулось прежнее достоинство. Под сводами базилики воцарилось гнетущее молчание, которое никто не осмеливался нарушить первым. Наконец заговорил Аэций, архидиакон Парижской церкви:

— Послушайте меня, служители Господа…. Настало время показать себя достойными этого имени и придать ему блеск славы — в противном случае, если суд ваш не будет справедлив, никто уже не назовет вас Божьими людьми.

После этих слов почти все епископы нахмурились или недоверчиво покачали головами. Мало кто из них знал, что Аэций был назначен на свою должность благодаря вмешательству Фредегонды, и теперь его надменная и безапелляционная речь вызвала у них раздражение. Не замечая этого, архидиакон договорил:

— Вы помните о словах короля…. Уберегите же вашего заблудшего брата от погибели.

На этот раз угроза прозвучала открыто. Какова бы ни была вина Претекстата, она не заслуживала смерти — в крайнем случае, лишения сана. Предостережение архидиакона вызвало новую волну перешептываний, на сей раз возмущенных. Что архидиакон пытался дать им понять? Что если королева сочтет их суд слишком милосердным, то она лично восстановит справедливость? Некоторые священники даже заподозрили, что и сами вполне могут оказаться на месте своего собрата, если примут неверное решение… Стыд и страх заставили их опустить глаза. Только один прелат, Григорий Турский, поднялся и попросил слова.

— Служители Господа, особенно те из вас, кто близок к владыкам земным, — произнес он, повернувшись к епископу Бертраму, — не допустите, чтобы гнев короля обрушился на священнослужителя, если не хотите погибели собственной души! Нарушьте свое молчание, покажите королю, в чем он заблуждается, чтобы не мог он причинить нашему собрату никакого зла — иначе бойтесь, что последствия вашего позорного молчания падут на вас самих!

Среди тишины, становившейся все более гнетущей, Григорий продолжал свою речь до тех пор, пока Бертрам Бордосский не объявил перерыва до завтрашнего дня. Собравшись снова, прелаты попытались — впрочем, без особого успеха — разрешить вопрос о драгоценностях королевы Брунхильды. Споры затянулись надолго. Все более уверенная защита Претекстата и поддержка Григория Турского склонили многих епископов на сторону обвиняемого.

В следующую ночь, когда Григорий Турский уже спал в отведенной ему келье в базилике Святого Юлиана, расположенной недалеко от дворца, его разбудил внезапный стук в дверь. По прошествии нескольких мгновений вошел один из слуг, объявив, что прибыл посланец от королевы. Епископ принял его в общем зале, чтобы все монахи, послушники и слуги, кто еще не лег спать, могли их видеть. Посланец оказался молодым мужчиной в богатой одежде, но без оружия, если не считать кинжала на поясе. Посланец не походил на наемного убийцу, но, все же, увидев кинжал, епископ вздрогнул.

— Ее величество королева послала меня к вам, монсеньор, чтобы просить вас не противоречить ее воле.

— Я вижу, мой брат Бертрам не терял времени даром и предал огласке наши дебаты, которые должны были оставаться в тайне, — прошептал Григорий.

— Она предлагает вам соглашение, — продолжал молодой мужчина. — Монсеньор Претекстат признает свои проступки в обмен на милосердие короля. Все остальные уже согласны, остаетесь только вы…. Добавлю также, что королева и король Хильперик поручили мне передать вам двести ливров серебром в виде платы за вашу поддержку.

— Как твое имя, сын мой?

— Ландерик.

— Что ж, Ландерик, скажи им, что для меня невозможно поступить вопреки тому, что требует от меня мой Повелитель. Я обещаю поддержать моих собратьев во всем, что согласуется с церковным уложением.

Странно, но молодой человек выглядел довольным. Уже позже, вернувшись в свою келью, Григорий понял, что тот неправильно истолковал слово «Повелитель», решив, что речь идет не о Боге, а о короле. Эта мысль епископа слегка позабавила.

Однако на следующий день стало очевидно, что обстановка в совете резко изменилась. Напряжение последних дней, взаимное недоверие, клановая вражда рассеялись, словно туман на ветру. Произошло нечто небывалое — двери базилики открыли для всех желающих, и толпа заполнила галереи. Но это была уже не воинственная толпа франков, потрясающих оружием, а истинные жители Парижа, среди которых были и нищие, и городские кумушки, и торговцы-разносчики, во весь голос предлагавшие свой товар — свежую воду, медовые пирожки и разноцветные перья. Другие, уже украдкой, осмеливались приблизиться к богатым священнослужителям, чтобы предложить золотые и серебряные украшения или девушку на ночь. Епископов это забавляло — они развязывали кошельки, шутили с торговцами, уклоняясь, впрочем, от слишком пылких изъявлений благодарности, и иногда даже свободно переговаривались с Претекстатом, который выглядел более уверенным, чем вначале, хотя гораздо более уставшим.

Все это оживление прекратилось с прибытием короля и королевы со свитой. Они поднялись на возвышение, почтительно приветствовали святейшее собрание и стали ждать открытия дебатов, вполголоса переговариваясь с приближенными. Наконец епископ Бертрам объявил о начале сегодняшнего заседания. Когда все священники высказались, он незаметно кивнул Претексгату, и тот, опустившись на колени, попросил слова.

— Монсеньор, я прошу, чтобы соблаговолили меня выслушать.

— Мы слушаем тебя, брат мой.

— Я согрешил…. Я признаю свои грехи против Неба и против тебя, милосердный король. Душа моя отягчена черными замыслами…. Я собирался возвести на трон твоего сына, когда придет время.

Голос Претекстата был глухим и звучал лишь немногим громче шепота, бессвязные слова были столь же неясны, как и предполагаемые намерения. Однако этого оказалось достаточно. Хильперик, изобразив на лице глубокую печаль, медленно спустился с возвышения и также опустился на колени перед собранием епископов.

— Слушайте, святые отцы, слушайте…. Обвиняемый сам сознается в ужасающих преступлениях.

К изумлению Григория Турского и некоторых других прелатов, целая толпа епископов поспешно бросилась поднимать Хильперика, лицо, которого было залито слезами. С галерей послышались недовольные выкрики и свист — на некоторое время церковный совет, казалось, потерял всякое чувство меры. Удивительно было видеть, как Хильперик, поддерживаемый епископом Парижским Рагемодом, возвращается на свое место и садится рядом с Фредегондой с выражением наиглубочайшей скорби на лице. На мгновение королевская чета обменялась торжествующими взглядами, затем на лице Хильперика вновь отразилась прежняя скорбь.

— Поскольку этот несчастный сознался в преступлениях, замышляемых против меня, я отдаю его в руки вашего правосудия. Не сказано ли в каноническом уставе, что епископ, совершивший убийство, прелюбодеяние или клятвопреступление, лишается сана?

По рядам епископов пробежал согласный шепоток: — после такого признания и не могло быть иначе. К тому же все это было решено заранее… Лишенный сана, Претекстат проведет некоторое время в монастыре, где при его личных доходах сможет вести безбедную жизнь. Такое наказание было справедливым и в то же время умеренным. Все уже готовы были с легкой душой завершить дело, но тут поднялась Фредегонда и с такой суровостью взглянула на коленопреклоненного епископа, что тот снова ощутил, как сердце его сжимается от тревоги. Королева стояла прямо перед Претекстатом — их разделяло всего около десяти локтей, — в упор, глядя на него со своего возвышения, и черный плащ, наброшенный на ее плечи, придавал ей вид хищной птицы, готовой взлететь и обрушиться на свою добычу. Она упивалась каждым мгновением своего долгожданного триумфа. Все разговоры стихли. Даже сам король молча смотрел на свою супругу, одновременно поражаясь ее грозному виду и восхищаясь ее волнующей красотой. Затем Фредегонда заговорила, и ее голос гулко повторился эхом под сводами базилики.

— Согласно закону, я требую, чтобы на этом человеке разорвали тунику и прочитали над ним слова псалма, обращенного к предателям!

Епископ Думмолий Манский, сидевший возле Григория Турского, слегка толкнул его локтем и вполголоса спросил:

— О чем это она?

Григорий в ответ лишь пожал плечами. Он наблюдал за Бертрамом, который сидел, сложив руки и закрыв глаза, казалось, полностью погруженный в молитву.

Прежде чем кто-то успел опомниться, архидиакон Аэций в сопровождении двух священников спустился с хоров, неся в руках Книгу Деяний святых Апостолов. Все трое встали позади Претекстата, который попытался встать, но они ему воспрепятствовали. Затем Аэций положил руку на лоб обвиняемого и прочитал:

— «Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой. Дети его да будут сиротами, и жена его — вдовою…. Да захватит заимодавец все, что есть у него, и чужие да расхитят труд его. Да не будет сострадающего ему…»[52]

— Хватит! Вновь поднялся Григорий Турский. На сей раз, однако, он был не один.

— Я напоминаю королю о его обещании не делать ничего, что противоречило бы церковному канону! Этот человек лишен своего сана, и это справедливо, но мы не можем допустить, чтобы нашего собрата поразило Божье проклятие!

— Да, так наказывают только за святотатство! — воскликнул Гоноратий Амьенский. — А этот человек оскорбил короля, но не Господа нашего!

— Разве владыки земные приравниваются к Царю Небесному? — подал голос и Феликс, епископ Нантский.

Фредегонда наблюдала за этим непредвиденным бунтом с презрительной усмешкой. Затем королева жестом подозвала Ландерика, и тот подошел к подножию возвышения.

— Позови стражу, и уведите его отсюда.

Молодой мужчина повиновался и в сопровождении четырех воинов, у которых были физиономии отъявленных висельников, приблизился к бывшему епископу. Несмотря на протесты Претекстата, ему связали руки и буквально вынесли волоком на улицу.

* * *

На следующий день стало известно, что Претекстат был серьезно ранен при попытке к бегству.

# # #

Как и все остальные, я думала, что Фредегонда приказала убить бывшего епископа Руанского той ночью. Без сомнения, так оно и было; но по какой-то неизвестной причине — то ли решив уничтожить его не сразу, чтобы продлить его мучения, то ли будучи удержана королем, опасавшимся небесной кары, — она, в конце концов, все же позволила ему остаться в живых. Он был заключен на острове Цезария[53].

Восемь лет спустя, уже после смерти Хильперика, Претекстат вышел из заключения и вновь получил епископский сан при поддержке жителей Руана. На Пасху, когда он служил мессу, к нему приблизился какой-то человек и вонзил скрамасакс ему под мышку — точно таким же образом, каким был убит Зигебер. Никто из остальных священников не пришел Претекстату на помощь, и он истек кровью у подножия алтаря. Позже епископ Леудовальд Байезский провел расследование, которое установило несомненную причастность Фредегонды и епископа Мелэна к этому убийству — последний был назначен на место покойного Претекстата.

Нашлись люди достаточно отважные или набожные, чтобы публично упрекать нового епископа в убийстве своего предшественника…. Но каждый из этих людей вскоре сам погиб после этого, от ножа или от яда. Такова была Фредегонда…

14. Мерове

Лето 577 г.

Был третий час ночи[54], и еще не совсем стемнело, когда Гокиль, пустив коня галопом, преодолел последние мили, отделявшие его от места встречи. Весь день стояла невыносимая жара, и от этой скачки он был весь в поту. Без сомнения, Гокиль был не слишком умелым наездником, и к тому же не так уж молод…. Тело у него ломило, но на душе было легко — это путешествие словно вернуло его в прошлое, когда он был дворцовым управителем у Зигебера. Гокиль въехал в деревню, когда крестьяне возвращались с полей. За монету в полденье один из них дал напиться его лошади и проводил его к местной таверне.

Внутри было сумрачно. Остатки дневного света, проникая через распахнутые деревянные ставни вместе с вечерней прохладой, смешивались со светом свечей, зажженных по одной на каждом столе. Гокиль подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, сел, стряхнул перчаткой дорожную пыль с одежды и заказал полынную настойку с медом. Разговоры, смолкшие при его появлении, понемногу возобновились — сначала приглушенно, потом, когда путешественнику принесли настойку, и он начал пить, — уже более непринужденно. Наконец один из посетителей — почти неразличимая тень среди других теней — поднялся и подошел к столу франка.

— Лу, — произнес он условный пароль.

Гокиль чуть прищурился, чтобы различить его черты. Теперь, в сорок лет, он видел уже не так хорошо, как в молодости, тем более при таком слабом освещении. Но, так или иначе, пытаться узнать собеседника не имело смысла — они были незнакомы. Иначе пароль бы им не понадобился.

— Руан, — ответил он, жестом приглашая человека садиться.

Затем улыбнулся и почесал бороду, пока тот располагался за столом. Лу Аквитанский был один из наиболее верных сторонников Зигебера, и именно он устроил эту встречу по просьбе королевы Брунхильды. А Руан был тем городом, где Мерове стал ее супругом. Все это казалось Гокилю скорее детской игрой, чем тайной миссией, но это было единственное задание, которое он получил впервые за долгие годы опалы.

Несколькими днями раньше принц Мерове прибыл в Метц, весь, сияя в надежде на предстоящую встречу с Брунхильдой. Начальник стражи проводил его во дворец, про себя изумляясь, с каким горделивым видом этот молодой человек, на голове которого еще не заросла тонзура, проезжает по городу, словно тот ему принадлежит. Но этот триумф длился недолго. Королева не появилась. Вместо нее к принцу после долгих часов ожидания вышел Готико и передал приказ немедленно оставить город. Один из стражников, галл по имени Грендион, отвезет его и его спутника в городок неподалеку, где они должны будут ждать дальнейших распоряжений.

— Меня зовут Гайлан, — сказал собеседник, придвигаясь к Гокилю, так, чтобы на его лицо упал свет свечи.

Лицо его было юным и красивым, однако на нем проступали глубокая тоска и усталость.

— Я — Гокиль… Королева передала мне послание для твоего хозяина.

Гайлан едва удержался, чтобы не запротестовать. Мерове не был его хозяином — по крайней мере, не в том смысле, который вкладывал собеседник в это слово.

— Я отвезу вас к Лу Аквитанскому, который поселит вас на одной из своих вилл в окрестностях Реймса, — продолжал Гокиль. — Там вы будете в безопасности.

— А королева?

— Что королева? Ты все еще не понял? Она никогда с ним не встретится. И сам твой хозяин тоже не должен искать возможности увидеться с ней. Иначе для него это может плохо кончиться… Он здесь?

— Да, наверху. И Грендион тоже.

— Хорошо. Предупреди их, что мы выезжаем завтра в первом часу дня.

* * *

Кажется, был рыночный день. Площадь перед Реймским собором была заполнена оживленными толпами людей, которые ходили вдоль прилавков с овощами, фруктами и мясом или собирались вокруг танцоров, дрессировщиков и предсказательниц. Здесь же продавались ювелирные изделия, оружие, ткани, меха; сирийские торговцы предлагали масла и благовония, крестьяне привозили свои товары. Толчея еще более усилилась, когда прихожане вышли из собора после мессы. Гокиль с удовольствием раздавал мелкие монеты за предсказание удачи, покупал яблоко или кружку пива, наслаждаясь всей этой суетой и беззаботностью. Жизнь определенно стала легче с тех пор, как его кошелек вновь наполнился…

Его обязанности по присмотру за принцем Мерове отнимали всего несколько часов в день и в основном заключались в том, чтобы собирать письма, которые несчастный не переставал писать для передачи Брунхильде и которые вместо этого отправлялись в один из каминов на вилле герцога Лу. Все остальное время Гокиль был свободен и мог наслаждаться вновь обретенным богатством, напоминавшим о роскошной жизни прежних лет.

— Сеньор Гокиль?

Он обернулся и увидел улыбающееся, еще полудетское лицо юного послушника, облаченного в рясу.

— Да, это я…

— Монсеньор епископ просит вас — к нему присоединиться и выпить за его здоровье.

С этими словами подросток указал на таверну, на расстоянии полета камня от них. Столы были вынесены наружу. Гокиль не смог различить сидевших за столами людей, но компания была многочисленной и веселой. Когда он приблизился, то заметил митрополита Эгидия, который поднялся и двинулся ему навстречу с распростертыми объятиями.

— Сеньор Гокиль! Значит, мне не показалось! Давненько вас здесь не было видно!

— Монсеньор…

— Садитесь рядом со мной, и выпьем…. Вы не были на мессе, сын мой?

— Я…э-э…

— Я тоже не был! Слишком хорошая погода, чтобы сидеть взаперти, не так ли? Итак, вы вернулись. Что ж, в добрый час!

Гокиль взял из рук епископа протянутый кубок, отхлебнул большой глоток и чуть не поперхнулся. Это оказалась крепкая полынная настойка. На некоторое время Эгидий отошел к другим гостям — казалось, здесь собрался его небольшой личный двор. Он переговаривался с ними, смеялся, выслушивал просителей всех мастей. Затем снова вернулся на свое место. Гокиль сидел достаточно близко, чтобы заметить, как рука епископа скользнула под юбки женщины, сидевшей по левую руку от него. Судя по одежде и украшениям, это была знатная франкская дама, не слишком юная, но еще красивая, старавшаяся сохранять достойный вид. Гокиля позабавила эта игра, которой епископ и дама втайне предавались под столом и о которой по их безмятежным лицам никто не смог бы догадаться.

— Вы вернулись на дворцовую службу? — вдруг обратился к нему Эгидий.

— Право, не знаю, могу ли я…

— Ах, ну конечно! Я глупец! Епископ склонился к Гокилю, слегка подмигнул и вполголоса произнес:

— Принц Мерове, не так ли?.. Печальная история. К счастью, королева всегда может рассчитывать на надежных людей вроде вас.

Гокиль поблагодарил его улыбкой, но при этом выглядел явно смущенным, что не ускользнуло от епископа.

— Что ж, я рад снова вас видеть. Заходите ко мне, когда снова будете в Реймсе.

И, больше ни о чем, не расспрашивая, Эгидий протянул Гокилю руку с перстнем для поцелуя, давая понять, что их беседа окончена. Однако он еще некоторое время смотрел Гокилю вслед, а потом, щелкнув пальцами, подозвал одного из своих стражников.

— Проследи за этим болваном. Я хочу знать, куда он пойдет. Только незаметно, иначе поплатишься головой!

* * *

Тошнотворно-сладковатый запах крови, поднимавшийся от покрытой песком арены, удушающая августовская жара, несмолкаемый рев толпы и странно-близкое соседство смерти действовали на людей, словно хмельное зелье. Два отряда рабов, которых по приказу Хильперика заставили сражаться между собой на потеху жителям Суассона, ничуть не напоминали гладиаторов былых времен. Они не были ни красивы, ни храбры, ни даже забавны. Поединки между ними были всего лишь жалкими потасовками, беспорядочными и неуклюжими, из которых победитель чаще всего выходил в столь же плачевном состоянии, что и побежденный. У Фредегонды это зрелище не вызывало ничего кроме отвращения, и однако она не могла оторвать от арены глаз. Самым ужасным был не смертельный испуг, читавшийся на лицах этих несчастных, когда их швыряли через перила на арену, и даже не их предсмертные крики, когда они истекали кровью, а животная радость толпы при виде их мучений.

Хильперик больше, чем кто-либо другой, испытывал низменное пристрастие к виду именно такой смерти — лишенной всякого благородства, сопровождаемой насмешками или даже безразличием. Сам он напоминал пародию на римских императоров, сидя на помосте возле арены, которую недавно велел отреставрировать, потратив на это значительные средства, в окружении придворных, истекающих потом в своих богатых разноцветных одеяниях, и слуг, которые должны были приносить им еду и питье, в то время как подобные им убивали друг друга. Это было больше, чем Фредегонда могла вынести. С трудом сохраняя на лице улыбку, она смотрела, как Хильперик поворачивает ладонь большим пальцем вниз, давая знак победителю прикончить побежденного, и довольно фыркает, когда тот приводит приказ в исполнение. И это — могущество? И вот так этот человек утверждает свою власть? То ли дело она! Ее власть заключается не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы соблазнять, порабощать, сокрушать волю, вызывать восхищение и безоговорочное преклонение. Именно так она поработила самого Хильперика, а до него — Претекстата, после — Ландерика и многих, многих других….

Внезапно Фредегонда почувствовала, что с нее хватит этих жалких сражений и отвратительного ликования. Когда на арену вытолкнули двух осужденных с копьями в руках и заставили их сражаться с медведем, она поднялась, небрежно погладила короля по руке и спустилась с помоста. За ней тут же последовал Ландерик в сопровождении своего эскорта. Сойдя вниз, королева едва не столкнулась с Ансовальдом, который, запыхавшись от быстрого бега, приблизился к помосту и, как раз, собирался подняться по лестнице.

— Ваше величество, послание из Реймса!

Фредегонда сломала печать на протянутом ей пергаментном свитке, развернула его и быстро прочитала, затем с улыбкой свернула вновь. Письмо было от Эгидия. Ансовальд и Ландерик не осмеливались спросить, что в письме, но было заметно, что их разбирает любопытство. Фредегонду это позабавило.

— Наш друг епископ хорошо поработал, — произнесла она. — Теперь я знаю, где прячется Мерове.

* * *

— Это безумие!

Гокиль вцепился в руку принца, когда тот уже собрался выходить. Но Мерове бросил на него такой сумрачный взгляд, что он невольно разжал пальцы и опустил глаза.

— Простите меня, сеньор…. Но ради бога, выслушайте! Лу Аквитанский категорически против вашего предприятия. Он просит вас отложить отъезд и дать ему время посоветоваться со своими людьми.

Мерове глубоко вздохнул. Снаружи, во дворе виллы, на которой они прожили несколько недель, его ждали три всадника. Один из них был его любимый друг Гайлан, рядом с которым стоял Грендион, держа за поводья лошадь принца. Двое других прибыли из Теруанны два дня назад, покрытые густым слоем дорожной пыли, и передали Мерове письмо, о котором он не смел, даже, мечтать. Множество знатных людей Теруанны, этой древней колыбели салических франков, недовольные высокими поборами и произволом Хильперика, призывали Мерове стать их вождем. Они уверяли, что весь север Нейстрии поднимется вместе с ними, чтобы свергнуть его отца и его потаскуху-жену.

— Ты нас задерживаешь, Гокиль.

— Сеньор, прошу вас…. Возможно, это ловушка.

— Ты едешь с нами или нет?

Гокиль пожал плечами. Он уже надел дорожную одежду, и его лошадь была готова. Не говоря ни слова, он кивнул и спустился следом за Мерове в залитый солнцем двор. Когда Гокиль садился в седло, ему показалось, что оба всадника улыбнулись.

Два дня небольшой отряд скакал напрямую через леса и поля, тронутые первыми красками осени. К вечеру второго дня, когда до Теруанны оставалось всего несколько миль, они остановились на ночлег на заброшенной ферме и уснули мертвым сном, изнуренные почти непрерывной скачкой.

Наутро оба всадника исчезли. Грендион, бледный и запинающийся от испуга, разбудил остальных. Он рассказал, что, выйдя по нужде, увидел отряд вооруженных людей, окружавших ферму.

— Это правда! — воскликнул Гайлан, подбежав к окну. — Их не меньше сотни!

Мерове, сидя на постели, не отвечал. Гайлан переглянулся с Гокилем, который, в сердцах, тряхнул головой.

— Бесполезно говорить, что я вас предупреждал… Глупцы — вот вы кто!

— Что мы будем делать?

— А что тут можно сделать? Или ты хочешь сразиться с сотней человек? Нужно сдаться и умолять, чтобы нас оставили в живых!

— Нет…

Оба спутника Мерове одновременно обернулись к нему. Опальный принц медленно поднялся, бледный как смерть. Волосы у него уже отросли, и теперь он казался моложе своих лет, что еще более подчеркивал расстегнутый ворот рубашки.

— Если мой отец захватит меня живым, мне придется умереть в страшных мучениях.

— Сеньор, еще есть шанс…. Попросите у него прощения, скажите, что готовы провести остаток жизни в монастыре…. Самое главное — остаться в живых. Потом, позже, вы…

— Нет.

Мерове приблизился к Гайлану, обхватил ладонями его затылок, притянул к себе и поцеловал. Потом он прижался лбом ко лбу своего возлюбленного и закрыл глаза.

— Если ты меня любишь, избавь меня от этого, — прошептал он. — У нас всегда были одна душа и одни и те же мысли на двоих…. Не оставляй меня в их руках. Прошу тебя, действуй быстро…

Гайлан, плача, медленно, с невыносимым металлическим звуком, вынул кинжал из ножен. Мерове открыл глаза, улыбнулся другу — и в следующее мгновение с гримасой боли судорожно вцепился в его плечи. Клинок Гайлана вонзился ему живот.

# # #

Хильперик прибыл на место в тот же день, без сомнения, думая, что захватит сына живым. Остальные попытались скрыться, но были схвачены и лежали связанными на земле. Король велел казнить их самым ужасным образом. Гайлану отрубили руки, ноги, уши и нос и оставили этот жалкий человеческий обрубок истекать кровью. Грендиона расплющили мукомольным жерновом. Один лишь Гокиль, благодаря своему высокому рангу, принял менее жестокую смерть. Его просто обезглавили.

Я не знаю, что стало с телом Мерове, и даже не знаю, похоронили ли его по-христиански. Но, когда мне стали известны подробности его злополучного предприятия, я испытала, помимо боли и, конечно, стыда, еще и некоторое облегчение. Наш нелепый брак продолжался всего несколько месяцев…. Второй раз за год я овдовела. Теперь я снова была королевой-матерью.

Словно бы, эти кровавые события истощили последние запасы обоюдной ненависти, следующие несколько лет мы прожили в мире. Я правила от имени своего сына, с неоценимой помощью Готико, который занимался не только образованием Хильдебера и его наставлением в королевских обязанностях, но и государственными делами, в первую очередь — заключением союзов, которые могли бы надолго гарантировать нам мир.

Самым большим нашим успехом явился новый союз с Гонтраном. Чума унесла обоих его детей — потеря тем более жестокая, что он остался без наследника. Благодаря переговорам, проведенным Готико, Гонтран согласился усыновить Хильдебера. Отныне в случае смерти Гонтрана — а ему тогда было пятьдесят лет, и, сознаюсь, это казалось мне почти старостью — королевство Бургундия переходило к моему сыну. На какое-то время возник даже общий замысел объединиться против Хильперика и заставить его вернуть территории, присоединенные им к Нейстрии после смерти Зигебера. Но после стольких лет сражений никто уже особенно не стремился начинать новую войну.

Еще через два года я устроила помолвку своей старшей дочери Ингонды, которой исполнилось двенадцать, и принца Эрменгильда, сына моего дяди Лиувигильда, нового короля Толедо[55]. Для меня было великим счастьем отправить ее в Испанию, в родной город моего детства. Этот брак укреплял политический союз, который позволил бы нам взять Нейстрию в тиски, — но, прежде всего, я питала наивную веру в то, что моя дочь окажется в безопасности, вдали от варварской жестокости, царившей в Галлии.

А затем последовала страшная череда наводнений, пожаров и дурных предзнаменований, словно Бог или дьявол не могли смириться с долгим периодом затишья. Стены Лиона были разрушены наводнением, которое опустошило окрестности и погубило множество людей. В Бордо дрожала земля, и вспыхнул пожар; огонь распространился на многие мили вокруг. То же самое случилось в Орлеане, который подвергся грабежам и разорению. Мощный град обрушился на Бурж. Петухи кричали среди ночи. В Шартре во время мессы на преломляемом хлебе выступала кровь. Волк-людоед долгое время держал в страхе жителей Пуатье. В Туре разразилась невероятная гроза, и яркая молния пробудила весь город на рассвете. Двадцать сияющих лучей появились в небе над Парижем, раскинувшись от востока к западу. Затем они поднялись вверх и исчезли[56]. И, словно всех этих бед было недостаточно, чума, вспыхнувшая в Оберни и Бургундии, распространилась по всей стране[57]. Снова королевский двор в Шалоне жестоко пострадал. Вслед за двумя своими сыновьями Гонтран потерял супругу, королеву Остригильду, и велел казнить двух придворных лекарей, не сумевших ее спасти. Мы жили в постоянном страхе, запершись во дворце, не осмеливаясь ни есть, ни пить, ни принимать просителей. Священники устраивали покаяния, но огонь святого Антония, как называли тогда эту жестокую напасть, поражал верующих даже в церквях. Так начинался последний акт трагедии.

15. Заговор

Лето 580 г.

Несмотря на жару, Ледаст был одет в длинный черный плащ с капюшоном, который закрывал верхнюю часть лица. Рот и нос у него были замотаны платком, на руках были перчатки, на ногах — высокие сапоги. Редкие крестьяне, встречавшиеся ему во время его беспорядочной скачки прямо через пустые поля в окрестностях Суассона, испуганно крестились, думая, что мимо проезжает сама Смерть. Смерть, однако, уже побывала здесь. С самого отъезда из Тура Ледаст повсюду видел следы ее работы. Городской воздух был отравлен удушливым дымом костров, день и ночь горевших вокруг крепостных стен, — в огне сжигались жертвы чумы. В сельской местности мертвые тела просто сбрасывались в придорожные канавы и ручьи или свозились в леса. Порой Ледаст видел труп одинокого путешественника, лежавший прямо на дороге, чаще всего раздетый и обобранный до нитки, с перерезанным горлом или утыканный стрелами. Иногда это была целая семья, вырезанная разбойниками или солдатами, распростертая среди жалких остатков своего скарба, возле опрокинутой повозки. Ледаст видел даже чумных, очевидно выгнанных из своих городов и деревень, — они бродили по полям в надежде собрать немного колосьев на пропитание и порой находили целый брошенный урожай, который никто из крестьян не хотел или не мог забрать.

Впрочем, сейчас уже не находилось таких безумцев, чтобы путешествовать по дорогам. Ледаст и сам их избегал. Он взял с собой достаточно воды и съестных припасов, чтобы не останавливаться на ночлег вблизи людского жилья. Кроме этого, у него были при себе лук, дротик и топор; оружие он расположил так, чтобы оно сразу бросалось в глаза любому встречному. Ледаст спал всего по несколько часов в сутки, прямо в поле или в лесу, не разжигая костра. Если он замечал впереди отряд, то сворачивал в сторону. Со всеми этими предосторожностями путешествие в Берни получилось долгим, но сейчас до цели оставалось всего несколько лье через лес.

Ледаст прибыл в город к вечеру. Небо на горизонте заволокли тяжелые аспидные тучи. Что ж, по крайней мере, он избежал грозы.

Ледаст оставил коня возле портика и вошел во внутренний двор виллы. Кроме стражников у входа, никого не было видно. Двор был пуст. Никто из слуг не выбежал, чтобы увести его коня, — здесь, как и повсюду, опасались чумы. Поднялся ветер, разметав по двору сухую солому. Ледаст вошел в дом и невольно вздрогнул, заметив две темные фигуры, которые, казалось, грозили ему длинными палками.

— Не бойся, — произнес чей-то голос с другого конца зала. — Они просто заберут твою одежду.

Ледаст прищурился, чтобы различить своего невидимого собеседника в полусумраке зала. Но кто другой мог к нему обращаться, кроме хозяина этих мест?

— Ваше высочество, — произнес он, кланяясь.

Не отвечая, тот поднялся с места и, шагнув вперед, оказался в луче света. Ледаст снова поклонился, на сей раз, чтобы скрыть улыбку. Принц Хловис сильно изменился с тех пор, как они виделись в последний раз, семь лет назад. Это уже не был тот двенадцатилетний ребенок, который въезжал в Тур во главе своих войск с таким надменным видом, что это выглядело комично. Тот, кому действительно повиновались войска, был герцог Ансовальд, ехавший рядом с ним. Ансовальд и доверил Ледасту город, а также помог получить графский титул. Это было еще во времена старого епископа Эфрония, задолго до прибытия овернского пса[58] и до его собственной опалы… Прошлой зимой тот же самый Ансовальд сместил его по приказу короля и Фредегонды. Его отправили в изгнание, лишив всех титулов и денег. И все из-за каких-то мелких грешков… Дело было даже не в утаиваемых от короля податях, тех, которые Ледаст требовал от своего собственного имени, и уж, конечно, не в сирийских торговцах, которых его наемники грабили на улицах. Виной всему были постоянные жалобы епископа Григория на плохое обращение со священнослужителями базилики Святого Мартина. После очередной жалобы, Фредегонда, против обыкновения, не вступилась за турского правителя, и это его не удивило. Несмотря на ее приказ, все попытки покушения на Мерове не увенчались успехом. Хуже того, принцу удалось скрыться из города втайне от Ледаста — и этого Фредегонда ему не простила.

Да, все очень изменилось…. Он больше не был графом, а Хловис стал мужчиной. Пока Ледаст снимал верхнюю одежду и развешивал ее на протянутых шестах, у него было время рассмотреть принца. Тот был статен и хорошо держался — наряду с длинными волосами, это было свидетельством его королевского происхождения. Без сомнения, Хловис был силен. И умен, если решил его принять… Движения и мимика Хловиса говорили о порывистости его характера и едва скрываемом нетерпении. Он был бы хорошим королем…

Когда Ледаст наконец снял с себя все, кроме рубашки и штанов, он вопросительно взглянул на принца, и тот сделал ему знак приблизиться.

— Что они сделают с моей одеждой? — спросил Ледаст, садясь за стол напротив Хловиса.

— Сожгут, я полагаю. Не беспокойся, тебе дадут другую одежду. Итак, о чем ты хотел со мной говорить?

— Вы знаете об этом, ваше высочество. Вы получали письма от Рикульфа…

Хловис в упор взглянул на Ледаста, потом протянул руку к груде пергаментных свитков на другом конце стола. Рикульфу, священнику из Тура, понадобилось несколько месяцев, чтобы мало-помалу, не открывая сути своих истинных намерений, посвятить Хловиса в детали готовящегося заговора.

— Я собираюсь рассказать вашему отцу о тех речах, что ведет епископ Григорий против королевы, — начал Ледаст. — Эти речи оскорбительны и содержат серьезные обвинения…

— Тех, кто приносит дурные вести, редко награждают, — заметил Хловис, слегка улыбнувшись. — Ты закончишь свои дни на колесе, друг мой.

— Мне не нужна награда от короля. Я жду награды от вас, монсеньор.

Хловис перестал улыбаться, медленно склонился через стол к своему собеседнику и взял его двумя пальцами за подбородок.

— То, о чем я сообщу королю, наверняка вызовет у него гнев, — продолжал Ледаст, — но я рассчитываю на то, что вы направите его месть на истинных виновников.

— И что же такого ужасного ты собираешься ему поведать?

— Григорий распустил слух, что королева Фредегонда отдалась Бертраму Бордосскому накануне совета епископов в Париже, чтобы добиться от него осуждения Претекстата.

— И это правда?

— Что она стала любовницей Бертрама?

— Нет, это я уже знаю — по крайней мере, слышал об этом… Моя мачеха — шлюха и ведьма, так что мне об этом можешь не рассказывать. Не знаю, какой из ее ядов хуже — тот, которым она опоила отца, или яд ее проклятого лона! Отец болен ею, как недугом. И конечно, этого даже не замечает…. Однако мне трудно представить, чтобы епископ Григорий мог распускать подобные слухи, поэтому повторяю: это правда?

— Нет.

— Нет? И ты думаешь, он промолчит в ответ на клевету?

— Разумеется, епископ будет все отрицать, но поскольку он друг королевы Брунхильды, он, следовательно, враг короля. Таким образом, у нас будет возможность сместить его и назначить Рикульфа на его место. К тому же наш святой человек славится честностью. Если все подумают, что слух исходит от него, король не сможет оставить это без внимания.

— Понимаю…. Вы собираетесь убить сразу двух зайцев — Григория и Фредегонду…

— Король не сможет допустить, чтобы этот слух распространился повсюду. Помогите мне убедить его. Тогда он прогонит Фредегонду вместе с ее выводком. И ваша мать вновь займет подобающее ей место…

Хловис промолчал. Он много раз напоминал королю об Одовере, уже долгие годы живущей в монастыре. Кажется, Хильперик не имел ничего против того, чтобы смягчить ее участь. Возможно, это подходящий случай…

Пока шел разговор, снаружи загрохотал гром, и почти сразу вслед за этим хлынул ливень. Хловис молча рассматривал своего собеседника. Ледаст был мерзавцем самого позорного происхождения — сын раба и сам бывший раб, которому отсекли ухо за попытку бегства. Придется довериться змее…

— Допустим, я поддержу тебя, — сказал принц — Что я от этого выиграю?

— Избавитесь от Фредегонды, вернете свободу вашей матери и вашей сестре Базине, останетесь единственным наследником королевства…

— А ты?

— Когда вы станете королем, сделаете меня своим приближенным.

— Тебе придется долго ждать. Мой отец не так уж стар.

— Сейчас многие умирают…

Хловис едва заметно усмехнулся, но почувствовал некоторое сомнение по поводу истинного смысла этих слов. Он не решился спросить, что Ледаст имел в виду. Есть вещи, о которых лучше не знать.

* * *

— Ваше величество, королева смиренно просит вас прийти к ней в спальню.

— Ты, должно быть, ошибся. Королева ничего не делает смиренно.

Хильперик рассмеялся собственной шутке и, жестом отпустив слугу, плотнее закутался в плащ. Несмотря на теплую погоду, он чувствовал озноб. Наверное, это от усталости…. Прислонившись к одной из колонн портика во внутреннем дворе виллы Брэн, он смотрел вслед крытой повозке епископа Рагемода, папы Парижского, который уезжал последним. Последние три дня здесь проходил совет епископов, призванный рассудить дело Григория Турского, обвиненного в клевете касательно королевы и своего вышестоящего собрата, Бертрама Бордосского. Этот фарс чуть было не превратился в трагедию. Григорий без всякого труда привел в замешательство своего обвинителя, священника Рикульфа, и в доказательство своей невиновности трижды отслужил обедню перед тремя разными алтарями, каждый раз поклявшись, что не вел тех речей, которые ему приписывали. Для церковного суда не было доказательства более убедительного. Хильперику оставалось только смириться.

Однако Григорий на этом не остановился. Ложное обвинение епископа каралось отлучением от церкви, и Хильперик испытал невольный страх, вспомнив своего покойного брата Карибера, с которым это произошло. Ему и самому могла грозить подобная участь, и он вынужден был защищаться, переложив вину на лживых доносчиков, Рикульфа и Ледаста. Первый был заключен в тюрьму, где его должны были подвергнуть пытке; второй бежал и был отлучен заочно. Страшные слова проклятия по-прежнему звучали в ушах короля: «Пусть ни один христианин не приветствует его и не смеет его обнять. Пусть никто с ним не знается, не принимает у себя в доме, не дает ни пищи, ни питья, не говорит с ним. Да будет он проклят Богом Отцом, создавшим, человека, Богом Сыном, страдавшим за человека, и Святым Духом, снисходящим на нас при крещении…». Хильперик снова вздрогнул — как от озноба, так и при мысли о том, чего ему удалось избежать. Глубоко вздохнув, он отошел от колонны. Голова у него была тяжелой, все тело ломило, ноги плохо слушались — ему казалось, что он идет через заросли крапивы. Все тело покрывал липкий пот. Хильперик чувствовал себя грязным, ему хотелось отправиться в баню в компании двух служанок — если, конечно, Фредегонда не пожелает к нему присоединиться…. Вот уже больше месяца Хильперик почти не разделял с ней ложе, и одиночество стало угнетать его. Оправдание Григория Турского ничуть не умерило подозрений в измене Фредегонды ни у короля, ни у его подданных, но Хильперику больше не хотелось возвращаться к этой истории. Это лето и без того принесло достаточно горестей, чтобы он мог обходиться без жены, и если уж она сама «смиренно просит», чтобы он пришел… Хильперик резко повернулся, собираясь войти в дом, но тут в глазах у него потемнело, и ноги подкосились. Он хотел закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Не дойдя до двери, Хильперик лишился чувств и рухнул на землю.

* * *

Фредегонда отказалась впустить целителей, и они уехали. Она не доверяла лекарям, которые по большей части ничего не понимали в лекарственных травах и предпочитали сверяться с римскими трактатами, столь же педантичными, сколь и бесполезными. К тому же она знала, что спасти от чумы королеву Остригильду, жену Гонтрана, им не удалось.

Чума…. Это слово бросало ее в дрожь и вызывало слезы на глазах. Стоя в пустом коридоре, ведущем к королевской спальне, она смотрела на дверь, за которой распоряжалась Уаба. В нее, по крайней мере, Фредегонда верила. Может быть, у короля обычная лихорадка, вызванная, по словам лекарей, нарушением баланса жидкостей в организме? Тогда Уаба знала бы, что делать…. Но если это чума? Хильперик так и не пришел в себя с тех пор, как его нашли у дверей виллы два дня назад. Что будет, если он умрет? Что будет с ней, с ее детьми? Королева прижала руки к животу, где зарождалась новая жизнь. Мысль о том, что этот ребенок может никогда не увидеть своего отца, окончательно сломила ее, и она беззвучно заплакала, прижавшись к стене.

Через некоторое время в коридор вышла Уаба. Лицо и руки ее были замотаны полосами ткани, пропитанными уксусом, которые она тут же сбросила.

— Это чума, — тихо сказала она, не приближаясь к королеве. — У него сыпь на ногах и в паху…. Эти красные точки будут расти, потом превратятся в нарывы и почернеют…

— Значит, он умрет?

— Некоторые выживают…. Через два-три дня будет понятно. Я за ним присмотрю.

— Уаба!

Мать уже собиралась зайти обратно в спальню, но остановилась на пороге и обернулась.

— Не дай ему умереть.

— Это угроза?

— Это совет. Не дай ему умереть.

Фредегонда повернулась и пошла прочь, прежде чем ее компаньонка успела что-то ответить, однако, дойдя до конца коридора и начав спускаться по лестнице в общий зал, услышала, как Уаба невесело засмеялась. За время этого короткого пути печаль Фредегонды сменилась яростью. Внизу ее ждал Ансовальд, вернейший из верных, приехавший из Суассона, тогда как почти все остальные покинули виллу, испугавшись появления чумы в ее стенах. Фредегонда попыталась улыбнуться, но тут заметила, что рукава у него закатаны, на руках видны следы крови, а на красивом лице отражаются усталость и отвращение. По просьбе королевы он занимался допросом Рикульфа — она не стала говорить ему, что это бывший священник, чтобы он не слишком церемонился. Красота и внешняя кротость Ансовальда были обманчивы, в чем многие его враги не преминули убедиться на собственном опыте, и редко кто мог противостоять его воле.

— Как себя чувствует король? — спросил Ансовальд.

— Он еще жив — это все, что пока можно сказать…

Фредегонда опустила голову, боясь, как бы Ансовальд не заметил ее слез, снова подступивших к глазам. Она прижала ладонь к щеке Ансовальда — этот неожиданный жест заставил того вздрогнуть — и некоторое время стояла так, не говоря ни слова. Мужчина тоже замер, почти не дыша.

— Ты заставил его говорить? — наконец спросила Фредегонда, отстранившись.

— Ваше величество, это священник…. Значит, он знал.

— Он больше не священник. Он отлучен от Церкви по приговору синода…. Если тебе с этим не справиться, я позову Ландерика.

— Не нужно. Рикульф и без того уже наговорил гораздо больше, чем от него требовалось…

Больше ничего не добавив, Ансовальд пошел впереди Фредегонды к выходу, затем направился к одной из боковых пристроек, подвалы которой служили темницами. Рикульф без сознания лежал на деревянных козлах, привязанный к верхней доске. Рядом с ним стояла жаровня, полная горящих углей, в которую был погружен железный прут. Отвратительный запах горелой плоти ударил в ноздри королевы еще раньше, чем она различила ужасные ожоги, которыми было покрыто все тело несчастного. Ансовальд знаком велел одному из палачей привести узника в чувство, что тот и сделал, плеснув в лицо Рикульфа водой.

— Королева слушает тебя. Повтори то, что ты сказал.

— Умоляю вас…

Фредгонда приблизилась, чтобы Рикульф мог ее разглядеть, и увидела, что каленое железо превратило его щеки, шею и торс в сплошное кровавое месиво.

— Говори и останешься в живых, — холодно произнесла она.

— Это Ледаст, — дрожащим голосом произнес бывший священник сквозь рыдания. — Он хотел, чтобы король прогнал вас и чтобы принц Хловис остался единственным наследником королевства… Он… он обещал сделать меня епископом Турским, если я буду свидетельствовать против Григория…

Фредегонда подняла глаза и на мгновение встретилась взглядом с Ансовальдом, стоявшим по другую сторону пыточного ложа. Он знал Хловиса лучше, чем любой другой из военачальников Нейстрии, и некогда спас ему жизнь, увезя из Бордо после разгрома его войск. Сейчас он опустил голову и отвернулся, раздавленный этим известием.

— Позаботься, чтобы он остался в живых. Пусть его исцелят, чтобы он мог отвечать на суде, — прошептала королева.

* * *

Несмотря на едкий запах уксуса, которым вымыли пол и стены, в комнате стоял удушливый смрад. Никто не менял простыней, запятнанных гноем и нечистотами, потому что слуг на вилле больше не осталось — все либо сбежали, либо прятались в своих хижинах. Двор опустел, лавки торговцев закрылись, над кухнями не поднимался дым, поля вокруг были безлюдны. У Фредегонды больше не было сил бороться. Вслед за королем заболел их младший сын, двухлетний Дагобер, и еще через день — старший, Хлодобер. Хлодобер, на которого она возлагала столько надежд, которому вскоре должно было исполниться пятнадцать…

Кровати детей поставили рядом, чтобы она могла присматривать за обоими. Лекарей не было — да и что они могли против чумы? Они лишь советовали прикладывать к отвратительным гнойным нарывам мелких зверьков, вроде белок, мышей и даже лягушек, которым живьем вспарывали животы, а также устраивали очищения желудка и кровопускания, которые только ухудшали дело. Оставались молитвы и зелья Уабы.

Едва живая от горя и усталости, королева стояла на коленях у кроватки Дагобера. Глядя перед собой в пустоту покрасневшими и лихорадочно блестящими глазами, она вцепилась в простыни, словно утопающий — в протянутый ему шест, не в силах ни молиться, ни думать, ни действовать.

Внезапно громкий детский плач вывел ее из оцепенения. Весь в поту, сотрясаемый судорожной дрожью, маленький Дагобер смотрел на мать с таким ужасом и страданием в глазах, что она бросилась к нему, схватила его на руки и крепко прижала к себе, заливая слезами его пылающее личико. Она просидела так бесконечно долго, пока чья-то рука осторожно не опустилась ей на плечо, и голос Уабы тихо произнес:

— Оставь его, Geneta… Он мертв.

* * *

Наутро четвертого дня Хильперик пришел в себя. Лихорадка спала. К вечеру он даже нашел в себе силы встать и спуститься в общий зал. Там он увидел одну лишь Фредегонду — та неподвижно сидела у камина, бледная, осунувшаяся, с растрепанными волосами, в грязном измятом платье. Чувствуя, как у него перехватывает дыхание, Хильперик молча смотрел на ужасающий беспорядок, следствие обрушившейся на них катастрофы. Зал был завален вперемешку одеждой и каким-то тряпьем, на столе громоздилась грязная посуда, наполовину сорванная ставня скрипела на ветру. Никаких других звуков не было слышно, даже собачьего лая во дворе. Казалось, здесь не было никого, кроме них двоих, хотя еще совсем недавно здесь толпились сотни людей — придворные, просители, стражники, слуги… Тишина и необычный для летнего времени холод заставили Хильперика невольно подумать о склепе, но он тотчас же отогнал эту мысль.

В это мгновение Фредегонда обернулась и, увидев его, резко поднялась. Она бросилась Хильперику на шею, затем, смеясь и плача одновременно, принялась целовать его руки и лицо с таким лихорадочным пылом, что у него закружилась голова. Усадив мужа перед очагом, она поспешно вышла и смогла отыскать достаточно слуг, чтобы те прибрались в зале и принесли еды. Сама она переоделась и даже накрасилась, чтобы скрыть следы слез и усталости. Несколько раз Хильперик терял сознание или, во всяком случае, казался совершенно отсутствующим, словно не замечая нескольких приближенных, преодолевших страх перед чумой и вернувшихся на виллу. Но, по крайней мере, они видели, что король жив, и он сказал им несколько слов — этого было достаточно.

Когда наступила ночь, все погрузилось в прежнее оцепенение. На вилле вновь воцарилась гробовая тишина. Однако теперь они снова были вместе.

Зная, что Фредегонда не сводит с него глаз, Хильперик сдерживал стоны, хотя любое относительно резкое движение причиняло ему невыносимую боль. Должно было пройти еще много дней, может быть, недель, прежде чем ужасные нарывы, покрывавшие его тело, вскроются и перестанут его мучить. Хильперик осторожно протянул руку и сжал пальцы жены в своей ладони.

— Бог не захотел нашей погибели, — прошептал он.

Фредегонда ничего не сказала, лишь странно взглянула на мужа. Когда он выпустил ее руку, она вскочила и подбежала к сундуку, откуда вытащила тяжелую стопку книг. Король узнал фискальные книги, в которых были записаны размеры податей, взимаемых с жителей каждого города.

— Я все время об этом думала, — заговорила Фредегонда, охваченная лихорадочным возбуждением. — Почему Бог обрушил на нас такой удар именно сейчас, тогда как до этого так долго терпел все наши грехи? Может быть, наша вина в этом? Может быть, все дело в новых податях, которые разоряют людей? Мы потеряли нашего сына, но, может быть, это слезы бедняков его убили? Наши погреба полны вина, кладовые ломятся от пшеницы, сундуки набиты золотом и серебром — но какая от этого польза, если мы потеряем то, что нам гораздо дороже?

— Не понимаю, — прошептал король. — Что ты хочешь сделать?

— Я хочу их сжечь! Помоги мне…. Пусть даже мы не спасем нашего сына, но избежим вечного проклятия!

Не в силах пошевелиться, Хильперик смотрел, как королева бросает книги в огонь, почти в религиозном экстазе, причины которого он не понимал, но это зрелище вызывало у него надежду и ужас одновременно. На следующее утро состояние короля улучшилось настолько, что он мог покинуть зараженную виллу, и Фредегонда занялась подготовкой отъезда в Суассон. Сразу по возвращении, пока Хильперик наслаждался вновь обретенной роскошью королевского дворца, она повезла старшего сына Хлодобера в базилику Святого Медарда. В отчаянии Фредегонда велела положить его прямо на гробницу святого и осталась рядом с сыном, молясь в надежде на чудо. Хлодобер умер в полночь.

* * *

Осень в Куизском лесу была великолепна — деревья по-королевски облачились в золото и пурпур. Было тепло и солнечно, лошади бежали легко, под их копытами шуршали опавшие листья. День обещал быть чудесным.

— Скоро мы приедем? — бросил Хловис. — Я проголодался! Дезидерий, ехавший впереди, рассмеялся и обернулся, не замедляя ход лошади.

— Мы уже почти на месте, — сказал он и подмигнул их третьему компаньону, герцогу Бодегизелю. — Еще одна — две мили, сеньор. Не будем заставлять вашего отца ждать.

Король выздоровел, но еще не мог подолгу оставаться в седле, даже во время охоты. Он велел отвезти себя в лес в повозке, чтобы встретиться там со своим сыном, за которым послал двух своих наиболее славных военачальников. Все это, как и взгляды, которыми обменивались между собой Дезидерий и Бодегизель, создавало ощущение некоего сговора, что не ускользнуло от Хловиса. Без сомнения, отец позвал его не только затем, чтобы вместе затравить оленя, удалившись на несколько лье от виллы Калла[59], где сейчас находился двор. Последние недели в Суассоне были нелегкими для всех, и Хловис понимал, что все, о чем скажет ему отец, должно оставаться тайной.

Болезнь короля и смерть обоих сыновей помутили разум королевы, и теперь ей всюду мерещились заговоры. Она заподозрила даже одну из своих служанок, по имени Пупа, когда узнала, что та была любовницей Хловиса. Несчастную остригли, а волосы намотали на кол и оставили его возле дверей принца, что явно означало угрозу. Хуже того, Фредегонда уговорила Хильперика отправить Хловиса на виллу Брэн, чтобы тот распоряжался слугами, наводившими там порядок, — в своей слепой ненависти она наивно верила, что он заразится и умрет, как его сводные братья. Хловис подчинился, по крайней мере, на словах, но из предосторожности устроил лагерь на некотором расстоянии от виллы. Несколько дней, проведенных там, он постоянно ощущал страх, хотя и не признавался себе в этом. Заговор Ледаста провалился, все обошлось без малейшего ущерба для королевы — напротив, воспользовавшись слабостью Хильперика, та получила большую свободу действий. Но, к счастью, теперь все это закончилось, поскольку Хильперик позвал его к себе, на виллу Калла.

Теперь он больше не чувствовал страха, и выходки этой сумасшедшей вызывали у него лишь отвращение, а также презрение. Как бы она к нему ни относилась, он был последним уцелевшим сыном Хильперика и единственным наследником трона Нейстрии. Она ничего не сможет ему сделать…. Король слаб и, может быть, никогда не оправится от перенесенной чумы. Если он умрет, именно Хловис станет королем, и Фредегонда лишится всякой поддержки.

Принц улыбнулся, вспомнив последний разговор с ней несколько дней назад, прямо на пороге королевской спальни, в Суассоне.

— Рано или поздно я стану повелителем всей Галлии, — прошептал он. — И тогда ты увидишь, как я поступаю с врагами!

Ведьма ничего не ответила. В эти мгновения Хловис сполна насладился своим триумфом. Кто она такая, чтобы осмелиться противостоять ему? Ее сыновья мертвы. Ее дочь Ригонда, несмотря на юный возраст, стыдится рабского происхождения матери, и не проходит дня без того, чтобы между ними не вспыхивали ссоры, слышные всему дворцу. Король, как никогда, нуждается в поддержке сына, который помогал бы ему в делах, возглавлял его войско и сокрушал его врагов. Королевство было богато и могущественно, враги разобщены. Не оставалось никаких сомнений в том, что в конце зимы военные действия возобновятся. Иначе для чего Хильперик сзывал своих военачальников?

Успокоенный этими мыслями, Хловис вызывающе улыбнулся Дезидерию и, пришпорив коня, во весь опор устремился через лес. Спутники последовали его примеру, и скоро все трое оказались на поляне, где была назначена встреча. Король уже ждал их. Он был в охотничьей одежде и упражнялся с оружием в компании каких-то людей, которых Хловис не знал. Слуги накрывали столы, стоявшие вдоль опушки, и катили увесистый бочонок, от одного взгляда на который Хловис почувствовал жажду.

Когда один из стражников подошел и взял под уздцы лошадь принца, Хловис спрыгнул на землю и с улыбкой направился к отцу. Приблизившись, принц едва успел удивиться необычно суровому виду короля, и тут же Дезидерий своей огромной лапищей схватил его за шиворот и отшвырнул к столу с такой силой, что Хловис был буквально оглушен. Он почти не осознавал, как ему связали руки, сорвали с него королевские одежды и бросили к ногам Хильперика.

— Нет худшего преступления, чем желать смерти отцу, — сказал тот. — Я знаю все о заговоре Ледаста, и мне даже известно, кто принес в Брэн зараженные чумой меховые покрывала, что едва не стоило мне жизни.

— Отец, — пролепетал Хловис, — я не понимаю…

— Неважно. Я выжил, как видишь. Если бы речь шла только обо мне, я бы тебя простил. Но твой гнусный заговор привел к смерти твоих братьев, и за это ты ответишь перед Фредегондой.

— Отец, нет! Прошу вас! Это ложь, это клевета! Я ни в чем не виноват! Хильперик задумчиво кивнул, затем безрадостно усмехнулся.

— Да, конечно, под пыткой можно наболтать много чего…. Но эта девка, Пупа, с которой ты спал…, она сама призналась, что расстелила на моей кровати зараженные покрывала. Хильперик резко шагнул к сыну и во всего размаха ударил его по щеке ладонью.

— На моей кровати! Куда твои братья приходили каждое утро, чтобы обнять меня — пока ты прятался в Суассоне!

— Отец, это неправда! — простонал Хловис сквозь слезы. — Вы не можете… Я ваш сын. Ваш единственный сын!

— Ах, да, ты еще не знаешь… Хильперик презрительно взглянул на него и улыбнулся.

— …Королева на сносях. — Затем он обернулся к Дезидерию и добавил; — Уведи его. И чтобы я его больше не видел.

# # #

Три дня подряд Фредегонда допрашивала принца Хловиса. Я не знаю, в чем он сознался, и о чем умолчал, но на четвертый день, как говорили, он сам закололся кинжалом — до такой степени его угнетали собственные преступления. Позже я узнала от одного из слуг, бывшего тому свидетелем, что Хловис все отрицал до тех пор, пока Фредегонда не приказала убить его и бросить его тело в Марну.

Мне тоже довелось познать страшную горечь от потери ребенка, и я могу понять ярость и отчаяние, охватившие Фредегонду после смерти обоих сыновей. Я могу понять и то, что вся ее ненависть обрушилась на Хловиса. Какова бы ни была его роль в заговоре, настоящем или вымышленном, который привел к смерти обоих детей и едва не погубил Хильперика, наказание принца было, по крайней мере, объяснимо. Но горе помутило разум Фредегонды, и ее жажда убийств теперь не знала границ. Она отправила на костер свою служанку, которую заподозрила в измене; она велела разыскать Ледаста, который был душой заговора, и тот был схвачен в Париже, когда зашел в лавку золотых дел мастера. При попытке к бегству Ледаст был ранен, но его специально вылечили, чтобы затем отправить на мучительную казнь: его привязали к колесу и перебили ему все кости железными прутьями.

Эти жестокие кары могли бы быть справедливыми, если бы речь действительно шла о заговоре, целью которого было убийство короля и его сыновей. Но Фредегонда зашла дальше, гораздо дальше. Она отправила несколько человек без веры и совести в монастырь в Маисе, где жила королева Одовера, и они убили ее прямо в ее келье, а затем изнасиловали ее дочь Базину, чтобы та была недостойна когда-либо стать правительницей. Позже несчастная нашла прибежище в другом монастыре, в Пуатье, где жила Радегонда, бывшая жена покойного короля Хлотара, ставшая монахиней.

Когда до меня дошли все эти ужасные вести, мне хватало и своих горестей. Чума унесла Готико так быстро, что я даже не успела попрощаться с ним. Осмелюсь сказать, что я любила его так же сильно, как Зигебера, и его внезапная смерть была для меня настоящей трагедией. Мы потеряли друга, который был самой большой нашей поддержкой при дворе Метца. Я переживала самые мрачные годы своей жизни.

16. Мелоденская ночь

Апрель 583 г.

По всему пути следования королевского кортежа толпы парижан опускались на колени и молились. Такова была воля короля. Не было приветственных криков, никто не бросал в толпу хлеб и монеты — по крайней мере, до тех пор, пока процессия не подошла к собору Святой Марии[60] на острове Ситэ. Сам Хильперик с момента прибытия в древнюю столицу, некогда принадлежавшую его деду Хловису, сохранял сумрачный вид. Чтобы избавиться от страшного проклятия, которое поразило двух его старших братьев, он вошел в Париж пешком, как простой паломник. К тому же он пожелал, чтобы перед ним шли несколько монахов и несли в драгоценных ковчежцах наиболее священные реликвии во всем королевстве — те, на которых он и его братья восемнадцать лет назад поклялись никогда не включать Париж в свои единоличные владения. Позади Хильперика шли епископ Рагемод, парижский архидиакон Аэций и целая армия священников, распевающих псалмы. Замыкали шествие наиболее знатные приближенные короля, окружавшие повозку, влекомую четырьмя белыми лошадьми. В повозке на устланном коврами возвышении сидела Фредегонда со своим новорожденным сыном, Теодорихом, — его крещение и было официальным поводом для всей этой церемонии.

Путешествие от берегов Марны до острова Ситэ было долгим, но каждый шаг, приближавший Хильперика к древней столице, все больше укреплял его душу и сердце, подобно тому, как солнце высушивает и делает твердым кусок влажной кожи. Впервые за последние два года, вначале спасши его от чумы, а, потом, даровав ему нового наследника, Бог, казалось, вновь простер свою длань над ним. Столько раз, пережив разгром, крушение, унижение, Хильперик с момента своего воистину чудотворного исцеления двигался от победы к победе. Но, может быть, так Бог испытывал его, желая узнать, не слишком ли он возгордится? Не грозит ли ему опасность все потерять — как произошло это с Зигебером?

Впервые за долгие годы Хильперик думал о брате без ненависти, почти сочувственно. Он тоже въехал в Париж в ореоле славы и сделал этот город своей столицей. Он тоже поселился с женой и сыном во дворце на острове Ситэ, прежде чем отправиться в последний поход с целью навсегда обезопасить границы своего огромного богатейшего королевства. Но Зигебер ничего не сделал для Бога и Его служителей, и эта ошибка стоила брату жизни. Что осталось сегодня от его славы? Брунхильда была одинока, остразийская знать все более открыто пренебрегала ею…. После гибели Зигебера Лучшие, как и большинство viri magnified[61] Метца, становились все более независимыми, и со смертью Готико эти стремления еще усилились. Один из наиболее влиятельных людей среди Лучших, епископ Эгидий, вступил в переписку с Хильпериком и сумел добиться невозможного — вынудил Брунхильду и ее сына-короля заключить союз с Нейстрией против Гонтрана, обратив в прах все труды Готико. Договор был подписан год спустя в Ножане. Чего не знал никто, кроме наиболее посвященных, — это что Эгидий получил две тысячи золотых су в награду за успех своего предприятия.

Не прошло и нескольких месяцев, как Лучшие принялись за герцога Лу Аквитанского, верного сторонника Брунхильды и личного врага епископа Эгидия. Владения герцога в Шампани как раз граничили с Нейстрией, и он надежно гарантировал безопасность границ. Уже готова была разразиться междоусобная братоубийственная война, как вдруг между рядами войск появился одинокий всадник в доспехах и шлеме, закрывающем лицо. Когда всадник снял шлем, то, к всеобщему изумлению, по его плечам каскадом рассыпались длинные золотисто-белокурые волосы. Ряды смешались: те, кто стоял сзади, начали проталкиваться вперед, не веря своим глазам, этим всадником оказалась сама королева Брунхильда.

Воспоминание об этой сцене, которую Хильперик не видел, но хорошо представлял себе, вызвало у него улыбку. Он словно воочию видел Брунхильду, одновременно смешную и величественную, между двумя вражескими армиями, уже готовыми рубить друг друга. Он слышал ее слова — их ему тоже передали.

— Остановитесь, о, воины! Прекратите преследовать невиновного! Неужели ради одного человека вы согласитесь обратить в прах все королевство? Командующий армией Лучших, Урсио, встал перед ней и надменно заявил:

— Женщина! Удались от нас, иначе копыта наших лошадей тебя растопчут!

Но эта угроза оказалась тщетной. В тот день, благодаря невероятной отваге Брунхильды, Лучшие были разбиты и обратились в бегство, а Лу Аквитанский смог покинуть Остразию. Говорили, что он уехал в Бургундию к королю Гонтрану.

Через некоторое время между Остразией и Бургундией возник спор относительно Марселя. Остразийский военачальник Гондульф взял этот порт, и король Гонтран в ответ ничего не предпринял. В прежние времена он отправил бы на Марсель своего патриция Муммола, но тот покинул службу при бургундском дворе и появился в Метце. Не было ли это очередным Божьим знаком? Один лишь Муммол, несколько лет назад, смог помешать армиям Хильперика завоевать Аквитанию. Отныне Гонтран, лишившись такой мощной поддержки, будет неспособен защищаться.

Перед Хильпериком открывались перспективы воистину головокружительные, завораживающие и пугающие одновременно. Речь шла уже не об отдельных городах, а обо всей Галлии. Он уже был повелителем всего запада страны, от Теруанны до Пиренеев. Теперь он мог начать завоевание центральных провинций, присоединить к своим владениям богатые земли Гонтрана, а затем, с помощью золота или стали, подчинить и остразийских Лучших. Его военачальники Дезидерий, Берульф и Бладаст уже отправились в Аквитанию.

Война должна была вот-вот начаться. Война, в результате которой навсегда установятся нерушимые границы его сильного и богатого королевства.

* * *

К вечеру зарево пожаров стало более различимым — оно почти сплошным кольцом окружало Мелоден. Легкий ветерок доносил запах гари до лагеря, разбитого на берегу вокруг небольшой крепости, — здесь сосредоточились основные силы осаждавших остров войск Нейстрии. Стоя на крепостной стене в окружении своих военачальников, Хильперик наблюдал за происходящим, не испытывая ничего, кроме нарастающего раздражения. На сей раз горели не окрестные деревни и фермы. Защитники Мелодена, выдержавшие уже неделю осады, сжигали мосты, соединяющие остров с берегом, тогда как у армии Хильперика не было ни достаточно лодок для штурма, ни осадных машин, чтобы разрушать стены. Если верить донесениям епископа Эгидия, войска Хильдебера должны были уже быть на месте, по крайней мере, пять тысяч человек, подошедших с юга, чтобы напасть на эту жалкую крепость с тыла, прежде чем обрушиться на более крупные города королевства Гонтрана — Труа, Оксерр и Невер. Без этих подкреплений войска Нейстрии ничего не смогли бы сделать. У Хильперика было всего несколько сотен всадников и около тысячи пехотинцев. Достаточно, чтобы опустошать сельскую местность, но явно мало для штурма крепостей.

— Есть новости от Берульфа? — спросил король, не оборачиваясь.

— Сеньор, я отправил к нему гонцов еще три дня назад, — ответил Ансовальд, стоявший позади него. — Может быть, они вернутся сегодня к ночи…

Хильперик обернулся к своим спутникам — медленно, чтобы успеть, хоть немного, скрыть раздражение. Даже если его племянник Хильдебер нарушит слово и не придет, возможно, у него самого найдется достаточно сил в Аквитании, чтобы в одиночку вести эту войну. Дезидерий, ставший герцогом Тулузским, и Бледаст, герцог Бордосский, шли с юга навстречу Берульфу, правителю Пуатье, и каждый вел несколько тысяч человек. Эти три войска, объединившись, должны были взять Бурж, а затем двинуться к Неверу, чтобы, как было условлено, встретиться с Хильпериком. Все вместе они образовали бы мощнейшую армию, которой уже никто не смог бы противостоять…. Но прежде надо было взять Мелоден.

Увы! первым, кто попался ему на глаза, был Бертефред, один из остразийских Лучших, личный друг Урсио.

— А ты мне что скажешь?

— Ваше величество, я также посылал гонцов к епископу Эгидию, — ответил тот. — Я знаю, что наши войска уже на подходе, во главе с королем Хильдебером и монсеньором Эгидием. Они вот-вот прибудут…

— Для тебя будет лучше, если они прибудут поскорей.

Бертефред попытался было что-то сказать, но король его больше не слушал. Схватив Ансовальда за руку, Хильперик указал ему на облако пыли, сверкающей в последних лучах солнца на дороге в Париж.

— У тебя глаза получше моих, — сказал он. — Что ты там видишь?

— Двух всадников. Скачут во весь опор…. Возможно, это мои люди.

— Ступай, проверь.

Ансовальд склонил голову и, спустившись с дозорной дорожки, пошел навстречу всадникам. Через полчаса он вошел в королевский шатер в сопровождении одного из гонцов, покрытого пылью с головы до ног.

— Новости от Берульфа, ваше величество. Армия Гонтрана разбита под Буржем…

Хильперик на радостях с такой силой ударил кулаком по столу, что кубки и кувшины, стоявшие на нем, опрокинулись. Потом поднялся и крепко обнял гонца.

— Садись, у тебя усталый вид. Хочешь, есть или пить? Эй, налейте ему выпить!

Слуги поспешно подбежали к столу, а Хильперик в нетерпении потер руки, ожидая рассказа. Но лицо гонца было таким же серым, как его одежда.

— Они ждали нас в Медиолануме[62], в двух днях пути к югу от Буржа, — мрачно заговорил он. — Мы сражались весь день и половину следующего дня. Кое-где убитые лежали грудами в стену высотой, так что через них нельзя было перебраться, а кровь заливала равнину, как река…. По меньшей мере, семь, а то и десять тысяч убитых и раненых, и мертвые лошади повсюду…. Мы потеряли почти всю конницу и всю армию герцога Берульфа, на которую пришелся первый удар… Улыбка Хильперика померкла, лицо приобрело землистый оттенок.

— Когда бургундцы побежали, их оставалось всего несколько сотен, но у нас не было достаточно всадников, чтобы преследовать их. Берульф был ранен, командование взял на себя Дезидерий. Когда я уезжал, они осадили Бурж.

Побежденный усталостью и недавним страхом, гонец замолчал. В шатре надолго воцарилась мрачная тишина — невозможно было радоваться победе, одержанной такой ценой…. Затем Хильперик стиснул зубы и вышел.

— Но мы все же победили, — негромко произнес Ансовальд, выйдя вслед за ним.

— Ты не понимаешь…. Им понадобится еще много дней на то, чтобы взять этот проклятый город, а потом восстановить силы. Дезидерий и остальные не придут сюда — в любом случае, не сразу…. Если Хильдебер по-прежнему будет медлить, нам придется снимать осаду.

— Что?.. Но, сеньор, мы ведь даже не сражались!

— С кем ты тут собираешься сражаться, глупец? — закричал Хильперик, хватая Ансовальда за шиворот. — С этими стенами, с этой рекой? Или с армией Гонтрана, когда у нас не наберется и тысячи человек?

Ансовальд вырвался — более резким движением, чем хотел. Лицо его побледнело от сдерживаемого гнева.

— Уходить значило бы поступиться честью, — ровным голосом сказал военачальник.

Хильперик бросил на него презрительный взгляд, пожал плечами и отвернулся. Ансовальд смотрел королю вслед, пока тот не скрылся в темноте между походными кострами. Снова отступать… Он вообще умеет отдавать какие-то другие приказы? Сейчас Ансовальд завидовал Берульфу и Дезидерию, своим старым боевым товарищам. По крайней мере, они могли гордиться победой, какой бы ценой она ни была достигнута…. Никогда еще войска Нейстрии не были так сильны. Сдаться сейчас означало бы разрушить эту силу и похоронить всякую надежду на победу. Нужно будет сообщить обо всем Фредегонде.

* * *

Весь день стояла невыносимая жара. Под раскаленными лучами набравшего силу летнего солнца, одинаково изнурительного для людей и животных, войско Хильдебера продвигалось вперед с угнетающей медлительностью. Неподходящее время для войны…. Сейчас нужно было собирать урожай, заниматься домашним скотом и виноградниками. У всех мужчин, будь то галлы или франки, хватало забот. Впервые пришлось рассылать по округе военные отряды, чтобы собирать людей, устраивать целые облавы, иногда даже проводить публичные наказания…. Но, несмотря на все это, когда остразийские военачальники, наконец, дали команду выступать в поход, армия двинулась отнюдь не так быстро, как они вначале рассчитывали.

На ночь армия расположилась в окрестностях поселка Конде, у подножия Реймской горы, в двух днях пути от Мелодена. Большинство солдат завернулись в плащи и уснули сразу же, повалившись в траву, слишком усталые, чтобы чувствовать голод. Лишь всадники коннетабля Суннезигеля — в основном это были королевские личные стражники — сохранили хоть видимость порядка. Лошадей привязали к ограде вокруг поселка, в котором расположился юный король Хильдебер. Что до Лучших, они сочли жалкие хижины недостойными для себя, и разбили лагерь на некотором отдалении. Сейчас в ночи сияли огни зажженных ими многочисленных костров, освещая роскошный шатер военачальников, перед которым епископ Эгидий, по своему обыкновению, велел расставить столы для ужина прямо под открытым небом.

Когда Суннезигель подошел к шатру, раздался взрыв смеха, и это его смутило. Он уже хотел повернуться и уйти, но в это время Эгидий его заметил.

— Добро пожаловать, сын мой! Мы не над тобой смеялись. Урсио рассказывал нам, как он расправлялся с теми, кто отказывался идти на войну по призыву короля…. Кстати, его величество не с тобой?

— Монсеньор, он просит его извинить, но он слишком устал и предпочел остаться у себя.

— Да, для ребенка его возраста это трудное путешествие… Снова послышались смешки, которых Суннезигель предпочел не заметить.

— Так иди же сюда, выпей с нами! — продолжал Эгидий.

— Простите, монсеньор, но я должен позаботиться о корме для лошадей. Может быть, позже…

— Позже ничего уже не останется! — вставил Урсио.

На сей раз военачальники и придворные откровенно расхохотались. Суннезигель быстро взглянул на них, перед тем как уйти, и попытался изобразить улыбку, чтобы сохранить лицо. Бог знает, откуда, но здесь оказалось даже несколько женщин, а вина хватило бы, чтобы напоить всю армию!

Ночной холод немного взбодрил Суннезигеля. Пока вокруг него собирались люди из его эскорта, ему удалось немного умерить свой гнев и снова привыкнуть к полусумраку, среди которого пришлось возвращаться в поселок. По дороге Суннезигель заметил нескольких своих всадников, смешавшихся с группками пехотинцев. При его приближении разговоры стихали, но ему это было уже безразлично. Он знал, что затевается и вскоре произойдет — может быть, даже этой ночью…

Стражники, охранявшие хижину, в которой расположился Хильдебер, доложили о прибытии коннетабля, потом двое из них забрали у него оружие. Таков был приказ Брунхильды — никто не смел приближаться к юному королю вооруженным.

— Ваше величество, все исполнено, — сказал Суннезигель, входя. — Я передал им, что вы не придете.

Хильдебер в одиночестве сидел за длинным столом, служившим, очевидно, большому семейству. Суннезигель мельком подумал о том, что стало с жившими здесь крестьянами, потом невольно улыбнулся, увидев, что король изо всех сил старается не заснуть. Ему пришлось солгать лишь наполовину — путешествие было действительно слишком тяжелым для подростка тринадцати лет.

— А твои люди? — спросил Хильдебер. — Где они? Суннезигель сел напротив него, налил себе вина и отломил кусок хлеба.

— Терпение, сир. Если это не случится сегодня, то, значит, завтра или следующей ночью. А раньше мы точно не дойдем до Мелодена, таким-то темпом…

Хильдебер не отвечал, лишь испытующе смотрел на коннетабля, и под его взглядом Суннезигель почувствовал себя уже не так уверенно. Юный король обладал хрупким телосложением и унаследовал белокурые волосы от матери, но его манера молча и пристально смотреть на собеседника, словно желая проникнуть в самую глубину его души, несомненно, унаследована была от отца, Зигебера.

— Нужно, чтобы это произошло сегодня ночью, — наконец сказал Хильдебер. — Иначе мне придется встретиться с моим дядей и пожать ему руку… С этими словами подросток вздрогнул от отвращения и добавил:

— Лучше умереть.

— Это он умрет, ваше величество. Клянусь вам в этом.

— Этой клятвы я не забуду…

Суннезигель хотел что-то ответить, когда снаружи донеслись крики. Кажется, собралась целая толпа.

— Оставайтесь здесь, — сказал коннетабль, поспешно вставая из-за стола. — Не выходите ни в коем случае!

В два прыжка он оказался снаружи. Когда ему вернули меч и кинжал, он отдал несколько распоряжений стражникам, затем бросился к лагерю в сопровождении своей свиты. Несмотря на темноту, найти дорогу можно было без труда: толпы людей с зажженными факелами устремилась к шатрам Лучших.

— Вы двое, — обратился Суннезигель к своим ближайшим спутникам, — поднимите тревогу. Пусть все лошади будут оседланы, а отряды построены, когда я вернусь. Пусть окружат поселок и защищают короля. Остальные за мной!

С этими словами он взбежал на невысокий пригорок, откуда можно было видеть и слышать происходящее. Солдаты размахивали факелами и оружием уже возле самого шатра Эгидия.

— Смерть предателям! Избавим от них короля!

— Они привели нас под знамена наших врагов!

— Они продали королевство псам Нейстрии!

Суннезигель опустился на траву и скрестил руки, завороженный представшим зрелищем. Как раз в этот момент епископ Эгидий вышел из шатра в сопровождении всей своей компании. Он тщетно воздевал руки, призывая собравшихся успокоиться и выслушать его, — крики только усилились, а вскоре за ними на Лучших обрушился град камней. Завязалась потасовка. Суннезигель на время потерял из вида епископа, но потом внезапно увидел, как тот вскочил на лошадь и галопом помчался прочь.

На следующее утро повсюду рассказывали о том, как епископ потерял один сапог во время бегства и в таком виде, с одной босой ногой, въехал в Реймс, проскакав всю ночь. Он был настолько перепуган, что, едва миновав городские ворота, приказал тут же закрыть их за собой.

* * *

— Все вон!

Голос короля долгим эхом повторился под каменными сводами. Зал для аудиенций в парижском дворце был наполнен просителями, придворными, знатными франкскими дамами в богатых одеждах, воинами, монахами и священниками, приглушенные разговоры множества людей сливались в общий ровный гул. Внезапное появление Хильперика, резко распахнувшего настежь обе дверные створки, мгновенно заставило всех смолкнуть. Все взгляды обратились к трону, стоявшему на возвышении, к которому вели несколько ступенек. На троне восседала Фредегонда в окружении своей личной охраны и советников. Она медленно поднялась, между тем как толпа собравшихся отхлынула к дверям, и зал постепенно начал пустеть. Королева приветствовала супруга легким наклоном головы и осталась стоять на возвышении, прямая и горделивая, похожая на статую святой в лучах солнца, скользивших по ее платью, украшенному узорным золотым шитьем и драгоценными камнями.

Хильперик мельком обернулся и посмотрел на своих спутников. Бепполен и Ансовальд без особых церемоний выпроводили из зала последних просителей, не сделав исключения ни для кого, даже для священников. Не осталось никого, кроме королевской четы и нескольких приближенных. Хильперик устало расстегнул фибулу на дорожном плаще, сбросил его прямо на пол и подошел к возвышению.

— Сегодня день аудиенций! — резко произнесла Фредегонда. — Эти люди долго ждали. Нужно их принять.

— Я не хочу видеть этих ненасытных попрошаек! Сейчас не время для лишних щедрот.

— Это я уже поняла…

На мгновение Хильперик замер, устремив на жену яростный взгляд, потом поднялся по ступенькам, ведущим к трону. Фредегонда не шелохнулась. За ее плечом стоял Ландерик, держа руку на рукояти меча.

— Я сказал: вон!

— Сеньор Ландерик — дворцовый управитель, — негромко произнесла Фредегонда — Он может слышать, о чем мы говорим.

— С каких это пор такие назначения получают без ведома короля?

— С тех пор, как король уехал на войну и кому-то пришлось вместо него заниматься делами королевства. Мы не ждали, что ваш поход закончится так скоро…

Последняя фраза прозвучала почти неприкрытым оскорблением. Хильперик снова пристально взглянул на жену. Волосы Фредегонды были заплетены в косы, бледное лицо было непроницаемым, словно высеченным из мрамора. Лоб охватывала тонкая золотая корона, удерживающая длинную вуаль. На груди королевы сверкало золотое ожерелье, украшенное изумрудами и топазами. Рядом, с ней Хильперик и сам выглядел жалким просителем. Почему она с ним так разговаривает? Почему не отходит от трона? Ему оставалось сделать шаг, чтобы оказаться рядом с ней; но он ждал, что она сама отойдет, уступив ему дорогу, вместо того чтобы стоять и смотреть на него с такой презрительной холодностью.

Хильперик невольно опустил глаза и взглянул на свои доспехи и сапоги, покрытые пылью и грязью, принесенными с поля сражения. Проигранного сражения. Еще одного…. Да можно ли вообще говорить о сражении? Среди ночи, вопреки всем правилам, войска Гонтрана внезапно обрушились на спящий лагерь, и одновременно защитники Мелодена осыпали его потоком горящих стрел. Войску Хильперика пришлось биться до рассвета, разобщенным и беспорядочно, а наутро глазам уцелевших предстала бургундская конница, до сих пор остававшаяся в резерве, выстроившаяся меньше чем в ста ту азах от дымящихся остатков разгромленного лагеря. Повсюду грудами лежали убитые и раненые. Конечно, Хильперик мог продолжить сражение, но первая же конная атака смела бы его разрозненные отряды в одно мгновение. Вместо этого он отправил к Гонтрану посланцев с просьбой о перемирии.

То, что осталось от его войска, легко могло быть разбито при отступлении. В обмен на сохранение жизней своих людей Хильперику пришлось послать гонцов к своим военачальникам в Аквитанию с приказом снять осаду Буржа и отступить.

Поэтому грязь, покрывавшая Хильперика с головы до ног, не придавала ему никакого ореола благородства или славы. Это была грязь поражения, бесчестья, позорной уступки. Никто не стыдился этого больше, чем сам король. Но, никто не смел упрекнуть его в этом — даже Фредегонда.

— Отойди…

Фредегонда не успела ничего ответить. Ее презрительная улыбка окончательно взбесила короля.

— Я сказал: отойди! — заревел он и с такой силой толкнул жену, что та упала на пол.

Ландерик сделал шаг вперед, по-прежнему сжимая рукоять меча. Его лицо побагровело от возмущения. Однако он колебался, не решаясь ничего сделать. Хильперик приблизился к молодому мужчине и резко схватил за горло.

— Что ты хочешь сделать, красавчик? Ударить своего короля?

Ландерик, задыхаясь, рухнул на колени, без единой попытки защититься. Герцог Бепполен был уже рядом — он выхватил меч, готовясь поразить любого, кто поднимет руку на короля.

— Отпусти его! — вскричала Фредегонда, поднимаясь.

Хильперик с презрением взглянул на искаженное болью лицо Ландерика и отшвырнул того подальше от трона, на который тяжело опустился сам.

— Надо же, какая заботливость, мадам…. Стало быть, слухи о том, что вы проявляете к этому молодому мужчине интерес, не лишены основания?

Фредегонда никак не отреагировала. Несмотря на то, что Хильперик сидел на троне, истинной правительницей по-прежнему казалась она,

— Любой другой, кроме короля, поплатился бы жизнью, если бы осмелился бросить мне такой упрек, — прошептала она.

Король и королева долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Ансовальд и Бепполен, страдая от необходимости присутствовать при такой сцене, хотели уйти, но Хильперик жестом удержал их.

— Пусть он убирается, — сказал он, указывая на Ландерика. — Прочь с моих глаз. И никогда больше не появляется во дворце. А ты, — обратился он к Фредегонде, — подойди.

Королева вздрогнула от такого обращения, но все же повиновалась. Когда Фредегонда подошла, Хильперик схватил ее за руку и рывком притянул к себе, так что она буквально рухнула ему на колени. Он сорвал с ее шеи золотое ожерелье, затем рванул вниз ворот платья, отчего ее грудь обнажилась. Хильперик припал губами к ее соску и начал с жадностью его посасывать, облизывать и кусать.

— Никогда больше не говори со мной так, — прошептал он ей на ухо. — Ты всего лишь служанка, рабыня, и ты можешь снова ею стать. Уходи и жди меня в моей спальне, и постарайся хорошенько, чтобы я простил тебе твою дерзость.

Фредегонда поднялась. Глаза ее были полны слез. Она попыталась прикрыть грудь, но Хильперик еще сильнее разорвал драгоценную ткань платья.

— Вот так и оставайся. Пусть все тебя увидят такой как есть.

Никто не осмеливался взглянуть на Фредегонду. Даже Хильперик, который не заметил, что ее живот немного округлился после первых месяцев новой беременности. Бепполен взял Ландерика за плечо и повел из зала. Ансовальд приблизился к королевской чете, опустив глаза.

— Если вы позволите, ваше величество, я провожу королеву в ее покои…

— Хорошо…. И пусть мне принесут поесть и выпить!

Черная краска, которой Фредегонда подводила глаза, растеклась от слез, оставив темные следы на щеках. Ее вуаль сбилась набок, разорванное платье оставляло открытыми плечи и грудь. Однако она направилась к дверям, горделиво выпрямившись, не пытаясь ни ускорить шаги, ни прикрыть наготу.

Ансовальд вышел из зала первым и, когда Фредегонда появилась на пороге, быстро набросил ей на плечи свой плащ, Королева слегка вздрогнула, но позволила ему это сделать.

— Я уже говорил вам об этом, мадам, — прошептал он. — Так больше не может продолжаться…

# # #

Позже я узнала, что епископ Эгидий написал Фредегонде из Реймса, открыто заявляя о том, что нужно избавиться от моего сына Хильдебера. Ответ королевы позже был найден в ее бумагах и стал причиной, гибели этого недостойного служителя Божьего. «Если корень растения не выкорчеван из земли, — писала она, — побеги его не иссохнут». Я была для нее этим корнем, который надо было выкорчевать, и она тщетно пыталась это сделать все те годы, что ей еще оставалось прожить.

Однако в ту пору чудовищный, позорный сговор Лучших с нашими злейшими врагами закончился полным крахом тех и других. Народ предпочел короля горстке тщеславной знати, жадной до власти и денег и заботящейся только о своих, интересах. Смешное бегство Эгидия положило конец их влиянию. После этого было уже просто их разделить, тогда, как позиции Хильдебера укреплялись с каждым, днем.

Однако главная моя забота была далеко, в Испании. Моя дочь Ингонда отказалась принимать арианскую веру. Хуже того, она обратила своего супруга Эрменгильда, который принял новое имя, Иоанн. Я узнала, что оба они были осаждены в Севилье королем Аиувигильдом, и что тот собрался женить своего второго сына, принца Рекарреда, на дочери Фредегонды.

После я узнала, что моя бедная маленькая Ингонда умерла через год на острове Сицилия, куда ее сослали.

17. Смерть короля

584 г.

В колеблющемся свете факелов казалось, что саван чуть подрагивает — словно маленький Теодорих все еще жив и пытается сбросить его, чтобы избежать погребения. Каждый из тех, кто присутствовал в дворцовой часовне, заметив это, испытывал невольный страх. Единственной, кто не обращал на это внимания, была мать принца, Фредегонда. Взгляд ее был застывшим, лицо — мертвенно-бледным, глаза покраснели от слез. Она как будто не замечала вообще никого и ничего — измученная, шатающаяся, глухая к любым утешениям, не произнесшая ни слова с тех пор, как смерть снова забрала у нее сына. Видя ее в таком состоянии, некоторые опасались за ее рассудок. Однако горе, которое обрушилось на мать, не поколебало королеву. Судорожно стиснув кулаки, она даже в скорби помышляла о мести, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. Теодорих умер всего лишь по прошествии нескольких недель после своего первого дня рождения, и не чума была тому виной. Чума уже покинула франкские королевства, собрав свой страшный урожай. От нее больше никто не умирал.

Ужасная дизентерия, которая и привела к смерти ребенка, наверняка не была случайностью. Только не на этот раз. Только не снова. Не после того, как смерть унесла трех ее других сыновей — Хлодобера, Самсона и Дагобера. На сей раз принц, скорее всего, был отравлен или стал жертвой колдовства. В этом Фредегонда была уверена. Единственное, чего она желала сейчас, это найти того чародея или ту чародейку, что отравили принца или погубили колдовством. Найти и заставить говорить.

Внезапно шум и толчея у дверей часовни вывели Фредегонду из ее мертвенного оцепенения. Она не обернулась, но до ее слуха донеслось перешептывание, потом — тяжелая поступь стражника, который шел по центральному проходу среди вновь воцарившейся тишины.

— Ваше величество…

Начальник стражи преклонил перед Фредегондой колено, но королева не удостоила его даже взглядом — лишь едва заметно кивнула, позволяя говорить.

— Там одна женщина хочет вас видеть…

— Я отдала тебе приказ. Исполняй.

— Простите, но она говорит, что она ваша служанка. Я не хотел бы навлечь на себя вашу немилость…

Фредегонда подняла глаза, посмотрев на начальника стражи, и медленно повернулась к двери. У порога между двумя стражниками стояла Уаба. Когда королева взглянула на нее, Мать облегченно улыбнулась, но почти тут же эта улыбка сменилась гримасой ужаса. Фредегонда снова отвернулась, не произнеся ни слова. Начальник стражи дал знак подчиненным вывести Уабу из часовни.

— Geneta, это же я! — в отчаянии закричала та, — В чем я провинилась? Что на тебя нашло? Geneta!

Двери со скрипом захлопнулись, и крики Уабы постепенно стихли в глубине коридора. Пусть и она погибнет, потому что ничего не сделала для спасения принца. Она ничуть не лучше, чем все эти целители, костоправы, гадалки, продавцы зелий…. Всех парижских знахарей, лекарей и предсказателей — иными словами, всех тех, кого можно было заподозрить в колдовстве, — заключат в темницы и подвергнут пыткам, а потом отправят на костер — и так будет продолжаться до тех пор, пока один из них не признается в совершенном злодеянии. Священники и раньше предостерегали ее от ненавистных Богу чародеев, одержимых демонами. Эти предостережения, а также внезапная холодность короля и множество других дурных знаков теперь казались Фредегонде явной угрозой небесных сил. К тому же Уаба слишком долго разделяла с ней одни и те же тайны…

Назавтра, после похорон принца, с наступлением ночи город озарился светом множества костров, наполнился отвратительным запахом горелой плоти и душераздирающими криками сжигаемых заживо. Еще через день уже ничего не было слышно, кроме мрачного завывания ветра на опустевших улицах и глухих мрачных песнопений в стенах соборов. Фредегонда сидела у окна, чувствуя себя, как никогда, одинокой. Хильперик после похорон сына уехал из города — должно быть, на одну из окрестных вилл. Кажется, впервые Фредегонда не знала, где он, и впервые это было ей безразлично. Пусть охотится в свое удовольствие, пусть проводит ночи в беседах со священниками или со своим новым фаворитом, евреем Присцием, которого поклялся обратить в христианство, пусть забывается в объятиях новых любовниц, пусть замышляет новые военные походы — ей уже не важно. Борьба за власть, которую они оба вели так долго, обернулась для нее лишь нынешним ужасающим одиночеством. Мать, потерявшая всех детей, в том числе новорожденных. Любовница, которая больше не испытывала ни любви, ни страсти к своему мужу и которую желание других мужчин оставляло холодной, как статуя. Королева без власти, вынужденная терпеть унижения от взбалмошного и слабого короля. Одинокая женщина, отправившая свою единственную подругу на костер во имя Бога, в которого не верила…

— Ваше величество… Фредегонда узнала голос одной из своих служанок.

— Что тебе?

— Принцесса Ригонда здесь и хочет вас видеть. Да, верно, у нее еще осталась дочь, рожденная в ту пору, когда она ожидала сына, чтобы закрепить за собой положение общепризнанной королевской любовницы. Она почти не обращала на Ригонду внимания, и та платила ей тем же. Но вот теперь от принцессы появилась хоть какая-то польза. Несмотря на то, что Ригонде было всего двенадцать лет, король Лиувигильд попросил ее руки для своего сына, принца Рекарреда. Разумеется, это был брак по расчету, призванный обезопасить пиренейские границы, как некогда брак Хильперика и Галсуинты; но, тем не менее, это все же был настоящий королевский брак, поднимающий престиж Нейстрии и, кроме того, разрушающий все планы Брунхильды относительно Испании. С тех пор как прибывший из Толедо посланник попросил руки принцессы, эта маленькая дурочка видела себя уже королевой и обращалась с собственной матерью свысока, явно считая происхождение Фредегонды унизительным для себя.

— Пусть войдет.

Почти неосознанным жестом Фредегонда взяла со стола бронзовое зеркало и поправила прическу. Когда она поняла, что делает, то поспешно отложила зеркало, но было уже поздно: торжествующая улыбка на лице принцессы говорила о том, что та заметила это проявление слабости.

— Я узнала, что король, мой отец, отправил готских послов обратно, — сказала Ригонда, садясь в высокое резное кресло.

Фредегонда улыбнулась, слегка позабавленная чересчур взрослыми манерами дочери. Но нельзя было не признать, что для своих лет она держится совсем неплохо. Когда они обе сидели в креслах, разница в росте была не так сильно заметна, и высокомерная манера принцессы низводила Фредегонду до положения служанки. В другое время королева вышвырнула бы ее из кресла и надавала пощечин за такую дерзость, но после всех этих ужасных дней она чувствовала себя слишком усталой и печальной.

— Напоминаю тебе, что твой младший брат совсем недавно умер. Поэтому король предпочел отложить твою помолвку на более поздний срок.

— Что вы говорите?

— Это просто отсрочка. Весной мы…

— Весной? Вы хотите сказать, что мне придется провести всю зиму в этом вонючем городишке? И кстати, где мой отец? Почему он не позвал меня к себе?

— Твой отец в трауре. Он хочет побыть один.

Вне себя от гнева, Ригонда поднялась, и, несмотря на ее роскошное одеяние и драгоценности, стало видно, что это просто глупая девчонка двенадцати лет, нескладная и нелепая. На этот раз высокомерная улыбка появилась на лице Фредегонды.

— А теперь оставь меня, — сказала она. — У меня есть заботы поважнее.

— Признайтесь — это вы его удалили!

Фредегонда скрестила руки на груди, сдерживая нарастающее раздражение, и боком прислонилась к столу, ожидая, что еще скажет дочь.

— Вы никогда меня не любили! А теперь, когда я стала взрослой, вы хотите разлучить меня с отцом и расстроить мою свадьбу!

— Зачем бы мне это делать?

— Я знаю, что вы храните у себя мое приданое! Сами вы никогда не получали столько золота от отца и теперь мне завидуете! Вам невыносима сама мысль о том, что я стану женой — наследного принца Толедо, а потом королевой, женой и дочерью короля, тогда как вы…

— Продолжай.

Детское личико Ригонды покраснело от гнева, а глаза заблестели от слез. Однако она сдержалась и, ничего не сказав, направилась к двери. Но окрик Фредегонды заставил ее обернуться.

— Продолжай!

— Хорошо же! Вы всего лишь бывшая служанка и чародейка! Вы околдовали короля! Это вас надо было сжечь! Вы…

Принцесса замолчала, когда мать быстро направилась к ней. Она резко отшатнулась и выхватила из ножен небольшой богато украшенный кинжал. Но, прежде чем, Ригонда успела замахнуться, оглушительная пощечина сбила ее с ног. Затем Фредегонда схватила принцессу за волосы и подтащила к своим ногам.

— Хочешь золота? Сейчас получишь!

Обезумев от ярости, она рывком распахнула дверь и вышвырнула дочь в коридор под изумленными взглядами Ландерика и стражников, охранявших ее покои. Фредегонда не обратила на них никакого внимания и продолжала гнать принцессу по коридору и вниз по лестнице, пока они не спустились в подвалы дворца. На некоторое время королева взяла себя в руки, чтобы предстать в достойном виде перед стражниками, охранявшими королевскую сокровищницу; но затем, когда двери перед ней распахнулись, она снова схватила несчастную Ригонду за волосы и втолкнула внутрь.

В свете факелов, горевших под низкими сводчатыми потолками, были видны окованные железом сундуки, римские мраморные статуи и множество других ценных вещей, свезенных чуть ли не со всего света. Фредегонда наугад открыла один из сундуков и повернулась к дочери.

— Вот оно, твое приданое, — холодно сказала она. — Ну, так бери его! Забирай все, что хочешь.

Ригонда заколебалась, затем, видя, что мать едва сдерживает нетерпение, медленно подошла к распахнутому сундуку, до краев полному золота и драгоценных камней, переливавшихся разноцветными отблесками в свете факелов. Она неуверенно протянула руку и взяла серебряную фибулу, украшенную изумрудами, затем длинную золотую цепочку, на которой висел искусной работы крест из дерева и слоновой кости. И таких украшений здесь были десятки, сотни, целые сундуки! С лихорадочно бьющимся сердцем и блуждающей на губах улыбкой, Ригонда наклонилась еще больше и зачерпнула две полные пригоршни золотых монет, но в этот момент королева резко захлопнула крышку сундука, прижав к бортику шею дочери, и надавила на нее изо всех сил. Громкие крики девочки вскоре сменились хрипами. Без сомнения, Фредегонда задушила бы дочь, если бы Ландерик силой не оттащил королеву от сундука и не вынес из сокровищницы. Все то время, что он нес ее по коридорам и лестницам, королева оставалась до такой степени неподвижной и безучастной, что попадавшиеся навстречу слуги думали, будто она одурманена или даже вовсе мертва, и крестились вслед.

Дойдя до покоев королевы, Ландерик положил Фредегонду на кровать, затем намочил кусок полотна и, опустившись на колени, приложил его к ее лбу.

— Это все не стоит таких волнений, — прошептал он.

Эти слова постепенно проникали в сознание Фредегонды, пока она приходила в себя. Да, действительно, эта девчонка не стоит таких волнений… и ее отец тоже.

Однако оскорбления Ригонды приоткрыли ей новую истину. Заканчивалась эпоха. Слишком много детей умерло, слишком много несчастий и потрясений обрушилось на королевский дом. Если уж собственная дочь считает ее всего лишь выскочкой, много возомнившей о себе бывшей служанкой, что говорить об остальном дворе…. Наверняка против нее уже плетутся заговоры. Настало время уйти, смириться со своей участью — как прежде смирились Одовера и Галсуинта…. Или же взять свою судьбу в собственные руки.

Король еще не знал, что в ней зарождалась новая жизнь. Если Бог захочет, чтобы это оказался сын, все снова станет возможным. Она не только займет прежнее место возле короля, подарив ему наследника, но и вырвется, наконец, из этого позолоченного рабства, в котором жила долгие годы. Зигебер мертв, и Брунхильда правит от имени своего сына. Почему бы ей не сделать то же самое?.. Нужно, чтобы это был сын.

* * *

Лето выдалось жарким. Чувствуя, как по спине стекают струйки пота, Брунхильда пыталась представить себе, что вместе с детьми купается в реке, ныряя с одной из лодок, привязанных к причалу на мелоденской набережной. Восторженные детские крики были слышны и здесь, на террасе. Сбросить платье, окунуться в прохладную воду, долго плавать, как в те беззаботные времена, когда она сама была девочкой…. Может быть, позже, после совета…

Брунхильда удержалась от разочарованного вздоха и в последний раз окинула взглядом городские укрепления. Осада Мелодена была снята, и от сражения, которое велось на берегах Сены, почти не осталось следов. Крепостные стены острова по-прежнему были высокими и надежными; их зубцы, напоминавшие наконечники стрел, четко вырисовывались на фоне неба. Мосты были восстановлены, и город заполнили торговцы, оружейники, кузнецы, золотых дел мастера, веселые девицы, маги, целители и предсказатели…. Лагерь королевы образовывал как бы второй город на правом берегу, а войска стягивались к нему с противоположного берега. Таким образом, остров Мелоден оказывался на середине пути, и городские улочки то и дело заполнялись повозками, стадами скота и людскими толпами, столь же шумными, сколь и веселыми. Несмотря на то, что на крепостных стенах по-прежнему стояли вооруженные отряды, настроение в городе было совсем не воинственным. Говорили, что королева и ее сын прибыли только для того, чтобы поблагодарить жителей города, выдержавших осаду, и щедро наградить их за отвагу….

Брунхильда с почестями принимала всю местную знать, и на пирах ее приближенные всячески поддерживали эти умиротворяющие россказни. К тому же, хотя ее отряды численностью превосходили мелоденский гарнизон, их было явно недостаточно, чтобы всерьез встревожить Хильперика. Всего пятьсот человек, из них совсем немного конников…

И, тем не менее, королева готовилась именно к войне, хотя и в большой тайне. Знать и придворные Остразии, смешавшись с толпами, вот уже несколько дней подряд прибывали в Мелоден по зову юного короля Хильдебера, которому шестого апреля исполнилось четырнадцать лет. Большинство их них оставалось здесь не дольше нескольких часов. Разногласия между королевским двором и Лучшими еще не вполне забылись, и ни один представитель последних не был допущен на совет. Всё, что от них требовалось, — собрать войска и ждать приказа.

— Ваше величество, прибыл герцог Лу Аквитанский.

Королева поблагодарила герольда кивком и быстро спустилась с террасы. Увидев ее, Лу преклонил колено. Лицо его сияло от счастья. Брунхильда протянула герцогу обе руки, которые он с южным пылом расцеловал — к некоторому недовольству коннетабля Суннезигеля и других участников совета.

— Какая радость — видеть вас живой и здоровой! — произнес Лу Аквитанский прерывающимся от волнения голосом.

Война, которую ему пришлось вести с Лучшими, вынужденный отъезд в Бургундию и потеря многих владений не могли не сказаться на нем, но, когда все земли и привилегии были ему возвращены, Лу вновь обрел свою привычную жизнерадостность. Кроме того, он был единственным из близких друзей Зигебера, оставшимся в живых, и один лишь его вид согрел сердце Брунхильды.

— Мы разве не ждем короля? — спросил герцог Годехизель, когда все расселись.

Вместо ответа Брунхильда посмотрела на коннетабля Суннезигеля, и тот серьезным тоном произнес:

— То, о чем мы будем говорить сегодня, не должно стать известно королю. Речь пойдет не о войне, а об убийстве.

Наступила полная тишина, и взгляды всех присутствующих невольно обратились к Брунхильде. Улыбка исчезла с ее лица.

— Мессиры, пришло время покончить с нашим врагом.

* * *

Свинцовое палящее солнце заливало паперть собора Святой Марии, где собралось множество народу. Однако все молчали, было слышно лишь пение монахов или — изредка — мычание быков, запряженных в многочисленные повозки. Но ни звука не издавала огромная толпа людей, изнуренных жарой, долгим стоянием и скорбью. Тишина — угнетающая, изумленная, враждебная — сопровождала отбытие принцессы Ригонды в Испанию. Никогда еще предстоящая свадьба кого-либо из членов королевского дома не вызывала у подданных таких тягостных чувств. Не то чтобы они возражали против женитьбы вестготского принца Рекарреда на франкской принцессе — это их не особенно заботило, и они от души повеселились бы, если бы не одно обстоятельство. По какой-то странной прихоти Хильперик и Фредегонда приказали, чтобы четыре тысячи юношей и девушек из знатных семей покинули родительские дома и отправились в Толедо вместе с принцессой Ригондой. И сейчас, несмотря на свои роскошные одеяния, молодые люди казались пленниками, насильно оторванными от семей, — по крайней мере, так они выглядели в глазах родителей, пришедших проводить их. Отцы и матери были охвачены тревогой и не испытывали никакой гордости — лишь унижение от сознания собственного бессилия и скорбь от того, что они в последний раз видят своих детей.

Что до нейстрийской знати, приближенных, военачальников и личных стражников Хильперика, прибывших из Аквитании, как Дезидерий, Берульф и Бладаст, с запада, как Бепполен или вассалы из Бретани, с севера, как Бодезигель или Хупп, — они буквально онемели при виде тех богатств, что составили приданое принцессы. Десятки повозок были нагружены сундуками, полными золота, бочками вина, свертками дорогих тканей и мехов, золотой посудой, прекрасными украшениями из золота, серебра и драгоценных камней. Целое состояние отправлялось в Испанию. И за это они сражались в Бурже, ради этого захватывали Бордо, Тур и Пуатье? Ради того, чтобы горы сокровищ были отданы девчонке и какому-то незнакомому принцу из далекого королевства? Их собственное богатство, их земли и все блага, дарованные королем, по сравнению с этим почти бесстыдным изобилием выглядели жалкой милостыней. Даже Ансовальд, которому доверены были сопровождение Ригонды и охрана этих сокровищ и всей блистательной процессии, чувствовал стыд, а также неприязнь.

Фредегонда, сидевшая рядом с королем, не отрывала глаз от военачальников. Она видела выражения их лиц, слышала возмущенные перешептывания. Эти вояки реагировали так, как она и предвидела…. Фредегонда опустила голову, страдая от изнурительной жары и чувствуя, что близка к обмороку — настолько она была слаба. Меньше двух недель назад она родила еще одного ребенка, которого из опасения отправила подальше от Парижа и от Суассона — на виллу Викториакум. Даже сам король еще не видел новорожденного.

Наконец кортеж тронулся. Когда он покидал остров Ситэ, колесо на повозке принцессы сломалось, ударившись о придорожный каменный столб, и по толпе пронеслось:

— Mala hora! Дурной знак…. Да, это действительно оказалось недобрым предзнаменованием.

В первую же ночь, когда процессия отъехала от Парижа всего на восемь миль, пятьдесят молодых людей из почетного эскорта принцессы скрылись, уведя с собой столько лошадей и унеся столько сокровищ, сколько смогли. Позже они нашли убежище во владениях Хильдебера. Так продолжалось и дальше. Каждый раз, когда бдительность стражников ослабевала (впрочем, иногда их брали в сообщники), юноши и девушки ускользали, набив карманы золотом и драгоценностями. В последних числах сентября процессия прибыла в Пуатье, и здесь путешествие закончилось. Ужасное известие, полученное Ансовальдом, заставило его повернуть назад, с остатками эскорта и сокровищ.

* * *

Кавалькада охотников, поднимая облака пыли, въехала во двор королевской виллы Калла. Один из них, везший убитую олениху, позвал слуг, чтобы те унесли добычу. Остальные спешились и повели коней к стойлам. Лишь Хильперик остался в седле: в сорок с лишним лет король уже нуждался в помощи, чтобы спешиться, тем более что сегодняшняя охота оказалась для него утомительной. Лес был уже тронут первыми красками осени, но все еще стояла сильная жара — от нее трескалась земля, и пересыхало в горле.

— Пусть мне принесут выпить! — закричал Хильперик, когда пыль во дворе улеглась.

Подошли двое слуг. Один нес мех с вином, другой протянул королю руку, чтобы помочь ему слезть с коня. Хильперик наклонился и оперся о плечо слуги. В это мгновение тот выхватил скрамасакс, спрятанный в складках одежды, и вонзил королю под мышку — точно таким же ударом, каким некогда был поражен Зигебер. Хильперик закричал и рухнул на землю. Тогда второй слуга отшвырнул мех, тоже выхватил оружие и нанес королю еще один удар — в живот. Затем оба скрылись в сгущающихся сумерках. Убийц Хильперика так никогда и не нашли.

# # #

Так умер Хильперик, и так был положен конец долгой войне между младшими сыновьями короля Хлотара. Обстоятельства их гибели были столь сходными, что нельзя было не усмотреть в этом Божьей кары. Оба провозгласили Париж своей столицей, нарушив клятву, данную в Шалонском соборе перед священными останками святого Мартина, святого Полуэкта Арманьянского и святого Хилария всего несколько лет назад. Оба были убиты ударом скрамасакса под мышку. Оба в момент смерти находились на вершине могущества… Теперь пришел черед умереть и мне.

Уже светает. Скоро меня предадут в руки единственного выжившего сына Хильперика и Фредегонды, чтобы он выместил на мне все долгие годы ненависти и унижений. По странной прихоти Истории все мы, кто стремился когда-то к власти над всей Галлией, теперь должны уступить ее самому слабому, самому жалкому отпрыску королевского рода. Не знаю, возродится ли когда-нибудь род Мерове Древнего во всем былом величии..

Но мне уже все равно. Моя жизнь была слишком долгой. Настало время, чтобы она закончилась.

Эпилог

До сих пор не известно, кто организовал убийство Хильперика, которое в ту эпоху все приписывали Фредегонде. Однако ее поведение в последующие часы после убийства скорее свидетельствует о том, что смерть супруга стала для нее совершенно неожиданной: охваченная паникой, она поспешно собрала часть своих сокровищ и укрылась в Париже под защитой епископа Рагемода вместе со своим новорожденным сыном. Брунхильда и Хильдебер, в то время бывшие в Мелодене, меньше чем в сорока километрах от виллы Калла, где был убит король, захватили все остальное. В последующие недели остразийские войска начали наступление, которое было настолько успешным, что позволило королеве Остразии с сыном вернуть все свои владения в Аквитании, а также захватить часть Нейстрии.

Но если Брунхильда и Хильдебер и сумели воспользоваться смертью короля, возможно, все же не они явились ее прямыми виновниками, хотя по прошествии многих лет коннетабль Суннезигель признавал свое участие в убийстве. Тем не менее, слишком многие желали погибели Хильперика, и столь же многие способны были перейти от желания к действию, как по личным, так и по политическим мотивам. Григорий Турский писал: «Никогда он никого не любил всем сердцем, и сам никем не был любим»[63].

Что касается Фредегонды, то ее вместе с ребенком принял у себя король Гонтран и позднее отказался выдать ее посланцам Хильдебера и Брунхильды, так сохранив ей жизнь, а также скромную часть территории Нейстрии. Гонтран даже согласился стать крестным отцом новорожденного, названного Хлотаром в честь своего деда. Окрестить ребенка предполагалось тогда же, в конце 585 года; но любопытно, что его показали королю и окрестили… лишь через пять лет, в 590 или 591 году! Это невероятно долгое промедление (в те времена детей обычно крестили в возрасте до трех лет, а Хлотару было уже шесть) вызвало упорные слухи о том, что младенец, которого привезли на виллу Викториакум летом 585 года, был девочкой. Зная о том, что только сын — наследник престола — может гарантировать ей выживание, Фредегонда могла солгать относительно пола ребенка. После смерти короля, когда ей пришлось заботиться о спасении не только своей жизни, но и своего королевства, она родила другого ребенка, вероятно от Ландерика. Таким образом, Хлотар, ставший впоследствии единовластным правителем франков и отцом знаменитого Дагобера, возможно, был всего лишь бастардом.

В течение последующих двенадцати лет Брунхильда и Гонтран поделили большую часть Галлии, хотя могущество королевы по-прежнему не давало покоя ее врагам. Не случайно именно в Шалоне — городе, принадлежавшем Гонтрану, — в октябре 585 года состоялся знаменитый церковный диспут на тему «Есть ли у женщины душа?».

Правя, как и Брунхильда, от имени своего сына, Фредегонда, прозванная «королевой ядов», тщетно пыталась организовать убийства своих врагов, правя своим крошечным королевством, которое они ей оставили. Она могла погибнуть, когда ее защитник, король Гонтран, умер в 592 году, в почтенном для того времени возрасте шестидесяти пяти лет. Как и было предусмотрено договором, подписанным в Андело 28 ноября 587 года, его племянник Хильдебер стал наследником его владений и наиболее могущественным на тот момент правителем. Брунхильда воспользовалась этим, предприняв очередное наступление, но армия Фредегонды под командованием Ландерика одержала победу при Траси, в результате которой укрепилась власть Фредегонды в Суассоне и восстановилось равновесие сил.

Три года спустя, зимой 595 года, король Хильдебер и его жена умерли от отравления. В этом обвиняли Фредегонду, но, возможно, истинные виновники находились среди Лучших. Брунхильда, все более и более одинокая, стала править от имени своих внуков, Тьерри и Тибера. Фредегонда и ее сын Хлотар, которому исполнилось двенадцать, перенесли свою столицу в Париж. Брунхильда атаковала Суассон, но Ландерик вновь одержал победу, обратив в бегство остразийскую армию.

Однако Фредегонда не успела воспользоваться плодами этой победы. Год спустя она умерла, причина ее смерти не известна.

Однако ее сын Хлотар был убежден, что в смерти матери виновна Брунхильда. И шестнадцать лет спустя, в 613 году, уничтожив всех потомков Брунхильды, он, наконец, добрался до нее, благодаря предательству ее дворцового управителя Варнахайра. В свои семьдесят лет Брунхильда три дня подвергалась жестоким пыткам. Утром четвертого дня ее, измученную и обессиленную, раздели догола, посадили на верблюда, презренное животное в глазах франков, и провезли перед всей армией. После этого ее привязали за волосы, за руку и за ногу к хвосту дикой лошади, которую затем отпустили, и тело несчастной королевы превратилось в окровавленные клочья.

Последующее правление Хлотара, ставшего единовластным повелителем Галлии, было мирным, как будто эта неслыханная жестокость навсегда истощила всю его ненависть. Однако уже при нем, а также во времена его сына, великого короля Дагобера, значительно возросла сила аристократии и начала складываться феодальная система, что привело к ослаблению королевского могущества, о котором так мечтала Брунхильда. История пурпурных королев была вскоре забыта.

Примечания

1

Ветхий Завет. Третья книга Моисеева Левит, 12:2,4. (Примеч. пер.)

2

Nutrucius regis дословно означает «королевский вскармливатель», чем и объясняется последующее веселье собравшихся. (Примеч. пер.)

3

Сенешаль — дворцовый управитель, распоряжающийся остальными слугами. От франкского sinis-schalk — «самый старый из слуг». (Здесь идалее без особых помет — примечание автора.)

4

Сирийскими в Галлии называли всех восточных торговцев.

5

Как правило, крещения были приурочены к церковным праздникам.

6

Лангобарды — древнее наименование ломбардцев, дословно означающее «длиннобородые».

7

Barbatoria, первое бритье бороды — ритуал, который означал наступление взрослости. Как правило совершался в 12 лет, тогда как с 15 лет молодым людям разрешалось носить оружие.

8

Vitta — головная повязка

9

Один перш равен 6 метрам.

10

Бургундскими валлами франки называли галлов. Позже отсюда произошло наименование «валлонцы».

11

Патриций — здесь: главнокомандующий.

12

Старинное название Метца — Медиоматрик (Mediovatrik) — дословно означало «Среди Матерей», то есть некогда обожествлявшихся рек Мозеля и Зейе.

13

Юлиобон — в настоящее время Лиллебон. Вилла, о которой идет речь, в те времена раполагалась на берегу Сены, но позднее песчаные заносы и польдеры отдалили реку.

14

Хловис (Clovis или Clodowig) означает Славная битва.

15

Папский титул носили все епископы.

16

Таково было общее название всех франкских территорий, употреблявшееся относительно редко. (Прмеч. пер)

17

Города Вандом и Ден — в настоящее время город шатоден.

18

Гора Лукотиций сегодня называется Сен-Женевьев.

19

После полудня (считавшегося шестым часом дня).

20

Письмо Папполия цитируется у Р.-К. Лантери.

21

Письмо Папполия цитируется у Р.-К. Лантери.

22

Деамбулатория — галерея, окружающая церковные хоры. (Примеч. пер.)

23

Котта — верхняя одежда, наподобие плаща без рукавов. (Примеч. пер.)

24

Кайнона и Вобриду — в настоящее время Шинон и Воврэ.

25

Саман — смесь глины и соломы. (Примеч. пер.)

26

Havelu — «яблоня» на галльском языке.

27

Встать полукругом! Защищать короля!

28

Победы! Победы!

29

Мелоден — в настоящее время город Мелюн.

30

Boson буквально означает «хитрец».

31

Эй, вы! Чему эти люди так радуются?

32

Они приветствуют свою королеву, ваше величество!

33

Орарь — принадлежность богослужебного облачения в виде узкой длинной ленты. (Примеч. пер.)

34

Германий умер меньше чем через год после описываемых событий, в 576 г.

35

Письмо епископа Германия (впоследствии канонизированного и ставшего святым Жерменом) к Брунхильде цитируется у Августина Тьерри (в его переводе с латыни на современный французский язык).

36

Викториакум — сегодня Витри-ан-Артуа.

37

Коннетабль — от comes stabuli (буквально: управитель конюшен).

38

Hornung в переводе означает «месяц грязи». Имеется в виду февраль.

39

Ламбре — в настоящее время парижское предместье Луэ.

40

Новиомагус — в перводе "новый рынок". В настоящее время Ножан-ле-Ротру.

41

Фут — 32,4 см, дюйм — 2,5 см. (Примеч. пер.)

42

В плотском соитии (лат). (Примеч. пер)

43

Фома Аквинский. «Опровержение Савелия».

44

Новый Завет. Евангелие от Луки, 22:42.

45

Ветхий Завет. Книга Притчей Соломоновых, 30:17.

46

Ветхий Завет. Третья книга Царств, 9:6–7.

47

Там же. Псалтирь, 72:18–19.

48

Новый Завет. Евангелие от Матфея, 26:2.

49

Солиди — золотая монета достоинством одно су, весом ок. 4 г. В обращении в основном были другие монеты — серебряные, достоинством треть су и достоинством одно денье.

50

Этот эпизод описан у Григория Турского.

51

7 часов утра.

52

Псалтирь, 108:8–9, 11–12.-Проклятие, обращенное к Иуде Искариоту (Деяния святых Апостолов, 1:16).

53

Цезария

54

9 часов вечера.

55

Лиувигильд был женат вторым браком на матери Брунхильды, Госуинте.

56

Эти события описаны у Григория Турского.

57

Речь идет об эпидемии бубонной чумы, пришедшей с Ближнего Востока в 540 г., но также и о других болезнях, таких как оспа.

58

Григорий Турский был родом из Оверни.

59

Вилла Калла — в настоящее время Шелле.

60

собор Святой Марии, так же как собор Святого Этьена, был деревянным. В XII веке его снесли и выстроили на его месте нынешний Нотр-Дам.

61

Viri magnifici — «великолепные мужи» (лат.) — так называла себя знать Остразии. Предводители знати именовали себя Оптиматами (лат. Optimates) или Аристоиями (греч. Aristoi) — Лучшими. Именно тогда происходило зарождение французской аристократии (Р.-К. Лантери).

62

Медиоланум (это название буквально переводится как «посреди равнины») — в настоящее время Шатомейан.

63

Григорий Турский. «История франкских королей».

Content

Жан-Луи Фетжен
Слезы Брунхильды

Исторические персонажи:

Краткое содержание первой книги дилогии

Предисловие

1. Хильдебер

2. Поход

3. «Словно олень, услышавший, как трубят загонщики»

4. Захватчики

5. Милосердие

6. Теодебер

7. Проклятие Германия

8. Когти волчицы

9. «Пусть бог умрет»

10. Венчание в Руане

11. Руанская пленница

12. Григорий Турский

13. Гордость и горечь

14. Мерове

15. Заговор

16. Мелоденская ночь

17. Смерть короля

Эпилог

Примечания