Кузнецов Владислав Артурович

Крылья империи

Владислав Кузнецов

Крылья империи

1. Явление

Дор-Баглир ап Аменго. Звучное имя — но что в нем толку для изгнанника? Тем более для ссыльного в совершенно чужой мир. Мир, из которого невозможно вернуться. Вообще-то его должны были умертвить. Как нежизнеспособного. Но отец уродца был ветераном битвы за Южный Лаин. Он сказал, что если его сына Баглира убьют, он повесит Орден сорока лучей в сортире. Смешная угроза для тирана, но не для выборных правителей республики. Они стали торговаться — и сторговались.

И вот Баглир летел над бескрайним лесом, размышляя о насущном. То есть о пропитании. Попробуйте прокормиться в лесу, если в вас четыре пуда веса, и вам надо каждый день полстолько мяса. И если при этом у вас размах крыльев — двадцать восемь локтей. То есть собственно в лес вы спуститься не можете. А спустившись, не сможете взлететь.

Поначалу он так и поступил. Приземлился. Потом ругал свой ум, за то, что оказался задним, а не передним. Оказаться голым и босым в чужом лесу — да еще и не мочь взлететь. Испугался, конечно. Но ведь и готовился к чему-то в этом роде всю свою жизнь. Осмотревшись, остался почти доволен — деревья в лесу были знакомыми — елями всех оттенков и размеров. Между иными пробивались сосны. Решил — раз деревья свои, значит, и животные будут такие же, и люди. Уровень развития — другой вопрос. Отношение к чужакам — тоже. Но все равно надо выйти к цивилизации.

Для начала нарвал колючих веток, обмотал ноги. И начал движение. Еловые лапы больно хлестали наотмашь. А иной раз и отбрасывали назад. Что с того, что ты сильный, если ты легкий. И поход по лесу превращался в битву против тяжелых еловых лап — только перья летели.

Выматывался он сильнее, чем при долгом полете. В полете все больше паришь, движений мало. А тут — ломись вперед, не жалея мышц, рискуя тонкими костями. Вскоре Баглир стал пригибаться, и час от часу все ниже. А потом, обмотав лапником и руки, перешел к четвероногому передвижению. Это оказалось даже удобнее.

Первые дни Баглир питался грибами, ягодами и прочей морошкой, ничуть не отличающейся от водившейся в его мире. И страстно мечтал о мясе. Мечты воплотились совершенно случайно — кабан и волк поспорили на узкой лесной тропинке и проиграли оба. Волк, растоптанный до состояния отбивной, был облеплен насекомыми и нестерпимо смердел. А кабан с порванными поджилками был еще жив, вот только бегать уже не мог. И с ним даже спешенный Баглир мог покончить безо всякого труда. Тем более что века цивилизации не лишили его расу когтей. Острей любой бритвы, они прятались в складках внутри пальцев, не мешая писать или пожать руку друга. Но ими можно было при пожатии пощекотать руку врага. Или кромсать плоть в рукопашной схватке, отбросив бесполезную в тесноте винтовку. Они были единственным оружием, которое Баглиру удалось взять в новый мир.

Сырое мясо он съел с отвращением — но без тошноты, сказались тренировки, которым он подверг себя заранее. Потом, завернув тушу в еловые ветки, чтобы не испачкать перья, пошел дальше. Ковылять на трех лапах было неудобно, но одной он придерживал заброшенную за спину добычу, а идти на двух получалось слишком медленно и неудобно, и ветви норовили отшвырнуть назад. Зато при себе пища. Все лучше, чем ягодки искать. Можно идти прямо на юг, ориентируясь по мху на стволах. Баглир знал, что степная зона расположена южнее зоны хвойных лесов. Туда он и стремился. Туда, где он сможет летать.

Мелкие животные ему не досаждали — даже со сложенными крыльями Баглир выглядел достаточно крупным существом, чтобы с ним не связывались, да и ломился он к своей цели, как таран — шумно и по прямой. Что поделать — искусство охоты в его родном мире выродилось, сведясь к красивому забою самых злобных самцов среди скота. Он этим немного занимался во время подготовки к изгнанию, но быстро понял, что забава — просто архаичное упражнение для солдат. А незнакомый зверь саженной длины, пусть и хромающий на трех лапах, пусть и невысокий в холке — это солидно.

Вот только в тайге есть звери и посолиднее. А если от хромающего зверя еще и кровью несет… Тушу у Баглира на второй день отобрал медведь. Не помог и леденящий даже собственную душу крик, которым обычно отпугивали нежелательных диких гостей его сородичи. Зато Баглир еще раз убедился, что четыре ноги быстрее двух. И что когти хороши не только в бою, но и для лазания по деревьям. А вот хвойные обмотки с лап свалились. Новые делать Баглир не стал, и страдал от заноз, пока лапы не загрубели.

Все попытки добыть огонь окончились неудачей — кремней он так и не нашел, а для трения места были сыроваты. И Баглир шел вперед — а что ему еще оставалось?

Он понемногу зверел, вливался в экосистему, повадкой все больше напоминая рысь. Даже перья на голове из высокого хохолка разделились надвое и сложились в подобие стоячих ушей с кисточками. На вторую неделю он уже освоил средний эшелон высот между небом и землей — ветви. Спал тоже на деревьях. А когда встретился с настоящей рысью, то получил возможность вспомнить трактаты по таксидермистике и ошкурить большую кошку. Потому как холодало. Но рысья шкура годилась ему разве на воротник, шить же шубу из нескольких шкур было нечем. Медведи уже собирались расходиться по берлогам, когда он решил превратить одного из них в помесь шубы и палатки.

Сородичи Баглира на медведя с рогатиной не ходили. У них просто не достало бы сил. Никакого толкового оружия изгнанник изготовить тоже не сумел. Поэтому план, который составил он для боя с хозяином тайги, был планом боя зверя со зверем.

Этот медведь еще недавно был в статусе медвежонка. Именно поэтому Баглир его очень опасался. Молодой, еще очень гибкий. До того, как впадет под ударами врага в безумную ярость, может и попасть лапой по юркому врагу. Баглир не забыл о кабане и волке. Но он уже начал покашливать, и в носу горячо свербело. И если он не собирался умереть зимой от холода и добыть медвежью шкуру, он должен был рискнуть в этом бою своей.

Медведь терся спиной о дерево, помечая территорию. Терся подло, накидав на корни сосны кучу лапника. Любой честный медведь наверняка решит, что земли принадлежат сущему мамонту. И не станет нарушать неписаных медвежьих конвенций. И знать не будет, что уступил не более сильному, а более хитрому. Медведь терся о дерево самозабвенно. Видимо, действительно чесалось. А сверху, по ветвям, к нему подкрадывалось некогда цивилизованное существо, собирающееся решить бой одним ударом. Свист падения. Удар острых когтей по морде, по чувствительному носу, мелькнувшая на долю секунды и скрывшаяся на соседнем дереве яркая, цветастая тень. Мишка взревел, и боль ушла. Пришла ярость, пришла сила, пришло то самое, что вселялось с медвежьим духом в тела скандинавов — берсерков. Снова мимо пролетела тень, рванула, ушла из-под тяжелых лап под тяжелую крону вековой сосны. А когда мачтовый ствол задрожал под гневными ударами, как осинка под топором, возникла вдруг прямо на медвежьем хребте, дернула — и ушла, распрямив длинный, спружиненный лук спины, подслушивать разговоры сосен с Солнцем.

Ярость так и не прошла, а боль не пришла до тех пор, пока медведь не обнаружил, что не может поднять лапу. А когда злая разноцветная тень остановилась и прокусила медведю горло своими крохотными клыками, боль уже ушла. А тень, напившись крови, стала вылизывать свои перья. Хотя ей и было противно. Но вымыться было негде, а цивилизованное существо должно соблюдать определенные правила. Где угодно. Баглир про это читал. Одним из правил, которые он установил тогда для себя, было — держать свои перья чистыми. Кроме того, кровь — не грязь. С такими утешительными мыслями победитель стал снимать шкуру с побежденного. Прорех в ней оказалось многовато. Задувало. Рысь Баглир одел на голову.

На медведе жили блохи. Когда их хозяин погиб, они преспокойно стали кусать Баглира. Жили они частью в медвежьей шкуре, частью же переселились под перья. Несколько дней Баглир терпел. Потом, измученный бессонницей, вспомнил, что он не лесной зверь, а разумное существо. И нашел способ с ними расправиться.

Возможность представилась в тот же день, явившись в виде шевелящейся полоски огромных рыжих муравьев. Пойдя вдоль этой оживленной магистрали, он пришел к тому, что искал — к громадному, в три Баглировых роста, муравейнику. Его обитатели отнюдь не обрадовались, когда выломанная ветка соседнего дерева смела верхние этажи их мегаполиса. И бросились в атаку — сначала на засунутые вглубь их позиции шкуры, потом на самого обидчика.

После этого Баглир чесался от муравьиных укусов — зудело несколько дней. Но блохи погибли все. Наконец, он снова смог отоспаться. Охотился, ел и спал — почти неделю. Потом снова снялся с места — на юг!

На третий месяц он вышел к большой реке. Купаться в ледяной воде он пробовал и до изгнания. Дело всегда закачивалось жаром, а жизнь сохранялась пилюлями. Зато вдоль берега тянулся замечательный обрыв. С него можно было прыгнуть — и расправить крылья. Баглир летел вдоль реки, над самой водой, так, чтобы при ненешироком взмахе воздух оказывался между крылом и возникшей от воздушного беспокойства волной, выхватывая из ледяной воды жирную неосторожную рыбу, чистя и съедая ее на западном, высоком, берегу. Чтобы можно было снова прыгнуть с обрыва. Рыбу он всегда предпочитал сырой.

Наконец, внизу и справа, на пологом восточном берегу показались бревенчатые домики — несоразмерные и чуждые, но безусловные творения разума, так же как и частокол с четырьмя башенками по углам. Баглир стал медленно спускаться вниз. Его насторожило, что в воздухе над селением не было видно ни одной живой души. Война? Болезнь? Просто вахтовый поселок, а сейчас не сезон? Внизу мельтешили какие-то довольно крупные звери. Неужели было не отбиться? И неужели никто не улетел? Или сидят в домах в осаде? Он спускался все ниже и ниже. Звери показывали на него лапами, на них была одежда. Они были крупнее и мощнее Баглира, но крыльев у них не было.

К извинению Баглира, его ввела в заблуждения природа, весьма похожая на южный Лаин. Большинство миров, доразвившихся до разума, очень сильно отличались климатом от его вымерзшей планеты. Здесь же он надеялся застать похожих на себя существ. Когда он понял, что цари этого мира относятся к другому виду — чего и следовало с самого начала ожидать, внизу развеялось дымное облачко и рядом свистнуло. Баглир был сыном солдата и знал, что надо делать. Он отогнул крылья назад, чтобы пике было более быстрым, и ринулся вниз. Воздух вокруг стал колючим и холодным. Рядом свистнуло еще раз. Значит — мимо, свою не услышишь. Баглир чиркнул по первому обидчику когтями и ушел вверх на инерции падения. Потом ринулся вниз, уже прочь от опасных строений, вниз, к спокойной неторопливой воде. Зажатый между крыльями и рекой воздух, свистя, уходил назад. В одно из крыльев ударило, другое чиркнуло по воде, открыв ее стальную поверхность, как консервную банку, и Баглир оказался под водой. Крылья сложились сами собой. Перья отталкивали воду, и холодно не было, только правое крыло понемногу немело. Оказывается, чтобы нырять зимой, перья надо вылизывать, и не будет никакой простуды. Кто же знал?

Так Баглир снова спешился. И рысью шкуру потерял, а медвежья намокла. Зализав рану и закусив полосатым диким поросенком (как отец-кабан бросался на неповинное дерево, на которое вдруг вознесся его визжащий отпрыск!), он переправился на восточный берег. Он решил, что даже такое несовершенное ружье, как то, из которого его ранили, ему пригодится. Еще ему нужен был хороший нож, кресало и трут, и много другое. За свою рану он собирался взять большую контрибуцию. Но не с боем. Он несколько раз обошел частокол, окружавший поселок, и стал терпеливо ждать ночи.

Ночь для большинства сородичей Баглира была просто менее светлым временем дня, для него самого была графитовой бездной. Но зато слух у него был великолепный. Сторонники его отбраковки говорили об атавизме — не все ли теперь равно? Главное, под топорщащимися на голове «ушами» из перьев есть настоящие, и очень чуткие.

Баглир крикнул. Он ожидал беспокойства со стороны сонных часовых, но все оставалось спокойным. Баглир одним взмахом крыльев послал себя в воздух и плавно спланировал по ту сторону частокола. Еще один крик. Теперь он знает, как стоят дома в этом треклятом селении. Вот один — не самый маленький, не самый большой, окна махонькие, значит, склад, а главное — не заливается из-за забора проклятое собачье племя. Человек же у забора — не препятствие. Маленькие оконца не преграда: когти режут дерево, потом мягкие пальцы выдавливают стекло. Никакого звона, зато можно взлететь на крышу и сложить стекляшки стопкой. Со сложенными крыльями Баглир пролезет еще и не в такую дыру! Вот из аборигенов не всякий ребенок сможет. Для того они, эти оконца, верно, и сделаны такими маленькими. Темно. Баглиру пришлось еще раз крикнуть — никто не слышит ультразвука. Зато стало понятно — склад. Мягкое, видимо, одежда, какие-то вещи… А вот это дверь. Что за ней? Баглир подошел, осторожно пощупал: запоров не было. Он мягко надавил на дверь, пытаясь тихо и бесшумно ее открыть.

За дверью загрохотало. Баглир замер, потом начал тихо отодвигаться от двери, из-за которой неслись недовольные возгласы на непонятном языке. Наконец, схватил, что попалось под руки, и полез в окно. Схватил, однако, больше, чем надо бы — застрял. Дверь распахнулась так резко, что звука не издала — только воздух хлопнул. А потом Баглира схватили за ноги и потянули назад. Когти его запутались в добыче, и Баглир уже подумал было, что настает его распоследний час, как схвативший его абориген недоуменно сказал:

— И что ты за зверушка такая, что по домам лазаешь и тулупы таскаешь? На моль как будто не похожа… Скорее помесь совы с выдрой. Чудны дела твои, господи! Я тут уже не первый десяток лет, а таких как ты, не видывал. Вчера только рассказывали о похожей птице. Это не ты Сновидову харю располосовал? Что же нам с тобой делать, а? Пожалуй, для начала свяжем.

Когда абориген начал вязать ему лапы, Баглир попытался освободиться. Тщетно! То, что расправившимся крылом он несколько раз сильно ударил местного жителя по лицу, того нисколько не смутило.

— Так, а ты у нас меченый. Вот рана от сновидовской фузеи. Значит, ты. Спасибо. Хоть и мелкая Сновидов гнида, а кусающая больно. И над опальным фельдмаршалом поставленная. Видно, потому и поставленная, что знает, как больней кусать. И почему хорошие люди не идут в тюремщики? Да не бейся ты так.

Голос был теплым, и Баглир действительно перестал сопротивляться. Другой голос спросил:

— Бурхард, это что, сновидовская птица? Не делай из нее чучела. Я сам мечтал с полицейской рожей сделать нечто в том же духе.

— Нет, чучело мы делать не будем, обойдется Петербуржская Академия. А вот крыло мы вылечим. И постараемся приручить. Соколов же приручают? И будем этим чудом Сновидова пугать.

И оба аборигена рассмеялись. Смех был добрым, хотя и с пригоречью. И Баглир совсем успокоился.

Сновидов пришел через два дня, в вечно несвежем зеленом мундире, бросив всегда немного помятый — но так, в самую меру, — триколор через плечо, вместо головы — кулек из бинтов и корпии, кое-где — красное, и уж никак не меркурохром. Кровушка. Самая натуральная. Явился наглый, и потребовал выдачи Баглира. Но крыло уже не кровянило, а радужные перья окрашены белилами. Баглир сначала думал, что лекарство. Оказалось, маскировка. И человек, назвавший себя фельдмаршалом, не выдал его на расправу. Сказал — совсем другая птица.

И началась спокойная жизнь. Баглир ел, спал, ходил по двору — до забора с часовым и обратно — неуклюже, вразвалочку, как подвыпивший гусь. Не все это было игрой: повязка на крыле очень мешала, а подживающая рана постоянно зудела. Баглир рассматривал примитивную жизнь поселка сквозь дырки в заборе. Людей он скоро начал различать — мужчин от женщин, тут было просто, как с большинством млекопитающих, молодых от старых, тут помогали непривычные босые лица и утрата цвета волосяным покровом.

Хозяин дома был уже немолод — но крепок, круглолиц, здорово румян. Голова была совсем седой — но без намеков на залысины. Зубы — желтые, но крепкие и все на месте. Большинство аборигенов этим похвастаться не могло.

Наконец, он решил установить контакт со своим пленителем. Дождавшись, пока старик выйдет во двор, Баглир принялся ходить за ним по пятам, ожидая, пока тот заговорит. И повторил первую же произнесенную им фразу. Конечно, коряво, но тот удивился, и сказал еще что-то. Баглир повторил. Старик хмыкнул, довольно потрепал его по голове и пошел за ворота. Баглир понял, что его принимают за попугая или пересмешника.

Этот статус его не устраивал, поэтому он вошел в дом. К Баглиру привыкли, и внимания обратили не больше, чем обратили бы на любимую борзую старика. Тогда Баглир тихо прокрался в его кабинет, и занялся приготовлениями.

Когда старик вернулся, то застал следующую картину: Баглир в его старом мундире без знаков различия, небрежно наброшенном на плечи, сидит за столом и заряжает пистолет. Как только отворилась дверь, он встал из-за стола, отложив оружие, на двух ногах подошел к оторопевшему фельдмаршалу, неуклюже — лапки коротки — отдал честь, копируя жесты бывавших в доме офицеров, и отрекомендовался:

— Дор-Баглир ап Аменго.

Старик молчал.

Баглир ткнул себя в грудь пальцем и повторил:

— Дор-Баглир ап Аменго.

Старик ткнул пальцем в грудь себя:

— Граф Бурхард фон Миних.

Через месяц Баглир уже сносно говорил по-русски и уговаривал фельдмаршала выучить его и немецкой речи. И начал было получать первые уроки, как ссылка графа Миниха завершилась, и начались события, в которых и старый полководец, и изгнанник из другого мира приняли наидеятельнейшее участие.

Баглир для чужих по-прежнему оставался зверем. Просто было объявлено, что он нечто навроде попугая — слова лопочет, временами даже и к месту. Подобное было хотя и в диковину, но видано и слышано. И то, что, раздарив небогатый свой скарб беднейшим пелымским жителям, граф оставил необычную животину себе, никого не удивило. Миних очень любил рыбалку, но удачлив был не слишком. Последнее время он повадился ходить на берег Тавды не только с удочкой, а и с Баглиром, и выбирал места не столько рыбные, сколь безлюдные. Возвращался же с таким уловом, как будто на него несколько артелей с сетями работало. У иных рыбин были разорваны челюсти — при вынимании крючка, но большинство несли на себе отметины острых, загнутых внутрь зубов.

А по ночам Баглир летал на охоту. Локационно-пугательный крик дичь и выявлял, и поднимал. Охотился он на хищников — ради меха. Белок, хорьков, соболей и куниц душил вручную, рысей и волков бил из подаренной Минихом фузеи. Разорял бобровые зимовья, подныривая прямо в хатки. Шкуры снимал на месте, охотничьим ножом, по остроте ничуть не уступающим его когтям. Не лететь же назад из-за каждого хоря! Добыча складывалась в сенях у фельдмаршала. В Пелыме продавать пушнину смысла не было — цена была невелика, но уже западнее Урала взлетала значительно. Огласки этому не делалось, но слух о том, что у графа с появлением странной то ли птицы, то ли зверушки стала очень удачной не только рыбалка, а и охота, распространился далеко.

Потому Баглиром интересовался сам сибирский губернатор Соймонов. Даже когда лично приехал из Тобольска — спустившись по Оби с небольшой эскадрой из десятка плашкоутов до устья Тавды, а оттуда поднявшись на веслах по Тавде и Пелыму. Судя по объяснениям, совместил испытания нового типа судов и давно планируемую гидрографическую экспедицию, а заодно и добрую весть привез. Новый император, слухи о восшествии которого на престол едва-едва достигли северной глуши милостиво дозволял опальному полководцу вернуться в столицу, суля достойное его назначение и уверяя в своем расположении.

И Миних был не первым. Соймонову вообще нравилось — освобождать. Причина была проста. Судя по рассказам фельдмаршала, Федор Иванович сам одиннадцать лет прожил в Сибири отнюдь не губернатором. И даже не в ссылке, а в каторге. И не в Пелыме — а вообще в Охотске. Полгода потом выбирался с тихоокеанского побережья — и не хватило ему на это двухсот рублей, выделенных от казны. Может быть, помня свои злоключения, он и выделил Миниху один плашкоут — до Тобольска.

Соймонов был оживлен, балагурил, в промежутках между благодарностями за добрые советы по управлению краем и просьбами простить, ежели чего дурного совершил, ухитрился вставить пару намеков: мол, подари птичку. Ей-де и климат нужен здешний (Несмотря на пух и перья, Баглир зимой без одежды все-таки мерз и днем из дому почти не выходил. Ночью же, на охоте, пользовался шубой и шапкой.). Но Миних сделал вид, что намеков не заметил.

Немного освоившись с языком, уже перед самым Тобольском, Баглир рассказал старому полководцу свою нехитрую историю. У его народа был в ходу спартанский обычай — отбраковка нежизнеспособных, по мнению специальной комиссии, потенциальных граждан. Но в отличие от древней Спарты, отбор проходил не в младенчестве, а при посвящении в граждане. Причем срезавшимся в гражданстве не отказывали. Напротив. Просто умереть считалось их гражданским долгом. Умереть героически, за отечество. Нужная для этого война тлела постоянно. Тут-то и была спрятана лазейка, позволившая Баглиру выжить. Он отказался от гражданства — и был изгнан. Без всякой надежды на возвращение.

— Ваш мир очень особенный, — пытался объяснить он, — в него можно войти, но нельзя выйти.

— Почему? — спросил Миних.

— Очень плотный, — объяснил Баглир, — обычно миры более разреженные. На небе без телескопа видна одна звезда, две. Редко — десять. Такие миры держат слабо. Из них легко уйти. Достаточно небольшого механического устройства с мощной пружиной. Когда звезд полсотни и больше, мир покинуть куда сложнее. Надо строить очень большую и дорогую машину.

— Какого рода машину? — подался вперед Миних. Был он любознателен, и был он по образованию инженер. И для своего времени инженер хороший.

— Не знаю. Устройство очень сложное, я же готовился к героической смерти или изгнанию — а не к обслуживанию такого рода машин. К тому же наш мир довольно неплотный, шестнадцать звезд. А у вас — я ночью считал звезды, досчитал до трехсот и сбился. Нужно что-то очень мощное. Может быть, большую реку перегородить. А может, и этого не хватит.

Миних начал возбужденно ходить по крохотной каюте.

— У меня есть проект привода рудничных насосов от водяной турбины. Это более эффективно, чем колеса. Если в Тобольске сочтут его интересным, я постараюсь привести от нее, заодно с насосами, и твою машину.

— А зачем? — спросил Баглир, — Устроить вторжение?

— Для начала — вернуть тебя домой. А там — по обстоятельствам. Может быть, получится не война, а торговля.

— Не получится.

— Чего не получится?

— Ничего. Ни войны, ни торговли. Перебрасывать из мира в мир можно только живое. И разумное. Микроорганизмы в брюхе — и те не переходят. А возвращать меня домой незачем. Там мне просто отрубят голову. Чучело из меня ты и тут сделать мог. Я же в ссылке.

— Я тоже. Но ссылки не вечны. Знаешь, когда МНЕ не отсекли голову, я сначала обрадовался — заговорило внутри что-то животное. Даже плакал там, на эшафоте. На казнь шел нормально, понимаешь? В парадном мундире, при наградах — забыли отобрать, сволочи. И был судьбой вполне доволен. Крепостями и каналами увековечился. Славой полководческой увенчался. Достиг высшей власти, некоронованной особе доступной. Всего добился в жизни, чего желал. Отчего бы и не помереть? С конвоем пошучивал. Табакерку в толпу запустил, смеху ради. Она, конечно, вся в каменьях была. Как за нее дрались! Хохотать хотелось, но боялся — вдруг не поймут, решат — сошел с ума. А мне было смешно. Как, думаю, те козявки, что МЕНЯ судили, будут управлять этой толпой тараканов, и что у них выйдет. Решил повторить. Содрал с пальца перстень, рублей, кстати, тысяч на двадцать только камушки тянули. С мясом содрал. Гвардейцы, когда арестовывали, помнится, стянуть не смогли. Снова — муравьиное действо. Ищу по карманам: нет ли еще чего? А тут объявляют милость. Возликовал. А тут уточненьице. Милость-то с конфискацией! Обидно стало до чеса в носу. Лучше б голову снесли. Все имение отобрали, как ворованное. А оно не ворованное, оно выслуженное. Вот и пустил слезу. Не поверишь — по барахлу плакал! А потом, сквозь сырость эту, смотрю на толпу под помостом, на тараканчиков. И чую — я уже не над ними, а с ними. Такой же прусачок. И понял — на тот свет мне рановато. Что я главного пока не добился.

Миних замолчал. Напрашивался. И, разумеется, Баглир спросил:

— Чего же?

— Того, чтобы мной был доволен единственный, чье мнение мне важно. Я сам. Поэтому на судьбу не ропщу. А тебе и вовсе нет причин горевать. Есть очень простой способ победить своих гонителей. Это — пережить их. Любые невзгоды, любого врага можно пережить. Хватило бы здоровья. А ты молод и здоров. На медведя ходишь с одними когтями!

— Мой гонитель — закон. И смерть правителя не спасет — у нас республика.

— А народ отходчив. Законы тем более не вечны. Я сам ввел и отменил с полсотни.

— Этот закон действует столетия!

— Значит, скоро загнется! — Миних хлопнул рукой по столу, — Верь и работай. Вот и весь рецепт. А то оставайся. Россия всех принимает. Но может наградить, как меня. Или как Соймонова…

Соймонова, по слухам, и кнутом били нещадно, и даже ноздри драли. Потом-де снова разорвали и приживили. Последнее, видимо, было сказкой — нос у сибирского губернатора был обыкновенный, картофелиной, безо всяких шрамов или других повреждений. Баглир промолчал. Он не хотел возвращаться. Он был очень обижен на изгнавшую его республику Тиммат. Но новый мир был чужим…

Колесо судьбы проворачивалось, скрипя на выбоинах. Уже позади Тобольск — а по водоразделу на корабле не поплывешь. Миних купил карету, нанял несколько подвод. Баглир лежал под волчьим пологом, высунув только голову, и ловил длинным языком снежинки. И думал: а чего же хочет он? Вернуться, получить нормальное гражданство? И служить стране, которую ненавидит? Вернуться и разрушить эту страну? И царствовать на развалинах великолепной и все-таки родной цивилизации во главе каких-нибудь варваров? Вернуться и устроить революцию? Заманчиво. Да это же просто смесь первого и второго! Итак…

Баглир вылез на свет божий, мощными взмахами крыльев взметнув поземку, подлетел к карете фельдмаршала, вцепился в дверь когтями и просунул голову в полуоткрытое окошко.

— Я решил. Я остаюсь здесь. Пусть Россия примет и меня. Но машину все равно надо построить.

— Зачем? Если остаешься?

— Что же мне, век холостяком мыкаться? Без жены, без потомства…

Миних захохотал и потрепал его по щеке.

— Ты напоминаешь моего бывшего адъютанта, Манштейна. В самый патетический момент отпускаешь сальности.

— Какие сальности, эччеленца! Я серьезно!

— Если серьезно, полезай внутрь. Не то простудишься, а наши доктора плохи, людей-то лечить не могут. Помрешь от горячки, и всей карьеры. Меня другое беспокоит.

— Что именно, эччеленца? — Баглир протиснулся в окошко и устроился рядом с Минихом.

— Что никого навстречу не везут. Помнится, всегда была СМЕНА. Оттуда, скажем — Татищев, туда — Долгорукие. Обратно — Долгорукие, туда — Бирон. Обратно Бирон — туда Я.

— Может быть, новый государь добрый.

— Любой государь на Руси добрый. Согласно титула. Всемилостивейший. А чем добрей, тем больше должно быть ссыльных. Потому что не слишком милостивый предпочитает оттяпывать головы. Вот Елизавета Петровна, например, двадцать лет никого не казнила. Так Сибирь и подзаселилась. Не только министрами, мелочью всякой тоже. А Петр Федорович, похоже, в деда пошел, в Великого. Представляю, как выкатывают колоды, и половина сановников — шеи подставляет, а другая — топориками по ним! Вот бы увидеть, как Шуваловы Разумовских укорачивают. Но, боюсь, опоздаем.

В Уфе, на мосту через реку Белую, гулял народ. Орали, пили, плясали. Все нации и сословия вперемешку. Подвода с зарывшимся в полог спящим Баглиром встала — проезда сквозь эту суету, несмотря на матерные конструкции, возводимые возницами, не было. Миних велел справиться, не немцев ли, часом, бьют? Оказалось, нет. Тогда он вылез, желая узнать, в чем дело. Ему немедля сунули штоф и предложили выпить за монумент милосердия.

— Какой еще такой монумент? — удивился фельдмаршал.

Ему отвечали, что это, согласно определению сената, государь Петр Федорович. За своего освободителя граф осушил без колебания. Весь штоф. Правда, початый. А хлебосольные уфимцы, хоть и поскучнели лицами от жадности, поднесли закусить. Граф от огурчика отмахнулся, а хлебушком только занюхал. Скука на физиономии народа сразу рассеялась.

— Эт по нашенски, — сказали из народа, — эт красно. Не в Сибири ли выучился? Не в ссылке ли?

— Выучился — в службе армейской, а еду, верно, из ссылки. Возвращен волей государя, — ответил Миних.

Тут его и порадовали. Сказали. Что давешним указом император повелел Тайную канцелярию распустить, пытки — запретить, а доносов — не принимать. Миних не поверил. Не поленился в градскую управу заехать. С собой взял, растолкав, Баглира. Чтобы тот убедился. Снаружи — благопристойно. Беломраморные колонны и часовые навытяжку. Баглир одну поцарапал когтем — оказалось, побеленное дерево. Миних осмотрел часового. Тот спал — стоя навытяжку, с открытыми глазами. Фельдмаршал даже восхитился. И будить умельца не стал.

Внутри обнаружилась звонкая тишина — как раз для топанья ботфортами. Привычные к цивильным туфлям полы страстно взвывали, как голуби по весне. Направо, налево — коридоры с дверями, прямо — широкая лестница под ковром. Лестница вычурно изогнутая, ковер — прямоугольный, потому — вкривь. Миних свернул направо, Баглир, опережая, ухватисто распахивал перед ним запертые двери. Открыл одну — никого нет. Открыл другую — все пьяные, головами на вверенных столах лежат. Баглир протянул одного по руке когтями — недовольное мычание было ему ответом. Баглир вытянул у столоначальника шпагу. Миних уже шел дальше, открывая дверь за дверью. Пусто, пьяные, пусто, пьяные, еще пьяные, а вот — некто бесшумный из шкафа несгораемого мешочки с золотыми вынимает и по карманам рассовывает. Росточком не мал, а спиной крючится. Взял его граф за отвороты серенького сюртучка, потряс. Зазвякало. Немало уже порассовал. Двинул по морде. Баглир добавил лапой по заднице. Без когтей.

— Это произвол, не смеешь! Тайная канцелярия упразднена! — закричал тот нагло, — Теперь воровать можно смело! Доносов-то не принимают!

— Точно?

— Точно! Я ж сам губернскую переписку веду. Хочешь — документ покажу? Все чин чином, входящий, исходящий…

Миних от расстройства даже сюртук казнокрада из рук выпустил. Тот обрадовался.

— Сам видишь — все дураки. Кто по улицам пляшет, кто пьет, кто байки травит крамольные. Один я все понял правильно! Так чего с ними делиться, думаю. Представляешь — эти-то, по комнатам, проспятся — тоже ведь сюда прибегут, все прибегут. Надворные советники, асессоры, секретари. Все злые, похмельные. В дверях драться будут! Ан нет, уважаемые коллеги! Кто не успел — тот опоздал. А кто успел? А то им неведомо, что успел-то коллежский регистратор Глеб Иванович Выринский.

— Ясно… Много успел взять?

— Кое что. Да ты в шкафу бери, там еще много…

— А где губернатор, крысосвинья? — Миних начал выражаться по-немецки. Выринский сложносоставного слова не понял. Или был привычен к грубости.

— Анатолий Васильевич? Были у себя, наверху. Тоже, наверное, пьют.

— Веди. А ты, Баглир, охраняй.

За высокой, стрельчатой двустворчатой дверью в готическом стиле губернатор отнюдь не пил. Он составил баррикаду из столов и стульев и пытался привязать к крюку для люстры веревку. Веревка была толстая, а крюк был маленький, и у него никак не получалось надежно ее привязать. На другом конце веревки красовалась петля.

Выринский полуприсел и издал неопределенный звук. Губернатор обернулся.

— Плохая петля, — сказал Миних, — если не сорвешься, намучаешься. Шею не сломает, душить будет медленно. И не намылил зря. А лучше давай повесим этого вот… как тебя? Коллежского регистратора. Он тут губернскую казну разворовывал.

— Так самоуправство же!

— А тайной канцелярии нет, кто донесет? Ежели вдуматься, Анатолий Васильевич, у тебя только жизнь пошла, а ты вешаться хотел. Из пустяка смертный грех совершить.

Губернатор, кряхтя, слез с верхотуры, сел на широкий стол, сдвинув задом письменный прибор.

— Все равно же разворуют! Все и везде. Тайно.

— А ты их тогда всех повесь.

— Пытки же запрещены! Никто не признается!

— А ты их без признания повесь. За то, что не уберегли. И так всех и везде. Со временем и управляться с губернией нормально сможешь. А пока давай повесим этого. Для острастки. Милосердие требует жертв.

— Анатолий Васильевич, Христом-Богом молю! — Выринский уже ползал на коленях, выбрасывая из карманов добычу. Ползал по мокрому. Мокрыми были и штаны, и даже сюртук.

Миних втянул воздух:

— Как будто не смердит. Не понимаю, как можно так обделаться, чтобы до самого парика испачкаться.

— Это я так взопрел. Нервное, с детства потлив… Пощадите, ваше превосходительство!

Миних посмотрел на губернатора.

— Мне его и трогать противно, — сказал тот, — Вон из присутствия! Завтра же уволю без пенсиона, с позором.

— Премного благодарю, ваше превосходительство… — Выринский бежал вон, оставляя мокрые следы и тихонько позвякивая.

Снизу раздались крики. Кто-то звонким тенором выкрикивал тяжелые многословные немецкие ругательства. Кто-то вопил от боли. Кто-то неизобретательно матерился, поминая чью-то мать.

— Я там около казны парнишку своего оставил, — объяснил Миних, внезапно оставив в обращении с губернатором панибратское «ты», — Уж больно старательно некоторые ваши подчиненные притворялись пьяными. Думаете, регистратор этот один такой? Просто первый.

Губернатор торопливо зашарил в столе.

— Где же пистолеты… Его ж убьют.

— Как бы он сам кого не убил. Он, между прочим, на медведя без рогатины хаживал, и даже без ножа. А при шпаге от полусотни здешних боровов узкую дверь удержит.

— Если бы только боровов… Тут есть и которые за дуэли переведены.

— Чернильные души — и за дуэли?

— Дураки не только в армии служат. Тем более, иные из гвардии, с повышением на два чина. Как раз чтобы всласть поворовать перед отставкой. Держатся шайкой разбойничьей. Хамствуют, убить обещали. Меньше бы пили, поди, убили б. А канцелярия тайная гвардию иначе как за политику не трогала. Потому и держу в столе заряженные пистоли. А… вот они. Два мне, два вам. Хорошо, что запас держу, а? А что такое — химмельхерготт?

— Богохульство.

— Ясно. Он немец? Почти все порядочные люди в России — немцы.

— Он вообще… Вот они! Пали! Тьфу, да они и так уже бегут.

Небольшая толпа — для узенького коридорчика в самый раз — спотыкаясь, путаясь в многоногости, покидала место событий. Панических звуков почти не было, а Миних их любил. Выстрелил в воздух. Кучка людей дернулась, метнулась, как анчоусы от акулы, стукнулась о стены. Какие-то человечки и отвалились. Остальные шумно протиснулись в двери.

— Толпа, — заметил Миних, — это простейшее, которое гораздо глупее составляющих ее людей. С каковыми мы теперь и побеседуем. Ну вот вы, например, — он пнул пытающегося подняться на ноги франта в неуставном камзоле. Манжеты кружевные, кольца — только не в носу. Явно не на вечно задерживаемое жалованье живет господин.

— Там тигра, — сказал галантерейный господин, — в нее и стреляйте. А мы ж не чужое — казенное. А вам бы, Анатолий Васильевич, потом отдали бы, сколько следует.

— Как зовут? — повторил Миних, злобно перекосясь и подтягивая к себе пышное жабо. Дошло.

— Бьют.

— Я тебя еще не так побью сейчас. Говори!

— Я ж говорю: Иван Яковлевич Бьют. Надворный советник. Вон князь Бегидзе валяется, исключен из гвардии и военной службы за буйство и рукоприкладство. А это — Беришников, вот — Давайко, тоже неплохой человечек, Петр… по батюшке не помню.

— Ну что, Анатолий Васильевич? Все ли немцы порядочные люди?

— Все, — убежденно встрял Бьют, — я, например. Я честно предупреждаю: там, в казначейской, тигра. Вот.

И показал левую руку. Та, хоть и замотанная плащом по-бретерски, прокушена была до крови. Но для тигра прикус был мелковат. Губернатор так и сказал:

— Какая это тигра… Скорее, хорек.

— Не нравится мне, — заметил Миних, — что там до зубов дошло…

И пошел в казначейскую. Заинтригованный губернатор поспешил следом. А там исполнил немую сцену из «Ревизора» за городничего. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Остромордое существо в черно-желтых перьях, с залихватским хохолком на голове, вытянувшись стрункой, обозначило отдание чести и четко доложило:

— Доверенная вами позиция удержана, эччеленца. Неприятель числом в полтора десятка статских особей рассеян.

— Почему кусался? Шпаги не было, что ли?

— Это той, что я здесь же подобрал? Эччеленца, это же парадная блесна, не сталь, а сосулька. Сломалась на первом выпаде. Пришлось подручными средствами. Ну и природными тоже. А кусаться мне самому противно. Потому я прошу меня на грядущее вооружить. А так же обмундировать. Долго я, эччеленца, буду рисковать простудиться? И босиком ходить мне тоже надоело.

Губернатор, подобно змее, даже глазами не хлопал. Но волевую челюсть на грудь не уронил.

— Кто это? — наконец, выдавил он из себя.

— Да вот обитают такие в княжестве Пелымском. Не страшнее арапов. Но цивилизованнее. По-русски выучился в недели, по-немецки пока только ругается. Сам знаешь, в нашей армии без германской брани никак. Слушайте, Анатолий Васильевич, зачислите его в русскую службу. А то мне нужен толковый адъютант.

— А вы сами-то кто?

— Я? Фельдмаршал граф Миних. Приходилось слыхивать?

— Скорее как сказку… Я пешком под стол ходил, когда вы Перекоп брали и Очаков. Оду Ломоносова на взятие Хотина наизусть: «Крепит отечества любовь сынов российских дух и руку; желает всяк пролить всю кровь, от грозного бодрится звуку. Как сильный лев стада волков, что кажут острых ряд зубов»… — дошедши до этого места, не выдержал, посмотрел на Баглира и сбился, — Счастлив служить.

— Ну, так оформите юноше хоть фендрика какого-нибудь. А лучше повыше.

— Да он хоть дворянин?

— Его отец в… Китае имел мандаринскую пуговицу на шапке и высший орден. Какой?

Баглир встрепенулся.

— «Сорока лучей», эччеленца. Вообще-то он не совсем высший, хотя…

— Родину он покинул в чрезвычайной спешке по соображениям целости шкуры, — Миних говорил нарочито громко, — так что обычный наш кадр. Шатался по Сибири, озверел. Потом набрел на мое узилище, отметелил охрану, вломился в дом. Обнаруживает разнообразные технические познания. Так как?

— Ради Бога, ваше высокопревосходительство. Но я могу его провести только по статской линии. — разговор зашел о привычном, и разум губернатора ухватился за возможность остаться в норме и уйти от невозможных предметов. В конце концов, если тайный сыск отменили, то и люди в перьях могут быть. И псоглавцы… Анатолий Васильевич отогнал было от себя размышления о необычном, но вот оно — стоит и смотрит большими зелеными глазищами. Зрачки у этих глазищ были вертикальными! А вокруг все уложено такими маленькими белыми перышками. Он прикрыл глаза рукой. Стало легче.

— Приходите, пожалуй, завтра, граф. Не обессудьте — видите же, какая кутерьма. Пока разгребусь…

— А то мы поможем, — предложил Миних.

— Я и сам. Прошла минутная слабость, я снова зол и нацелен на работу.

Губернатор поспешно вышел, даже выбежал из казначейской. Было слышно, как он орет на оклемавшуюся в коридоре четверку. Потом сбавил голос:

— Ладно. По здравому размышлению я решил доверить вам четверым охранение казенных сумм. Медяка недосчитаюсь — вздерну всех четверых. Ясно? Жалованье, правда, можете брать в срок, а прочее — никак. За главного — Бьют, как старший по чину.

Миних одобрительно кивнул.

— Справится. А мы пойдем к портному и оружейнику. Мой адъютант должен выглядеть соответственно. Кстати, что у вас носят? Немецкое, да и русское, на тебе будет сидеть как седло на корове. А ты же не варвар, чтобы ходить в ремнях и шпаге…

Миних оптом продал половину Баглировой добычи какому-то второгильдейскому купцу — как результат двадцати лет успешных охотничьих походов. И то купчик удивлялся и цокал языком — такая куча пушнины, на две подводы не вошла. Хотел купить и другую половину — но фельдмаршал рассудил, что в Москве или Петербурге цена будет не в пример лучше. Зато на появившиеся деньги можно было сделать Баглира человеком.

Баглир совершенно не умел рисовать. И никогда не думал, что будет об этом серьезно жалеть. Но как прикажете объяснить портному, причем провинциальному и в особых изысках доселе не замеченному, что надо сшить на существо другого разумного вида? Да так, чтобы это органично смотрелось среди дурацких нарядов высших классов.

Проще всего оказалось со всякой мелочью. Перчатки с прорезями для выпуска когтей, такие же мягкие сапоги по типу кавказских ичигов, банальные портянки, треуголка. С прочим пришлось помучиться. Портной поначалу принял Баглира за зверя. Потом, когда тот заговорил — за ангела. Но когда в его руки перекочевал задаток, остался только клиент. Облегающие штаны и сюртуки, одетые поверх перьев, превратили бы Баглира в точное подобие подушки. Наряды, принятые у него на родине, здесь многих бы удивили. Пришлось комбинировать. В результате получилось нечто, являющее низкорослое смешение казака-запорожца и польского пана середины семнадцатого века. Крылья пропали незнамо куда, только по бокам жупана шли непонятные разрезы. Баглир назвал эту деталь спинной муфтой. Портной ожидал, что из сложенных крыльев получится горбик. Ничего подобного — только плечи стали шире. Поверх пошел темно-серый плащ с пелериной.

По оружейным лавкам приодевшийся Баглир ходил один, в венецианской маске. Фельдмаршал после нескольких разговоров простодушно решил, что он достаточно разбирается в холодном оружии. Это было отчасти так, но познания Баглира были чисто теоретическими. Успехи метательного оружия в его мире были настолько велики, что из обихода вышел даже штык. Сохранялись только диверсионные ножи и парадные кортики. Именно это, а не только дрянное качество, определило печальную судьбу первой попавшей в его руки шпаги. Баглир пытался рубить наотмашь хрупким колющим клинком. Поэтому, вспомнив рассказы графа Миниха, он попытался найти испанскую абордажную саблю или не слишком тяжелый кавалерийский палаш.

Восток есть восток, и найти в Уфе какой-нибудь западноевропейский раритет оказалось невозможным. Баглир грустно перебирал более или менее стандартное русское оружие, тяжелое и умеренного качества, вертел в руках излишне длинные прусские шпаги. С надеждой изучал гнутые татарские сабли, но металл был еще гаже русского. Булатных клинков ему не попалось. Купив кинжальчик для метания и кривой русский засапожный нож, он собирался было этим и ограничиться, когда увидел нечто необычное.

Случилось это не в оружейной лавке, а в ломбарде. Ростовщик поначалу ожидал очередной вещицы под залог, причем фамильной или даже краденой. Иначе какой резон приходить в маске? Но когда невысокий человечек попросил показать не выкупленное холодное оружие, принес полдюжины малоинтересных вещиц, все больше шпаг. Некоторые были затейливо украшены, но только и всего. Но один широкий клинок был немного выгнут. Сначала Баглир принял его за обычную саблю с необычной рукоятью и потянул из ножен без особого интереса. Зато когда вынул…

Клинок был вывернут наоборот. То есть, заострен с вогнутой стороны. А на конце был абсолютно прямым и обоюдоострым. Клеймо было незнакомым: четырехкрылый леопард. Но главное — булатный узор не оставлял сомнений в достойном качестве. Оружие было легким и острым. Испытаний Баглир устраивать не стал. Основной расчет в бою он все равно делал на пистолеты, ножи и когти. По крайней мере, с ними он умел обращаться.

Портупею от прусской шпаги он купил у того же ростовщика. При этом методе ношения, охаянном впоследствии Александром Васильевичем Суворовым, оружие располагалось практически параллельно земле, а значит, способ хорошо подходил для малорослых людей с длинными клинками. Разумеется, с непривычки тяжелые ножны тянули назад и норовили биться по ногам. Но зато в таком виде можно было явиться к губернатору — и получить от него, старательно старающегося смотреть исключительно на Миниха, патент на чин коллежского асессора черт знает какой коллегии и увольнение в бессрочный отпуск без содержания.

Глянув в бумагу, Баглир остолбенел. И настолько явно выпучил глаза, что губернатор, улыбнувшись, спросил:

— А что, Аменго — действительно настоящая фамилия? Ну так все равно — привыкай. Инородцев без чинов и званий в службу принимают редко, особенно после достопамятного… — он намекал на переворот Елизаветы. Впрямую при Минихе ему говорить об этом не хотелось, — а за князя мне холку никто не начистит. Черт ли разберет, сколько этих князей у якутов, алтайцев, тувинцев и прочих.

— А что такое Тембенч?

— Тембенчи. Речка какая-то, на карте усмотрел. А ты думал, я тебе поместье выписал? А так — родом ты откуда-то оттуда, от Тавды недалеко, — Миних, за годы вынужденного советничества при сибирском губернаторе хорошо изучивший географию Сибири, заулыбался, — и сойдет. В Котуе, например, — что-то котиное, а прочие Кочечуи показались мне неблагозвучными. Так что будешь князем Тембенчинским.

Выяснилось, что по русской традиции производство надо обмыть. В лучшем съестном заведении города. В счет будущего адъютантского жалованья — но пока за добытое охотой.

Баглир неумело ковырял ножом отбивную, с трудом подавляя рефлекс. Организм хотел выпустить когти. Зато порция была большая — на себя Баглир заказал, как на троих. Вообще, вернуться в цивилизацию, пусть и чужую, после животного статуса было приятно и радостно. Понемногу Баглир от плотного обеда разомлел и потерял было нить разговора. Тут фельдмаршал его и спросил: а за что, собственно он был изгнан из своего мира?

— Экзамен не прошел, — хмуро повторил Баглир, — я ведь уже рассказывал, эччеленца.

— А что это был за экзамен? К языкам у тебя явные способности, драться умеешь. А чего не можешь?

— Все могу, — уверенно сказал Баглир, — а что не могу, приноровлюсь. Но у меня нет хвоста.

— Это как?

— У всех моих соотечественников он есть. Длинный, раскладной, как у павлина. Красивый. А у меня нет совсем. Те, у которых просто короткий, висят на нем неделями, и вытягивают. А на вершок — другой комиссия и вовсе обмеряется, если измеряет хвост отпрыска влиятельных родителей. Мне бы и три вершка простили. Но хвоста у меня нет совсем.

И снова потянулась дорога, но теперь на ней хотя были полосатые верстовые столбы. Баглир хорошо показал себя на секретарской должности, поскольку пользовался родным линейным письмом, близким к стенографии, а великолепная реакция позволяла ему писать при любой тряске. В довершение всего, его собственные перья оказались, хотя и хуже гусиных, тверже, но вполне пригодны для письма, а для черчения и вовсе великолепны. И отрастали с завидной скоростью. Так что к оружию добавились новые висюльки: чернильница и солонка с песком для быстрейшего высыхания чернил, а мемуары фельдмаршала прибавлялись едва не по странице на версту.

Вышло, что граф к своему новому порученцу привык легко и быстро, и только диву давался, когда от Баглира шарахались неподготовленные встречные и поперечные. Да и шарахались далеко не всегда. Модная венецианская маска очень помогала.

Уже перед самой Москвой, прервав рассказ о сожжении Бахчисарая хрипом валящегося наземь ямщика, по небольшому обозу хлестнул нестройный мушкетный залп. Миних еще только тянулся к карману для тяжелых дорожных пистолей, устроенному в каретной дверце, когда Баглир выметнулся наружу, вытаскивая кинжал и пистолет из-за широкого пояса. Бухнуло, свистнуло, раздался невыносимой тоскливости вопль. У Миниха от мгновенной печали едва сердце не прихватило. Но сразу и отпустило. Он даже не успел узнать эту эмоцию — животный страх за себя, смешанный с сознанием обреченности. Просто понял, что ему гадко. И поспешил на помощь адъютанту. Это что же надо увидеть, чтобы так орать? Выскочив наружу — обнаружил полную викторию. Разбойники бежали, бросая оружие. Все, кроме одного, вполне прилично одетого — тот выхватил шпагу, стал в позицию…

Подскочивший Баглир замер напротив часовым сурком. Потом — мигнул. Размылся, как мерцающая звезда, на долю секунды. И вот снова стоит сурком — только выставленная вперед нога противника набухает красным. Еще одно мерцание — и алая полоса на зеленом армейском сюртуке противника, на левом рукаве. Еще одно — такая же на правом. Еще одно — и Баглир пометил ему последнюю целую ногу, но и сам перебросил клинок в левую руку.

— Четыре к одному, — ухмыльнулся офицер-разбойник, — продолжим?

— Продолжим, — ответил вместо Баглира фельдмаршал.

Разбойник был моложе, но изранен, и все время косился на Баглира, готовно стоящего столбиком. А Миних был крепок, и шпага его была длиннее обычной армейской. В конце концов более длинное оружие стало побеждать, разбойник отступал — и тут фельдмаршал оступился. Осклабившийся враг отвел руку для последнего удара — и тут в его уши ворвался страшный тоскливый вопль, рука дрогнула — и была отсечена. Разбойник зажал обрубок другой рукой — и почувствовал у горла кривое, холодное и острое лезвие засапожного ножа.

— Ты кто? — спросил Баглир.

— Жить оставишь? — спросил побежденный.

— До суда, — сказал, отряхивая снег со штанов, Миних.

— Тогда — подпоручик астраханского полка Куницкий. И хватит с вас.

— А если отпущу? В отставку тихонько выйдешь по увечности.

— Тогда — долго не проживу. Ежели на каторгу попаду, может меня… — он замолчал, спохватившись.

— Помилует подославший убить меня негодяй? — продолжил за него фельдмаршал, — Хорошо. Иди на каторгу. Но кто — скажи. Иначе вон ему отдам.

— А он кто?

— Князь Тембенчинский. Снимите маску, князь. Не все ж вам Янусом двуликим ходить.

Вот тут Куницкого затрясло всерьез. Наемный убийца может быть готов к провалу, к пытке. Но не к шляхетного вида выдре в перьях, недурно фехтующей. И все-таки, несмотря на раны и фантастичность зрелища, Куницкий не сомлел. Только побледнел и согласился все сказать.

— Послал меня семеновский капитан, Петухов. Фамилия простецкая, значит, карьеру делал сам. А из чего в гвардии карьера делается, знаете. Обещал заплатить, и отпуск сделал. Главное — сулил, что переведет к себе чин в чин. В лейб-гвардию. Ну а не преуспеешь, говорит — не обессудь, убью. Вперед денег тоже дал. На расходы. Ну а дезертирскую шайку найти в лесу, чтобы на все готова была, по нашему времени немудрено. Офицерам жалованье не платят, солдат не кормят. А кто князь Тембенчинский?

— А кто таков твой Петухов, чтобы фельдмаршалов убивать?

— Я же говорю — капитан гвардии. А еще видели его вхожим к герцогу Курляндскому. Тот только-только из опалы вышел, вернулся ко двору.

Миних скрипнул зубами. Бирон. Не простил своего ареста. Не простил двух или трех месяцев в Пелыме тому, кто там двадцать лет отбыл — в доме, самолично для Бирона и спроектированном. А может быть, просто боится старого врага? Ну-ну. Сам граф относился к былому легче. И при встрече с Бироном приподнять треуголку бы не погнушался. А то и вспомнить прошедшие времена за доброй бутылочкой.

Миних ждал от нового времени новых врагов. Но если уж дела пошли именно так — пусть молодежь посмотрит на битву стариков. Глядишь, чему и научится.

Куницкого отпустили на четыре стороны. Хошь в Сибирь — сам иди и сдавайся суду. Не откажут. Раскрываемость во всех странах и во все времена показатель актуальный. Зато Баглир стал приставать к графу с просьбами научить его парировать.

Миних поначалу не понимал. Но вспомнил Баглирову манеру боя. Наскоки, отскоки, уходы, выпады. И ни одного скрещения клинков. И взялся за дело. Присмотрели попутную полянку, обнажили оружие. Тут-то фельдмаршал и опознал оружие адъютанта. Ятаган. Только не простой, какой у каждого турецкого пехотинца.

— Ятаганом, — объяснял Миних, — убить человека в бою довольно сложно, зато ранить удобно и себя защитить сподручно. Ввели его для янычар, то есть «нового войска». Старое было — «яя», копейщики. Янычар же вооружали мушкетами. Но штыков тогда еще не было. Потому для рукопашной схватки турецким солдатам выдали ятаганы. Им можно колоть. Им можно и рубить — но по конечностям. Лучше всего им перехватывать клинок противника. Твой, кажется, коротковат. Видимо, оружие какого-то паши, выслужившегося из янычар. Облегченный, но ценный не столько украшением, сколько качеством.

После чего показал, как ятаганом отбивают шпагу. Насмотрелся в турецкую войну. Баглир уяснил. Решили попробовать — не замедленно, а по-настоящему. Правая рука у него была замотана, и ятаган он держал в левой. Шпага Миниха отлетела вбок, но Баглир, вместо того, чтобы развить успех и обозначить удар в грудь фельдмаршала, сдавленно мяукнул и выронил ятаган.

— Плохо, — сказал Миних, — снова.

— Руку сломал, — сказал Баглир, — Ясно, почему мы не додумались до боя с контактом клинков. Кости слишком хрупкие.

Наложили шину. Баглир все время теребил повязку.

— Хочешь, чтобы криво срослось?

— Нет. Думаю — если наложить шину заранее, рука не сломается. А если сделать шину стальной, то будет сразу и защита. Но попробовать можно и с деревянной. Рискну правой рукой.

— Она у тебя и так ранена.

— Царапина!

На ближайшей станции Баглира перевязали как следует. А в ближайшем городке Баглир разыскал кузню и заказал себе наручи на обе руки. А потом отвел шпагу фельдмаршала и обозначил удар. Занятия фехтованием пошли всерьез. К тому времени, как они миновали московские заставы, Баглир уже мог кое-как сражаться во вполне человеческой манере — спускал удар к гарде, отводил в сторону, а вот просто отбить клинок клинком не мог. Потому как кончалось уже не хоть и не переломом, но вывихом в локте. Потому и свою, на уходах, не забывал. А в местах поглуше вылезал из кареты и летал. Рана на крыле уже совсем затянулась, и от полетов он получал только удовольствие.

В Москве Миних сразу отправился к губернатору. Пропустили его беспрепятственно.

— Ничего, — сказал ему Миних, — твоя опала полегче моей. И тебя еще позовут.

Тот только пожал плечами. Мол, посмотрим.

— Как Фридрих воюет? — спросил Миних.

— Крепко. А тебе зачем? — свежеиспеченный московский губернатор, фельдмаршал Салтыков, смотрел недружелюбно, — Государь с ним мирится. Да и генералов в армии полно: молодых да ранних. Румянцев, Чернышев. Меня, старика, сняли. Видно, из ума выжил: Фридриха разбил наголову. А теперь надобны которые с ним политесы разводить будут. Не для того ли и тебя вернули?

Миних повернулся и ушел. Но хоть посмотрел на человека, чья слава до того ярко просияла над воюющей Европой, что ее немедленно и дружно прикрыли занавесочками. Уж больно силен был свет от фельдмаршала Салтыкова. Уж больно иным героям глаза резал. Особенно тем, которых Фридрих громил походя. Потому газеты союзников и печатали реляции о выигранных им сражениях в редакции Фридриха. Мол, русские трупами завалили. А еще едок был Салтыков. Бывало, укусит кого словесно, а последствия что от твоей гадюки: пухнет несчастный от злости, а ответ достойный придумать не может. И вот месяц какой с той поры, как Салтыков снят с поста командующего — а уже забыт. Старательно забыт, особенно подчиненными, которых он весьма охотно покусывал. И которые теперь быстро пошли вверх.

Баглир тоже хотел посмотреть на Салтыкова, — но не получилось. Вместо этого он ходил по узеньким улочкам, пока не нашел описанный Минихом дом, и не взял тощий запечатанный пакет.

Миних, по возвращении от Салтыкова разодрав пакет, довольно сообщил, что Манштейн его пока не забыл. А главное, тогда, двадцать лет назад, сумел снять со счетов европейских банков некоторые суммы, отложенные фельдмаршалом на черный день, буквально на минуты опередив правительственных исполнителей, явившихся, чтобы эти суммы из банков изъять и передать истребовавшему их русскому правительству. Исполнители успели догнать Манштейна на голландской границе — и остались там валяться. А тот уже летел к границам Пруссии, минуя бессильные княжества, готовые выдать убийцу более сильному соседу. Из Пруссии же, принимающей на военную службу всех — и легко продающей офицерские патенты, как с Дону, выдачи не было.

В пакете были новые номера счетов, и имена, на которые эти счета были созданы. Миних снова стал человеком состоятельным.

— Такой же номер, — объяснил Миних, — в свое время проделал Меньшиков. Положил половину денег в голландские банки, половину — в английские. Англичане, те деньги выдали, а голландцы — нет. Так и дождались, пока его сын из Березова вернулся. Вот я и положил свои сбережения к голландцам. И едва их не потерял. Кристоф пишет, что из-за того, что я положил недостаточно. Из-за моих тысяч ссориться с русским правительством им было невыгодно. А из-за Алексашкиных миллионов — вполне. Но — окончилось все хорошо.

В первопрестольной дел у них больше не было. Можно было ехать в Петербург.

К своему удивлению, на заставе Миних был встречен зевающим офицером в непонятной форме, который оказался голштинским гвардейцем и кладезем полезнейших сведений. Наиинтереснейшим было известие о том, что Миниху возвращается некогда принадлежавший ему дом, из которого поспешно эвакуирована третьесортная коллегия, и что там уже обустраиваются его домашние, вернувшиеся из Вологды, где им пришлось отбывать ссылку. На некоторое время про Баглира просто забыли — правда, предоставив одну из гостевых комнат в его распоряжение.

Дорога. Первейшая и необходимейшая часть повествования про русских авантюристов. Это не Европа! Даже если действие происходит только в столице — так в русской столице расстояние между домами соответствует расстоянию между столицами государств в Германии. На широких дефиле прямых проспектов, еще не одетых в мрамор, найдется место любому маневру — а если нужно место для битвы, к вашим услугам любая площадь. Пешком ходить — ноги отвалятся, в карете ездить — отсохнут от недостатка упражнения. А кроме того — грязь. Нормальная грязь процветающего торгового или промышленного города. Нетрудно вылизать декорацию вроде Версаля — там не люди живут, а так, придворные попархивают. А когда по улицам возят грузы от порта к бирже и обратно, тащат сырье на пусть и не английского масштаба, а мануфактуры, строем ходят солдаты нескольких гвардейских и армейских полков, да и попросту жизнедеятельствуют свыше сотни тысяч человек — сохранить абсолютную чистоту трудно. Петербург в известной мере спасал именно заложенный основателем размах — пот города выступал равномерно на широких улицах, а не на узких. Река, море, дождливый климат и канализация тоже помогали по мере сил. Поэтому, по европейским меркам, город был чистым. Но не настолько, чтобы, ходя по нему пешком, получать удовольствие. Тем не менее, осваиваться в Петербурге Баглиру пришлось именно при помощи пеших прогулок.

Не получали удовольствия и встречные-поперечные. Дело в том, что лошади Баглира дружно невзлюбили. И ладно бы лягались, кусались и отказывались возить на спине — шарахались от него прочь. При необходимости Баглиром можно было остановить атаку кавалерийского эскадрона. Что он однажды, по случаю, и сделал. Правда, это была не атака, а просто проход конногвардейцев по улице для проведения учения (а заодно и пьянки) за городом. Баглир неосторожно попытался перебежать улицу перед длинной, как сороконожка, колонной. Кавалерийские кони, видимо, поняли его не так — и резко встали. Задние напирали на передних, всадники валились на сырые камни мостовой. Оттесненный колонной к самому тротуару встречный всадник тоже вылетел из седла. Баглир подошел не без опаски и помог ему подняться.

— Черт побери! — после нескольких действительно грязных выражений сказал тот, — Спасибо, сударь. Кони просто взбесились. Отчего это?

— Похоже, от меня, — объяснил Баглир, — я, собственно, просто хотел улицу перебежать.

— Так даже от пушек не бывает! Картинка — словно кто влупил по ним тройным зарядом картечи. Красотища! Позвольте представиться: поручик Кужелев, гвардейская конная артиллерия. В отличие от этих хлыщей действительно служим, Шувалов спуску не давал, привыкли. С кем имею честь?

— Князь Тембенчинский, — с некоторой запинкой воспроизвел Баглир свой титул.

— А где служить изволите, ваше сиятельство? — Кужелев заметно поскучнел, — И почему у вас физиономия закрыта?

— Служить, как вы выражаетесь, изволю при фельдмаршале Минихе. То ли секретарем, то ли адъютантом — не разберу. А физиономию закрываю, чтобы люди не пугались как те лошади.

— Ранен? — Кужелев снова был доволен, — а я было вас принял за конногвардейскую, или, хуже того, статскую крысу. Да еще и титул…

— Без титула инородцев на государеву службу не принимают. Так мне ясно объяснил губернатор в Уфе.

Неисповедимым путем оказались они в трактире — не самом дорогом, не самом паршивом. В самую меру. Пропустили — за знакомство, закусили, повторили. Зачесались языки.

— Адъютант — это не служба. Переходи к нам, — уговаривал Кужелев, — люди душевные, и, что по нашему времени редко — честные. А в прочей гвардии и просто с совестью встречаются нечасто. Опять же, фельдцейхмейстер благоволит. Вильбоа, — он перешел на шепот, — конечно, не Шувалов, но протекцию составляет. А после того, как ты Дурново со всем эскадроном вместе в грязи вывалял, тебя у нас примут радостными воплями.

— А вот это? — Баглир постучал пальцем по маске.

— А там что? Ожоги, шрамы — солдата только красят.

— Хочешь — смотри. — Баглир снял маску.

Кужелев сначала себя ущипнул. Пребольно. Потом еще раз.

— Не сплю, — сказал, — значит, пьян. У тебя там перья? И круглые зеленые глаза с вертикальными зрачками?

— Именно. И пьян скорее я, у меня масса тела меньше.

— Ну и ладно, — сказал Кужелев, — Будешь достопримечательностью роты. А ты действительно из Сибири?

— Несколько дальше, — почти честно ответил Баглир. Расстались они приятельски, без малого друзьями.

Вскоре Баглир перезнакомился со всеми товарищами Кужелева. И ни на одного сильного впечатления не произвел. Кроме прапорщика Комаровича, который обещал приучить к Баглиру не только лошадей роты — но и выучить под него персонально верховую.

— Зато потом, господа, можем ни черта не бояться. Чужая конница нам будет не страшна, а от пехтуры мы, конноартиллеристы, всегда успеем удрать.

И помог Баглиру выбрать для себя столь необходимое животное.

Представьте себе реакцию лошади, статной белой кобылы по кличке Искорка, которую Баглир по выбору прапорщика решил купить! Бедняжка рвала поводья от ужаса. И до конноартиллерийских конюшен шла у него в поводу — как на съедение. Даже плакала. Комарович всячески ее утешал и даже плакал вместе с ней, но жестко пресекал любые попытки сопротивления. О хрупкости костей Баглира, продемонстрировавшего конногвардейцам свои наручи для фехтования, он был уже наслышан от Кужелева.

Последующие четыре недели закончились тем, что Баглир стал таким же страстным лошадником, как Комарович, а Искорка вполне сдружилась с новым хозяином, который из лесного хищника превратился для нее в кормящего, чистящего, легкого катающегося на ней доброго знакомца, никогда не забывающего принести что-нибудь вкусненькое.

В седле Баглир сидел поначалу значительно хуже, чем кот на заборе. До тех пор, пока все тот же Комарович не разработал под него специальное. После этого дело пошло на лад, и Баглир начал показывать чудеса джигитовки. Проскочить на полном скаку, в галопе, под лошадиным брюхом для него оказалось простейшим упражнением на ловкость, которое он мог проделывать едва не часами. И Комарович стал выдумывать новые трюки, которые ни один человек сделать бы не смог. Искорка проявляла недюжинный цирковой талант, подстраиваясь под все эти безумства.

Кроме того, Баглир повадился изучать пушки. Начищенная гордость конноартиллеристов была невелика калибром, но зато легка, проста в обращении, надежна и скорострельна, являясь не классической для конной артиллерии пушкой — но гаубицей, или, на русский манер, единорогом. Баглиру она немедленно понравилась. Посидев несколько ночей над бумагами, он принес Кужелеву проект триплекса для этого орудия: как пушки, легкого единорога и мортиры. А заодно и схему лафета, позволяющую использовать любой вариант орудия во всех трех качествах. Сама идея триплекса была в восемнадцатом веке неизвестна. Но народ Баглира, не умея толком сражаться в контакте, издавна предпочитал дистанционные методы боя.

Кужелев же сразу ухватил чертежи лафета и повлек Баглира к Вильбоа. Фельдцейхмейстера, разумеется, застали в Арсенале, отчего-то злого и красного лицом.

— Не суйте мне всякую шуваловскую дрянь! — раздраженно прикрикнул он, и повернулся к офицерам задом.

— Ну и пошел в ж… — негромко добавил Кужелев. Но так, что Вильбоа услышал.

Опытный образец лафета было решено создавать из сэкономленных материалов. Одну гаубицу при испытании разорвало — на нее и списали.

Между тем Миних вспомнил про своего порученца.

— У меня есть интрига против Бирона, — заявил он, — но для нее ты мне нужен в лейб-кирасирском полку. У тебя с лошадьми по-прежнему?

Баглир похвастался своими успехами — и стал капитан-поручиком лейб-кирасир. Конноартиллеристы приняли его решение легко, поскольку с кирасирами дружили. Те тоже были шуваловским детищем. Поэтому, когда, сверкая новеньким доспехом, Баглир подъехал к воротам части на Искорке, недоумевающей, отчего хозяин так потяжелел, никакой катастрофы не произошло. Лошадей подготовил Комарович, каким способом — Бог весть.

Командир полка, подполковник фон Фермойлен, заметив, что все эскадроны разобраны, предложил Баглиру, как бывшему статскому чиновнику, единственную в полку штатную офицерскую вакансию — должность, хотя и соответствующую его чину, но настолько хлопотную и бумажную, что пустовала она от самого формирования полка, хотя в недавнее время все штабные посты были — нарасхват. Еще бы! При новом императоре, оказалось, нельзя было просто числиться в полку. Необходимо было исполнять соответствующую чину обязанность. Но эта должность была не менее трудна, чем командование эскадроном и, в отличие от хозяйственных постов, дохода не приносила. Так что Баглиру пришлось стать начальником отчетного отделения квартирмейстерской службы полка и принять под команду пару положенных по штату писарей. Первое время пришлось дневать и ночевать в расположении полка, осваивая непривычный бюрократический труд.

Кроме того, навалилась орда совершенно непредвиденных забот. Оказалось, нанимать квартиру в городе офицеру не принято. Необходимо иметь собственный дом в полковой слободе. Баглир поначалу вообще не понимал: да в регулярной ли он армии? Тем более после резкого ужесточения уставов. Но, покопавшись в шнурованных, обгрызенных мышами книгах — за таковую порчу его предшественники получали штраф в размере полугодового оклада, — и поговорив с полковым квартирмейстером, понял причины такого устройства.

Каменные казармы были слишком дороги. А среди солдат было немало женатых. Иных еще до рекрутирования, иные оженились уже служа в полку. Таким жить в казарме было неудобно. Вот и рубили сами же солдаты обычные избы, в которых и жили. При избах находились огороды, хаживали куры, утки, гуси, надутые индюки. Хозяйства были не личные — артельные, по десяткам. Отдельное хозяйство находилось при госпитале. Все это попросту помогало прокормиться, обеспечивая летом — свежатиной, зимой — солениями.

Нет, особых проблем с пищей земной у солдат не было. Просто в казенных порционах не имелось овощей. А вообще казна кормила кирасир досыта, и даже чуть поверх. Особенно это касалось офицерских порционов. Когда Баглир увидел, сколько провианта назначено для потребления исключительно ему, то огорошил всех заявлением, что столько не съест. Еще бы! Ему, как капитан-поручику, причиталось в день двадцать фунтов хлеба, два фунта гречневой крупы — такую прислали из городского провиантского арсенала — и десять фунтов мяса. А также четыре пинты пива и штоф водки. И при таких нормах сослуживцы впечатления обжор и алкоголиков отнюдь не производили!

Над Баглиром беззлобно посмеялись.

— Сразу видно, что ты не австриец, — сказали ему, — у них такая же система.

Еще бы, Петр Великий, устраивая регулярную армию, попросту переписал австрийские уставы. Отсюда и чудовищные нормы. Но никто из офицеров не роптал. Потому что, от излишков позволялось письменно отказаться, и получать деньгами их рыночную стоимость. Так же, как стоимость содержания лишних, но предусмотренных уставом лошадей и денщиков. Выходила неплохая прибавка к жалованью.

Особой статьей полкового дохода была полковая баня. В нее пускали — за копейку — горожан, и, хотя заведение и уступало по популярности баням семеновским или преображенским, доход давало постоянный.

Производимые полком отходы шли полковым же свиньям, которые, отхрюкав меж кирасирских избушек положенный срок, превращались в приварок для солдатского котла.

Мало-помалу Баглир втягивался в работу мудреного механизма полкового хозяйства, и постигал науку, как содержать полк сверх штатных сумм, в блеске и великолепии. А заодно, не воруя, пополнить свой карман. Фон Фермойлен, например, ежегодно извлекал из полка прибыль в двадцать тысяч рублей. Почти вся сумма уходила на полковые же нужды — но и себя командир не забывал.

С невской стороны слободы устроены были помещения официальные и вполне городские — каменная полковая церковь, штабное присутствие, плац. И каменные дома высшего начального состава. С появлением Баглира ему немедленно отвели участок для застройки, и присоветовали проект, по которому строился полковой квартирмейстер. От представления же нового проекта отговаривали, уверяя, что согласования отнимут полжизни. Баглир махнул рукой — и получил вполне приличные каменные хоромы.

Бирон между тем процветал. Император уже почти согласился вернуть ему Курляндию — но тут произошло странное событие при визите Петра в поместье герцога. После обильной трапезы, во время которой император, по своему обыкновению, поглотил немало пива, взбрело ему погулять в карете по окрестностям. Как после рассказывали, он просто боялся пережрать.

Петр грустно рассматривал свое набитое брюшко. Еще пару лет назад его не было. А вот появилось, и растет — как тыква на навозе. Кто же знал, что жизнь императора наполовину состоит из поглощения пищи.

— Это у тебя от пива, — говорила ему Елизавета Алексеевна Воронцова — лучший и единственный друг женского пола, ласково хлопая его по, казалось бы, недавно плоскому животу.

— Не от пива, а для пива! — отшучивался Петр. Фраза стала хоть и не исторической, но расхожей. Настроения это, однако, прибавляло ненамного.

Более всего его раздражало то, что обтягивающий немецкого кроя мундир, введенной им новой формы это брюшко подчеркивал. Теперь Петр отчасти понимал возмущение гвардейцев новой формой. Заплыли салом — вот и протестовали. Приятно ли ходить, когда обтянутое канареечное пузо мундиром не вжато, как корсетом, а оторочено и свисает поверх штанов в облипку?

То ли дело Елизавета — сколько ни ест, прибавляется только сверху и снизу, никак не посередине. И только хорошеет.

Перейдя понемногу от грустных мыслей к греховным, Петр ухватил свою пассию, и, дозволив двору продолжать веселье, уединился с ней в карете — а кучеру велел погонять.

Тут его карету и догнали трое кирасирских офицеров.

— Стой! Спасите государя! — орали они истошно.

Петру прихватил беспричинный страх, в животе вместе со смертной тоской зашевелилось съеденное и выпитое, словно пиво явилось для куропаток живой водой, и они, трепеща крылышками, полезли вверх к горлу. А тут и лошади понесли…

Передний кирасир поравнялся с дверцей кареты. На нем была черная венецианская маска. Двуликий Янус. Судьба. Заговорщик?!

— Прыгайте, государь! Поймаю!

— Лови сперва графиню Воронцову! — Петр не был храбр, но был он порядочным человеком. Даже когда был пьян до неприличия.

Елизавета даже не взвизгнула. И прыгнула изящно — как перешла из кареты на руки всаднику. Тот тихонько мяукнул и отвернул рыжую лошадь в сторону, его место занял другой. Петр прыгнул — неудачно попав брюхом на шею лошади. Тут пиво с куропатками и вырвались на свободу. У всадника тоже вырвалось — то, что и должно вырваться у русского человека, которому внезапно облевали единственные парадные лосины.

— Это вы все про меня? — спросил его Петр.

— Да какое там, Ваше величество. Просто — в пространство.

Кучер почему-то думал, что третий всадник возьмет его. Но тот отвернул вслед за первыми двумя. Поэтому кучер, не дожидаясь дерева или обрыва, спрыгнул сам. Не повезло — попал головой на камень. Нашли его только к вечеру.

Петр, пошатываясь, стоял на земле. Третий кирасир — в пышном полковничьем мундире — ловко соскочил с коня, отдал честь.

— Ты, — сказал Петр.

— Я, — ответил командир лейб-кирасирского полка фон Фермойлен, — всегда преданный вашему величеству.

Император коротко ему кивнул и помог кирасиру в маске сгрузить Елизавету Романовну наземь.

— Князь, как, вы опять сломали руку? — фон Фермойлен был возмущен, — Снова забыли наручи?

— Именно так, ваше превосходительство, забыл. Но не ехать же домой, когда жизнь государя в опасности. Тем более мне удалось оказать услугу и столь прекрасной даме, — и куртуазно поцеловал графине Воронцовой руку. Фон Фермойлен заскрипел зубами. Надо же, выучился. Как бы император не приревновал.

— Щекотно… У вас под маской усы?

— Нет, ваша светлость, перья.

Сам Баглир глазел на императора, дотоле известного по портретам, на которых царь выглядел весьма необычно — высокий лоб, густые, гнутые брови, широко расставленные умные глаза чуть на выкате, длинный аристократический нос никак не желали сочетаться с пухленькими щеками, крохотной нижней челюстью, идиотической улыбкой маленького рта. Лицо его словно делилось пополам между двумя совсем разными людьми. От сбивающегося на затылок парика до нервных закрылок носа оно принадлежало умному и циничному правителю. Ниже — то ли младенцу, то ли идиоту.

Вживе Петр был еще страннее. Тонкие, резвые, непоседливые конечности невесть каким образом крепились к узкой грудной клетке и тяжелому, налитому животу, полному инерции. И все это органично уживалось вместе. В глазах Петра было осознанное беспокойство — губы дрожали в детском страхе за дорогое ему существо. Таком пронизывающем, что места в душе на страх за себя не оставалось. Баглир почувствовал к нему симпатию, которая растворила в себе все слышанные им про царя дурные байки без остатка.

Петр между тем, убедившись, что с любимой все в порядке, принялся расспрашивать подполковника Фермойлена о происшествии. Услышанное им было придумано намедни самим Фермойленом в компании фельдмаршала графа Миниха, принца Голштинского Георга-Людвига, генерал-майоров Измайлова и Мельгунова и прочих недоброжелателей Бирона. Статс-секретарь Волков присутствовал заочно, в виде докладной записки о вреде утраты Россиею Курляндского герцогства, неизбежной в случае укрепления там собственной династии, столько от России претерпевшей.

Поэтому решено было устроить провокацию: испугав непривычных к Баглиру лошадей императорской кареты, представить дело так, будто попорчены они были в имении Бирона, обвинить герцога в заговоре против царя и добиться, на худой конец, новой опалы. Не последнюю роль сыграла и способность Баглира издавать неслышимые человеческим ухом звуки, создающие у окружающих ощущение страха и обреченности. Вот только долго так кричать он не мог — самому страшно становилось.

Убедить Петра в злонамерении Бирона труда не составило — и на веселую пирушку с танцами вернулся совсем не тот император, который уехал. А главное, поблизости, неизъяснимым случаем, оказалась команда солдат-семеновцев во главе с капитаном Измайловым, младшим братом императорского генерал-адъютанта. Тот быстро поставил Бирона перед выбором: отречение и высылка из России или подъем на штыки со всей семьей. Напрасно герцог пытался взывать к царю. Петр просто не стал слушать, обрушив на несчастного поток отборной немецкой брани вперемешку с горькими упреками на русском языке.

— Вот это да, — сказал Баглир себе под нос, — хоть записывай.

— Я могу продиктовать, — предложила графиня Воронцова, — От Пети иногда такое услышишь, профессором лингвистики стать можно. Это еще ничего, сейчас он всего на двух языках говорит. А вот когда по-немецки, по-русски, по-французски и по-шведски одновременно, тогда его действительно понять нелегко. Хорошо хоть шведский уже подзабыл. А вы действительно инородец?

— Да. С родины меня выслали — сюда.

Елизавета Романовна засмеялась — тихонько, но заливисто. Заслушаешься.

— Извините, князь. Я подумала — отсюда, — взмах веером, — ссылают в Сибирь. А из Сибири, — взмах в другую сторону, — к нам. Смешно.

— И правда смешно, — согласился с ней незаметно подошедший Петр, — я должен вас поблагодарить за то, что вы оказались рядом во время сегодняшней неприятности. Как ваша рука?

— Хорошо. После ручек графини она даже болеть стесняется — настолько мастерски выполнена перевязка.

— Князь, я слышал, что ваша маска не скрывает уродств. Зачем же вы ее носите?

— Ваше величество, мой вид настолько необычен для здешних людей, что я не желаю их смущать.

— Вздор. Черные люди — где солнце сожгло, желтые — где ветер высушил. Почему бы там, где холодно, не быть людям в перьях или шерсти? Арапы у нас тоже некогда были в диковинку. Ганнибала видел? Не карфагенского, а нашего, Абрама Петровича? Или хоть Ивана Абрамовича, этот уже полурусский, так посветлее. Фрегатом преотлично командует. А ты кирасирский ротмистр, а собственной рожи стесняешься.

Баглира такие слова задели. И он медленно стянул с головы тяжелую черную маску, ставшую привычной, как собственный череп. И предстал в своем истинном облике: белоснежное оперение широкого лица, большие круглые глаза, черный хохолок на затылке, длинные охряные перья на голове.

И ничего не произошло. Бирон не прервал роспись под отречением на половине, придворные дамы не попадали в обмороки. Только зашушукались быстрей и громче. Император Петр Федорович смотрел одобряюще, а графиня Воронцова потрепала его по щеке и заметила:

— А князь очень застенчив. Такой симпатичный, а прятался. Пойдемте танцевать!

— Я не умею, — заартачился было Баглир.

— Это просто, — хмыкнул Петр, — не то что маршировка, ногодрыжество. Лиза тебя быстро научит.

Танец был медленный — изящное хождение под музыку, и Баглир приноровился. При перемене партнеров все дамы украдкой выдергивали у него перо-другое — чтобы похвастаться знакомством. Баглиру было все равно — предстояла линька, перья едва держались. И только сестра Елизаветы Романовны Екатерина, недавно вышедшая за блестящего гвардейского офицера князя Дашкова, вместо того, чтобы добыть трофей самой, честно попросила перо у Баглира. Он подарил ей лучшее — золотистое, полуметровой длины.

После чего спасся и подпер собою стену.

Обращение Петра «кирасирский ротмистр» оказалось не принятой в русской армии вежливостью, когда уменьшительные приставки вроде секунд-, прим-, штабс- и под- отбрасывались, а производством в следующий чин. А заодно его украсили орденом. Баглир был возмущен, получив шейный крест с «цыпленком» — государственным двуглавым мутантом вместо святого Андрея. Ему объяснили, что такой крест положен всем иноверцам. Баглир иноверцем быть не захотел.

А назавтра, его, скачущего в эскорте царской кареты, подманил к окошечку обкусанный императорский палец. Петр осведомился, вправду ли Баглир собрался креститься. А если вправду, то почему не пригласит его и графиню Воронцову в качестве крестных отца и матери?

Когда его — уже не Баглира ап Аменго, а Михаила Петровича Тембенчинского крестили вторично — не святой водой, а пивом, его в сторонку оттащил Миних.

— Поехали, — сказал.

На застоявшихся конях пролетели заставы. И когда мимо прокатилась коляска с Бироном, Миних отвесил старому недругу ироничный поклон.

— Ты сейчас в случае, — сказал фельдмаршал, — а значит, в опасности. Если случай затянется, тебя постараются удалить. Возможно, так же подло, как мы — Бирона. Запомни, Михаил Петрович, главное — вдруг не будет старика посоветовать. Блюди Россию, свою честь и присягу — именно в этом порядке, — а на остальное плюй. Ясно?

Баглир пытался следовать этой рекомендации. Лучше всего получалось — плевать. На Россию никто особенно не покушался. С честью и присягой получалось хуже. Нет, воровать Баглир пока не научился. И «пускать на ум» казенные средства — тоже. Хотя полковые казначей и квартирмейстер не оставляли надежд, а пока использовали его открывшееся лицо для запугивания поставщиков. По словам Фермойлена, один зубастый офицер увеличил полковые доходы в полтора раза, а попытки подсунуть гнилое сукно и негодный фураж вовсе прекратились. И мыши не поели фолиантов с отчетами. Нет, с Баглиром произошло приключение иного рода.

Император и его жена жили раздельно — нимало не стесняясь — по разным пригородам: Петр в Ораниенбауме, Екатерина в Петергофе. Охрану несли все гвардейские части по очереди — но у Петра все больше преображенцы и кирасиры, у Екатерины — семеновцы и конногвардейцы. Образовались как бы два совершенно отдельных двора, время от времени наезжающие друг к другу в гости — попортить настроение. Баглир, как кирасир и просто симпатичный царю офицер, часто назначался командовать эскортом его кареты. Эту почетную обязанность он выполнял охотно, понимая ее как лишний случай отвлечься от нудных бумажных дел.

Зима отступала медленно, а в тот мартовский день произвела последнее контрнаступление. Нева, взбухшая было, успокоилась, и лед снова вытянулся в промороженную струнку. Огромные, вязкие хлопья снега, подкручиваемые ветром, лихо бросались на людей, вязли на треуголках, отчего их поля жалко обвисали, плюмажи царской свиты — дорогущие — напоминали хвосты бездомных собак.

Но что до того дела царю? Он-то в удобной карете, это конвой мокнет и дрогнет. Особый повод досадить жене! Ее любимые конногвардейцы и измайловцы будут выглядеть мокрыми курами, даже и Орловы. А шлемам кирасиров непогода нипочем — от доброй стали пули и сабли отскакивают.

И совершенно никакого желания любоваться бездействующими фонтанами! Голые деревья, прошлогодняя несвежая зелень газонов запятнана только наметенными и уже стаивающими полосками мокрого снега. И по левую руку — недовольно нахмуренное море, такое же свинцовое, как статуи и масконы фонтанов, только не позолоченное солнечным светом, а тусклое и оттого особенное сырое.

Зато когда Петр, прыгая через широкие ступени, влетел в обиталище своей жены, и за ним потянулась не то чтобы «петровская» — деловая часть двора, министры, полицмейстеры и тому подобные лица, вынужденные увиваться вокруг того, кто принимает решения, а не той, кто только веселится и строит козни, — тогда и конвой спрятался под крышу Монплезира.

Екатерина жила не в старом петровском дворчишке, стоявшем прямо на берегу моря, вплотную к волноломным сооружениям, а в новой постройке, примыкающей к Монплезиру с запада.

Пропустившие по «сугревной» чарке рядовые слишком еще косились на нового командира, и Баглир, чтобы их не стеснять, с сожалением отодвинулся от печки, не суть что растреллиевской — теплой! Прошел мимо гиганта конногвардейца, мирно дремавшего на часах, и проник во внутренние покои обиталища императрицы — в помещение без окон и без обстановки. Ни светских людей, ни прислуги видно не было. В видневшиеся двери заходить он не стал — мало ли что. Просто ходил, рассматривал обивку стен, да прислушивался — не кликнут ли царев конвой. Однако все было тихо.

Тут бухнула дверь, и Баглир, повернувшись, увидел сразу перед собой лицо императрицы. Она чуть в него не врезалась, едва успев затормозить. Вид у нее был донельзя сердитый. Екатерина — все равно красивая — раскраснелось, нос раздувается, губы едва держатся от оскала. Она что-то требовательно спросила, видимо на французском, щебечущем. Его Баглир все еще не понимал. Зато понимал, что смотрит царице прямо в глаза — поскольку одного с ней роста, а это ему не по чину.

Поэтому попытался поклониться, и — черт бы побрал эти моды — получилось, что вылупился непосредственно на практически неприкрытую грудь, причем вплотную. Даже пощекотал перьями. Если бы она его хотя бы интересовала! Баглир ждал реакции на свое хамство, готовя в голове самоуничижительные фразы. Но в тоне Екатерины появилось вдруг довольство и — дальнейшими событиями он не управлял. Не то чтобы совсем не мог. Просто растерялся.

А потом оказался вытолкнут подале — и из всей прощальной фразы запомнил только имя — Григорий. Тут и конвой государя призвали.

Обратную дорогу Баглир был даже ряд дурной погоде — помогала очухаться. В последней версте перед Ораниенбаумом — решился. И, постучав, в окошко кареты Петра, заявил, что должен сделать конфиденциальный доклад о событии, произошедшем во время ожидания конвоем обратной дороги. Петр, по прибытии в Ораниенбаум начав слушать доклад, потребовал подробностей. Особенно просил воспроизвести по памяти, что говорила его жена — до, во время и после «события». Требовал вдаваться в частности и вообще невозможно веселился. Несколько раз даже из кресла на пол сполз и валялся — в коликах смеха. Потом, продышавшись, требовал продолжать.

— Ну, — заметил он, — а почему она испугалась Гришки Орлова? Эка невидаль — Екатерина любовника поменяла. Прежде их было… — Он стал перечислять известные всему городу имена и загибать пальцы. Потом сбился, да и пальцы закончились, — Зачем-то он, ей, видимо, нужен. Ну а как тебе, ротмистр? Понравилось?

— Я предпочитаю девушек из своего народа, — сообщил Баглир.

Петр едва не взвыл от радости. До Баглира Екатерина нравилась всем — кроме него самого. И активно использовала женские чары для перевербовки его сторонников. Он, по его собственному заявлению, был вообще однолюбом. Вот, нашел себе графиню Воронцову, и от этого счастья уже ничего не ищет… А Екатерина…

— Она, пока еще спала со мной — делала это не со мной, а с короной Российской Империи, понимаешь? — объяснял он.

Баглир не понимал, но сочувственно кивал. Петру этого хватало.

С тех пор Баглир стал избегать конвойной службы, и случай князя Тембенчинского не то чтобы окончился, просто интерес к нему понемногу угас. Зато испытание пушки на новом лафете оказалось удачным, и конноартиллеристы стали старые лафеты понемногу ломать — а новые просили исполнить по высочайше утвержденным — в обход дурака-фельдцейхмейстера — чертежам. Такие же делали для голштинских частей. Миних опубликовал комментарии на записки Манштейна. Жизнь шла на лад. Михаил уже начал его тормошить насчет крупной дамбы, тем более что назначенный руководителем всех фортификационных работ на шведской границе фельдмаршал регулярно выколачивал из царя подписи под разными прожектами, когда равномерный, упругий ход времени вдруг взвился на дыбы и понес, как непривычная к человеку в перьях лошадь.

Миних, не нарушая своих принципов, потраченные в дороге пушнинные деньги Баглиру возместил примерно на треть — то, что извел на себя. Другую половину сибирской добычи Баглир продал сам — всю сразу, в среднем вышло около тридцати рублей за шкуру. Хотя иные сослуживцы советовали нанять приказчика и торговать розно. В гвардии многие имели свои дела — кто лавку, кто заводик, а кто и торговый корабль. Большинство же жили с жалованья и с поместий. Жалованье платили не в срок и не в размер, а поместья давали слишком уж простой продукт, чтобы их владельцы не нуждались в побочном золоте. Оставалось пускаться во всевозможные авантюры, при удачах соря рублями, а при неудачах — занимая у более удачливых товарищей. Отдавать же долги, кроме карточных, было не в чести.

Баглир понял, что ему, хочешь, не хочешь — придется заняться коммерцией. На вопрос — куда в городе можно вложить деньги, большинство знакомых советовало — отдать им в рост. Глаза их при этом делались умоляющими, и становилось ясно, что проще деньги проиграть в карты или пропить. Так нашептывали другие, надеясь выиграть или погулять за чужой счет. Миних советовал вложить средства в голландский банк. Малодоходно, но надежно. Баглир подсчитал свой возможный доход от операции — копейки! На такую сумму прожить гвардейскому офицеру было нельзя. Кужелев предлагал создать литейный или пороховой заводик — но на это денег было недостаточно. Комарович предлагал купить хорошего жеребца — и продавать его услуги по произведению жеребят.

Однажды, ужиная в ресторации, расположенной аккурат между кирасирскими и конноартиллерийскими казармами, Баглир познакомился с полковником голштинской гвардии. Тот подсел к нему за столик, извиняясь тем, что за прочими — семеновцы и преображенцы. А под их взглядами ему кусок в горло не полезет.

— А против кирасир, у вас предубеждения нет? — поинтересовался Баглир.

— Это у них против меня предубеждения, — заявил голштинец, махнув рукой в сторону старой гвардии, — не любят они нас. Ревнуют. БЛИЖНЯЯ гвардия теперь мы. Кстати, я — Сиверс, Давид Рейнгольдович. А вы — князь Тембенчинский?

— Меня трудно с кем-то перепутать, — улыбнулся Баглир, демонстрируя длинные, загнутые назад клыки, — Между прочим, полковник, вы который год живете в России — а разговор мы ведем по-немецки. Я тоже нездешний — однако дал себе труд избавиться даже от акцента. Хотя мне, с моими зубами, это и далось тяжело.

— Я голштинец, и служу не столько русскому императору, сколько своему герцогу, — заметил полковник, — Вы, кажется, тоже не любите немцев. За что?

— А вот за это самое. За заносчивость. И за непонимание русского характера. Вы, немцы, даже подыхая, будете делать вид, что все в порядке, все хорошо, все пристойно. А русский даже при редкостном успехе будет мочить слезами чужие жилетки. Время от времени. И будет прав. Чужое счастье порождает зависть. А судят не по нутру — по отделке. У кого харя глянцевитее — тому ее и бьют. Ваше здоровье!

Как быстро льется водка под подобный разговор. Хорошо хоть закуски вдосталь.

— Зависть — это дурно. Прозит!

— Кто же спорит? Но это универсальное человеческое чувство.

— Но мы, немцы, скромны. А посмотрите на здешних вельмож.

— Зато их беды известны всем. А их расточительность как раз и возвращает деньги беднякам. Если они не тратятся на заграничное. Но у большинства вполне простонародные вкусы. Да и всякий представляет себя на их месте. И думает — вел бы себя так же. А жалобы на жизнь убивают зависть. Почему императрица Екатерина так популярна среди них? Потому, что регулярно рыдает на широкой груди Гришки Орлова. Спорим — если вы сейчас, насосавшись, пойдете к вооон тем преображенцам, поставите им выпивку и будете им рассказывать, как вам, несчастному, плохо, они вас не просто перестанут сверлить взглядами, а утешат и сопли вытрут. И, по крайней мере, до конца пьянки станут вам приятелями. А то и дольше. Спорим?

— На что?

— По-русски — на щелбан или на годовую получку.

— Тогда — на щелбан.

— Сразу видно — немец. Гансик. Рейнгольдович.

— Разумеется. А на что мне жаловаться? На колики в животе?

— Нет, не пойдет. Боль телесная есть ничто в сравнении с болью душевной. Будешь жаловаться на то, что тебя никто не любит. В том числе, кстати, и они. Это очень по-русски. И на то, что я тебя обидел, обозвал немчурой бескопытной, жополизом голштинским, и всяко еще, сам придумаешь…

— А почему бескопытной?

— Потому что кавалерия пехоту не уважает.

— Так я же гусар!

— Так значит, тем более обидно. Ну — пошел, вперед, вперед…

Наутро Сиверс заявился к Баглиру домой. Под глазами синяки, вид болезненный — но счастливый.

— Князь, все подействовало! И когда у меня деньги кончились, они меня еще поили за свой счет! Я должен вам годовое жалованье.

— Мы же спорили на щелбан.

— Тогда я был немцем. А тут обрусел за ночь.

Баглир захохотал. Но денег не взял, объясняя это тем, что из спорщиков, ежели не на щелбан, как правило, один — дурак, а второй — подлец. А он слишком хорошего мнения о Сиверсе и о себе. Денег же у него и так полно. Девать некуда. Полковник скептически скалился, пока Баглир не сказал сколько. Тут всю смешливость Сиверса как оторвало.

— Купи землю, — посоветовал он, — и знаешь где? В Шлезвиге. Причем купи государственную. Она сейчас как бы датская, поэтому взять можно много и дешево. А скоро станет наша. И тогда за нее можно будет взять очень хороший барыш. Знаю я одного человека, который распоряжается временно оккупированными территориями. Он охотно продаст, только надо составить проект полезного использования — хотя бы для отвода глаз.

Баглир решил — да будет так. Авантюра, конечно, но хоть без человекоубийств. А проект — можно составить. В сельском хозяйстве он ничего не понимал. Какие там, в Шлезвиге, могут быть полезные ископаемые — тоже представления не имел. Для заводика вообще много земли не требовалось. Он сгрызал перья, дергал из себя новые, сгрызал и их — а дело не шло. Наконец, решил — проект нужен для проформы — пусть будет с юмором. Пусть это будет канал, за проход которым с морских судов будем брать плату. Канал, укорачивающий путь вокруг Дании. Вот смехота! Велик крюк — Данию обплыть. Но писал серьезными, увесистыми словами, разве излишне канцелярскими. Потом остановился. Задумался. А возможен ли этот канал в принципе? При здешнем уровне развития?

Что же, он знал, кто может ответить на этот вопрос. Миних, тогда еще не фельдмаршал, был выписан Петром Великим, дедом нынешнего государя, для строительства Ладожского канала. Подлиннее, чем Данию от материка отчеркнуть. И построил! Баглир собрал бумаги в стопку и едва не бегом отправился к дому фельдмаршала. Весенняя слякоть плюхала под сапогами. И плевать ей было на начало июня.

Миних был дома, изучал план какого-то укрепления и тихо возмущался устарелостью конструкции. Узнав, что Баглир принес проект, взглянул на записку по диагонали.

— Отчего же нельзя? — спросил он, — Очень даже можно. И весьма полезно. И экономически, и — стратегически. Имеем: изрытый скалами штормовой Штральзунд и тихий, уютный канал, в котором утонуть можно — только если очень хотеть. Куда пойдет торговый корабль, если плата за проход каналом не велика? А это весь морской грузопоток России, Швеции, Польши, Пруссии исходящий из Балтики в Северное море. Нет, ты еще умнее Манштейна. Везет же мне на порученцев, а? Завтра же подсуну императору. Или лучше прихвачу тебя с собой. А то тебя уже почти месяц при дворе не видали. На маскараде третьего дня почему не был? Как капитан гвардии имел право.

— Но эччеленца! Я ведь и так Янусом двуликим отходил месяца два, и без маски мне приятнее. Хотя на улицах, бывает, пугаются.

— Но при дворе надо бывать. Иначе забудут. Память у царей короткая.

А вечером все в той же ресторации он встретил Комаровича. Прапорщик пил водку, на закуску никакого внимания не обращая. При этом строил свирепые гримасы, будто водка была его смертельным врагом. Рядом с ним, лицами в салат, возлежали еще двое конноартиллеристов: прапорщик и подпоручик.

— Кого я вижу! — обрадовался Баглир, — Догоняете друзей?

Комарович недовольно зыркнул на него, дернул щекой. Выглядел он едва не хуже Миниха — лет на шестьдесят старше, чем был.

— Наши лафеты Вильбоа велел изрубить в щепу, — сообщил, дыша в лицо водкой и луком, — и заменить на старый образец. За счет нашего жалованья, заметь, — прервался и из последних сил выдохнул, — Сволочь.

— Подлец, — согласился Баглир, — но как он посмел? Проект же был утвержден высочайше!

Комарович не ответил, присоединившись к товарищам. Баглир же изловил лихача и велел гнать к конноартиллеристам. Часовые перед входом в расположение его не пустили.

— Пароль!

— Запал!

— Неверно, проваливай!

— С утра было верно, — опешил Баглир, — а теперь нет, морда?

— Не положено разговаривать, проваливай, стрелять буду! — часовой разозлился от обычного начальственного хамства. С чего бы?

— Разводящего позови! Я — ротмистр лейб-гвардии кирасирского полка князь Тембенчинский! По техническому вопросу к поручику Кужелеву.

— А хрен тебе разводящий!

Все-таки Баглир слишком много общался с немцами — с Минихом, с фон Фермойленом и другими кирасирами, с Сиверсом, наконец. Поэтому такой неуставной ответ его ошеломил, как дубиной по черепу. И разозлил.

— По уставу обязан позвать, — заявил Баглир, — вас двое, один может сходить.

Голос его стал ласковым. Нехорошо ласковым.

— Ступайте прочь!

Часовые тоже не были в себе уверены. Понимали, что нарушают. Ружья держали нетвердо. И Баглир решил прорываться.

Стрелять в него не стали — не успели. Баглир ударил с обоих рук — стальные наручи, столь гармонично смотревшиеся с кирасирским панцирем, пришлись им обоим несколько выше виска — и потому упали оба без чувств, но не без жизни. Баглир поднял их мушкеты, с трудом вскинул на плечо — для него они были тяжеловаты.

Дворик был замусорен деревянной щепой и какими-то железками. Пушки валялись здесь же — без лафетов вообще. Над одной из них сидел Кужелев. Баглир сначала решил что он пьян — поручик мерно раскачивался и шепотом разговаривал с холодной бронзой. Однако Кужелев был трезв, и глаза его были сухи.

— Что произошло? — спросил Баглир, вываливая перед Кужелевым ружья, — я снял часовых, они не принимали утренний пароль. Я понял, что Вильбоа уничтожил лафеты? Где вообще все?

— Не знаю, командир, кажется, пошел домой. Нет, не пить и не стреляться. Просто — полежать. Остальные — кто куда. Если никому не нужна честная служба, к чему служить вообще? А пароли поменял Вильбоа — из вредности, что ли? Он сказал, что лафет устарел — а проекту полугода нет! И велел заменить на едва не полувековую древность… Как подчиняться таким ослам? Как вообще служить после этого?

— Нет, Вильбоа не осел. Он царедворец. Ты понимаешь — ваша батарея теперь небоеспособна, и надолго. Зачем-то ему это надо. Иначе велел бы просто поменять лафеты — тихо да мирно. А то — изрубили в куски. А вы слишком привыкли служить под хорошим человеком, под Шуваловым под Петром Иванычем. И страдаете, а надо противодействовать. Мой отец, например, знал, что меня должны убить — ни за что, несправедливо, но выкрутился. Я завтра иду к царю — докладывать один прожект. Придумай — как утопить фельдцейхмейстера.

Но Кужелев придумывать был не в состоянии.

Баглир тоже ничего не мог измыслить.

— Значит, надо действовать методически, — заявил он, — ты кто? Ты боевой офицер, дворянин. Твой метод будет дать Вильбоа по морде и обвинить в уничтожении батареи. Назвать шпионом: шведским, прусским… Нет, Пруссия сейчас в фаворе. Вот оно — датским. Вызвать его на дуэль. Поднять шум. Такой, чтобы до императора уже завтра дошел, и не позднее двенадцати часов. Тогда у меня аудиенция. Я — офицер, князь, но штабная крыса, бюрократ. Я должен на фельдцейхмейстера что-то накопать. Ну — за дело.

И ушел.

Кужелев вышел к воротам, у которых под грибком лежали часовые и стал вхлест разделывать их физиономии, даже не удостоверившись — а живы ли. Те застенали — и получили полной мерой. За то, что пропустили Баглира. И за то, что не позвали, за отсутствием разводящего — куда-то ушел, скотина — хотя бы его, Кужелева. Когда поручик устал и пошел искать фельдцейхмейстера, один из часовых сказал другому:

— Вот так всегда. Енералы на офицерах, а офицеры — на солдатах зло срывают. Бьют всегда вниз по старшинству.

Он был не совсем прав. Кужелев исполнил свою часть задачи великолепно точно и искренно. Вошел в Арсенал с парадного хода, сквозь римскую колоннаду. Даже Брутом себя почувствовал. Выждал выхода графа Вильбоа, набрал в грудь побольше воздуха — и шагнул навстречу славе…

Когда его влекли на гауптвахту, поручик ни о чем не жалел. Только гадал: получится ли у Тембенчинского — накопать.

А Баглир явился в Арсенал с другого хода. Не скандалить — копать. И ведь накопал же. Далось это ему нелегко — и случайно. Просто — когда он, за полночь, заказал в арсенальной каморе чертежи старых лафетов, то, скользнув скучным взглядом, довольно хихикнул, приосанился — и пошел спать, унося с собой взятые под роспись бумаги. Архивариусу пришлось заплатить — но находка того стоила.

С утра Баглир услышал новую сплетню — про то, как некий артиллерийский поручик набросился на своего шефа, плевал ему в лицо и обвинял в измене государю и отечеству. Все шло по плану.

Проект канала привел Петра в наилучшее расположение духа. Он касался Голштинии и был полезен всей громадной державе, создавал пользу не только России, но и некоторым соседним государствам — а значит, создавал влияние. Один недостаток — проект был дорог. Даже если методом деда, дракона московского, загнать на стройку сотню тысяч подневольных, дармовых мужиков.

— Ничего, — сказал он, — средства изыщем. Мне вот сенат полгода тому статую из золота воздвигать собирался… Значит, деньги в стране есть!

Миниха он пообещал назначить руководителем работ. После чего начал прощаться, жалуясь на беспорядки в артиллерийском ведомстве, по поводу которых приходится опять давать указания генералу Вильбоа. Тут-то Баглир и выложил свои пожелтевшие от времени карты. Когда фельдцейхмейстер вошел в императорский кабинет, царь ему и слова вымолвить не дал.

— На этом эскизе — моя подпись. На этом — никакой! — орал Петр на фельдцейхмейстера, брызжа слюной в вытянутое в струнку существо, ничего общего с вальяжным барином, который вошел для доклада царю, не имеющее — за исключением одежды. Да и та стала как с чужого плеча — Вильбоа, такой кругленький, весь вдруг вжался и ужался, и дышать не смел, — Никакой вообще! И по не завизированным чертежам изготавливалось вооружение — вот такой бардак был при моей покойной тетушке Елизавете! Но как посмели вы предпочесть эту обтерханную бумажку, пригодную разве для использования в сортире другой — с моей собственной подписью?! Как?! Или верно кричал тот отправленный вами под арест поручик, что вы есть датский шпион, боеготовность нашей армии подрывающий?

Петр задохнулся, ухватил со стола графин с водой, забыв про стакан, жадными глотками пропустил под кадыком несколько комков жидкости. Не переведя дух, выплеснул остатки в лицо генералу, там как раз оставалось на хороший плевок, крупные капли воды, покатились по лицу Вильбоа, как крокодиловы слезы. На боевого генерала, совсем не труса, покинувшего поля сражений только из-за вскрывшихся старых и полученных новых ран, жалко было смотреть. В его глазах плескалась не обида — неверие, что с ним, заслуженным человеком, можно так поступить.

— Я напрасно пошел на поводу у жены, назначив вас, Александр Вильгельмович, на ответственный пост, — неожиданно тихо и спокойно продолжил Петр, — я понимаю — вы не шпион, вы просто недоумок — как и все ее окружение. Поэтому арестовывать вас я не буду. Просто вы перестанете быть фельдцейхмейстером, как только я отыщу подходящую замену. И пока вы еще в должности — не смейте делать ничего, особенно — тому поручику. Он был почти прав. Иначе — вздерну.

Генерал выскочил за дверь резво, напомнив Баглиру сибирских кабанчиков и сырое мясо. Его замутило, зато жалость к Александру Вильгельмовичу сразу прошла. Болен — не становись на ответственный пост. Своей честью дорожишь — не мажь чужую. А иначе — не генерал ты, а поросенок. Миних между тем взялся рассматривать на просвет пожелтевшие свитки.

— А подпись-то была, — заявил фельдмаршал, когда они с Баглиром качались в карете, возвращаясь восвояси, — только вытравлена. Анна Леопольдовна… И дата — 1740 год. Точно. Помню — тогда я принял на вооружение новое легкое орудие. А подпись потравили, выходит, в начале правления Елизаветы Петровны. О императоре Иване, что в Шлиссельбурге сидит, память изводили. Твой прокол, Михель. Император — человек доверчивый, он подробно рассматривать бумаги не стал. А вот Вильбоа мог бы. Но, интригуя в политике нынешней, плохо помнит былую. И не слишком увлекайся подковерной борьбой. Не достойно. И опасно. Стоил ли того какой-то лафет?

Баглир молчал. Он был полностью согласен со своим покровителем. Но был уверен — лафет был лишь ничтожной частью неведомого целого. Настоящего, крупного и опасного заговора. И пока пружинящие рессоры пересчитывали окатанные тысячами колес булыжники, он тоже пересчитывал вытрепавшиеся из плотной ткани заговора нити.

Имелось: Вильбоа, который, оказывается, креатура Екатерины — только что уничтожил самую боеспособную гвардейскую часть. В гвардии есть два вида частей — которые недавно сформированы из людей, привыкших служить и еще не развращенных — назовем их молодой гвардией. И те, что от Петра Великого и Анны Ивановны, что двадцать лет прожили весело, в чести и безделье. Их назовем старой. Первые спокойно тянут лямку. Вторые — раздражены, что их, вольных мустангов, позапрягли в уставный воз.

Предположим, по индукции — ниточка от Вильбоа идет на самый верх. Иначе, право, неинтересно. Сама Екатерина с гвардией заигрывает. Да что там заигрывает — любится. Раз. Император с ней постоянно собачится. Все, связанное с женой, вызывает у него раздражение. Два. Имеем — свара внутри императорской фамилии. Три.

Применим дедукцию — спустимся с престолов вниз. Итак. Гришка Орлов, царицын любовник — измайловец. То есть старая гвардия. Раз. И он ей очень зачем-то нужен. Настолько, что Екатерина боится перепихнуться с кем-нибудь другим. Судя по слухам, прежде за ней такого не водилось. Два. Разгромленные конноартиллеристы — молодая гвардия. Три. Уже можно производить синтез, но чего-то не хватает. Есть! Император хочет отправить гвардию на войну — а в столичный гарнизон понемногу вводит армейские полки. Получается — столичный гарнизон четко раздернут на половинки.

Поехали снова вверх. Конноартиллеристы долго небоеспособными не будут. Если это не простая мелкая пакость — что сомнительно, то — скоро грянет. И активной стороной будут именно екатерининцы. И они боятся серьезного сопротивления — значит, ожидается не просто цареубийство, а военный переворот. И как же это будет выглядеть?

Баглир представил себе карту Петербурга. Василеостровский ромб, налево — петроградская сторона, направо — выборгская. Армейские части — полки Ингерманландский и Астраханский — стоят на острове. Две жирные красные кляксы: они за Петра. У них шефами его генерал-адъютанты, и если не обработали как надо личный состав — то на что они вообще годны? Вот, вокруг дворцов — Летнего, старого, деревянного Зимнего — и нового, растреллиевского — три синие кляксы: преображенцы, семеновцы, измайловцы. Еще одна клякса, синяя — конногвардейцы. Эти самые изнеженные — а начальник у них теперь самый крутенький, дядя царя Георг-Людвиг. Так затянул гайки, что в случае чего будет растерзан. Конноартиллеристы — на ближайший месяц их можно не считать. Одна красная метка: друзья-кирасиры. До чего неприятно: кругом синё! Отношение сил: четыре полка к трем в пользу Екатерины. Но: армейцев на Васильевском можно блокировать, и очень легко. Например, взорвать мосты. Или поставить на каждом по батарее полевых пушек. У старой гвардии же есть полковая артиллерия. И тогда — четыре к одному.

Понятно, почему Петр все больше времени проводит за городом. В Петербурге он как в мышеловке!

Баглир мысленно изменил масштаб. Петербург превратился в синюю точку. А вот красная точка — голштинцы. Можно сказать, легион. Потому как на дивизию не тянут, и имеют все свое — конницу, артиллерию, пехоту. Их тысячи полторы, из них треть — новобранцы, совсем зеленые. Если принять, что кирасир в городе выбили, — Баглира пронял озноб, — но царь выбрался — эти его не спасут. Любой гвардейский полк численно больше, чем вся голштинская армия. Окружные гарнизоны — на чью сторону встанут, неясно. Вероятно, примкнут к тому, кто будет сильнее — то есть к Екатерине.

Неприятно.

Первым порывом было — бежать к царю. Или хоть к Миниху. Но Баглир быстро остыл. Доказательств не было. Царь или сам знает, или не убедишь. А за Минихом нет пока реальной силы. И он решил рассказать все своему полковому командиру.

Фон Фермойлен сперва назвал его измышления апокалипсическими вариациями. А потом созвал штаб. И поставил задачу — как спасти полк, не изменив присяге. Так возник своеобразный заговор против заговора.

Топографический отдел и колонновожатые получили задание разработать пути прорыва из города. Под предлогом будущего смотра оказалось возможным предельно занять солдат. При этом вводилась строжайшая экономия боезапаса — ожидалось, что истраченное на учение Вильбоа, пока еще сохраняющий свой пост, восполнить не поторопится.

Прошла неделя, другая. Все оставалось тихо. Только гвардейцы стали на непонятные деньги пить с армейскими офицерами, ругая новые порядки. Полк расслабился. Фон Фермойлен выразил Баглиру ерническую благодарность за своеобразное учение, которое по его инициативе было произведено.

Тут-то и началось.

Баглир сидел в полковой канцелярии, и слушал очередной анекдот из жизни военных чиновников, когда возле расположения стали появляться странные полуобмундированные субъекты, кричащие, что император-де упал на охоте с коня и расшибся насмерть. И что теперь — Екатерина. Солдаты слушали.

Баглир выскочил на крыльцо — и чуть не врезался в подполковника.

— Ты был прав, Михаил Петрович, — заметил тот невозмутимо, будто проиграл спор о завтрашней погоде, — надо послать к государю, он в Ораниенбауме. Ты легче всех, у тебя, извини, стать гусарская. Бери свою Искорку — и вперед!

Только сначала надо было выйти.

Полк был построен, и Фермойлен что-то говорил убедительное про присягу, про цесаревича Павла. Это придумал один из штабных. Мол, законный наследник-то — Павел. По закону о престолонаследии. Вот и неслось по рядам кирасир: «Верно говорит. Пехтура под водку про Павлика то и забыла! Того и гляди, вздыбачат на нас немку ангальтскую. Командир сам немец, а понимает… Ну, не робей! Грудью подайся, не хнычь, равняйся!»

Снаружи еще кричали: «Вяжи офицерей — немчуру», когда в раздавшиеся створки ворот, украшенных аляповато намалеванными орлами, украсившими собой вход во время подготовки к мнимому смотру, хлынула тяжелая кавалерия — выряженная, как на парад. Редкое петербургское солнце сияло на нагрудниках, вились конские хвосты на римских шлемах.

Беспорядочную пехоту попросту раздвинуло. Палаши разом поднялись, опустились — поднялись снова багряными. Внизу, под копытами чавкало зазевавшееся кровавое месиво, бывшее некогда людьми. Не всегда врагами — но всегда зазевавшимися. Шли бойко, квартал за кварталом, выворачивались проходными дворами, минуя организованные заслоны, а неорганизованные препятствия рубя — будь то люди или животные, солдаты или обыватели, без всякой разницы. Навстречу вылетела лава — конногвардейцы. Старые синие мундиры — длиной едва не до щиколоток — распахнуты, париков нет — зато в руках сабли. Впереди — знакомые лица. Хитрово, Потемкин, Ржевский — не тот ли самый? С разбега схлестнулись — и пошло. Кирасирам повезло, кони неприятелей шарахнулись от Баглира. Фермойлен развалил Дурново наискось, срубив с головой плечо и руку с саблей. Конногвардейцы быстро опомнились. Их клинки все чаще звякали о панцири кирасир, царапая двуглавые гербы. Но броня спасала не всех — и тонкая белая замша кирасирских мундиров покрывалась алым. Разгон был потерян. Всадники стояли и рубились.

— Ротмистр, пора!

Баглир рванулся вбок, по еще не перекрытому проулку, поторапливая Искорку пятками — шпор он не признавал принципиально. За ним устремилось несколько конногвардейцев — их перехватили.

На мосту через Неву команда солдат-семеновцев непривычно ворочала пушку. Орудие было дошуваловское, чрезмерно тяжелое. Поодаль маячил передок с впряженными в него восемью парами лошадей. Баглир выхватил ятаган, примериваясь, как бы ловчее проскочить мимо. Вдруг рядом оказалась тень. Он обернулся — всадник в зеленом мундире махнул рукой в сторону моста.

Преображенец… Но в компании десятка кирасир, многие — еле в седлах держатся. А, Измайлов. Этот — за Петра. И с ним — ротмистр Чуплегов, товарищ по полку. Он же был в увольнении…

— Как там наши? — спросил.

— После поговорите, — генерал-поручик Измайлов не был склонен ждать, — На прорыв!

Выскочили. Пушка нервно бухнула. Ядро просвистело где-то недалеко. Баглир отмахнул ятаганом чью-то голову — Искорка одним прыжком вынесла к упряжке с зарядами, только начавшей разгоняться. Оставленный при лошадях солдатик бросил поводья, схватил ружье и стал неуклюже тыкать в сторону преследователя. Тут лошади почувствовали Баглира, рванули — солдат свалился набок. Баглир перескочил с Искорки на одну из лошадей передней пары — на манер форейтора, успокоил животных. Рядом показался Измайлов.

— Пушку взяли, Михаил Львович? — спросил его Баглир.

— Там Чуплегов возится, помоги ему, — ты же у нас почти артиллерист.

Баглир запрыгнул на Искорку, вернулся на мост. Кирасиры как раз пытались прицепить лафет к передку, он быстро показал — что и как. Орудие тронулось с места. Вокруг скакали кирасиры. Мост остался позади. Впереди оставалась дорога, наверняка еще свободная! Баглир стал расстегивать нагрудник. Пусть в предстоящей гонке Искорке будет легче.

2. Недопереворот

В Петергофе это утро началось примечательно хорошей погодой. Готовился праздник — проводы царя на дипломатический конгресс. С крохотной посыльной галеры выгружали материалы для фейерверка. Фонтаны были пущены! Ожидалось изумительное зрелище — смесь огня и воды. Что может быть краше такой феерии? Все было почти готово — ждали только Екатерину. Петр ночь проработал над бумагами и напоминал дневную сову. Придворные, судя о государе по себе, решили, что у царя похмелье.

— Уезжать не хочется, — жаловался он графине Воронцовой, — в столице нехорошо. По гвардии ходят подметные листки, совершенно, впрочем, дурацкие. Вчера один такой хвалился меня зашибить кирпичом. Императора Всероссийского — кирпичом по голове! Как это можно себе представить? О! Миних сразу с тремя поклонницами! Фельдмаршал, мне бы вашу способность очаровывать дам!

Фельдмаршал вылез из стриженых кустов — встряхнулся, и уже во фрунте, и ни единой складки на мундире. Фрейлины возились дольше. Зато не краснели. Дело житейское.

— Боюсь, государство совсем бы захирело, — заметил Миних, — а мне можно, вы, ваше величество еще не подобрали мне серьезной работы. Простите — подслушал вашу беседу. Эти низенькие кустики словно специально созданы для подобных штук. Должен заметить — то, как пьяный гвардеец бьет императора по голове кирпичом я представляю себе очень хорошо. Хотелось бы знать — что с мерзавцем сейчас? Тайной-то канцелярии нет.

— Канцелярии нет, но есть полковая гауптвахта. Там он и сидит. Протрезвеет, напишет покаянное письмо — и пойдет в кабак хвастать, как он царя убивал.

— В гвардии вас очень не любят.

— А с чего им меня любить… Подачек не бросаю, служить вот заставил. Тем и плох. — Петр нервически махал руками. Не царь, мишень для Дон-Кихота.

— Не стоит недооценивать их опасность, — уговаривал Миних, — я вот как-то о них забыл. Двадцать лет потом вспоминал. Кстати, государь — вам ваше лицо дорого? Как и прочий организм?

— Лицо у меня — не воду пить, — Петр помрачнел, это было больное место, — после той оспы. Катька, дура, видеть не может. А организм… Хороший организм. Кроме брюха. Согнал бы, да всякий раз посмотрю на него, подумаю: куда без меня по свету брюхо пойдет… Тоже — не чужое. А это вы к чему?

— К тому же. Когда вас разбудят, то мало не будет. Достанется и уху и брюху. Отметелят за милую душу, как английский боксер свою грушу.

— А вас на стихи потянуло, фельдмаршал.

— Тогда скажу серьезно, прозой. Во время ареста меня так били, как ни до, ни после. Почему живой — загадка. А я был всего лишь первым министром. Вы давеча назвали гвардию янычарами. Совершенно точное определение! А янычары султанов убивают не то чтобы часто — РЕГУЛЯРНО. Представьте — ночью к вашему величеству в постель забираются четверо братьев Орловых. И не дав одеться, бьют. Сначала кулаками, потом ботфортами! И особенно старается Гришка.

Петр улыбнулся — глуповато, ну уж как умел.

— Вы меня запугиваете. И при этом играете на естественном отвращении к любовнику жены. Хорошо. Признаюсь. Я боюсь гвардию. Сейчас вы начнете отговаривать меня от отправления этих негодяев на военный театр. Скажете — это опасно! Это мне уже все прожужжали. И Воронцов — канцлер, и Волков — статс-секретарь. Летают кругом, как стрекозы и вжжжжж, — он сделал жест, будто пытается схватить рукой надоедливую муху, — Хорошо. Я их Действительно боюсь. Но не лучше ли разок рискнуть — и не дрожать всю оставшуюся жизнь. Если они уйдут из столицы… — Петр мечтательно закатил глаза.

— Они не уйдут. То, что вы сделали, это даже не провокация — это ПРИКАЗ К МЯТЕЖУ, — объяснял Миних, говоря едва не по складам и шипя на свистящих буквах.

— Хорошо, дайте мне другой способ от них избавиться. И успокойтесь, мятежа еще нет.

— То-то: еще, — Миних воздел указующий перст горе, — Можно сделать все тихо. Гвардию — до поры не трогать. Пусть носят сюртуки до щиколоток, валяются пьяными на постах. Вовремя производить этих оболтусов в чины, платить — черт бы их побрал — хорошее жалованье и вовремя. Любить они вас не будут. Будут терпеть. И ничего с ними делать не надо. Надо — не делать. Не пополнять.

У Петра в глазах проскользнуло понимание. Миних, ободренный, продолжил:

— Всякая воинская часть имеет естественную убыль. Кто отслужил свое, кто перевелся — как следует, с повышением на два чина, — в армию, кто совершил нечто, из-за чего не только вы, но и его товарищи не прочь изгнать мерзавца из рядов. Трудно, правда, представить, что. Понемногу полки станут равны батальонам, потом — ротам. Вот примерно тогда их можно разогнать и сформировать заново, как нормальные армейские части. И муштровать, и в походы посылать, и впредь не заводить гнильцы.

— Это займет лет десять. А я, право, устал бояться. Как, однако, припекает! Надо бы освежиться. — Петр полез в фонтан, сняв треуголку и подставив парик мелким брызгам. Потом сорвал и парик. Под ним оказались короткие, беспорядочно обкромсанные волосы, торчащие в разные стороны. Когда голова достаточно промокла, Петр, хлюпая сапогами, выбрался из фонтана.

— У тебя рога! — засмеялась Елизавета Романовна.

— Знаю, — беспечно бросил Петр, обмахиваясь треуголкой, — про Гришку Орлова знает, поди, вся Европа. И про Салтыкова, и про Понятовского…

— Да не такие! На голове — из волос! Зачем тебе новый анекдот?

Петр провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить. Тщетно. Тогда он вновь напялил треуголку.

— Сегодня я что-то не в себе, — сказал он, — норд-ост, видимо. И в горле будто застряла какая-то пакость. А ведь сегодня даже Екатерина ведет себя прилично. Пригласила в Петергоф, а сама уехала. И вместо того, чтобы терпеть ее дурачества, я смогу позволить себе свои! Могу — но как-то не хочу. До чего гадко на душе — просто не поверите…

Речеизлияние его величества было прервано еле слышимым отдаленным шумом. Чуткий Миних уловил: «Гвардия… мятеж…» — и, очертя голову, ринулся на звук. Петр поспешил за ним, но отстал — фельдмаршал в свои годы не только по фрейлинам был боек. Навстречу им прорывались двое — один в раззолоченном зеленом мундире с лазоревой орденской лентой через плечо, другой — пернатый кирасир с восточным клинком. Не перепутаешь.

Генерал-поручик сделал еще более тревожное лицо, выкрикнул с несколько театральным надрывом — зато как палашом наотмашь:

— Ваше величество! В столице возмутилась гвардия, Семеновский и Измайловский полки кричат: «Виват, Екатерина!», преображенцы — то же, еле вырвался.

— Как же это… — растерялся Петр, — а присяга?

— Водкой зальют, — сказал Миних, — а что, в столице верных частей совсем нет? — Отчего же? — Баглир, наконец, загнал ятаган в ножны, — Кирасиры сейчас умирают на улицах Петербурга. Иные, глядишь, и вырвутся. А у армейских полков офицеры все взяты по домам — и на их место выставлены из мятежников. Так что за час — другой екатерининцы с кирасирами управятся. Тогда они двинутся сюда.

Глаза Петра округлились.

— Надо ехать в Ораниенбаум, — сказал он, — под прикрытие моих голштинцев. А что дальше?

Он оглянулся. Только что было пусто — откуда-то взялись серолицые растерянные люди — кругом императора осторожно столпился двор.

— Дальше решим в Ораниенбауме, — подытожил он.

Началась суета. Собрались на диво быстро. Поехали.

Баглиру все это очень не нравилось. Была какая-то предрешенность в неловких действиях Петра. Опереточность происходящего подчеркивалась сияюще ясной погодой, листья деревьев солнечные лучи пронизали насквозь — и по изумрудному коридору дороги летели экипажи.

Миних, старый солдат, скакал в седле. Негоже на войне каретами пользоваться. Даже и старикам-фельдмаршалам. Баглир пристроился рядом.

— Дело швах, эччеленца, — заявил он, — император совершенно растерялся. Измайлов пытается его тормошить — но толку чуть. Надо было сразу разослать курьеров к близлежащим гарнизонам, еще что-то делать. Голштинцев одних раздавят.

Миних хмуро жевал губу.

— Его величество решил так.

— Его величество… Короля играет свита, эччеленца! А вы посмотрите на эти кислые хари. Половина, наверное, вообще была в заговоре, просто что-то не сошлось — и вот они здесь, дрожат, боятся, что паскудство наружу вылезет. Другие — хорошие, верные — но глубоко штатские люди. А мы теперь уже как бы и на фронте.

Возле Ораниенбаума Петр еще в бытность свою великим князем устроил крепостцу Петерштадт. Потешную, прежними словами. Но устроенную по всем правилам. Внутри крепостцы стояли казармы голштинцев и домики их офицеров.

Один — принадлежал Петру. В нем и устроили военный совет.

Как и опасался Баглир — большую часть совета охватило апатическое уныние. Поводы, конечно, были. Генерал-поручик Измайлов устал от давешней гонки, вид имел воспаленный и нервический — но хотя бы рвался в бой. Прочие… На них было невозможно смотреть. Канцлер Воронцов, его заместитель Голицын и статс-секретарь Волков тушевались друг за друга. Фельдмаршал Трубецкой, командующий всей гвардией, был сер лицом и дивно уныл — и представлял не столько человека, сколько мундир, набитый тряпками. Иван Иванович Шувалов изящно привалился к стене в сторонке и внимательно изучал потолок. Его хата была с краю. Меценат и сибарит, друг Ломоносова — он лицезрел историческую сцену — и не более того. То, что он еще и гвардейский офицер, он, как и большая их часть, благополучно забыл еще в царствование Елизаветы. А потом, после указа о вольности дворянской, просто забыл выйти в отставку. Другая его должность — начальника шляхетского кадетского корпуса — была по его характеру, и с ней Иван Иванович вполне справлялся.

Мучить же его, как прочих, заставляя действительно тянуть строевую офицерскую лямку, Петр не стал из привязанности к Петру Ивановичу Шувалову, гению артиллерии, верному другу и соратнику. Увы, Петр Иванович скоропостижно умер вскоре после того, как обеспечил великому князю Петру корону — после смерти Елизаветы гвардия вдруг обнаружила, что казармы наиболее разложенных старых полков взяты на прицел единорогами, а Зимний дворец зажат в кирасирское каре. Екатерина тогда была занята — рожала очередного бастарда. А как оправилась — тут Петр Иванович и помер, едва достигнув пятидесяти лет. Но заговор пришлось воссоздавать сначала.

Так, во всяком случае, казалось Баглиру.

Генерал-адъютанты Гудович и Мельгунов готовно и истово смотрели в рот царю. А вот в глаза избегали. Оно и понятно — их полки без шефов заперты на Васильевском острове.

Графиня Воронцова тихонько сидела в уголке, едва не дыша. Ее отец, канцлер, поминутно оглядывался на дочь.

Голштинские генералы Девиер и фон Левен ерошили парики и пытались изобразить на казенных лицах мышление.

Миних развалился за столом и скептически разглядывал остальных. Баглиру показалось, что он вот-вот пакостно захихикает. Впрочем, было отчего.

Случайные лица выглядели лучше. Чуплегов, несмотря на рану, держался во фрунт и ел начальство глазами. Сам князь Тембенчинский устроился за спиной Миниха — и, сам того не ведая, воспроизводил поведение фельдмаршала. Нагло вальяжничал. Полковник Сиверс, несколько растрепанный — у него был выходной, и его только вытащили из теплой постели, — шепотом вызнавал диспозицию.

— Да я и сам-то толком понять ничего не успел… — сбивчиво объяснял ему Измайлов, — Разбудили воплями…

— Михаил Львович! Расскажите всем и громко! — попросил император.

— Слушаюсь. Разбудили меня вопли, я — бегом к своим казармам — а оттуда ротмистр Чуплегов с полусотней кирасир, без брони, полу одетые — палаши и кони… Полковник, говорит, убит — и царь тоже. Я говорю: врешь, давай туда! Он кричит: у нас уже совсем Екатерина, многие присягнули, спрашиваю, чего не присягнул он сам — он мне — что обходят-де Павлика, надо делать что-то… Нашли мне коня. Вырвались на нарвскую дорогу, там князя встретили, он рассказал, что кирасиры прорываются на Выборг, там сделают круг. Пушку вот взяли… Ну и все… А про кирасир вот князь Тембенчинский изложит подробнейше.

— Прошу Вас, князь.

Баглир втиснулся к столу, оттерев фельдмаршалов и генералов.

— Ваше величество, господа, — начал он, — вот что я могу вам сказать по положению в городе: там происходит возмущение гвардии. В отличие от переворотов двадцатилетней давности, — он отпустил поклон Миниху, — масштаб не в пример больше, участвует большое количество статских лиц. Многие жители столицы недовольны императором. Однако самих заговорщиков, вероятно, не более полусотни. Распущенные слухи о гибели вашего величества, — Баглир ободряюще улыбнулся царю, — заставили многих присоединиться к выступлению, так сказать, безкрамольно. То есть, не имея в виду ничего худого. Их немедленно повязали кровью — заставив арестовывать и убивать верных присяге. Сенат и Синод уже собраны — и под штыком напишут любые решения. Екатерину поддерживают как недоброжелатели собственно вашего величества, так и противники текущей политики. Можно сказать, что имеет место мятеж худшей половины дворянства. Той половины, которая уже получила вольность. И которая не желает, чтобы вольность распространилась на другие сословия. Еще — мятежники очень сорят деньгами. Откуда столько — неясно. Что до кирасир — они сражались. И, если живы, прорвались вон из города.

И сделал шаг назад. Стало тихо.

— Я полагаю, их еще можно утихомирить, — робко сказал фельдмаршал Трубецкой, глядя царю на подбородок, — и вообще, так поносить дворянство, верных ваших слуг, говоря, что половина взбунтовалась… Я могу съездить в Петербург…

— И я! — торопливо вставил вице-канцлер Голицын.

— Я тоже! — это Александр Иванович Шувалов, тоже командир мятежного полка.

— Согласен, — сказал Петр, — а что вы, ротмистр, право, так злобно. Нехорошо. А вы езжайте, езжайте.

Наперегонки метнулись к двери. Баглир едва не заулюлюкал вслед.

— Царей продавать за водку нехорошо, — жестко сказал Миних, — А эти переметнутся. А если и нет, то за поведение вверенных им полков все равно расстрелять надо бы.

— Экий вы жестокий.

— Такие правила этой игры. Корона снимается с головой. А я не хочу по новой — в Сибирь. И предавать вас тоже не хочу. Но пусть едут — расскажут, что мы тут сидим себе, сопли жуем… Хорошая дезинформация.

— А мы действительно жуем сопли, — сказал Измайлов.

— И если продолжим, то будет все равно, — заявил Миних, — извините, ваше величество — за грубость, но надо же заставить вас делать свою императорскую работу. Временами — опасную и тяжелую. Вы же солдат! Или только играете в солдатики?

Император порозовел от возмущения.

— Вы мне говорили, что устали бояться. Так просто перестаньте быть трусом, черт возьми! — продолжал Миних, — а про дворянство — почти правда. Не все шкурники. Но — слишком многие, чтобы это делало честь сословию. Все оттого, что каста замкнулясь в себе. Я сам — граф и крестьянский внук, а не борзая с родословной!

И тут Петр успокоился.

— А и верно, — сказал он, — вы задумали какую-то рискованную эскападу?

— Придумал несколько, не знаю, какая лучше, — заявил Миних, — но сделать можно многое. Например, если вы выйдете навстречу мятежникам — они протрезвеют и опомнятся.

— Нельзя, — возразил Гудович, — там будет хотя бы один настоящий заговорщик. И он убьет вас!

— Не пугай! — погрозил ему пальцем Петр, но погрустнел.

— Надо написать воззвание, — предложил Волков.

— Верно, Дмитрий Васильевич, — согласился с ним Воронцов, — но воззвание, ничем не подкрепленное — просто сотрясение воздуха.

— Тем не менее, его надо подготовить и размножить, — поддержал Волкова Миних, — вы уж этим непременно займитесь. А еще у нас есть Кронштадт. И недалеко Выборгский полк учения проводит. Надо туда послать…

Петр кивал. За окном топали сапогами астраханские гренадеры. Этот полк оказался разделенным надвое: один батальон здесь, другой в мятежной столице. Положение с военной силой вообще было неприятным — даже если считать Выборгский полк. Артиллерия голштинской армии, как оказалось, почти истратила запасы пороха на салюты — а новых поступлений не было. Хуже того — ядра оказались не того калибра. Так что можно было стрелять лишь картечью. Правда, картечи было в избытке, но в остальном Вильбоа сделал свое дело! Боевых патронов тоже не хватало. Зато ружей было в избытке. Их раздали даже новобранцам, до того упражнявшимся с деревяшками.

Белесое небо окончательно скатилось из утра в день, уже омраченный двоецарствием. Из этого дня надвигалось что-то страшное, от чего не защитят ни уютные стены, ни низенький потолок. Петр ощутил, как время течет у него между пальцев, не оставляя ничего — решительно ничего, пронизает ладони, руки, отрывает и уносит неведомо куда. В бесславие и Лету! Но злость пересилила наваждение. Петр вдруг вскочил и забегал по комнате.

— Сейчас сюда заявятся гвардейцы и начнут нас резать, а мы… — выругаться он предпочел по-немецки, всласть.

— Я же говорю — в Кронштадт, — поддержал его Миних. — Курьеров можно рассылать и морем. А эскадра — это приличная сила. Если же мы потеряем Кронштадт — морем Петербург уже не взять.

— К тому же моряки гвардию не любят, — заметил Баглир, — морды им бьют по кабакам.

Петр подскочил к привставшему Девиеру.

— В Кронштадт поедешь ты. И крепость держать — пока не будет помощи.

— Дозвольте и мне туда, — попросился Миних, — Я же военный инженер, и смею полагать — если дойдет до боя, окажусь полезным.

Петр удивился:

— А кто будет меня злить и нацеливать на битву?

— А я вам ротмистра оставлю. Князь, теребите государя, иначе он снова впадет в апатию.

— Буду клевать, как орел Прометея.

— Вот и ладно. Прощайте, государь. Надеюсь, свидимся.

И ушел — едва не расшибив голову о притолоку. Несгибаемый. В новый переворот окунувшийся с восторгом. Будто и помолодел на двадцать лет.

— Да, какие люди были вокруг деда, — вздохнул император, — богатыри! А вы…

— А что мы? — встрепенулись Мельгунов и Гудович.

— А вам другая работа. Готовьте галеру и яхту. Скоро выступаем.

Собрание зашевелилось. Мельгунов и Гудович уже исчезли. Еще мальчишки, и — не блещут, но хотя бы верны и расторопны. Петр прислушался к своим рукам — время все так же яростно уходило.

— Совет окончен, — объявил он, — А ты, Тембенчинский, задержись. У меня есть для тебя задание… А заодно и печень спасу.

В Санкт-Петербурге старый Зимний дворец — уже было сносить собирались — выглядел как обычный штаб успешного восстания — веселое мельтешение непонятных и ненужных людей, спешащих изобразить деятельное участие. Среди этой милитаризированной мишуры как-то забывалось, что столица — только ноготь мизинца великой империи, а вся эта суета — лишь грязь под ногтем. Нет, всем было легко и радостно. Особенно — гетману Разумовскому, взявшему на себе военное командование. Шли доклады о поддержании и присоединении, и никакого сопротивления! Только кирасиры ушли из города незнамо куда.

Необходимую роль черного ворона попытался исполнить подполковник фон Энтден. Граф Кирилл отмахнулся от него, дабы тот не вился, но карканье было услышано Екатериной.

— Действительно, — сказала она, — что если мой урод забьется в Кронштадт? Его оттуда потом не выкуришь! Адмирал, — обратилась она к топтавшемуся подле нее вице-адмиралу Талызину, — поезжайте туда и обеспечьте мне верность этой крепости.

— Хорошо, — сказал Талызин, — но мне нужен ваш собственноручный приказ о вручении мне власти над Кронштадтом.

Послали за бумагой. Наконец, Екатерина поставила последнюю точку.

— Это вам подойдет? — она отдала указ Талызину.

— Вполне, — ответил он, пробежав глазами бумагу, спрятал ее, откланялся и вышел.

— Конченый человек, — прокомментировал его уход фон Энтден, — пропал Иван Лукьянович.

— Это еще почему? — спросил, недоумевая, Разумовский.

— Да потому, что его там, верно, ждут уже. С объятиями-с.

Карканье воронов тем более неприятно, чем более правдоподобно. Чтобы заглушить нарождающуюся тревогу, Екатерина вышла на балкон — слушать ликующие вопли гвардейцев. Ей очень шла военная форма.

Сквозь полупьяную толпу между тем пробирались два толстых человечка в роскошных военных мундирах и один — в придворном. Хотя — нет, не пробирались! Их несли. Один из толстяков стащил мундир — петровского образца — и кинул гвардейцам. Те стали этот мундир топтать. Другой сыпал из карманов деньгами. Когда они оказались под балконом, тот, что расстался с мундиром, крикнул снизу:

— А вот и мы, матушка! Уже и присягнули!

Это были Голицын, Трубецкой и Шувалов — который Иван Иванович.

Вошли во дворец, стали рассказывать — в стиле анекдота — как выбирались из петровской ставки, да какой Петр дурачок. Поязвили, понасмехались. Рассказали и про князя в перьях, на шляхетское сословие хулу возлагавшего, и про Миниха, старого маразматика, поехавшего в Кронштадт. Вот тут Екатерина стала смеяться натянуто.

Заметивший это Гришка Орлов, отвел ее в сторонку, и стал выспрашивать, в чем дело.

— У них там есть умные люди, — сказала Екатерина, — а к нам перебегают дураки.

— Зато дураков у нас много, — утешил ее Григорий.

Выборгский полк шел в Петербург — к своим. Полковник Олсуфьев участвовал в заговоре, и курьер, посланный из Ораниенбаума, был арестован прежде, чем сумел своими криками смутить солдат. И все-таки рядовые шептались. Поэтому, когда напересечку полку вышла запыленная колонна кирасир, Олсуфьев поначалу обрадовался. Когда рядом будет еще одна часть, тем более гвардейцы, даже самые робкие души поверят, что все идет нужным порядком. И когда передовой усач спросил ИМЯ, которому служит полк, радостно выкрикнул пароль своей партии: «Екатерина».

И упал с размозженной пистолетным выстрелом головой — на уже мертвого адъютанта. Кирасиры целились в офицеров! Второй пистолетный залп привел выборгцев в замешательство, а потом ударили широкие груди коней и тяжкие палаши. Нет, не зря Миних организовал в русской армии тяжелую кавалерию! Бой окончился в секунды.

И вот Фермойлен наблюдал, как остатки выборгцев снова строят в походный порядок. Лица — недоумевающие, понурые. Не воины. И то — дали себя разогнать, а потом и собрать двум неполным сотням всадников. Всего двум. А из казарм выезжало шесть сотен. Пополнение нужней воздуха! Но эти… За Екатерину они смогли только панически разбегаться. И теперь готовы так же бессмысленно разбегаться за Петра. Нет, в теперешнем виде это не войско.

— Слушайте меня, солдаты! — обратился к выборгцам подполковник, — Только сейчас, слепо слушая своих командиров, вы выступили против законного царя и против присяги. Это была их вина, не ваша. Они — мертвы. Мертвы и те, кому не повезло — бой есть бой. Теперь у вас командиров нет. Я не буду вести сброд, слепо следующий за командой. Те, кто не желает помочь восстановлению прав своего императора, я не держу. Пусть ступают, куда хотят. Прочих я поведу в бой, и возможно, на смерть, — По лицам Фермойлен видел: рады. Уйдут. Что же сказать? — Те, кто сохраняют честь и совесть, оставайтесь на месте. Кто потерял — шаг вперед.

Строй застыл. Трудно — первым выйти на такое. Стоят. Переглядывются. Вот — вот поймут, что все хотят того же — разбежаться, забиться по углам, не участвовать в братоубийственной склоке. И тогда — строй взорвется выходящими людьми, бросаемыми на землю ружьями. Полка не станет. Но время надо дать. Иначе — неволя. А не своей волей драться не будут. Секунды тянутся, как распаренная мокрая кожа лосин. Пора.

— Славно! — воскликнул Фермойлен, — есть еще люди в этой стране, в этой армии! Я горд принять команду над такими богатырями! Теперь — выберите промеж себя новых офицеров. Государь их всех утвердит, клянусь честью…

Вот тут строй забурлил — и роты стали выталкивать новых командиров, а Фермойлен вешал на них снятые с убитых шарфы и шпаги. Над батальонами поставил своих подпоручиков. Полчаса — и выборгский полк шел к Ораниенбауму. Шел весело и зло. Фон Фермойлен получил свое подкрепление.

Такая повозка называлась тарантасом. И для долгого путешествия была неудобна. Но для прогулки в погожий денек по окрестностям Петербурга — в самый раз. В тарантасе развалился Михаил Львович Измайлов — и потому, что целый генерал-полковник, и потому, что подранен был при прорыве из города. А вот теперь он ехал обратно. Рядом скакал комонный Баглир — в зеленом неудобном сюртуке не по росту и фигуре. Сюртук был Измайлова — преображенский, старого образца. Зато генеральский! Кто знает, может быть звание и прилипнет. Свой кирасирский мундир он надеть не мог. Потому как ехали они как раз туда, откуда несколько часов назад вырывались. В столицу. А там кирасиру ездить по улицам было бы небезопасно.

На заставе их охотно пропустили внутрь. Измайлов кинул золотой работавшему у шлагбаума солдатику.

По Невскому проехать было невозможно — плотная толпа из солдат и городских обывателей, обданная винным духом, преграждала путь. Пришлось спешиться. Баглир нашел преображенца потрезвее, сунул ему повод Искорки и пообещал полста рублей — если получит свою лошадь обратно. Схожим образом Измайлов обезопасил свой экипаж. После чего стали протискиваться ко дворцу, что было весьма непросто. Некто Шванвич предложил свои услуги — двухметроворостый детина шел сквозь оружную толпу, расталкивая и расшвыривая людское море, аки Моисей — Красное. Так же оно и смыкалось за ним, оставляя за саженной спиной достаточный прозор, чтобы там смогли утесниться двое. Стоила услуга недешево — но свои бока дороже. Особенно хрупкокостному Баглиру. Так что во дворец они прибыли с полупустыми кошельками — вторая половина нужна была на обратную дорогу!

В старом Зимнем было почти так же людно. Баглир оглядывал тысячами мелькающие лица — выхватывал знакомые, важные. Откладывал в памяти имена — для анализа. Между тем Измайлов выспросил дорогу и поспешил к Екатерине. А Баглир остался болтаться в преддверии. И отмечал — вино привезли от особняка Строгановых. А вот датский посол, довольный жизнью, ищет что-то. Шепотом объясняется с семеновцем. На ваш шепот есть наши уши. Ах, физиологическая потребность. Проследуем за ним. Удар когтистыми лапами. Хорошая штука — наручи. Приют уединения станет вашим последним приютом! Пошарим по карманам… Кошелек. Не то. Табакерка. Не то. А вот и бумаги! Кошелек и табакерку с бриллиантами тоже возьмем. Пусть думают, что гвардейцу на опохмел не хватало.

Баглир осторожно огляделся — все тихо. Оставалось последовать за Измайловым к Екатерине. Но дорогу ему заступил конногвардеец Потемкин, изображавший с несколькими товарищами дворцовый караул.

— Хватайте кирасира! Подсыл!

— Не подсыл, а парламентер, — заявил Баглир, молясь, чтобы датского посла не нашли. Или чтобы тот до срока не очухался. Когти-то он в последний момент втянул. Не из человеколюбия, а чтобы руки не окровавить, — прибыл с генерал-поручиком Измайловым. А это правда, что мои кирасиры всех ваших вырубили? Или осталось на развод?

— Хочешь драться? Или скажешь, что послам нельзя? — Потемкин, хоть и всего корнет, был величественен, смотрел сверху вниз и с презрением. Что поделаешь — рост.

— Я не посол, я при после. И — к вашим услугам.

Пространство освободилось само собой. Обнажили клинки.

Баглир бился по-своему — удар, отскок. Каждый удар — царапина. А потом сабля Потемкина оказалась слишком близко, и отпрыгнуть он не успел. Подставил ятаган — и сабля конногвардейца вдруг разлетелась надвое.

Баглир опустил ятаган и быстро ощупал враз заболевшую руку. На этот раз, кажется, обошлось. Потемкину бросили новую шпагу. Он сделал ею выпад — а заинтересовавшийся Баглир перерубил шпагу ятаганом. Потом, перебросив ятаган в левую руку, еще одну.

Михаил Львович между тем заливался соловьем перед императрицей и гетманом.

— Считаете ли вы меня умным человеком? — спросил он Екатерину.

Такой вопрос подразумевает положительный ответ — иначе говорить становится не о чем. Разумеется, Екатерина с ним согласилась. Разумовский тоже соизволил кивнуть. Тогда Измайлов нарисовал картину, сложившуюся в Ораниенбауме — самыми слякотными красками.

— Ваш супруг подавлен и готов отречься от власти, — говорил он, — если его выпустят в Голштинию. Я не знаю точно, что у него на уме — но готов уговорить его приехать сюда, в расчете на вашу милость. Так я смогу избавить свое отечество от большого кровопролития…

Ему верили. Ведь то же самое рассказывали и Трубецкой с Голицыным.

Снаружи раздался сабельный лязг. Граф Кирилл выглянул в помещение охраны.

— В такое время — и дуэлировать?! — возмутился он. Потемкин покраснел и опустил очередную шпагу.

— Мы не дуэлируем, мы шпаги рубим от нечего делать, — сказал Баглир, — корнет, подставьте свою железку.

И эту шпагу постигла та же судьба.

— Занятное у тебя, князь, оружие, — сказал Разумовский, он обожал тыкать мелким аристократишкам. Что поделаешь, издержки низкого происхождения. Зато перед высшими лебезил изрядно, — дай-ка посмотреть. Кстати, князь, а ты давно в генералы вышел?

— Часа полтора тому, — хмыкнул Баглир. Статус надо закреплять. Даже и среди врагов. Но гетман его уже не слушал. Он рассматривал крупный коленчатый узор белого колера.

— Грунт черный, отлив — золотистый, — бормотал граф, — булат наилучший, клеймо… не знаю. Князь! Это что за клеймо?

— Это не клеймо, — соврал Баглир, — это мой фамильный герб.

Вот так. Знай наших.

— Сенмурв??? Просто — крылатая собака?

Баглир согласился.

— Просто сенмурв. Белый в черном поле.

А что оставалось делать? Белое в черном поле — высоко эстетично и полиграфически удобно. А Разумовский чуть не задохся. Ну ясно, у него небось герб с рюшечками, держателями, клейнодом, сенью. То есть новомодный. А тут — извольте понюхать столетий.

— За сколько продашь ятаган?

— Не продам. Он мне по руке. Опять же — наследство.

В Уфе просто выкупленное из ломбарда.

— Я не спрашиваю — продашь или нет. Я спрашиваю — за сколько, — бросил Разумовский.

Баглир решил — если ты из свинопасов вышел в гетманы и графы, и звенишь в карманах миллионами, то это — не извинение для чванства.

— Столько не начеканено, — и улыбнулся. Дружелюбность в этой гримасе люди замечали, только слегка попривыкнув. Прежде всего — к длинным, острым, загнутым внутрь зубам.

— Герб тебе подходит, — бросил гетман, повернулся к дверям — и встретил спину Измайлова, пятившегося от Екатерины в лучшем придворном стиле.

Только створки захлопнулись, Михаил Львович крутнулся на месте волчком, пропустил Разумовского.

— Пошли, — сказал Баглиру громко, чтобы все слышали, — передадим условия капитуляции Петру.

На обратный путь Шванвича не нашлось. И хотя Измайлов честно взял на себя роль ледокола, Баглир едва не был затерт и раздавлен. И очень удивлялся тому, что ничего не сломал. В тот день ему везло!

Искорку не украли, тарантас тоже. С гвардейцами Михаил Львович расплатился своими деньгами, Баглир — табакеркой датского посла.

Обратно ехали — споро, деловито — но обыкновенно. До заставы. А потом — Измайлов турнул с козел кучера и беспощадно погнал лошадей. Баглир мчался рядом, не жалея лошади.

И так — пока не встретили пикеты голштинских гусар. За пикетами просто спешили — доложить императору об удавшейся разведке.

К разговору из обреченных запасов потешной крепости Петерштадта были выставлены добрые кружки пива. При июньской жаре — в самый раз. Отхлебнули по глотку, закрыли тяжелые крышки.

Баглир изложил наблюденное. Отметил обилие в Зимнем церковных иерархов — и их мотив, опасение кроме крепостных и остальное немалое имущество потерять. Обратил внимание на вино и деньги заводчиков — Строгановы, Демидовы отнюдь не жаждали довольствоваться наемными рабочими, когда можно было купить рабов. И выложил главную добычу: бумаги датского посла. Расписки Екатерины в получении субсидий. И договор, согласно которому герцогство Голштиния уступалось Дании — в обмен на полтора десятка боевых кораблей.

И ликование мелкого дворянства. И опасливую грусть градских обывателей. И отчаяние купцов, которым совсем были уже обещаны выборные места в комерц-коллегии — а вместо этого произошел — грабеж лавок и даже складов при бирже. И безразличие народа.

— Народ надо расшевелить, — сказал Петр, — я Волкову велел — он манифест пишет.

Статс-секретарь Волков действительно писал манифест — на перилах набережной. К нему подошел Мельгунов, заглянул.

— Слабо, — сказал веско, — такие и в Питере строчат. Нам общие словеса не нужны. Нам надо, чтобы сразу много людей бросилось бить екатерининцев. Причем бить, невзирая на собственные расквашенные физиономии.

— Попробуй сам, — через губу предложил ему Дмитрий Васильевич.

— А что тут делать-то, — Мельгунов взял клок бумаги, пристроился поудобнее — и застрочил. Писал он активно, бормоча под нос и время от времени довольно потирая руки. Только что слюну не ронял. Этакий одинокий запорожец, пишущий открытое письмо ко всем государям Европы разом. Наконец, закончил. Показал.

Волков начал читать, сперва по диагонали, потом увлекся слогом и смыслом, текст его повел за собой, глаза проедали каждое слово. Наконец он отложил бумагу и шумно выдохнул.

— Забористо? — спросил Мельгунов, — или еще добавить?

Волков вдохнул.

— Ты хоть соображаешь, что написал? — поинтересовался он.

— Ты же сам говорил, что с рабством надо кончать!

— Да ЭТО, тем более подписанное государем, способно вызвать нечто, по сравнению с чем выступление Екатерины — милая дружеская шутка. После такого… Ты хоть понимаешь, что это — полный каюк государству? И вообще любой организации? Аллес капут, как говорит государь наш Петр Федорович. Или еще точнее — ЗИГ АЛЛЕС КАПУТ.

— А ты отредактируй. Сделай так, чтобы капут оказался нужного размера.

— Но признайся — откуда ты это взял? Сам тут придумал? Не верю.

— Просто я некогда изучал подметные письма крестьян-повстанцев: разинских, булавинских. Государь поручил изучить — чего нужно простому народу. В преддверии реорганизации третьего сословия в состояние менее рабское. Я немного поработал, и понял, что мы сидим на вулкане! На каждое ограничение свободы народ отвечал такими бунтами… Хребет ему ломали, но — пока не преуспели. Русский народ хоть и замучен, а велик. И за свободу шеи кому угодно посворачивает. Главное — дать повод и указать в нужную сторону. Иначе это могут оказаться не те шеи. А, например, наши. Поэтому сделать это надо именно сейчас. Противный случай чреват апокалипсическими эксцессами. Видишь, уже и слова для указа подбирал. А теперь просто сложил все требования вместе и перевел на канцелярский язык…

— Тогда ясно…

— Вот и хорошо. Трудись, а то получается, что я твою работу делаю. А когда закончишь обтачивать капут до нужного размера, используй для рассылки кирасир Чуплегова.

Канцлер Воронцов беседовал с гофмейстером Нарышкиным. Тот вел обычную светскую беседу — будто ничего не произошло. Мимо них потянулась колонна астраханцев. Батальон тянулся на запад. Били барабаны, свиристели флейты. Вслед за ним тянулись голштинские роты. За спинами солдат свисали пухлые ранцы с недельным запасом провизии. За ними катились, влекомые многоконными упряжками, полевые пушки. Отряд отнюдь не казался игрушечным. Размер терялся перед сумрачными лицами бойцов, полными решимости. Командующий этой небольшой армией фон Левен подъехал к скучающим сановникам.

— Счастливо вам оставаться, — пожелал он им, — в соответствии с волей государя я выступаю на Нарву…

— А как же мы без прикрытия? — спросил Воронцов.

— Как только отошлют гонцов с манифестом, ступайте на галеру. Она выходит в Ревель. Там вы, Роман Илларионович, должны создать локальное правительство, лояльное императору Петру. Вот инструкции — и протянул пакет с красными сургучными печатями. Кроме того, гусары задержатся еще на час.

— А где его величество?

Фон Левен пожал плечами и повернул коня.

Воронцов с Нарышкиным переглянулись, канцлер опрометью бросился к пристани. Петра он обнаружил на сходнях яхты. Рядом топтались Тембенчинский, Измайлов, Гудович и два десятка кирасир. И, разумеется, Елизавета Романовна.

— Лиза желает разделить мой анабазис, — сообщил Петр Воронцову, — отпустишь дочь со мной?

— А куда вы собираетесь плыть?

— В Кенигсберг. К армии Румянцева.

— А как же двор? — спросил, недоумевая, Нарышкин, — все на яхту не войдут.

Петр промолчал. Баглир фыркнул. Измайлов хмыкнул. Гудович пожал плечами.

— Пусть разъезжаются по домам, — сказал он, — хотя теперь везде будет небезопасно. После волковского манифеста екатерининцев будут бить — и хорошо, если не любых дворян.

Но с отплытием пришлось подзадержаться. В крепость ворвались лейб-кирасиры. Фон Фермойлен отсалютовал императору, потом увидел Баглира, и, соскочив с коня, облапил. Едва не раздавил о стальной нагрудник.

— Если бы мы заранее не подготовили маршруты отхода, как ты посоветовал, то уже наблюдали бы развитие событий с небес.

Кирасир и подошедших следом выборгцев присоединили к уходящему на Нарву отряду. Многие отправились развозить манифест — с непременным требованием не допускать дворянских погромов. В манифестах царь обещал третьему сословию полную волю и земельные наделы, а также снятие всех налогов, кроме подушного и всех повинностей, кроме рекрутской.

Разночинцам и мещанам обещались выборные городские магистраты, а также допуск к экзаменам на чин. Табель о рангах восстанавливала свой прежний смысл — насоса по перекачке лучших людей всех сословий в дворянство. Император мог быть доволен. Победить он еще далеко не победил. Но место в истории себе обеспечил.

Когда гукор вице-адмирала Талызина подошел к гавани Кронштадта, Иван Лукьянович велел отдать якорь и послал на берег одного из своих офицеров в шлюпке. Тот скоро вернулся и доложил о полном спокойствии в городе. Однако стоило ступить на берег адмиралу, как пристань покрылась солдатами, которых возглавлял Миних.

— Здравствуйте, любезнейший Иван Лукьянович! — радушно улыбнулся фельдмаршал, — С чем пожаловали? Чем порадуете? Что нового?

Его румяная физиономия была какой-то радостно-глуповатой. Талызин подумал было, что фельдмаршал слегка навеселе, но — не попахивало. Миних заглядывал в самое лицо, дыша крепким табаком, хлопал по плечу — но все-таки адмиралу удалось собраться.

— Я, собственно, должен был поторопить отбытие резервной флотилии в Кенигсберг, — уверенно солгал он, — это часть приготовлений для войны с Данией.

— Ох, дружище, боюсь, нам сейчас не до того, сами знаете, — вздохнул Миних.

Талызин тоже сумел соответственно случаю вздохнуть, тяжело и даже с надрывом.

— Так что делать будем? — спросил Миних, вдруг вновь став веселым. Адмирал уже успел возненавидеть насмешника, буравящего его озорными глазками. Надо же — такую комедию ломает. И приходится подыгрывать. Иначе ведь озвереет, супостат.

А Миниха, которого всю жизнь не оставляла склонность к театральности, напротив, понесло. Казалось, он пил замешательство адмирала, смаковал, как кружку доброго пива.

— Но ведь у вас приказ императора! — вдруг радостно сообщил он.

Талызин поспешил ухватиться за соломинку:

— Вот именно. Посему будем его выполнять.

— Будем, будем, — успокоил его Миних, — И всенепременно, и неукоснительно. Только вы мне его, пожалуйста, покажите.

— Не могу, — заюлил Талызин, — Он адресован князю Меньшикову лично.

— Командиру эскадры, понимаю, — кивал Миних, — меня лично как бы и не касается?

— Выходит, что нет, — поддакивал Талызин.

— Ну хоть одним глазком?

Адмирал вспотел. Он про себя уже ругал Миниха старым хреном и всяко покрепче.

— Не могу. Никак не могу, уж простите, — мог бы, родил бы приказ тут на месте.

— Ну хоть самый краешек бумажки, только подпись!

— Да приказ-то запечатан, вот беда, — Иван Лукьянович даже выю покаянно склонил, для пущей убедительности.

— Тогда сам пакет.

Талызин смог только руками развести.

— Тогда и вы меня не обессудьте, — смеясь, сказал Миних, — Эй, ребята, взять его!

Пара фузилеров живо схватила адмирала.

— Еще раз простите, но я вас обыщу сам, — сказал ему фельдмаршал, — Понимаете ли, практически не на кого положиться. Глядишь, сейчас найду пакет с приказом, виниться перед вами буду.

Талызин пытался извиваться. Однако — Миних нашел. И нашел, разумеется, не выдуманный пакет от Петра, а ту самую, собственноручно писанную, бумагу Екатерины. Тут ему стало совсем весело.

— Да вы, адмирал, тоже изменник! — ликующе воскликнул он, всплескивая руками, как веслами, — Да преловчайший! Я уж было вам совсем поверил.

И тут с Минихом произошла метаморфоза. Развлекающийся старикан, сухопутная рыба-прилипала, превратился в полководца и героя, покорителя Очакова и победителя при Ставучанах.

— Солдаты! — возвысил он голос, в котором уже не было ни тени ехидства, — Сегодня мы, изобличив сего предателя, спасли Кронштадт для императора Петра. А чтоб другим неповадно было измену чинить, повесим его здесь же, на причале. На вас же я немедленно напишу представления государю — и, обещаю, никто не будет оставлен монаршей милостию и благоволением.

Не то чтобы речь эта вызвала крики радости, но ворчали солдаты одобрительно, и нашлись охотники исполнить приговор.

Талызин еще не верил, что это — все, что галантная интрига завершится вервием и сигнальной мачтой, он ждал предложений, готовился торговаться — а уже и задрыгал ногами.

Хороший получился сигнал. Никак не хуже, чем висевший до того набор из двух конусов и шара — стандартное запрещение входа и выхода из гавани. Вот только повешенный был недостаточно толст. Известно, по морскому уставу сигнальные фигуры должны иметь ширину не менее трех английских футов.

Миних подождал, пока адмирал перестанет дергаться. Ласково поговорил с солдатами, выдал им по рублю — выпить после дежурства за упокой авантюрной души. Проверил остальные караулы, послушал перекличку патрулей. Придя в комендатуру, незвонко хлопнул отсыревшей дверью.

Над камином грел руки адъютант Девиера князь Барятинский, молодой человек весьма шустрый и мозговитый. Увидев фельдмаршала, вскочил, вытянулся.

Миних плюхнулся в тяжелое кресло, приставил подошвы башмаков к каминной решетке. Стало хорошо. Не хватало — уверенности. Что не войдут, громыхая сапогами и прикладами, с арестом.

— Июнь, а погода как в феврале, — заметил Миних, — почему все стратегические места обладают столь отвратительным климатом?

— Не знаю, — отозвался тот, — ваше превосходительство.

— Тогда — какие новости? — спросил хмуро. От сырости ломило кости, — Если никаких, это хорошо.

Тут он лукавил. Существующее положение его угнетало, и отнюдь не английской сыростью. В туманной крепости было не на кого опереться. Солдат, правда, удалось заговорить — но их и разговорить недолго. Девиер, ревностный служака, был простоват, только и годился — посты проверять. Барятинский, бедняга, разрывался, суясь со всевозможными мелкими делами то к коменданту, то к командующему эскадрой — чтобы проследить за их верностью. Миних уже жалел, что повесил Талызина сразу. Надо было устроить судилище, и чтобы все начальствующие лица приговор подписали. Тогда и Нумерс, и Меньшиков были бы вполне свои.

Еще важнее связать кровью солдат. Миних мечтал о хорошей драке — чтобы со штыками, с яростью, чтобы свое рыло в крови. Тогда — не изменят. Кровь — лучшая подпись. Недаром ее и дьявол на договорах предпочитает.

— Вести сегодня только плохие, — сообщил между тем Барятинский, — в укреплении, том, что на западе Котлина, крикнули за Екатерину. Какому-то поручику взбрело, что ее дело верное.

Миних понял — везет. Как тогда — с Бироном. И как чуть позже — Елизавете. Судьба сама подкладывает нужные карты. Главное — решиться их сыграть.

— Пусть ваш шеф принимает крепость, — сказал он князю, — Теперь вам с ним — не спать, пока я не вернусь. Сам же с тремя тысячами моряков пойду, задавлю воров.

От этого архаического «воров» у Барятинского пробежал по спине горячий ветерок пыточного застенка, пахнуло кровавым потом Преображенского приказа. Да, Миних оставался «птенцом гнезда Петрова», пусть младшим и последним, но принадлежность к этому ястребиному гнезду кое-что значила.

Баглир перегнулся через перила и задумчиво рассматривал бездонную зелень внизу. Он проверял известный постулат: «Если вы долго вглядываетесь в бездну, бездна начинает вглядываться в вас».

Море было спокойным, вода — пронзительно светлой. В воде сновала рыбья мелочь. Легкая зыбь расписывала бликами борта яхты. Ветер задувал слабый, но попутный — паруса двух мачт были поставлены враскоряку, баттерфляем — одна рея на правый борт, другая — на левый. Поэтому яхта шла довольно споро, а нос суденышка никак не мог решить — нырнуть ему глубже и упереться по-бараньи в пенистый бурун или залезть на него и преодолеть поверху. Графиня Воронцова внизу, в крохотной кают-компании уничтожала скудные запасы съестного, успокаивая таким нехитрым образом нервы. Император таким аппетитом похвастаться не мог, качка растревожила у него в животе процессы, за отсутствием неосмотрительно покинутого в Ораниенбауме лейб-хирурга оставшиеся до конца невыясненными. Посему он сидел в кресле и пытался писать какие-то важные вещи, касающиеся войны с Данией и пополнения бюджета. А поскольку постоянно ставил кляксы на бумагу и пачкал руки чернилами, был очень раздражителен, и рычал на всех приближенных, кроме Елизаветы Романовны.

Поэтому все подались на палубу. Гудович поминутно высчитывал, сколько еще осталось до Кенигсберга и задавал капитану яхты Федору Ушакову глупые вопросы. Мельгунов разжился удочкой, но пока ничего не поймал.

А вот Баглир всматривался в бездну. Когда ему уже казалось, что он установил контакт с глубинами и чувствует их взгляд, его бесцеремонно потрясли за плечо.

— Князь, вас к государю. По поводу финансирования вашего проекта.

Пришлось идти. Не будешь же объяснять, что изначально хотел лишь прикупить земельки. Скользнув руками мореному дубу лестничных перил — не потому, что было нужно держаться, а потому, что на это дерево положить руку было приятно, Баглир спустился под палубу. Маленький салон был так же залит солнцем, распахнутые резные рамы доносили морские запахи.

— Слышал манифест? — спросил Петр Федорович, — Отменил все налоги на крестьян. А с наших купцов пока много не настрижешь. Ничего, выпустим акции, часть всунем Фридриху, часть — Адольфу, — припомнил он шведского и прусского королей, — контрибуцию с Дании сдеру. Потом, я упразднил и работную повинность. А кем копать прикажете? Хорошо, если пленные будут.

Он сам ставил проблемы и сам их решал. Баглир кивал и делал, насколько мог, воодушевленное лицо. Петр водил пером по бумаге. Между прочим, пером Баглира.

В Померании русские войска вели себя по-хозяйски. Новая штаб-квартира генерала Чернышева сместилась в Богемию. По всей Германии разносилась русская речь — спокойная и требовательная. Фураж, продовольствие, разный воинский припас — все выдавалось по первому слову. Чернышев таким отношением был очень доволен, и постоянно припоминал, какие препоны ставили русской армии ее прежние союзники. Пришлют, бывало, денег вместо провианта… Солдаты же денег не едят! И не всегда даже на самые полновесные талеры можно что-то купить в разоренной долгой войной стране. Фридрих Второй, человек безусловно храбрый и рисковый, этого генерала изрядно побаивался. И дело не только в позоре поражения при Кунерсдорфе. Временами Чернышев публично жалел, что ему, занявшему Берлин и Кюстрин, не дали додавить короля.

— Царю, конечно, виднее, — говорил он, — и политически все верно — но все равно жаль. С датчанами или австрияками после Фрица уже и драться неинтересно.

И ведь этот был всего лишь на подхвате у Салтыкова!

Второй русский ужас, Румянцев, сидел в Кенигсберге. Город должен был бы отойти обратно Фридриху — но и его русские затребовали себе в качестве военной базы. Получилось, от Восточной, настоящей, Пруссии королю только и оставалось, что звание короля и немного сельской глубинки. И он был этим весьма доволен! Все могло кончиться гораздо хуже. А Румянцев набивал арсеналы и подновлял бастионы, ясно давая понять, что русские обосновываются в городе надолго. Время от времени граждане Кенигсберга видели этого человека, о превосходстве которого над собой нередко заявлял их бывший король, слышали его грубую речь и читали на стенах строгие приказы. Им оставалось только гадать — если у русских такие генералы, то каков же их император. И многим он казался северным языческим божеством, царящим среди ледяных дворцов и замерзших фонтанов Северной Пальмиры, кристальным инеистым великаном, равным по силе богам Вальхаллы.

Поэтому, когда на берег из шлюпки выпрыгнул невысокий тощий человек с зеленым от морской болезни лицом, в скособоченном парике, с перемятой голубой лентой поверх обычного зеленого мундира, его приняли за одного из многих посыльных офицеров.

Румянцев как раз обедал, без особых изысков поедая жареную курицу. Руками. Даже просвещенная Европа тогда еще не изобрела способ быстро и удобно разделаться с курицей при помощи ножа и вилки. Любовью же к курятине он заразился у немцев. Если точнее — у одного немца. У фельдмаршала фон Левальда, которого он прервал фланговым ударом на этом самом месте — на тщательном обгладывании куриной ножки. Левальд бежал, а одноногая курица была брошена под ноги генералу вместе с охапкой знамен. Потом курицу показали и Апраксину, командовавшему русской армией под Гросс-Егерсдорфом. Тот отослал ее в Петербург, где из курицы было набито чучело, помещенное затем в Кунсткамеру. С тех пор к вкусу курятины у генерал-аншефа всегда примешивался вкус победы.

Но этой курице, как и курице фон Левальда, не суждено было быть просто съеденной. Отворилась дверь. Впрыгнул адъютант, тянущийся истошно:

— Его императорское…

И тут вошло императорское величество, левое плечо и брюхо вперед, под ручку графиня Воронцова держится, сзади генерал-адъютанты выглядывают, Мельгунов с Гудовичем. Последним вошел странный пернатый зверь в генеральском мундире.

В тесноте, которая сгустилась в скромном доме генерал-аншефа — будто стены разом сдвинулись — курицу смел со стола чей-то позументированный локоть, и она понемногу уползла, отпихиваемая ногами, в самый дальний угол.

Куриная нога все еще оставалась в руках у Румянцева, когда царь заключил его в объятия и обцеловал троекратно, как старого друга и собутыльника.

— Что стряслось? — спросил Румянцев, — Инспекцию, что ли захотел устроить?

— Измена — коротко ответил император, — спасай меня, Петр Александрович. Вся надежда у меня осталась на тебя, на Захара и на флот Полянского.

— Захар сейчас в Силезии, — напомнил Румянцев о положении генерал-поручика Чернышева, — ты сам его просил доучить этого дурака Фридриха на австрийцах тому, что ему недовколотил Салтыков в его собственную шкуру. Раньше пяти дней он тут не будет. Полянского же с капитанами немедленно позовем. А что за измена-то?

Федор Иванович Вадковский, оказавшийся комендантом Петербурга, ухитрялся поддерживать в городе некоторое подобие порядка. Сил у него было вполне достаточно, но гарнизон не внушал ни малейшего доверия. Однако если в первые часы переворота основной проблемой были пьяные дебоши и грабежи, то к вечеру началось брожение.

Первым досадным известием стало сообщение об уходе к Ораниенбауму Выборгского полка. Еще через час пришла шлюпка, из которой вывалился истекающий кровью поручик, рассказавший о боях на Котлине. «Там Миних». Только и выхрипел, но разом все объяснил. И подробность добавил — на сигнальной мачте Талызин висит-качается.

Обеспокоенный Вадковский поспешил в Зимний. Там был уже не тот оживленный беспорядок, что сутки назад. Люди мелькали все больше сумрачные, да и стало их куда поменьше. Многих гетман Разумовский увел в поход на Нарву и Ревель, но еще больше — просто исчезло. Около императрицы оставался еще Гришка Орлов — но во дворце было пусто, лишь часовые похмельно спрашивали пароль-отзыв под окнами. Вадковский поклонился, приложился к ручке. Когда ритуал был соблюден, перешел к делу.

— У меня, матушка, две вести, — сказал, искривившись сообразно случаю, — гадкая и еще гаже. С какой начать-то?

— С наихудшей, — решил Орлов, — чтобы потом лучшая хорошей показалась.

— Тогда, — изрек Вадковский, — имею вам доложить, что Ивана Лукьяновича Талызина в Кронштадте повесили.

— Плохая новость, — сказал Гришка, — дальше давай.

— Вторая в том, что в Кронштадте вашего супруга, государыня, тоже нет.

Физиономия Орлова отразила недоумение.

— Граф Кирилл отписал, что в Ораниенбауме и Петергофе его тоже не было… Куда ж он утек?

Вадковский посмотрел на Екатерину, но та молчала, и тут гвардии подполковник почувствовал, что та гора, которую он пришел снять со своих плеч, вдруг стала еще тяжелее.

— Куда ж он утек? — повторял между тем Орлов, а потом прояснил чело и беспечно добавил:

— Ничего, споймаем! Под какой бы куст ни спрятался…

А куст, сиречь генерал-аншеф Румянцев Петр Александрович, лицезрел перед собой несколько человеческих фигур, блеклых и едва не дрожащих. Лица этих фигур приближались по цвету к колеру их зеленых российских мундиров. Более всего их пугало то, что Румянцев говорил с ними почти ласково. Если бы он, по обыкновению, кричал, клялся всех казнить немедленно, обрушивал на их головы штормы проклятий и девятые валы матерной брани, положение было бы для них вполне привычным. А вот так он с ними никогда не разговаривал…

— Любезные мои, — говорил Петр Александрович, — дорогие… Что мне делать-то с вами, болезные?

И по-куриному склонял голову, будто и верно ждал ответа.

Строй молчал.

— Полковник Суворов! — выкрикнул вдруг Румянцев. Самый низкорослый офицер в строю попытался вытянуться еще сильнее, — Вот вы, — Петр Александрович снова снизил голос до пугающе тихого, — где ваша обычная находчивость и наглость? Скажите мне, умишком убогому, что мне делать? Как поступить-то?

— Расстреляй нас, Петр Александрович! — выкрикнул один капитан, стоявший за три человека до Суворова, — Расстреляй нас к чертовой матери и не мучайся.

— Тебя, — сказал ему Румянцев, — я не спрашиваю. Хотя, раз уж просишь, расстреляю непременно. Я Суворова спрашиваю, Александра Васильевича: что мне делать с вами, охальниками. Люди вы все тут золотые, петля и Сибирь по вас плачут-рыдают слезами крокодиловыми. Я вас, грешный, всех, сволочей, люблю. А вот ваши отцы, братья, сыновья, видать, не любят вас. Знали ведь, когда они руки свои паскудные на государя поднимали, что вы у меня все здесь окажетесь. И что я присяге не изменю — знали. И что я императору Петру товарищ и собутыльник — знали. Так что же мне делать-то с вами теперь?

Строй офицеров молчал.

— Ладно, — сказал им Румянцев, — езжайте все к Чернышеву и воюйте с австрияками. А мятеж задавят те, у кого нет такой вшивой родни. Ясно?

— Вы ж меня повесить обещали, — вставил свое давешний капитан.

— И непременно повешу — как только будет за что, — ответствовал грозный генерал-аншеф.

Ивангород по сравнению с Нарвой и за крепость-то не сошел бы. Так, предмостное укрепление. Но уже возле его старомодных стен гвардия стала топтаться.

— Эй, вы! — кричал им сверху полковник Сипягин, — Я старый инженер, поверьте мне на слово: если вы и возьмете Нарву, половина вас тут ляжет. А дальше что? Будете брать Ревель, потом Ригу, потом Кенигсберг. А толку?

— Сдавай крепость! — уверяли его снизу, — Сдавай, и тебе хорошо будет.

— Чтобы я какой-то беззаконной швали сдал Нарву? Да я уважать себя не буду!

— Сдавай, а не то бомбардирование учиним!

Тут полковник потерял терпение.

— А ну ступайте отсюда, изменники поганые! А не то махну вот перчаткой и подошвенный бой вас картечью… Поостынете небось!

Угроза подействовала. Говоруны ретировались весьма поспешно, и коней осадили лишь у белых палаток корпусного начальства.

Там их уж поджидали: гетман Разумовский, Алексей и Федор Орловы, генерал Суворов — Василий Иванович, отец Александра Васильевича, гвардии премьер майор Николай Иванович Рославлев да Петр Богданович Пассек, генерал-фельдцейхмейстер Вильбоа и княгиня Дашкова в гвардейском мундире. Такой костюм очень взбадривал присутствующих мужчин — и все высказывались бодрей и агрессивней, чем были настроены на деле.

— А бомбардировать-то нам их и нечем, — сказал Разумовский, — зарядов для орудий совершенно недостаточно.

Вильбоа прочуял шпильку, но только поморщился и промолчал.

— Надо штурмовать, — решительно сказал Суворов-старший, — для осады нет ни припасов, ни настроения у солдат.

— Я готова повести одну из штурмовых колонн, — предложила Дашкова, и, несмотря на возражения остальных, настояла на своем. Две другие колонны достались братьям Орловым.

Огневой подготовки не было совсем — идея Пассека. Мол, одно дело — отвечать огнем своим же, русским. Другое дело начать первыми! Глядишь, канониры и замнутся. Не слишком надежные армейские полки поставили впереди — кроме астраханцев, которых, от греха, отвели в резерв. Не доверяли им по вполне понятным причинам: астраханцами командовал Мельгунов, сумевший привить солдатам если не любовь, то хотя бы уважение к императору. Кроме того, гренадерская рота этого полка стояла сейчас в Нарве, а прочие, оставшиеся в Петербурге без начальства, хоть и примкнули к перевороту, да невольно, из боязни за свои жизни и от нежелания лить русскую кровь. Сыграл свою роль и ловко пущенный слух о смерти императора.

Ингерманландцев поставили в голове штурмовой колонны — под картечь. Всякий вид они потеряли, уже заслышав первые шальные пули. Однако — шли, надеясь в конце пути вцепиться в глотки голштинским немцам. Они, может быть, и предпочли бы ретироваться — но позади них шла не просто гвардия — шел Измайловский полк, зачинщик всей безрассудной революции, самая виноватая часть. Им-то терять было уже нечего. Вот и шли, щекоча ударному полку спины штыками заряженных ружей, несли наспех сколоченные лестницы. Офицеры по преимуществу шли пешком, демонстрируя братство с рядовыми.

На стене генерал фон Левен спокойно беседовал с полковниками Сиверсом и Сипягиным. К ним подошел Фермойлен, показал подзорной трубой на ряды измайловцев:

— Видите — великаны? Орловы. Но только двое. Интересно, которые именно из братьев почтили нас своим присутствием?

— Возьмут, — сказал Сиверс.

— Никоим образом! — возмутился Сипягин, — Только не Нарву. Я сам проектировал бастионы.

— Русские драться не хотят, а голштинцев мало, — заметил Сиверс, — и им тоже не хватает решимости умереть за императора. Я зову людей к подвигу, а они говорят: «Вы приказываете нам стоять насмерть. Так покажите же нам, как это делается!» Я говорю, что у мятежников должна говорить совесть, ослаблять их — а мне в ответ, что у гвардейцев совести никогда не было, и теперь нет. И даже смеются.

— Нужен пример, — сказал тяжело Сипягин, слова падали камнями, — уводите всех людей. Как только ОНИ войдут, я взорву пороховой погреб.

— Это ужасно, — сказал Сиверс, — лучше дать обычный, регулярный бой.

— Это лучший способ, — настаивал Сипягин, — я был с Минихом при Хотине. Тогда мы подвели армию к самим стенам, но не вплотную — а на выстрел. И начали бомбардирование города зажигательными снарядами. Турки не могли тушить пожаров — тогда один бросок, и мы были бы внутри. И скоро грохнули все пороховые склады. Была та еще картина. И не потребовалось никакого штурма!

— Это действительно так эффективно? — удивился фон Левен, — Тогда примем ваш план. Но в погреб пойду я. Крепости нужен русский комендант. И вот еще — сразу после взрыва, Сиверс, проведите контратаку.

— Слушаюсь, — сказал Сиверс, — но это безумие.

— В России только так и можно, — ответил фон Левен и достал часы, — десять минут вам на все. Прощайте, — и решительно пошел вниз с валганга.

Взрыв произошел именно тогда, когда ободренные отсутствием обстрела измайловцы приставили лестницы к стенам. Ингерманландцы лезли внутрь через бойницы подошвенного боя, с радостными воплями обнаруживая пустоту вместо защитников. Алексей Орлов уже встал на стене во весь свой громадный рост, размахивая знаменем полка, когда над Ивангородом вырос столб черного огня, вспухший багровым шаром. Древние стены, помнившие еще Ивана Грозного, вывернулись наружу, как лепестки раскрывающегося навстречу солнцу цветка. Многие обломки решили полетать, но оказались слишком тяжелы и осели на землю тяжелым картечным дождем. Хуже всего пришлось тем, кто успел лечь — осколки падали сверху, подражая метеоритам.

А по мосту через Нарову — и как только уцелел — уже летели голштинские гусары. Их вел Сиверс, со слезами на глазах. Он всегда считал фон Левена пустым пузырем в треуголке, и часто в шутку именовал «великим героем». И вдруг узнал, что был совершенно прав!

Остатки штурмующих, чудом выжившие при взрыве, ослепленные, оглохшие и обожженные были перебиты и втоптаны в землю. Пытались ли они сопротивляться, гусары не заметили. Просто вбили копытами в рыхлый раскисший грунт, размесили в кровавую грязь.

Семеновский полк успел организоваться — в нестройную кучу, которая, однако, ощерилась штыками и оказала сопротивление. Гусары набросились на них ангелами мщения. В развевающихся ментиках, кони подобраны в масть — каждый из них мысленно был сбоку от себя и любовался собственной грозной статью. Наконец им подвернулся ощутимый враг, а не труха, удар по которой проходит насквозь и не приносит удовлетворения!

Начальство мятежников растерялось. Казалось, семеновский полк обречен. Но тут в бой пошли конногвардейцы. Сами, без приказа. Гусары немедленно оставили пехоту — Сиверс увел за собой на конногвардейцев оба эскадрона — и иные солдаты, в раже, пытались бежать вслед за всадниками, тыкая штыком, и некоторых гусар доставали в спины, а, отстав, садились на землю и бессильно матерились.

Красно-синяя лава конногвардейцев сначала казалась Сиверсу единым существом, невыразимо кричащим, потом — стеной, затем стена распалась на злых усатых всадников, и изо всех невероятно разросся один вахмистр, вздымающий в своей деснице игрушечную для такой ручищи саблю. Полковник понял, что будет сейчас этим вахмистров зарублен, и ждал этого мгновения с ужасом и восторгом. И — вспомнил, дернул из седельной кобуры забытый в горячке сабельного боя пистолет, успел выстрелить в гневное лицо, и, оттолкнув с пути воющую кровавую рожу — забавно, живую — ринулся в гущу схватки, суя руку за другим пистолем. Он еще успел очень удивиться, когда истоптанная земля вдруг бросилась ему навстречу.

Пришел в себя от настойчивых похлопываний по лицу и чесночного духа, выдыхаемого прямо в ноздри.

— Вашбродь, а вашбродь, — доносился басовитый голос, — не спешите помирать.

— Was? — полковник открыл глаза и обнаружил прямо перед собою обыкновенного русского солдата, потертого и небритого. Обмундирование было залепано грязью до полной неразличимости.

— Вы, вашбродь, мне по-немецки не лопочите, — важно сказал солдат, — А отвечайте прямо: вы за Петра или за Катерину?

Красная площадь была заполнена людьми, и губернатор Салтыков — небольшой человечек на громадном помосте, трибуна вышла вроде эшафота — начал читать манифест, выкрикивая слова по одному. Выкрикивал он их радостно — недолгим оказалось его гонение. Он уже ощущал новую монаршую ласку, предвкушал новый поход на недобитого Фридриха. Люди слушали. Тишина была — гулкая, стариковский голос будто отражался от небесных сфер, и пронизал горожан, словно призраков. Наконец, фельдмаршал закончил с выкриком: «Виват, Екатерина!». Голос его остался одиноким. Народ угрюмо молчал, но сквозь это молчание поднимался тихий еще ропот.

Фельдмаршал почти растерялся — он ждал народного восторга. Решив преодолеть стеснение москвичей, выхватил шпагу, взмахнул над головой. Еще раз — по-петушиному — крикнул «Виват». Горожане уже не молчали — толпа издавала недружелюбное ворчание, правда, опасливое и негромкое.

Салтыков не стал вдаваться в причины народного неудовольствия. Куда больше его заботила милость Екатерины. А провозглашение по правилам срывалось. Еще чуть — и ему не зачтется. И не будет главной, ратной, награды, не будет настоящей власти — не над городом, над напряженно следящей за его маршами Европой!

Поманив адъютанта, спросил зло:

— Неужели трудно организовать глас народа?

— Так ведь это… — пытался оправдаться тот отсутствием команды, но — напоролся на свирепый взгляд, осекся и метнулся к рядам мушкетер гарнизона.

Салтыков едва не сплюнул вслед от досады на себя. Ведь мог подумать заранее! Но время не воротишь. Он снова махнул клинком, крича здравицу:

— Ви…

И его голос пропал, растворившись в другом, молодом, басистом, уверенном:

— Пакет губернатору и коменданту от императорского величества!

К помосту пробивался всадник — лошадь замылена, белый колет и лосины испятнаны потом, шлем — набекрень. Толпа, уминаемая, недовольно шипела, но раздавалась.

Принял протянутую офицером комендатуры руку. Грохнув сапогами о пустоту под досками помоста, встал во фронт. Глаза навыкат, усы штопором. На обшлагах — вахмистрские лычки.

— Давай, — протянул руку Салтыков.

Тот медлил.

— Давай, я — губернатор. Давай пакет от ея величества.

— Не дам, — упрямо ответил кирасир и вдруг заорал: — Потому как пакет — от его величества Петра. А потому не про тебя, изменщик!

И отбросил старика прочь, выхватывая палаш.

— Арестовать! — от могучего удара у фельдмаршала шла горлом кровь. Лопнули хрупкие от старости кости, проткнув легкое.

Солдаты недоуменно смотрели на схватку между начальством и гонцом. Тут к строю решительно подошел купечески одетый детина, взял за грудки салтыковского адъютанта, спросил веско:

— Что, поторопился твой генерал малость? Не все гвардейским выкормышам престолом вертеть! — после чего нанес поддышный удар полупудовым кулаком и взял от бесчувственного тела шпагу.

Это послужило сигналом. Гарнизон был вмиг разоружен и избит, затем горожане ворвались на помост, где еще отмахивался от нескольких противников рисковый вахмистр. И тут остался на помосте один.

Люди стояли внизу — без оцепления, вплотную. Поодаль кого-то еще били, лязгало и плюхало.

— Говори! — требовали от вахмистра.

— А что говорить-то? — ершился тот, — Я просто вез приказ. Приказ губернатору вашему. Приказ длинный, как французский роман, и, что внутри, я не заглядывал. А смысл все одно понять недолго: «Соблюсти присягу перед Богом, а честь перед людьми». Да не успел прискакать — он и то, и другое порушил. Кому же пакет теперь вручать? А, москвичи?

— Нам читай, — крикнул купчик-драчун, — всем. Мы-то, чай, «Виват, Екатерина!» не кричали.

— Добро, — согласился кирасир, — за бесчестием губернатора пакет вручаю народному собранию. Принимай приказ, народ московский…

Он сорвал с пакета важные сургучные печати и начал ровным низким голосом, зазвеневшим над площадью, как громадный набатный колокол, читать заключенные в нем бумаги.

Три дня спустя, опустошив арсенал, московское ополчение двинулось на Санкт-Петербург.

Эскадра была готова к выходу в Кронштадт — но ветра не было. Император поочередно бросался грызть локти и миловаться с фавориткой. Делать ему было решительно нечего — всю работу взвалил на себя Румянцев. Князь Тембенчинский, снова напяливший маску, шастал по городу и упражнялся в разговорном немецком — да еще выполнял мелкие поручения генерал-аншефа. Гудович состоял при Румянцеве для связи, и поминутно бегал от него к Петру и обратно.

От нечего делать Мельгунов шатался по городу, не брезгуя самыми темными и грязными кварталами. Искал на буйную голову приключений. Или экспонатов в кунсткамеру. Подобно породистому коту, которого, имеющего теплый дом, полную миску молока и добрых хозяев, тянет покопаться в мусорном ведре, Мельгунова тянуло на разнообразные похождения. Обычно все заканчивалось оригинальным подарком императору на именины или украденным кошельком. Как ни осмотрителен был Алексей Петрович, иногда случалось и такое. Но он никак не терял надежды откопать среди городских трущоб что-нибудь необычайно ценное и полезное.

Одев сюртук победнее и повязав шейный платок попроще, а главное — напялив длинные, по щиколотку, неприличествующие благородному сословию штаны, особенного ажиотажа среди немецкого простонародья он не вызвал. А парики с косицами в Кенигсберге носили даже нищие.

Зазывала предлагал всем взглянуть на иноземную тварюшку, не птицу и не зверушку. Мельгунов бросил ему монетку, зашел в дом. Пахнуло сыростью и убожеством. В полутемном помещении, на середине, стояла деревянная клетка. В ней лежало нечто, напоминающее выпотрошенную подушку. Стоял запах трупной сладости.

Хозяин, к удивлению Мельгунова, одетый бедно, но достойно и чисто, поспешно стукнул по куче перьев длинной палкой. Куча с жалким всхлипом пошевелилась, стало ясно, что это — живое существо, только очень грязное и замученное. Хозяин что-то лопотал по-немецки — на такой скорости Мельгунов не разбирал. Похоже, пытался объяснить нетоварный вид экспоната. Мол, кусается, когтями дерется. Жрет много.

Возможно, когда-то это было и так. Под градом ударов существо приподнялось, пошатываясь, на лапы, голые, кожаные, с манжетами из слипшихся серых перьев. Укоризненно мяукнуло, подняло голову. Мельгунов увидел удивительно ясные для такого замордованного создания глаза, полные боли, укоризны — и вызова. Из мягких пальцев выскочили когти. Цепляясь ими за прутья решетки, существо встало на задние лапы и попыталось выпрямиться в полный рост. Но ему мешал низкий потолок.

Оно шаталось, но продолжало стоять в неудобной скрюченной позе.

Хозяин что-то объяснял. Снова пырнул палкой между прутьев — существо зашаталось и — забило крыльями. Крыльям не хватало места, перья ломались, пачкались, путались с грязью подстилки.

Мельгунов достал из кошелька серебряный рубль. Показал на существо. Хозяин осклабился, стал бойко возражать. Махал руками, деланно возмущался. Мельгунов достал второй. Хозяин затараторил бойче. Мельгунов попытался подойти к клетке — тот загородил дорогу.

— Черт с тобой, — сказал Мельгунов по-русски и пошел к выходу.

Хозяин побежал следом, едва не хватая за полы сюртука.

Алексей Петрович развернулся, бросил три рубля на пол. Шагнул к клетке, сломал засов. Зверушка вывалилась ему на руки, оказавшись удивительно легкой — всего около пуда.

— Выживешь — подарю Тембенчинскому, — сказал он ей, — похожа ты на него, как на меня — бабуин. Но как я с тобой по улицам пойду? Вдруг съешь кого-нибудь с голодухи?

Она даже не шелохнулась. Только дышала — еле-еле.

Взвалил на плечо и пошел. Кому какое дело, если добротно одетый бедняк пронесет по городу старую перину?

Совсем другое дело, если этот бедняк начнет ломаться в дом к великому ученому. К Эйлеру. Впрочем, шпага и громкие заявления, что ты — генерал инкогнито могут помочь. И то, что сам Эйлер видел тебя в свите русского императора.

— Лейтенант, — сообразно чину, который математик имел в русском флоте, обратился к нему Мельгунов, — взгляните на это существо, и скажите мне, что вы о нем думаете.

Эйлер удивился:

— Но я же не биолог. Это вам к Линнею надо.

— Из всех ученых я признаю лишь Ломоносова и вас. К тому же мне не надо его классифицировать. А просто посмотреть, что можно сделать, чтобы не сдохло. До Стокгольма же далеко.

Эйлер был польщен. Как любой немец, он очень ценил военные звания, и ему понравилось, что генерал из окружения царя его сперва поименовал, как флотского лейтенанта, а затем и как великого ученого заодно с Ломоносовым, которого Эйлер очень уважал. Да и просто — гениальный математик не умел толком отказывать.

— Ладно. Посмотрим на вашу добычу.

Очень скоро его единственный живой глаз загорелся искренним интересом. Бессознательную зверептицу он разложил поудобнее, ощупал.

— Совершенно новое семейство. Млекопитающие, но наружный покров как у птиц, шесть конечностей. Заметьте, как любопытно расположены внутренние органы — в крыльях. Зубы — явно не крупного хищника. Видимо, ловят рыбу. Но кто ее так измордовал? — математик искренне возмутился. И стал очень похож на Вольтера — оказалось, внешне их различала только улыбка — у Вольтера змеиная, у Эйлера — добрая. Да еще длинный нос у математика заканчивался картофелиной, а у философа — хищным крючком.

Мельгунов рассказал об «аттракционе», который посетил.

Эйлер набрал в грудь побольше воздуха и высказал свое мнение о бывшем хозяине зверушки.

Алексей Петрович восхищенно покачал головой.

— Вот уж не знал, что вы знаете столько русских ругательств, некоторые я даже услышал в первый раз.

— Я все-таки моряк, — скромно напомнил Эйлер, — а теперь давайте займемся делом. У бедняги все кости под перьями просто выпирают. Увы, это почти скелет. И все-таки сначала надо это существо вымыть. У нее под перьями почти сплошные струпья. Кожа воспалилась от грязи. Эх, был бы здесь мой сын Карл. Он в медицине пока не светило — но я знаком с этой наукой шапочно — и слишком многое позабыл. Надеюсь, мы действуем верно.

Немецкий обычай мыться в ванне оказался как нельзя кстати. Чугунное изделие наполнили водой — не слишком холодной, не очень горячей. Прислуга испуганно поглядывала на страшное клыкастое чудовище.

— Она слишком слаба, чтобы кого-нибудь укусить, — успокаивал Мельгунов. Но все равно на монстру косились.

Мельгунов легко оттащил свою добычу к купели, окунул. Мыло Эйлер отверг, побоявшись, что перья склеятся, и будет еще хуже.

— Я только распутаю худшие комки, уберу острые обломки. Прочее — что-то отойдет с теплой водой, что-то нет. Рисковать не будем.

Вымытая и осторожно просушенная полотенцами, звероптица приобрела неопределенный переливчатый цвет, светлый на голове и темный книзу. Эйлер отвел ей постель в гостевой комнате, куда ее Мельгунов и отнес, завернув в одеяло.

— Почему вы говорите о ней в женском роде? — спросил он.

— По результатам осмотра, — хмыкнул Эйлер, — и все-таки: какая любопытная организация. Крыльями служат не конечности, а удлиненные подвижные ребра. Легкие распластаны вдоль крыльев, и в полете увеличивают объем в несколько раз. Сердце тоже рассредоточено цепочкой. При взмахе крыльев происходит дополнительное дыхание и перекачка крови. Полный размах крыльев — восемнадцать локтей! Но складываются в несколько раз и мы получаем вполне компактное существо. Вы говорите, она сидела в клетке? А им, наверное, надо регулярно летать…

Баглир, воспользовавшись спокойным временем, листал в публичной библиотеке геральдические справочники. Стоило такое удовольствие довольно дорого. Это почитать газеты обходилось в несколько пфеннигов. Доступ же в серьезный зал, а особенно к редким книгам, обошелся ему в две марки! Хорошо хоть без повременной оплаты. Раз уплатил, и гоняй библиотекарей и архивариусов за пыльными томами хоть до закрытия. Впрочем, гонять особенно не пришлось. Наука о гербах и флагах была в старом юнкерском краю довольно популярна, и книг на эту тему было превеликое множество — от дешевых изданий на серой бумаге с черно-белой штриховкой гербов и буквенными обозначениями цветов, до роскошных фолиантов на пергаменте с миниатюрами ручной работы. Баглир неторопливо, с удовольствием впитывая дух старинных томов, просматривал их один за другим, уделяя особый интерес крылатым созданиям. Вот оно!

«Сенмурв — крылатый пес или четырехкрылый леопард». И картинка — точь в точь как знак на ятагане. Встречается в геральдике народов малой Азии и Ближнего Востока, обозначает быстрое завоевание. Некоторыми народами нелюбим — в основном теми, которых завоевывали, некоторыми, которые империи создавали — весьма уважается. Еще он похож на Симаргла, тоже крылатого пса, вестника славянских богов — но происхождение и смысл совсем другие.

Быстрое завоевание… Слава и бич ближнего Востока. Империи, блистающие среди мутной тьмы окружающего мира, как отблеск клинка в ночи — загадочно и мимолетно, и оставляющие после себя только руины и выбеленные кости. Древний ненавистный смысл, символ бессмысленной перемены тиранов.

У этих слов был и другой смысл, понятный здесь разве Баглиру. Он помнил, как бронированные дирижабли его отца перли в парадном строю над ночной столицей, отмечая молниеносную победу над очередным неполноценным народом, разбрасывая в лучах прожекторов десятки тонн разноцветной фольги. Спокойно, невозмутимо. Через те же распылители, сквозь которые на города низших рас ниспадал напалм. Или яд на рыбные фиорды, на леса — фитонциды. А потом — отряды доочистки в демаскирующей алой униформе. Цвета артериальной крови. Символ бесстрашия перед ее пролитием. Как своей, так и чужой. А потом, вслед за доочисткой, шли поселенцы. Насаждали новые рыбьи садки, рубили из мертвых деревьев новые города — рядом с руинами городов низших. Еще бы не низших! У этих существ даже не было хвостов… Правда, в прошлые эпохи, (лет за двадцать до того) ничем не зазорным считалось ни подать бесхвостому руку, ни даже жениться на бесхвосточке. И потомство оказывалось почти сплошь бесхвостым. А у кого и был хвост — то бесхвостыми урождались внуки. Или правнуки. И потому все хвостатое потомство бесхвостых родителей было направлено — до пятого колена — в особые отряды, которые вступали в дело, если частям доочистки вдруг оказывали сопротивление. Там они погибали во славу Родины, не оставив потомства.

А вскоре после первых таких походов у адмираллиссимуса ап Аменго, родился бесхвостый сын. Родословная генерала была безупречной, матери — тоже. Всевозможные анализы подтвердили отцовство полководца.

Потом подросшему Баглиру предложили выбор: пожизненный штрафной отряд или изгнание.

Но у этих слов был и третий смысл.

Библиотека адмираллиссимуса была заполнена трофеями — книгами истребленных народов. Сам он к ним не прикасался. Просто полагал, что трофеи должны соответствовать уровню человека. И тащить злато-серебро из походов богачу и меценату как-то нехорошо. Вот и тащил книги — и собрал сотню тысяч томов.

Баглир ходил в это место часто, трогал написанные на неизвестных, недавно мертвых языках тома. Его интересовали мысли тех, кто считался неполноценным, вроде него. Он знал — эти народы отстали в области технологии. Но, возможно, они наверстали там, где сородичи Баглира прошли, воздев нос кверху?

И наткнулся на полку книг из Лаина, совсем недавно освоенного государства. Причем освоенного, несмотря на отчаянное и неожиданно эффективное сопротивление. Лаинцы сбили около полусотни дирижаблей, уничтожили все штрафные дивизии и здорово потрепали армии доочистки. Как рассказывал сам адмирал, лаинцев победил голод. А последние пещерные крепости, наладившие тепличное хозяйство, были взяты при помощи искусственных землетрясений. Многие пытались бежать в сопредельные миры — но с тамошними обитателями Республике Тиммат удалось договориться — кому нужны голые беженцы — и их не пустили.

Лаин окончился, но война была долгой. И в столе отца Баглир нашел лаинский разговорник. В Лаине приходилось допрашивать пленных.

Разговорник не словарь. Баглир лаинские книги скорее расшифровывал, чем читал, и многое, видимо, додумал от себя — но тем больше запали они ему в душу.

«Хорошо разбить армию врага, но лучше оставить ее целой.

Хорошо уничтожить неприятельское государство, но лучше его сохранить.

Убив человека, теряешь возможность его использовать.

Война любит победу и не любит продолжительности».

Может быть, именно из-за этих книг Баглир и не пошел в штрафную дивизию. Хотя ему и обещали довольно безопасный штабной пост. И на «экзамене» глаза котенку выкалывать не стал. А чтобы животное не стало сырьем для следующего испытуемого, снес ему кортиком голову. И стал готовиться к изгнанию.

Что ж, пусть сенмурв станет символом быстрой и бескровной кампании, изящной и неотразимой!

Баглир велел прибрать литературу, и вышел из библиотеки в ностальгическом раздумье и размышлении о природе войн. Ноги носили его по городу кругами. На одном из уже ославленных в известной эйлеровой задаче кенигсбергских мостов Баглира перехватил Мельгунов.

— Куда это ты с такими глазами?

— Какими глазами? — растерялся Баглир.

— Ну, вот ты и выпал в наш грешный мир! А то ходил, пронизая прах материи взглядом, созерцая горних духов или еще чего-нибудь такое… Да не стой столбом, немцы существа любопытные, мигом вокруг соберутся. Голландцы вон как за Великим-то бегали! А всего-ничего: рост! — Мельгунов ухватил Баглира за локоток и потащил в нужную сторону. Тот еле поспевал переставлять ноги, — А у нас тут объявилось непонятное существо. Не из твоих ли мест? Большое, в перьях, с крыльями. Но четвероногое и зубастое.

— Как я? — удивленно переспросил Баглир.

— Похоже, но не совсем. Я же говорю — с крыльями!

— Ах, да… — спохватился Баглир, — А перья какие? А… хвост?

— Перья белые на голове, ниже — розовые, алые, багровые. На кончиках крыльев — пурпурные. Хвоста нет. Совсем. Не видел таких?

— Не видел, — твердо сказал Баглир, — читал. Веди!

Спасла его хорошая реакция и натренированная в тайге интуиция хищника. Баглир кубарем вывалился на лестницу, сломал спиной перила — но тело само извернулось и приземлилось на две нужные конечности. Остановил жестом изумленных свидетелей. А то Эйлер воинственно сощурил единственный глаз, а Мельгунов вытянул шпагу.

— Эй! — закричал он наверх, коверкая лаинские слова, — Я не тимматец! И не каратель! Сверху неслись оскорбления.

— Да, я желто-черный! Но не тимматец!

— Это уловка! Ты не подойдешь ко мне!

Баглир отстегнул ятаган и ловко зашвырнул его — в ножнах — в открытую дверь на втором этаже, из которой только что вылетел. Там тихо и неумело вжикнуло.

— Теперь у меня нет оружия! — крикнул он, — А у тебя есть! Могу я зайти?

— Чтобы умереть!

— Чтобы доказать, что я не враг, — Баглир стал осторожно подниматься по лестнице.

Показался — через дверной проем. Повернулся кругом.

— Видишь, — сказал, — нету у меня сзади этого павлиньего противовеса.

И девушка, отбросив ятаган, бросилась — ему на шею. Страшную секунду Баглир боялся смертельного удара, разрывающего позвоночник и артерии. Но вместо когтей там сомкнулись замком мягкие пальцы.

А вместо крови пролились слезы, причем Баглир тоже всплакнул — за компанию. После чего вскинул на руки и понес вниз.

— Мы бежали от карателей, сюда — остальные миры закрылись. Выпали среди моря, — всхлипывала лаинка, пока Баглир топал по лестнице, — сразу в воду. Крылья намокли, и взлететь было невозможно. Меня поддерживали другие — и я должна была утонуть последней. Но мимо проходил корабль чудовищ…

— Людей, — сказал Баглир, — людей не хуже нас. Хотя некоторые по нраву и напоминают тимматцев.

— А как выжил ты?

— Ну, я сразу попал на сушу. И даже не думал, что мне повезло.

Лаинка снова расплакалась.

— Если бы мы оказались на суше, нас было бы много! А теперь… — она покраснела, это было видно даже сквозь перья, но закончила, — мне придется родить от тебя очень многих, чтобы возродить свой народ. И попроси этих добрых чудо… людей, чтобы мне дали какую-нибудь приличную по здешним меркам одежду. Завернутой в простыню мне ходить неловко и недостойно.

Баглир набрал в грудь побольше воздуха. Поскольку предстояло объясняться, долго и не вполне правдиво.

На пути в Петербург случилась неприятность. Отстал астраханский полк. После этого корпус Разумовского начал истаивать. Исчезали солдаты, роты, даже и батальоны. Нередко — вместе с командирами. Заговорщики, которых в колонне осталось всего человек тридцать, легко ведшие ее при удачах, при конфузии не смогли удержать воинство от расползания. Иные пытались — и исчезали тоже. Их, связанных, тащили обратно к Нарве, говоря им так:

— Мы — люди подневольные, нас царю и помиловать не грех. А коли надо кого казнить иль там в Сибирь — так на то вы есть…

В Нарве непрерывно заседал трибунал — Фермойлен, Сипягин, да майор Котрин, всего трое. Приговоров у них тоже было три: простить, содержать под караулом, вывесить на крепостной стене. Старались прибегать к первому и второму, но бастионы Нарвы все же преизрядно разукрасили.

К чести Разумовского надо заметить, что из вышедших десяти тысяч войска он сумел вернуть в Петербург целых пять. Половиной этой цифры он был обязан княгине Дашковой, денно и нощно объезжавшей неуверенные части и поднимавшей в них дух и кураж.

За несколько дней похода город изменился неузнаваемо. Солнечные дни изгнали влагу из воздуха, а похоронное настроение — обывателей с улиц. Город казался выбеленным скелетом чудовища, патрули шевелились, как змея в конском черепе — жизнь, но чужая и ядовитая. Толпы горожан с дрекольем, жаждавшие оборонять город, куда-то пропали, зато накатывались грозные слухи. Патрули же от слухов не спасали! И по столице ползло известие, что от первопрестольной движется ополчение, возглавляемое неведомым унтер-офицером, что Фридрих с сорока тысячами пруссаков миновал Ревель, что Миних на Котлине дождался Балтийского флота и готовит десант, и что он запас десять тысяч саженей пеньковой веревки, уже и намыленной, и обещал все фонари использовать, что по городу ходит переодетый чуть ли не в женское платье император и готовит нечто страшное. Иногда, впрочем, рассказывали и другое — что датский флот блокировал Кронштадт, что Англия послала Екатерине восемь дивизий, что царя Петра давно убили и подменили адъютантом Фридриха Второго. Большинство горожан уже никому и ничему не верило, но им рассказывали, что в Новгороде архиепископа убили, церкви и монастыри пожгли и молятся теперь бесовским люторским обычаем, что в Выборге объявился свергнутый Елизаветой Иоанн Антонович и сразу призвал шведов, что гетман бежал в Батурин и пустил туда австрийцев, обещая им Украину, что Румянцев с тремястами тысячами войска идет на Петербург, имея указание казнить ВСЕХ, что, наоборот, имеет повеление всех миловать, и что татары взяли Архангельск.

Последний слух измыслил поручик гвардейской конной артиллерии Кужелев. Когда мимо его окон простучал копытами по булыжнику эскорт гетмана Разумовского, поручик по-фракмасонски пил стаканом красное вино. Потому что у него было именно такое вино и именно такая посуда. Хотя он и предпочел бы водку — и из горлышка штофа. Потому что с ним произошел нехороший, а для русского офицера просто неприличный случай — он попал в плен. В самом начале компании и без боя. Вины его тут не было никакой. Просто однажды, проснувшись, плотненько перекусив, он был застигнут в своей квартирке патрулем из солдат-семеновцев, которые велели ему присягать Екатерине!

Кужелев отвечал уклончиво, пытаясь выяснить, как и что. А, уяснив суть событий, отказался приносить новую присягу, пока не вышла прежняя. И был помещен под домашний арест.

Последние дни все стало особенно гадко. Если поначалу его жалели, как не умеющего вовремя сподличать и поменять честь на карьеру, относясь с известной презрительной лаской, как к конченому человеку, то потом пришло время чернейшей зависти. Караул уставал на глазах, норовя за любую мелочь двинуть прикладом, а то и штыком. И если прежде кой-кто из солдатиков охотно таскал водку поднадзорному, то теперь даже дав стократную цену, в возврат можно было получить обкусанный шиш. А потому приходилось пробавляться старыми запасами. Тем более что прислуга куда-то устранилась, очевидно, опасаясь попасть под руку то ли злой охране, то ли хмельному Кужелеву.

А мимо неслись те, кто участвовал в деле. Пусть и дурном, и на неправильной стороне, пусть дела у них шли неважно — от зависти у поручика набухало под веками и руки едва не тряслись. То есть имела место полная утрата самоконтроля, для офицера артиллерии вещь совершенно неприличная. Надо было что-то предпринять. Мыслей в тугой голове не находилось, пришлось думать чем придется. Вот Кужелев и восхотел показать гетману голый источник пьяных мыслей — но по причине пьяной неловкости не успел. Зато растратил последние силы на вставание из-за стола и пробирание по стенке к немытому оконцу. Так и заснул, глубоко и тяжело, трупообразно валяясь пониже рамы с цветочным горшком.

Снилась ему всяческая дрянь. Пробудившись в холодном поту, он позвал одного из своих сторожей и впарил ему самый блеклый из кошмаров как наивернейшую новость — в обмен на опохмельную чарку…

Княгиня Дашкова, вернувшись из неудачного похода, с сорочьим треском промелькала по всему Петербургу, всюду внося краткое воодушевление. Так электрический разряд заставляет мускулы трупа сократиться, создавая иллюзию жизни. Вслед за ней вновь смыкалось уныние — но Екатерина Романовна попросту не оглядывалась, и ей казалось, что все не так уж плохо. Просто все кругом нытики!

Когда очередной неизъяснимый рикошет проносил ее мимо отцовского дворца, Дашкова вспомнила, что оставила там перед выступлением на Нарву свою маленькую дочь, и поспешила скорее с ней повидаться.

Первое, что удивило княгиню, было полное отсутствие караула. В начале переворота дом был занят вполне приличной охраной — на это была выделена полнокровная рота. Возможно, именно этих растяп не хватило для победы под Нарвой!

Зато дома был князь Роман Илларионович. Дав Екатерине Романовне вдоволь натетешкаться со своей внучкой, он перехватил дочь на торопливом отходе.

Настроен он был сумрачно и решительно. Немудрено! Ему, генералу армии, князю и сенатору, за последние несколько дней пришлось перенести столько болезненных для его помпезной натуры оскорблений. Сперва — арест пьяной солдатней в собственном доме, разоружение и едва не катание мордой по полу. Потом, после спасения Вадковским, прибежавшим самолично и долго каявшимся — требование принести новую присягу. А после отказа — все сначала. Только солдаты еще пьянее, а извиняться пришел не сам комендант города, а его адъютант с бесстыдными белесыми глазами.

Солдат оставили — «для охраны». Дом был разворован начисто. Не то, что серебро и золото, на коих полагалось едать вельможе, бронзовые ручки с дверей посвинчивали. Девки из прислуги поначалу визжали, потом Роман Илларионович запретил. Девки не сервизы, от них не убудет. А еще «охрана» с казарменным вкусом обсуждала ноги его младшей дочери. Возможность лицезреть стройные ножки Екатерины Романовны оказалась едва ли не главным преимуществом присоединения к мятежу! Это декольте в восемнадцатом столетии было делом обычным. А дама в кавалерийских лосинах могла воспламенить дивизии. Причем ниже пояса. Так вот удружила отцу младшая дочка, о роли которой в перевороте судачил весь город.

Потом наступил черед старшей. Да, под манифестом была подпись императора и контрассигнация канцлера — что до того? Разумеется, в освобождении крестьян была виновна именно Елизавета! Что творилось в имениях — Бог весть, но половина дворовых холопов разбежалась немедля. Те, что остались, были частью верными псами, частью — псами шелудивыми. «Охрана» между тем перепилась и лежала на мраморных лестницах и дубовых паркетах крокодильчиками. Зелеными и плоскими. Графские лакеи споро разносили их под стриженые на английский манер кустики — протрезвляться на свежем ветерке, благо июнь этому благоприятствовал.

Потом опять явился адъютант Вадковского, и поднимал скотов своих, и говорил им неласково. После чего переставил на какие-то другие посты. Вот тогда-то Роман Илларионович раздал слугам нужные приказы и стал ждать доченек.

Когда он загородил собой дверь, широко расставил руки и разулыбался, Дашкова особого подвоха не увидела, хотя улыбка отца и была кривоватой, актер из графа был бесталанный. В конце концов, это Елизавету выгнали из дому — не столько за недостойное поведение, сколько за то, что ее пребывание в статусе императорской любовницы не принесло графу никаких выгод. Своенравная девка заявила, что любовь — дело частное, и родня тут побоку. И нашептывать на царское ушко по ночам, что батюшкой велено — не стала. Сбежала к милому, и все фамильные камушки прихватила. А Петр ей тут же подарил еще столько же!

Вот и шагнула Екатерина Романовна отцу в объятья — а он был крепенек. Улыбка его сразу преобразилась в ухмылку.

— Ну что, попалась? А я, каюсь, неправ был, когда говорил, что напрасно ты науками-то занимаешься… Политика-то она погаже будет. Ну да ничего… сейчас все поправим. Говорят — учи дитя, пока поперек лавки лежит. Опоздал я. А и то: лучше поздно, чем никогда!

Тогда княгиня Дашкова в первый раз пожалела, что не погибла под Нарвой!

Императрица Екатерина оказалась в куда худшем положении. Если Дашкову арестовал отец, суровый и озлобленный, но в глубине души все-таки любящий — то в старом Зимнем хозяйничал Григорий Орлов! После гибели брата Гришка почерствел, неудачи же казавшегося верным дела и вынужденное безделье сделали его совершенно невыносимым. И без того взрывной характер стал бешеным. Гришка только пену изо рта не ронял. Любовником стал никаким, а вместо того, чтобы кусаться, использовал кулаки. Екатерина старалась быть с ним помягче — не помогало.

Караульные и придворные разбегались, опасаясь получить в рыло. Слуги и вовсе шуршали мышами вдоль плинтусов. Кто оказывался громче — вылетал в окошко с зубами под языком вместо пилюли!

После того, как под горячую руку попал целый генерал, Екатерина нежно прижалась к буйствующему другу, стала легонько поглаживать его могучие руки. Обычно это Григория успокаивало. Но не сейчас. Кисти Екатерины оказались сжаты его лапищами. Если это и были тиски — то пыточные! Но скрипнула двухстворчатая дверь, и глаза императрицы сквозь слезы сверкнули надеждой.

— Сен-Жермен! Граф, как вы вовремя! Спасите меня от этого чудовища.

— Григорий, это недостойно! Не смейте обижать даму! Тем более, вашу государыню!

Григорий оглянулся — в дверях принял изящную позу вызывающе вальяжный господин. Рука пришельца покоилась на ажурном эфесе длинной шпаги.

— Ах, это ты, гнида датская! Еще о достоинстве рассуждает! Не ты ли умолял нас поддержать эту шлюху? Пел сладкие песни, строил першпективы… И что? Алехана уже нет. Теперь моей кровушки хочешь?

— Надо подумать, — ответил тот спокойно, — надо подумать… Пожалуй, хочу! Ты нанес нашему делу ущерб больший, чем наш главный оппонент император Петр. Ты всех верных распугал, а сомневающихся отвадил. Как жаль, что убили не тебя, а Алексея! Но эта ошибка отчасти поправима. И отпусти женщину, мерзавец.

Последнее слово он произнес спокойно, но удивительно хлестко. Морда Орлова вспухла румянцем, как от доброй пощечины. Отшвырнув Екатерину и ножны шпаги одним движением, он бросился на врага.

Граф Сен-Жермен был немолод, невелик ростом и не наделен природой медвежьим сложением. Однако — просто сделал шаг вбок, и Гришка пролетел мимо. Орлов развернулся, ткнул шпагой — в пустоту. Сен-Жермен сделал шаг вперед, и шпага гвардейца оказалась в вершке от фалды графского сюртука. Орлов подскочил и рубанул сплеча. Сен-Жермен отвесил галантный поклон Екатерине, и шпага прошла у него над головой.

Орлов продолжал нападать, Сен-Жермен — уклоняться. Казалось, граф просто занят своими делами — достает карманные часы, изукрашенные бриллиантами, нюхает табак, долго и с наслаждением чихает, входит в комнату, с интересом рассматривает картины — а потом и дыры от Гришкиной шпаги в этих картинах, любуется видом из окна. И все это с царственной ленцой и аристократической пресыщенностью, обычно ему совершенно не присущими! Этакий Версаль из одного человека, вокруг которого мечется разъяренный дурак со шпагой и никак не может угодить по совершенно не сопротивляющемуся светскому хлыщу!

Екатерина сначала хихикнула раз-другой — а потом ее, истосковавшуюся по веселью, прорвало — и над дворцом пронесся заливистый хохот императрицы. Это было так необычно, что запуганный Гришкой двор и гвардейские караулы — все сбежались к месту необычайного события. И присоединились в веселии к Екатерине.

Дружный рогот отрезвил Гришку. Он огляделся — вот Алексей Разумовский запрокинул голову и надрывается во всю силу тренированных певческих легких. Князь Трубецкой басовито ведет партию Преображенского полка, кавалерийски ржут конногвардейцы, фон Энтден выдает размеренное ха-ха, как часы тикают, фельдмаршал Голицын заливается канареечными трелями, Иван Шувалов, потеряв царедворческий лоск, придерживает живот, чтобы не лопнуть.

— Радуетесь? — спросил, — А вот я вас!

И замахнулся шпагой на общество. Смех не стих, но кое-кто ухватился за оружие. И тут Сен-Жермен перестал вдруг быть забавным и галантным. Черной молнией сверкнула в его руке длинная шпага, вдруг покинувшая ножны — и оружие Орлова укоротилось вдвое. Еще один проблеск — и разъяренный гигант рухнул на пол.

— Вот и все, — улыбнулся граф, — только надо бы убрать Григория Алексеевича. А то я, как всегда, намусорил. Извините уж записного химика. А пока нам надо поговорить о ходе нашего главного опыта. Он пока еще отнюдь не провалился!

Его хотели прижимать к сердцу, жать обе руки, подбрасывать под потолок — но не преуспели. Просто граф сделал два-три вальяжных шага. Только Екатерина, плачущая и смеющаяся одновременно, повисла у Сен-Жермена на шее диковинной наградой!

Баглир стоял навытяжку перед императором. Петр усердно делал гневное лицо, но оно все время норовило расплыться добряцкой ухмылкой.

— У нас сейчас мятеж, а сразу потом — война. Нас ждут Петербург и Копенгаген! А ты жениться надумал!

— Я не надумал. За меня все уже решили.

— Кто?

— Моя невеста, Виа Рес Дуэ. И я полностью согласен с ее аргументами.

Петр скабрезно хихикнул.

— Чисто логическими, — оскорбленно заявил Баглир, — и вообще, я вам сейчас не особенно нужен. Эскадра только собирается, а Петр Александрович вас шевелит куда чаще и безжалостнее, чем я.

— Да, с Румянцевым не соскучишься. Но юмор у него висельный. Если он будет командовать штурмом — это же караул, мне понадобится новая столица! Но я надеюсь, что флот мне не понадобится совсем. Именно поэтому ты и нужен мне — но не здесь, а в Петербурге. Если выполнишь задание, свадьбу устроим там. Кстати, дарю тебе особняк одного из заговорщиков — по выбору… А если провалишь, будешь ждать со своей нареченной, пока город отстроят…

Баглир звякнул шпорами и подтянулся.

— Я не зверь, — утешающе сообщил ему Петр, — просто мне нужен именно ты. Если правда то, что Мельгунов мне рассказал о твоей невесте.

— Что рассказал?

Баглир насторожился. Петр подошел к двери, резко ее распахнул, пошарил глазами по коридору. Вернулся на место.

— Крылья, — зловещим шепотом спросил император, — у тебя ведь тоже есть пара?

На Баглире был его собственный кирасирский мундир — с крыльевой муфтой, поэтому он просто их расправил. В комнате сразу стало тесно. Просторных помещений Петр не любил. Стол, стул и чернильница — вся обстановка. Зато теперь стены были покрыты бело-желтым ковром из перьев. Шесть саженей длины — на три стены хватило.

— Сразу должен заявить, что ни к небесам, ни к нечистой силе отношения не имею.

Петр кивнул.

— Я читал Линнея. И говорил с Эйлером. Поэтому могу также точно сказать, что к людям — да и вообще земным тварям ты тоже не имеешь отношения. В том числе и сибирским. Потому как из системы выпадаешь к чертовой матери! А для потустороннего существа у тебя слишком плотская конституция.

— Ну, из системы Линнея я не выпадаю так решительно. Царство — животные, тип — хордовые, класс — млекопитающие. Отряд — хищные! Семейство — куньи! А род и вид свои, особенные. Мои крылья — это, в общем-то, не конечности. Просто удлиненные ребра. И складные.

— Ты хочешь сказать, что ты просто большая выдра? Вот почему ты на наших девок не смотришь.

— Точнее ласка, горностай или хорек — если захотите ругаться. Ну, как я ваше величество сравнил бы с орангутангом, макакой и гориллой. Или даже лемуром. А вообще-то смею считать себя человеком. Да и пропорции у меня вполне человеческие. Только ноги короткие и кривые. И ребра раскладывающиеся. В сущности, в полете я — одно большое крыло. Потому и летать ухитряюсь, при моем-то весе. Так что — я человек, просто другой. Не Homo sapiens, а Martes sapiens или Homo martes. Считайте себя умнее, если хотите.

Петр был почти убежден, но вспомнил:

— А перья?

— Ах, перья… получите! Он выдрал черное перо из крыла, поднес Петру под нос. Видите?

— Перо как перо!

Баглир подошел к столу, взял гусиное перышко, которым император писал какую-то бумагу перед его приходом, отдал Петру.

— Сравните. Особенно срез.

Петр щурился. Сперва без интереса, потом увлеченно.

— А теперь вот с этим. Лупа у вашего величества есть? — Баглир сунул царю под нос выпушку на рукаве своего мундира. Не пожалел откромсать клок шерсти ножом для бумаг.

— Не могу разглядеть, — признался Петр, — изучив срез шерсти. Но птичье перо полое, а твое — нет, и заполнено чем-то, что сначала впитывает чернила, а потом понемногу отдает. Поэтому и пишет дольше! И эти маленькие волосики, которые отходят в стороны, из которых состоит плоскость — у птиц тонкие, круглые и склеены. А у тебя плоские, широкие, жесткие и все отдельно.

— Так вот — с научной точки зрения — у меня не перья, а просто особенная жесткая шерсть, — сообщил Баглир, — Не верите — пошлите образец Линнею!

— Верю, верю… — император пытался бегать по комнате, но всюду напарывался на крылья Баглира, — А летать ты можешь? А если можешь, то насколько хорошо? Видишь ли, именно эта твоя способность остается моей главной надеждой на не слишком кровавый исход дела.

— А как это вообще связано…

Император попытался снова подойти к двери — и опять уперся в крылья. Баглир сделал неуловимое движение — и вся эта роскошь ушла под разрезы сюртука. И куда только делась? Ни горбика. Петр выглянул за дверь, как суслик из норы. Резко втянулся обратно.

— Как связано с твоей способностью летать? Слушай…

Разумеется, это произошло сразу после заката. Банальная тактика для ночного летуна, которому надо многое сделать. Баглир точно рассчитал время на подлет, и, поднявшись над Ревелем в полдень, подлетел к столице как раз когда прощальный солнечный луч перестал блистать на шпиле Петропавловской крепости. Ряды высоких летних облаков еще багровели, как остывающие угли. На их фоне длинные крылья Баглира были бы замечательно видны — если бы он не подлетал к городу с запада, навстречу ночи — и она не укутала заботливо восточные берега облаков в черную маскировку. Облакам и Баглиру было по дороге, просто задание у них было восточнее, и они проходили мимо него грозными воздушными кораблями.

Баглир даже прослезился. Он всегда мечтал повести за собой эскадру бронедирижаблей, вот так, на закате, идя впереди ночи, на какую-нибудь достойную его грозного внимания крепость… Такая вот милитаристская ностальгия.

Баглир спустился еще ниже, к самым крышам — уж тут-то его не заметят. И нужный дом нашел не сразу — в темноте все крыши похожи, да и не летал он никогда над городом из соображений конспирации.

Поручик Кужелев не спал — и бодрствующий ночной разум породил чудовище. Караульные, которые, вот чудо, не были пьяны и даже не спали, когда на них сверху обрушился удар крыльев. Небрежно используемые в качестве опоры ружья — как картинно выходит, если облокотиться на фузею обоими руками, слегка ссутулившись, — были выбиты, и оба солдата полетели наземь. А потом на пороге появился Кужелев с солдатским тесаком.

Но увидел лишь старого знакомого, Баглира, вытирающего полой преображенского мундира свой короткий ятаган. За спиной у него вздымались от тяжелого дыхания крылья, тяжелые и прямые, как у прусского орла. Но несоизмеримо более длинные.

— Очень удобно глотки резать, — сообщил тот, — не то, что шпагой. Молодцы арабы, хорошее оружие придумали. В дом пригласишь?

Кужелев, обалдев сего числа, кивнул. Крылья ушли в спину Баглиру, и в захламленные апартаменты артиллериста вошел уже знакомый князь Тембенчинский.

— А откуда у тебя?

— Потом, потом. Я за последние дни уже вот так наобъяснялся. Ты как, от присяги не отрекся?

— За то и сижу под арестом… — пригорюнился Кужелев.

— Уже не сидишь. Я тебя освободил. Причем с соблюдением всех формальностей. Видишь, на мне кирасирская форма, я при бляхе, означающей, что на службе. Только знамени в кармане нету. Так что никакой подлости, честный бой. Просто ночной и внезапный. Но раз ты под арестом, то не знаешь, как теперь все устроено. Кто из наших может свободно ходить по городу?

— Все мои офицеры под арестом, как я.

— А просто — из сторонников Петра?

— Не знаю. Я со штатскими штафирками знакомств не вожу.

— И напрасно. Ладно. Будем исходить из того, что есть в мире и постоянные вещи. Пошли в комендатуру.

Вадковский откинул штору. За ней, точно, стоял человек. Самый необычный из всех знакомых коменданта. Такое чудо пернатое ни с кем не спутаешь.

— Князь Михайло Петрович Тембенчинский, ежели вы запамятовали, — отрекомендовался он.

Вадковский оторопел.

— Что же вы, князь, аки тать ночной. Подъехали б парадному, мне б о вас доложили.

— Не мог, увы. Дело у меня деликатное, с позволения сказать — конфиденциальное. Кстати, как вы можете видеть по кирасирскому мундиру, в последнем беспокойстве — я за Петра.

Вадковский было хвать за шпагу — но Баглир уставил ему в лоб шестигранный ствол изящного дуэльного пистоля, и он успокоился. Баглир отобрал у коменданта шпагу, и, не сводя с майора гвардии пистольного зрачка, присел на край начальственного стола.

— Не трудитесь поднимать шум, посоветовал он, — ничего дурного я вам сделать не желаю, мало того, я уполномочен вас облагодетельствовать. Разумеется, сначала я вас напугаю — но не вот этим.

Говоря так, он отложил в сторону пистолет, но так, чтобы Вадковский не мог схватить его раньше. Однако настроение у майора как-то разрядилось, и он стал вполне пригоден для серьезного разговора. А то — не до речей и посулов, когда тебе в глаза смотрит пустая точка китайской туши, которая так и норовит прыгнуть тебе в лоб.

— Я пришел к вам — именно к вам, потому, что не вижу у вас на руках потоков русской крови. Вам, наверное, забавно, что это говорит монстра в перьях? Да, я, положим, инородец, но я воюю престол для внука Петрова, а кого на русский престол втаскиваете вы? Ангальтскую принцессу? Но и это неважно. Я сейчас исполняю лишь функцию рта и языка моего императора. Так вот. У императора есть такая крепость — Кронштадт, знаете?

Вадковский знал.

— Но вы, верно, не знаете, что там уже и он сам, десантный корпус в двадцать тысяч, и весь Балтийский флот. Но император ждет, дер тейфель, и чего же он ждет?

— Да, — спросил Вадковский, — чего же он ждет?

— Он ждет услуги! Не скажу, что небольшой, но не слишком сложной, и ждет ее — от вас. Я полагаю, нет нужды говорить, что его благодарность в случае вашего согласия значительно превзойдет полное прощение всех ваших прегрешений.

Вадковский заинтересовался.

— И какая это услуга?

— Да так… Надобно организовать одну встречу.

— Какую встречу?

— Тише. Обыкновенную. Видите ли, император очень хочет видеть сына, — сказал Баглир, и пояснил, — Видеть в Кронштадте.

Вадковский развел руками.

— Один я сделать ничего не смогу. Но если бы его величество столь же благосклонно отнесся еще к нескольким хорошим людям, офицерам моего полка…

Баглир улыбнулся. Вадковского с непривычки передернуло. Баглир это заметил и повторил улыбку — еще полнозубее, во все тридцать острых и загнутых.

— Даю слово, Петр будет по отношению к ним щедр и великодушен. Разумеется, если это не братья Орловы или, скажем, Хитрово.

— Ротмистр Хитрово помер третьего дня, — сообщил Вадковский, — все кричал: «Хватай Измайлова, руби его!» Так и отошел — в атаке. Кстати, а как там Михаил Львович поживает?

— Живой, почти здоровый — кашляет от Кронштадтской сырости, — сочинил Баглир, — Уверяет, что лучший для него климат — здешний, петербуржский. Собирается поправить здоровье.

Оставив Вадковского размышлять и вербовать сообщников, Баглир сделал еще одно небольшое дело. Вымазал лицо сажей и слетал к главной резиденции Екатерины.

Старый зимний никогда не блистал особым изяществом, даже когда сверкал позолотой на ярком солнце. Почему-то было заметно, что под сусальным золотом скрываются гнилые доски. Ночью же производил впечатление сарая с окнами. Пелымский «дворец» Миниха и то выглядел внушительнее.

Часовые здесь еще служили на совесть. То есть, не спали, а прохаживались да перекликивались. Лепота! Почти как в армии у Румянцева. Но вверх не смотрели.

Вот тут Баглиру и пригодились когти на ногах. Дворец-то был деревянный. Поэтому он просто ходил по стене и заглядывал через узорчатые решетки в те окна, в которых света не было.

В этом окне свет был. Очень слабый. И побивался он из-под одеяла, укрывающего пустую постель, преизрядно сползая при этом на пол. Баглир вспомнил себя в детстве, и, постаравшись придать перепачканной физиономии возможно более добродушный вид, тихонько постучал в окно. Сперва тихонько, потом и погромче.

Свет потух. Потом зашевелилось одеяло, и из-под него вылез мальчишка лет шести в ночной рубашке. Баглир снова постучал. Мальчик повернулся к окну.

— Не пугайся, — сказал Баглир, — не пугайся… Ты Павел? Цесаревич?

Мальчик кивнул. Даже в темноте было видно — ему очень хочется заорать и спрятаться под одеяло. Но и кошмар тоже хочется посмотреть.

— Тогда слушайте, ваше высочество. И не бойтесь меня — я русский офицер. Только лицо сажей вымазал. Для ночной незаметности.

— А в перьях зачем вывалялся?

— А они у меня свои. Я князь Тембенчинский, про меня много слухов ходило…

— Мне Никита Иваныч про тебя рассказывал! — Павел был рад, что чудище превратилось в кого-то известного и не очень страшного. И тут на месте испуга проступил восторг, — Да вы же лейб-кирасир! Вы же за отца! Я слышал, я слышал! Кирасиры конногвардейцев разбили, воронежцев разбили, потом и самого гетмана Кириллу с целым войском и то — разгромили под Нарвой! Послушайте, господин офицер — заберите меня к отцу. Он добрый, он мне мундир прислал! А Никита Иваныч отобрал и велел в статском ходить. И меня совсем не выпускают из комнаты. И книг не дают.

— А что ты читал под кроватью?

— А со стола у Никиты Иваныча взял. Ну, скучно же!

— И как называется?

— «Гамлет», господина Сумарокова сочинение…

— Готов спорить — Панин не зря ее перечитывал. Злободневно.

— Только батюшку моего не убили. А Гришку Орлова, Полония презренного, убили!

— И хорошо. Извините, ваше высочество, я тут долго висеть не могу. Заметят.

— А вы еще придете?

— И скоро. Завтра, что бы ни произошло, не пугайся. До свидания.

И Баглир одним движением взмыл на крышу, тяжело развернулся и направился к дому Кужелева.

Короткая летняя ночь уже заканчивала свой набег на город. Эскадра облаков, уже подкрашенных рассветом, тянулась на безнадежный бой с Солнцем. Но дело было сделано. Ночная фаза операции завершилась, начиналась работа утренняя!

В Зимнем еще продолжалось вчера.

Граф Сен-Жермен добродушно наставлял гетмана Кирилла, объясняя новую политику. Разумовский внимал.

— Знаменем вашей партии должен стать цесаревич! Упирайте на нарушение его прав императором Петром, на намерение отказать законному наследнику в престолонаследии, на желание арестовать, постричь в монахи, убить, наконец. Причем все одновременно! Воззвания должны быть не столько логически убедительными, сколько пылкими. Толпа — это женщина, причем не слишком умная. А ваша гвардия — это именно толпа. По настроению и уровню организации. Так что — берегите Павла! Он наша последняя надежда на успех. Сентиментальность должна получить объект для жалости — но такой, который не возбудил бы презрения к нашей стороне. Екатерина должна демонстрировать достоинство и силу, но в настоящем невеселом положении нам, как стороне слабейшей, необходимо сочувствие народа! А ребенка и пожалеть не грех…

Мимо них, незамеченным, несмотря на вежливый поклон, проскользнул гвардии майор Вадковский. Во дворце он был совершенно своим, привычно бегающим по мелким практическим делам соратником второго сорта. То, что этим утром он вел собственную игру, на лице у него написано не было. Зато на Вадковском был уставный прусский плащ, мало того, что не по погоде, так еще и не по политике!

Так комендант, улыбаясь, ручкаясь и кланяясь знакомым, бочком, бочком пробрался к Панину. Тот ранней птахой не был, однако уже проснулся. А может, еще и не ложился. Пил кофий. Притворив дверь, Вадковский уставил ему шпагу в брюхо:

— Жить хочешь? Тогда веди…

Закричать Никита Иванович не посмел.

Великого князя Павла содержали не разберешь как — то ли под арестом, то ли под охраной. Поэтому Никита Иванович и ночевал в Зимнем — боялся, как бы чего не случилось. Вот и дождался. Надежда была на караулы — но утреннюю смену во дворец Вадковский подбирал сам, из своих семеновцев.

— Великий князь в опасности, — говорил им их майор, и солдаты, оставляя посты, с интересом шли за ним. У самой комнаты наследника Панин остановился.

— Ну? — спросил его Вадковский.

— Уберите шпагу, — попросил Никита Иванович, — не надо зря его пугать. Вы ведь ничего не…? — он вдруг со страшным подозрением взглянул на майора.

— За его высочество я отдам жизнь! — гневно прошипел Вадковский, но шпагу опустил, — Ждите меня здесь, — сказал он солдатам. Не то вон Бирон, говорят, по сей день просыпается среди ночи — в тот самый час, когда подобные вам молодцы вломились в его спальню!

Великий князь не спал. Более того — он оделся самостоятельно. И ждал.

— Я не боюсь, — сообщил он Вадковскому.

— Тогда пошли, — сказал майор и ухватил его на руки.

— Я сам пойду! — возмутился Павел, — Что я, маленький?

— Не маленький, но как я тебя иначе под плащом спрячу?

По коридорам шли спокойно, Вадковского со всех сторон окружали солдаты — для пущей конспирации. Панина тоже загнали в середину, чтобы не сбежал. Уже на парадной лестнице, когда два шага — и под шпорами зазвенит булыжник, коменданта окликнул гетман Разумовский:

— А куда это вы Никиту Ивановича уводите?

— А под арест, — брякнул Вадковский, — приказ Ея Величества.

И — бегом по последним ступенькам. Полу плаща и отнесло в сторону.

Увидев цесаревича на руках коменданта, Разумовский сообразил: измена! А еще до того, как сообразил, кликнул конвой.

Пока гайдуки пытались прорваться через цепочку семеновских солдат, к Вадковскому подоспела карета с лилиями на дверцах. На козлах сидел кирасир в двуликой венецианской маске. Вадковский шагнул в распахнувшуюся дверцу вместе со своей драгоценной ношей, плюхнулся на диванообразное сиденье. Напротив обнаружился поручик-конноартиллерист.

— Чья это карета? — спросил Вадковский.

— Французского посла… Других таких дураков в столице поискать. Не научился еще мундиры наши различать! Я к нему с вечера зашел, представился фельдъегерем и назначил аудиенцию на это утро. А уж вышвырнуть этого индюка из экипажа труда не составило. Зато какие кони, причем — шестерка. Жаль, что эта телега нужна нам всего на пару кварталов! Все, нам пора!

Карета замедлила ход, остановилась.

— Бегом, господа! — торопил Баглир с козел, — Пока местные жители не проснулись! Утро заканчивается! Удачи вам и до вечера!

В последовавший за этим бурным утром день Баглир изрядно повеселился.

Дал обстрелять себя на двух заставах и на одном мосте через Неву, потеряв одну лошадь, пришлось резать упряжь, избавляясь от обузы. После этого — кругами, проулками, — стал прорываться к французскому посольству. И только перебежал прочь от парадной колоннады, как явились гайдуки Разумовского. Обнаружили пустую карету и полезли в посольство.

Само собой — их встретили пулями. Оборону здания возглавил сам посол. Может, де Бретейль был и дурак — но не трус. Гайдуков отбросили от дверей. Они полезли в окна. Мельтешили шпаги и сабли, проклятия чередовались с пистолетными выстрелами. Баглир немедленно поспешил к другим посольствам. «В городе беспорядки… Бьют иноземцев. Французское посольство штурмуют непонятные люди… Комендант города — вот от него бумага — предупреждает вас об опасности и настоятельно рекомендует помочь французам! Части гарнизона подавляют волнения на окраинах и до вечера помощи оказать не смогут…» Англичане тут же забаррикадировались. Пруссаки еще и пару соседних улиц перекрыли. У них в хозяйстве даже пушка нашлась. А австрийцы выделили Баглиру небольшой отряд для помощи союзникам!

Положение французов стало отчаянным: к посольству подошли две полные роты Преображенского полка. И из них одна гренадерская! В окна полетели бомбочки!

Возглавивший штурм фельдмаршал князь Трубецкой немедленно пресек это безобразие, как и всякую стрельбу со стороны русских. Из этого притаившийся за углом с десятком австрийских солдат Баглир решил, что похищение Павла действительно удалось перевалить на де Бретейля! Иначе с чего бы так беречь французов. И вообще лезть в посольство дружественной Екатерине державы.

— Диспозиция будет такой, — объяснил он своему воинству, — как только русская пехота полезет в окна, громко орем «Хох!», выскакиваем, даем залп и делаем ноги к прусскому посольству! Возражения есть?

Возражений не было.

Против всех ожиданий, план, исполняемый австрийцами, удался! Мораль: не диспозиции плохи, а те, кто их пишет, не зная характера ни своей армии, ни чужой!

У пруссаков — каждый дипломат — офицер. Собственно штат был сформирован из бывших пленных! Очень прагматично: не надо тратиться на переезды. Поэтому их посольство было самым защищенным зданием в городе.

Если бы гайдуки не спешились для штурма, Баглира с его отрядом догнали бы и изрубили в капусту. Или что там на Украине предпочитают заквашивать? А на своих двоих, пехота от пехоты — в таком честном удирании австрийским солдатам нет равных!

Баглир, отдуваясь, подскочил к настороженному пруссаку:

— Они уже близко!

Маленькая пушечка плюнула картечью.

Преследователей как языком слизнуло!

Баглир между тем собрал свою команду.

— Что, запыхались? Повторим? Ну, как хотите…

Он вытащил здоровенную луковицу карманных часов. День шел к концу. Быстро, слишком быстро! Пора и к Кужелеву.

И вот Баглир ввалился в знакомый домик, где скучали его соратники. Великий князь Павел не скучал, а перебирал запасы кужелевского холодного оружия.

— Все, кажется, хорошо, — сообщил он им, — осталось дождаться хотя бы сумерек. А как ваши дела?

— Все по плану, — сообщил Вадковский, — как я задумал.

Когда синева за окном сгустилась дочерна, Баглир со товарищи вышли во двор — и обомлели. Домишко был окружен сумрачным каре гвардейцев. Преображенцы, семеновцы, измайловцы — сливались в темноте мундирами.

— Это плохо? — спросил Павел у Баглира.

— Угу. Пошли в дом.

Но возле двери уже стоял невысокий горделивый человек, лучащийся озорной веселостью.

— Не торопитесь, господа… В сущности — куда нам торопиться? А разговор — дело невредное. В противном случае с вами будут говорить вот эти декорации, — он обвел рукой ряды солдат. И не расстраивайтесь особо. План ваш был хорош, и если бы не я…

— А кто вы? — поинтересовался Вадковский.

— Здесь меня знают как графа Сен-Жермена. Это имя настоящее, хоть и не родное, пожалованное, но я к нему уже привык. А вы — князь Тембенчинский?

Баглир согласно поклонился.

— Вы слишком приметны, князь — и это главная ошибка вашего руководства. Вас узнали — а я всего лишь проверил жилища ваших друзей. Но я могу понять императора Петра. Ваш стиль действий достоин восторга.

— У его величества были и другие соображения, — улыбнулся Баглир. Сен-Жермен благополучно выдержал это зрелище, и ответил на его улыбку своей — не менее лучезарной.

— Без боя вы сдаться не настроены? Я готов вам гарантировать жизнь — и свободу где-нибудь за пределами этой страны.

Баглир оглянулся. Кужелев неблагородно сплюнул на землю. Вадковский отрицательно покачал головой. Павел прижался к грозному кирасиру и тоже отрицательно качал головой!

— Его высочество говорит: нет.

— Я предполагал что-то в этом духе! А как вам понравится поединок? Видите ли, серьезная битва может подвергнуть опасности жизнь цесаревича. Поскольку будет изобиловать разного рода случаями и возможностями. Скажу честно — против меня у любого из вас шансов немного, но и втроем против трех полков — тоже.

— Вчетвером, — поправил Сен-Жермена Павел.

— Все равно. А так — шанс. И обещаю — независимо от исхода поединка господа Кужелев и Вадковский будут просто выдворены с контролируемых нами территорий. А цесаревич Павел пойдет с тем из нас, кто одержит верх.

— А вы его самого спросили? Ваше высочество, вас устроит такой вариант?

Павел серьезно задумался.

— Да, — наконец сказал он Сен-Жермену, — эти господа хорошие. Я не хочу, чтобы их убили.

— Тогда приступим.

Сен-Жермен отошел в сторону и обнажил свою черную шпагу. Лунной дорожкой блеснул ятаган Баглира. Вот тут Сен-Жермену стало не до изящных поз. Ятаган Баглира был сразу везде и нигде, превратившись в размытое облако, да и сам фехтовальщик напоминал дерущуюся с коброй мангусту — на миг сгущался из вечернего воздуха, чтобы провести удар, и сразу оказывался в другом месте. Но Сен-Жермен оставался целехонек, а невидимое в ночи лезвие его шпаги описывало замысловатые фигуры в местах, где Баглир и его ятаган сгущались особенно часто.

Бой мог бы продолжаться дольше. Но над городом вдруг встало огневое зарево, и лихорадочных звон пожарных колоколов что-то нарушил в Баглировой манере. Черная шпага Сен-Жермена оказалась слишком близко, пришлось парировать. И вот клинки скрестились — и с хрустальным звоном ятаган переломился посередине.

Сен-Жермен опустил оружие. Баглир немедленно подобрал обломок ятагана и спрятал в ножны.

— Я могу рассчитывать на ваше слово? — спросил он.

— Конечно, — сказал Сен-Жермен, — вашим друзьям ничего не угрожает. Кстати, вы меня чуть было не достали. Это и есть та способность, из-за которой вас предпочли менее заметным агентам?

— Нет, граф. Павел, хватайся за меня!

Черно-желтые крылья поднялись у Баглира за плечами. Он сразу стал плоским и каким-то чуждым. Лоск человекообразия от него отлетел, как плащ, торопливо сброшенный влипшим в историю фехтовальщиком. Простой прием тимматского рукопашного боя — строенный удар крыльями по ушам. А крылья у Баглира были куда сильнее и длиннее рук. И длиннее руки Сен-Жермена со шпагой. Короткая немая сцена — безумие мира свело мозги и пальцы на курках гвардейцев. А графу не до того. Сознания, правда, не потерял — уши не те, человеческие, махонькие, да и перья снижают эффективность удара. И успел ткнуть, клинок прошел крыло насквозь, повернулся, послушный привычной к ужесточнению ран руке…

Два удара поставленных ребром крыльев о воздух — и Баглир уже над крышами перешел в горизонтальный полет. Взлет без разбега — признак хорошего планера, способного встать на попа и помахать крыльями. Альбатросы, например, по суше ходить практически не умеют, не то, что бегать. Однако взлетают. Одиночные выстрелы — что толку, из гладкоствольных-то мушкетов? Крики пресекающего напрасный огонь Сен-Жермена. Быстро очухался. И резкая боль в правом крыле. И стекающая по перьям теплая кровь — своя, собственная. Или?

— Павел, ты цел?

— Цел. А ты что, ангел?

— Нет. Просто хороший офицер, если надо, может все.

Пришлось переходить в планирующий полет. Кровотечение ослабло. Зато земля стала приближаться. Непривычно быстро.

— Вы не боитесь, ваше высочество?

— Самую чуточку. Они вас подстрелили?

— Подкололи. Самую чуточку. Я теперь крыльями махать не могу. Иначе кровь течет.

— И мы упадем?

— Не угадали. Тут рядом берег, а там, где берег, всегда есть такая штука, как восходящие воздушные потоки. Сейчас я один из них поймаю. Ну, как?

Ответом был восторженный вопль. Поток оказался похож на ветер, только дул снизу вверх. И этим ветром Баглира подхватило и понесло все выше и выше. Внизу открывалась бескрайняя картина спящего ночного моря. Баглиру хотелось спуститься к этой ленивой зыби, дышать ее соленым духом, но — надо было беречь высоту.

И вдруг среди этого мертвенного великолепия показалась линия огней. Баглир повернул к ним. Скоро одиночные огни распались каждый на два. Потом над с огнями обрисовались смутные контуры парусов, а под ними — темные силуэты палуб и надстроек.

Балтийский флот шел к Петербургу.

Баглир спикировал на кормовой балкон большого корабля в середине линии, с которого ему махали руками две человеческие фигурки, осторожно поставил цесаревича на ноги, и собрался упасть.

Сделать этого ему не дали. И, конечно, не император Петр, который просто сделал шаг в сторону — чтобы тело верного соратника его миновало и упало на палубу. Подхватила его графиня Воронцова, обнаружила рану на крыле и потащила перевязывать. Вскинутый на ее декольтированное плечо Баглир успел подумать про коня на скаку и позволил себе потерять сознание.

Очнулся Баглир от мягкого, но солидного потряхивания, будто рядом слоны наперегонки гонялись. В ушах сквозь вату били барабаны, отбивающие странный великанский танец. А потом услышал знакомые команды: «Пали!», «Орудия пробанить!»…

Через распахнутые окна — не называть же иллюминаторами косоугольные витражные конструкции — в адмиральский салон доносился едкий запах пороха, бодрящий — куда там кофию — любое нормальное существо мужеска пола. А рядом, в огромном кресле, возле испещренного белыми пятнами глобуса, сидела его невеста-лаинка.

— Виа! — обрадованно вскрикнул Баглир, попытался встать — в голове шумело, ныло плотно перевязанное крыло. Виа потрепала его по здоровому крылу.

— Лежи, герой, — сказала она ему, — А попробуешь встать, сразу ляжешь. Дырка-то у тебя в полувершке от легкого.

И показала твердый кулачок. Хорошо, что не когти…

— Но я не столь уж плох, — хорохорился немного присмиревший Баглир, — и должен же я посмотреть на результат своих усилий?

— А смотреть-то не на что. Это ведь уже салют. Боев никаких и не было. При пожаре во дворце погибли почти все заговорщики, и гетман, и сама императрица… Остальные сдались на милость. Просто меч судьбы… Тимматцев бы так пожгло!

Баглир замолчал. План поджога деревянного Зимнего они составили вместе с Кужелевым. Семь офицеров, подобранных Вадковским, подожгли трухлявое здание, высушенное двумя безоблачными неделями летнего зноя. Причем так, что выбраться было никак нельзя, а перекрытия рухнули спустя считанные минуты после начала пожара. Кужелев не только в орудиях разбирался. И, наконец, заместитель Вадковского руководил тушением обреченного здания. Интересно, кого он, вместо того, чтобы спасать, запихнул поглубже?

Вот она, его первая бескровная победа. И никто о ней не узнает. Точно, как сказано в лаинских книгах — истинные победы не приносят славы. Так же, как никто не узнал бы о грандиозной победе, которую могла одержать крохотная Дания над могучей Россией, благодаря тому, что назначила главнокомандующим на эту безнадежную кампанию не признанного полководца-солдафона, а блестящего авантюриста графа Сен-Жермена. А ведь он чуть-чуть не выиграл!

И еще отнюдь не проиграл. Во всяком случае Баглир предвкушал новую встречу — на бастионах Копенгагена.

Датская агрессия была отражена. Можно было думать о наступлении. Только сначала — подлечиться и отдохнуть. И жениться на единственной и неповторимой Виа Рес Дуэ. Другой-то точно нет. А героя должен кто-то ждать. Иначе для чего совершать подвиги?

3. Аналитический отдел

Одержав победу, толковый полководец организовывает преследование. Именно во время преследования достигаются результаты, без которых сама виктория стоит удивительно мало.

А лучший род войск для преследования — кавалерия. В частности, кирасиры.

Об этом Баглир недвусмысленно заявил своей нареченной. Виа его на подвиги не отпустила — и в результате пошла следом за ним. В качестве советчика, сиделки и костыля.

Ходить с распущенными крыльями было очень неудобно — качало из стороны в сторону. Но голова оставалась ясной. А значит, способность к тому характерному виду преследования, который требуется после подавления мятежа, у него сохранялась.

Впрочем, не только у него.

Десантной партией командовал Миних — и не упустил пока ничего. Город был оцеплен, мятежные полки разоружены и согнаны в собственные казармы. Заговорщиков по заранее подготовленным спискам искали по домам, а заодно — по домам родных и знакомых. Но это была даже не верхушка — пена. Гной, уже вышедший на поверхность. Больше всего было идиотов, которые, едва власть в городе поменялась, занялись рьяным холуяжем, стараясь засветить лица перед новыми владыками: «Смотрите, мы были с вами, когда все еще не решилось до конца!». Теперь этих торопыг, за неимением тюрем, бросали в трюмы кораблей.

За линкоры и фрегаты можно было не беспокоиться: морское офицерство давно стало своеобычной кастой, жившей с жалованья, и не имеющей ничего общего с теми раззолоченными кульками, которые бросали в чрева их кораблей. Кульки же арестованные напоминали здорово, потому как избивали их до бессознательного состояния, да еще и связывали.

Жалости эти существа у Баглира не вызывали. Но и интереса — тоже.

Поэтому он выклянчил у Миниха из десанта роту апшеронского полка и начал выдавливать прыщ полностью. Половину сразу отправил — искать по домам конноартиллеристов. Вскоре его штат расширился вдвое.

Самое славное — нашелся Кужелев. Обнялись. Но между — как будто пленка.

— Вадковского убили, — сообщил поручик буднично, — а я вот живой. Сен-Жермен, оказывается, слово держит. Хотя и считает, что ты победил нечестно.

— Я на это надеялся, — виновато объяснил Баглир, — не бросать же было ребенка. А что же они коменданта то?

— А он был ихний. То есть — присягал Екатерине. А потом спастись возжелал. За то и растерзали. Тут уж никакой граф помочь не мог.

— Даже не скажу, что жаль. Есть что-то правильное в этой дряни. Поработать хочешь?

— По авантюрной части? Хватит с меня. Уволь. Вот если из пушек…

Баглир кивнул, набросал записку — к Миниху.

— Не удивлюсь, если завтра будешь фельдцейхмейстером. Удачи.

Повернулся к остальным.

— Особых авантюр не будет. Будет много бумажной работы и разговоров.

Для начала пошел в те же казармы. И велел по одному вызывать — солдат.

После чего просил рассказать, как было дело. Особенно в первые дни.

— А пошел бы ты… — далее варианты ответов рознились по цветистости, но не по духу.

— А ведь я тебя на товарищей доносить не прошу, — говорил тогда Баглир, — и на начальников — тоже. Я ведь не палач, не прокурор, а кирасир. Тайной канцелярии уже нету. И записей никаких не веду. Просто хочу разобраться — как было. Чтобы не повторилось. Поэтому рассказывай. Без имен.

Их товарищи, топчущиеся поодаль в ожидании своей очереди, его и вправду ничуть не интересовали. А интересовали сущие мелочи: откудова прикатили бочки с вином? Звонили ли колокола? Подолгу ли горел свет?

А за тонкой стенкой сидел, живым укором за вранье, чуткоухий писарь. Еще оттуда, из недоброй памяти тайной канцелярии. Такие таланты нужны в любые времена! И еще там сидела Виа, и настороженно слушала — не сползает ли с безмолвно искаженным лицом ее жених на пол, потеряв сознание от переутруждения.

А Баглир приветливо щурился, наливал стопочку — за старанье, нет, какие подозрения, разве русского человека развезет с такой малости? А хорошему человеку отчего не оказать удовольствие?

И, действительно — не пьянели. Зато от враждебности и настороженности отчасти помогало. Скоро Баглира перестали посылать куда подальше, и охотно болтали с чудаковатым офицером о наболевшем, спрашивали о возможной судьбе.

— Всяко повернуться может, — отвечал он уклончиво. И тут многие начинали просить. Нет, не все бросались в ноги и мазали кавалерийские сапоги слезами и соплями. Разговаривали достойно, иной раз и с вызовом. Но — просили. Что интересно — не всегда за себя. И называли имена.

Баглир терпел, утешал. А человечек за дверью записывал. И на бумаге чудесным образом не оказывалось ни наглой бесшабашности, ни низкой подлости, ни тающей надежды. А были улики и имена. И когда улики вели к именам — отделение, а то и плутонг апшеронцев срывались с места, хватали и волокли в совсем другое место.

При процедуре присутствовало трое офицеров-артиллеристов. Боевых офицеров. Час спустя Баглир предложил им попробовать поговорить самим. И ни один не ломался. Это ведь не в пыточной кнутобойствовать. Просто вежливый опрос пленных, без всякого бесчестья. И стопка за страдания. Получилось немногим хуже, чем у самого князя Тембенчинского!

Оставив их на посту, Баглир отправился в то самое место. Тем более что жесткий стул ему наскучил. А там его ждало мягкое кресло в стиле наисвежайшего Луя. Потому как это место — то самое, откуда катили бочки с вином — было дворцом графов Строгановых. И там его ждала куда более изощренная беседа.

На улице смеркалось. Медное Солнце неторопливо опускалось к пыльным крышам, угрожая их поджечь. Виа в его свете казалась какой-то огневушкой — длинные алые перья, раскаленное добела лицо, расплавленные капли золотого шитья на пепельном платье. Выглядывала она из большой черной кареты.

— Ты устал, и не ел чертову низку дел! — сказала она по-русски. А понял ее только Баглир. Несмотря на полный двор подчиненных.

Вселенная лаинцев была похожа на рыбачью сеть. Понятия непрерывно текущего времени у них не было. Вместо него водилось понятие события. Любой процесс для них состоял из начала и конца. То, что между, представлялось им неизменным состоянием.

Баглир, изучая их книги, почему-то представлял таких людей исполненными неги сибаритами. И даже воспитал в себе этакую эстетскую неторопливость, которую изредка выпускал на волю. А лаинцы оказались поскакунчиками.

Теперь он понимал — именно способность к регулярной, рутинной работе дала его народу решающее преимущество. Но как лаинцы сражались! Оно и немудрено — тимматцы притирались к выверенным по секундам графикам, а лаинцы — друг к другу. Армия его отца была механизмом. Армия Лаина была живым существом. А живое — совершеннее. И — «мир сочувствует живому». Лаинцы в это верили.

— Поедим во дворце, — сказал он устало, — графы Строгановы с голоду не пухли… Что-нибудь съедобное непременно обнаружим.

— И реквизируем! — согласилась Виа, — Я согласна — тут мы ничего хорошего не найдем. Лучше чуточку продлить низку!

То есть потерпеть немного…

Ожидавший их на верхней ступеньке парадной лестницы солдат звонко щелкнул красными сапогами — выданными полку в знак отличия за Кунерсдорфские высоты. На Шпицберге они стояли в крови по колено. Щелкнул лихо и самую чуточку небрежно. Мол, мы не вахтпарадный полк, а боевой.

— Все готово, ваше вскобродие. Пожалуйте за мной…

Вскобродие — высокоблагородие. Потому как гвардейский ротмистр — это армейский подполковник. Тоже невелика птица, если вдуматься. Даже если он туземный князь. Тем приятнее допрашивать великих мира сего.

Заходя во дворец, Баглир на всякий случай попробовал когтем колонну. Мрамор! Это не уфимское губернское присутствие…

Стол был накрыт в малой столовой. Нежная обивка, роспись легкомысленными загогулинами, лепная лепота на потолке. Романтические блики угасающего дня, сквозящие через окна. И в таком помещении надо работать?

А перекусить и найти кабинет — должна же быть в доме хозяина половины Урала комната для занятия делом — это долго. Ночь первого дня оккупации — самое лучшее время для подозрительных элементов, чтобы попытаться бежать из города. Слишком много дел у победителей, патрули еще не приноровились к территории… Если не сейчас — надо долго отлеживаться в тайных норах… а у кого здесь могут быть тайные норы?

Впрочем, у графа Сен-Жермена могло быть что угодно.

Почему-то Баглир был совершенно уверен, что загадочный датский главнокомандующий исчезнет совершенно бесследно. Как в омут канет. Но потом непременно подвсплывет, осторожно пошарит перископом и только в совершенно безопасном месте подставит отсыревшие во мраке и тумане бока солнышку.

А потому велел возглавлявшему гарнизон здания подпоручику вводить задержанных по одному, а сам начал торопливо жевать.

— С кого начинать, господин капитан?

— С хозяина, пожалуй. Иначе невежливо получается. Не желаете копченую рыбочку?

— Я бы лучше стопочку.

— Ну, коли уж до сих пор не приняли… В таких-то погребах. Придется наградить вас чаркой. Дальнейшее же — как пропустим через свои языки всех наших гостей.

Подпоручик — и как его звать — то ли не представился, то ли Баглир запамятовал — ловко опрокинул, занюхал огурчиком, подцепил грибочков. На столе-то стояли все больше разносолы и копчения. Увы, графские повара разбежались при первых звуках канонады, а полковые кашевары оказались заняты в других местах.

Впрочем, Баглира после полетов интересовали почти исключительно рыба и мясо. Причем в количествах, сопоставимых с выставленным на столе. А нагородили-то от души.

Цельнокопченый или соленый — черт разберет — осетр, окорок свиной, окорок говяжий, колбасы копченые, крупяные, кровяные — по паре колец, сало с изумительными розовыми прослойками с тающим внутри чесноком — и тут же продукты графской оранжереи, от репы до ананаса.

А вот стулья с гнутыми спинками стояли неправильно. Напротив друг друга. Мелочь, но сразу ставит людей в противопозицию. Мы на вас, вы на нас. А уж если вас, то есть преподавателей, следователей, и тому подобных неприятных собеседников много — человек чувствует численное превосходство противника и сразу уходит в глухую оборону.

Баглир это учел. И небольшой овальный столик использовал рационально. В противопозицию посадил офицера-апшеронца. Виа усадил сбоку. Сам устроился с другого фланга, причем довернул стул так, чтобы опрашиваемый смотрел почти в одну с ним сторону. Такое взаимное расположение провоцирует людей на содействие.

В получившейся диспозиции настоящий профессионал нашел бы немало несоответствий. Например, Баглир никак не учел освещение. Но профессионалом-то он и не был. Готовили его не в допросчики, в бойцы. А его «метода допроса» была основана на студенческих приемах при сдаче экзаменов. Да, несмотря на непрекращающиеся войны, в Тиммате еще были студенты!

— А, вот и вы, Александр Сергеевич, — приветствовал Баглир Строганова, торопливо сглотнув, — присаживайтесь. Сюда, за стол. Не желаете клюквы?

— Мне и так кисло, — буркнул граф.

— А кто в этом виноват? — развел руками Баглир, забрасывая в зубастую пасть по ягодке. Зубы при этом были видны во всей красе. Граф только и смотрел, что на эти длинные, тонкие зубы, — Ну ведь не я же! Черт ли вас дернут гвардию поить… Две недели! Не разорились?

— Да у меня залежалое было… Думал — власть поменялась, надо ловить случай.

— А вы и вином поторговываете? Не упомню. И как, с вашего позволения, может залежаться бочковое вино? Оно не залеживается, оно выдерживается.

— Выдерживается — в постоянной температуре, строгих условиях. Я такие условия обеспечить не мог.

— Как это не мог! У вашего дома замечательные подвалы. Сыро, прохладно. И глухо. Ежели кого пытать да расстреливать тайком — лучшее место в столице! Дело, впрочем, не в этом. А в том, граф, что победа Екатерины вам была выгодна. Всем известно, основной доход вашего семейства проистекает от металлургических заводов. Не вино — сталь и чугун. Медь и олово. Ну и готовые изделия — пушки, там, сковороды, ночные горшки… А добывают, плавят и куют — тысячи рабов. Указ же об освобождении сих несчастных уже лежал на столе государя. Ваше благополучие оказалось на волоске! А вы, Александр Сергеевич, человек молодой, деятельный. Тридцать пять лет — самый возраст для толкового авантюриста. Кровь еще горячая, да и мозги уже есть. И тут переворот. Ищи, кому выгодно — так советовали еще древние. Поэтому я принужден полагать, что вы изначально участвовали в заговоре. Входили в руководство…

Граф спал с лица. То, что на лице осталось, было бледным и возмущенным.

— Ваши измышления чудовищны, Тембенчинский.

— Какие там измышления. Тривиальный логический анализ. И не стройте мне рожи, — заявил Баглир, которому вдруг надоело быть вежливым и выспренным, — я понимаю только логику и выгоду. И не вздумайте меня подкупать — столько, сколько я взял бы, еще не начеканено. К тому же мне нравится ваш домишко, а император обещал подарить мне любой, отнятый у мятежников.

— Зачем тогда вам со мной говорить? Тяните на дыбу.

— А дыбу отменили. Могу предложить сразу плаху. Миних остановится на чем-то на таком. Можете надеяться на милость государя Петра, он у нас добрый. Но от конфискации имущества, Александр Сергеевич, царева милость вас не спасет. Сами видите — с этим освобождением крестьян мы в этом году шиш обкусанный соберем вместо налогов. А надо вести войну… В этом году Петр принужден быть добрым, но жадным. И не шипите на меня! Я, кстати, верю не жестокой логике, а вам. Потому, что участие в заговоре мне почему-то кажется несовместным с вашим характером. Но вы попробуйте это Миниху доказать! Его характеры, чувства и тому подобная дребедень ничуть не волнуют. Он инженер, мыслит интегралами и дифференциалами. И порывы душ человеческих ему недоступны. И тут я ничем вам помочь не могу.

Говоря так, Баглир то воздевал руки, то качал головой. Для пояснения эмоций. Читать чувства по его перистому лицу люди пока не умели. Наконец он сделал паузу.

Граф Александр Сергеевич был не дурак. Игру понимал — но что ему оставалось?

— А кто может?

— Вы сами. А больше никто. Вам надо убедить фельдмаршала и государя в своей невиновности. И только! А невиновность доказать просто. Надо написать все, что с вами происходило в эти две недели. По минутам. Где были. С кем встречались. О чем говорили. Какими словами. Правду. Только правду. Всю правду. Этого вполне хватит, — Баглир увидел неожиданный эффект своих речений. — Отчего вы улыбаетесь?

— Английские судьи обычно так приводят к присяге свидетелей. Почти такими же словами. «Обязуюсь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».

— Это искаженная формулировка из Юстинианова кодекса, — заметил Баглир, — вместо третьего пункта лишний раз повторен второй. Видимо, для красивой трехчленности. Она позволяет умолчать. А я не позволяю. И требую — именем государя — не просто правду. И не только правду, безо лжи. А ВСЮ ПРАВДУ. Здесь — не Англия. Это, в том числе и для вас, не хорошо и не плохо. Это просто факт. От вас я тоже желаю фактов. И знайте — подобный отчет писать будете не вы один. Вас отведут в какое-нибудь помещение. Комнат тут много. Времени вам до утра. Ступайте.

Вдохновение во взгляде Баглира угасло. Он перевел взгляд на стол. Там были рыбьи костяки, белые кости от окороков, косточки фруктов и огрызки овощей. И облокотившаяся на него скучающая Виа.

— А ты не лопнешь, бесценная моя? И вообще, я толстух не люблю.

— Меня же сорок низок голодом морили! Мне еще отъедаться и отъедаться.

— Методу разговора уловила?

— Угу. Два следователя. Ты — хороший и близко. Миних — плохой и далеко. А в конце — домашнее задание.

— Ну и замечательно. Поручик, продолжайте, вызывайте следующих. Виа их обработает. А я пойду туда, откуда принесли всю съеденную моей невестой снедь.

— А я буду за тебя работать?

— Точно. Привыкай. В России жена, выполняющая должностные обязанности мужа — нормальное явление. Так что осваивайся, а я пошел.

В наземной ипостаси Баглир — как и все его сородичи, питался, словно птичка. Хищная птичка. Добрый кусок мяса, отменно прожаренный, до хруста, безо всякой английской сукровицы, его обычно вполне устраивал. Благосклонно он принимал и некоторые виды гарнира, по преимуществу корнеплоды. Свекла, морковь, репа и еще несвычная русскому желудку картошка находили благодарный прием в его желудке. Хлеб — терпел. Грибы — обожал. А потому даже пытался соблюдать пасхальный пост. Выдержал аж три дня! А потом сдался. Решив, что если Всевышний сотворил куньих хищниками, да и ближайшим родственников Баглира среди этих благородных существ отнюдь не был всеядный барсук, то не стоит соблюдать слишком уж строго правила, предписанные приматам. Впрочем, что постного, что скоромного, в нелетные дни он ел совсем немного.

Зато после перелета, даже и небольшого, в Баглире просыпался истинный проглот. Которому требовалось сожрать никак не меньше собственного веса. Маршрут же Ревель — Петербург и все подлеты давешней сумасшедшей ночи настоятельно требовали большего.

Поэтому после его визита Строгановские погреба всего через полчаса стали выглядеть так, будто там хорошо, душевно посидели Фафнир, Змей Горыныч и Лернейская Гидра. Разве что потолки не подкоптились.

Поэтому наверх он пришел довольным, сонным как сытый удав и заметно увеличившимся в объеме. Подпоручик только глазами хлопал: начальник ушел скелетно худым, а вернулся шарообразно толстым. Как только одежка сходилась!

Баглир шлепнулся на обиженно застонавший стул, и велел его не беспокоить. Мол, спать будет вполуха, и как только что интересное — вмешается. Ведь, похоже, Виа вполне освоилась.

А Виа освоилась. И, по мнению Баглира, чрезмерно. Первым ее русским словом было: «Реквизировать». Сто первым — «Введите». Разговор она пока вела не столь изящно, как ее жених, но зато приводила собеседников в некоторую растерянность.

Вот Баглир, даже с отставленным в сторону крылом в окровавленной повязке, особенного впечатления на привыкших к нему за полгода людей не производил. Мало ли, что в перьях. А вот женщина-следователь была внове. Всерьез ее не воспринимали. Многие пытались заговорить с апшеронским подпоручиком — но тот демонстративно молчал. Приходилось общаться с Виа. Начиналось все с легкого разговора, напоминающего салонные упражнения в словесности — а завершалось дрожащими коленями и готовностью на все. Тоненький голосок, которым Виа пользовалась куда более виртуозно, чем пока чужим для нее русским языком, то легонько ворковал, то угрожающе рокотал, то срывался в яростный крик.

Баглир так не мог. Поэтому дал еще несколько полезных советов и велел вызывать задержанных по двое. Пришлось ему отсесть из-за стола. А там и вовсе выйти в смежную комнату. Невелика потеря — хотя роскошество и возобновили. Благодаря произведенной вылазке Баглир был сыт до отвращения.

И вот…

— Еще двоих, ребята!

В комнату вошел, растерянно озираясь, подпоручик в сероватой из-за плохого сукна армейской форме.

— А чего один? — спросил Баглир.

— Так последний, ваше вскобродие, — ответствовал конвой от дверей.

Баглир довольно потер руки.

— И с кем я имею честь беседовать? — осведомился он ехидно.

Ответом ему было молчание. Офицер таращился на него с Виа, ртом по-рыбьи хватая воздух.

— Вижу, мы незнакомы даже заочно, — заметил Баглир, — а я уж думал, обо мне все в городе наслышаны. Я — князь Тембенчинский, зовут меня Михаил Петрович, как вы меня можете, не чинясь, называть. Я ротмистр лейб-кирасир. Занимаюсь довольно неприятным делом — опрашиваю разных подозрительных лиц. За неимением тайной канцелярии. Кстати, в отличие от большинства собранных тут вельмож, вы мне интересны. Тем милым фактом, что столь мелкую, казалось бы, сошку отнесли к важнейшим фигурам, задействованным в последних событиях. Кстати, я искренне рад, что выражение «последние события» произношу сегодня в последний же раз. Оскомину набило.

И выжидательно уставился на собеседника. Мол, говори. А мы запишем!

Но заговорил офицер-апшеронец.

— За фамилию его сюда приволокли, — заявил он, — ну как же: заговор и без Мировича? Невозможно! Отец бунтовал, дед бунтовал, дядья, сватья — все в роду бунтовали. Самые беспокойные хохлы! Одни с Мазепой, другие с Бестужевым, иные и сами по себе…

Баглир кивал, благодушно принимая информацию к сведению.

— Так что, в допросных протоколах по гвардии он совсем не упомянут?

— Точно так.

— А как вы вообще в столице оказались? — спросил Мировича Баглир, — Смоленский полк, мундир коего вы носите, должен обретаться под Прагой. А вы тут.

— Был послан с реляцией, — объяснил подпоручик, — еще в феврале.

— Ну и хорошо, — заявил Баглир, — А почему так задержались?

— Ждал обратного пакета.

— И вообще, — добавил апшеронец, — по маскарадам хаживал, по девкам леживал, по малой игрывал. А заодно писал стихи, довольно неплохие. Вовсе неплохие, если сам Ломоносов благосклонно отзывался.

— Я еще конкурс архитектурный выиграл!

— Да? — заинтересовался Баглир, — Так вы инженер? Хорошо.

— Увы. Я только художник. Конкурс был на рисунок ограждения мостов.

— Ясно. Сразу вас успокою — раз ничего на вас не накопано, вы невиновны. И можете уйти отсюда, когда пожелаете. Но — у меня, знаете ли, не хватает людей. Потому предлагаю вам перейти из армии в гвардию. В лейб-кирасирский полк. Ежели надумаете — жду вас завтра ровно в ноль пять часов ноль минут. Моя манера выражаться вам понятна?

Наутро Мирович явился с точностью до полсекунды. Хотя на деле приехал за полчаса и мельтешил под окнами, выжидая условленный момент.

И застал одно из удививших его существ корпящим за столом, заваленным кипой бумаг.

— Я пришел, князь.

— А я не князь. Я — Виа Рес Дуэ. Та девушка, которую вы недавно видели вместе с князем Тембенчинским. Удивительно, что нас можно перепутать: у него окрас черно-желтый, у меня — бело-красный. Хотя, полагаю, вы смотрели только на зубы… При первом знакомстве бывает. А может, вы цвета не различаете?

— Различаю…

— Хорошо. Тогда не отвлекайте меня. Видите: ворох? Мне надо все это вычитать и взаимно соотнести. Михаил совершенно не способен к такой кропотливой работе! Поэтому он присвоил мне поручика, одолжил один из своих мундиров, отодрав излишние галуны, и посадил разбирать и анализировать сочинения господ заговорщиков. А сам налаживает механизм. То есть раздает господам офицерам просмотренные мною сочинения. А уж они проводят собеседования с задержанными по второму кругу. После этого многих отпускают.

Ворвался Баглир, ураганный и неостановимый, во главе небольшого отряда из апшеронцев и конноартиллеристов.

— Сортировка окончена! И, кстати, я только что отпустил Строганова! Это печально, но владелец стольких заводов ими совсем не интересовался… А вино, вроде, и правда спустил от глупого восторга перемен. Все собирайтесь, переезжаем! Виа, упаковывай бумаги, вот тебе подчиненные и конвой. Этот домик уже не наш! Надо же и графу где-то жить… А уж семейка его натерпелась… Тех задержанных, которые стали арестованными, везут в крепость. Но я жить и работать в Петропавловке не собираюсь, поэтому готовьтесь занять дворец гетмана — Аничков дворец, так? — под присутствие. И что-нибудь рядом мне под жилье, я же теперь почти семейный человек! — и, без перехода, — Здравствуй, подпоручик. Надумал? Молодец. Первое задание: во дворце Разумовского выберешь комнаты для содержания важных персон, организуешь на окнах решетки. И — чтобы изящные. Откуда? Хоть роди, хоть укради. Хоть ограждения с мостов используй. Которые по твоему проекту. Но к вечеру чтобы были. Считай это экзаменом на переведение из армии в гвардию чин в чин.

Вандализм — самое простое решение. Именно поэтому революции так жестоки к любому произведению рук человеческих. Когда Мирович раздобыл кузнецов и фигурные решетки, прежде служившие оградой Летнего дворца, самое противное было сделано: семью и слуг гетмана куда-то выгнали. Даже мебель была уже вполне казенная — массивные столы, высокотоннажные шкафы, суровые готические стулья. Солдаты с ломами врубались в стены, двери снимали, а проемы закладывали кирпичом. Оно и верно: штабное здание не жилой дворец, нужна совсем другая планировка. Во дворе играл военный оркестр.

— Привез? — спросили его, — Молодец. А вот выбирать уже не получится. Ставь туда, туда, и туда.

— Сами ставьте, раз такие торопыги! — объявил невесть откуда нарисовавшийся Баглир, — Инициатива, известное дело, наказуема исполнением! А Василий Яковлевич мне нужен… Ты же вхож к Ломоносову? Познакомь.

Мирович замялся.

— Да, знаю, к самому Ломоносову просто так не подойдешь. Да и некрасиво идти без подарка, — Баглир призрачно улыбнулся, — Но у меня есть кое-что на примете. Подарок ли, казнь ли египетская — пусть Михайло Васильевич сам разбирается! Эй, Комарович! Мне нужен взвод! И не слишком перепачканный.

— Бери музыкантов!

— И карета!

— Сейчас вернутся от Петропавловки, из-под арестованных.

Когда их небольшой отряд остановился у ворот особняка графа Романа Илларионовича Воронцова, Баглир велел играть. Но не марши, а что-нибудь более романтическое. Карету оставили за углом.

Полонез в исполнении труб и барабанов! Оказалось, громко и помпезно. Баглиру и Мировичу поставили прихваченные из Аничкова дворца стулья, на которые они и уселись.

— Интересно, Роман Илларионович долго выдержит? — громко, как глухой глухого, спросил Баглир.

— Не думаю, — заметил Мирович, — а зачем это?

— Затем, что у графа в доме прячется дочь. Екатерина Дашкова.

Мирович присвистнул.

— Так надо просто зайти и арестовать.

— А то, что у нее дядя канцлер и сестра — фаворитка, ты не учитываешь? Они между собой не очень ладят. Но в Сибирь ее уж точно не отправят. А если я проявлю хамство по отношению к фамилии — они на меня затаят. Зато если я покончу с их семейной гражданской войной — император будет очень доволен.

— А этот жуткий концерт — не хамство?

— Это просто эксцентрика. Между прочим, Петр очень ценит дурацкие шутки. Если они сыграны не над ним. И у канцлера, у Кирилла Илларионовича, есть чувство юмора. За графа Романа не поручусь. Но он и так надут на весь свет. Собственно, на это у меня и расчет. Миних от такого представления получил бы некоторое удовольствие. А Романа Илларионовича это раздражит.

Вскоре появился человечек в ливрее графов Воронцовых. И попросил господ офицеров прекратить.

— Подите прочь, — сказал ему Баглир, — мостовая — место общественное. Тут властен разве что генерал-губернатор. А у фельдмаршала Миниха и других забот полно. И вообще — духовой оркестр, по-моему, это очень хорошо.

Лакей убежал.

— Первая стадия, — сказал Баглир, и повернулся к оркестру — Живей, ребята! Изобразите какую-нибудь сарабанду. Или еще что-нибудь испанское. И вот еще — вы хорошие музыканты. Но нельзя ли немного фальшивить?

Следующий человечек был попузатее, а ливрея — изпозуменчена донельзя. Он вполне внятно ссылался на самого графа Романа Илларионовича. И — придыхательным шепотом — на его брата-канцлера.

— Рад бы, — заявил Баглир, — но играем мы не для него. И вообще, передай графу, раз уж он внедрил в русскую жизнь испанские нравы и запер дочь под замок — пусть слушает серенады. А избавиться от них можно только одним способом: дозволить мне поговорить с прекрасной затворницей. Теперь изыди!

И довольно потер руки.

И вот снова бежит лакей.

— Господ офицеров просют в дом.

— Вот так, Василий Яковлевич, — сказал Баглир Мировичу, — и вламываться никуда не надо. Сами позвали. Идем?

Граф Роман хотел начать орать с первых секунд встречи. Так уж был настроен. Побагровел, распух лицом, набычился. Но Баглир улыбнулся. И выпустил когти. Не то чтобы Роман Илларионович испугался. С князем Тембенчинским он пару раз виделся. Просто — упустил момент.

Почесав нос, Баглир когти убрал.

— Граф, вы зря решили наказать вашу дочь. Уж не знаю как — но сами. Она взрослая замужняя женщина.

— Не замужняя, а вдовая. Князь Михаил погиб под Нарвой.

— Вот как? Дела это не меняет. Домострой от начала века не в моде. И наказывать Екатерину Романовну должен уже государь. Кстати, что вы для нее запланировали?

— Выдать снова замуж, да не за распущенного хлыща, а за приличного человека…

— …примерно вашего, Роман Илларионович, возраста, — улыбнулся Баглир.

— Нынешняя молодежь мне доверия не внушает, не почтите за обиду. Разве только за вас.

Баглир расхохотался.

— За меня? Я настолько суровый тип, что вы бы мне доверили пост личного тюремщика для дочери?

— Доверил же государь вам тайную канцелярию! А это наложит отпечаток, поверьте. Повзрослеете быстро!

— Никак не доверил. Моя молодая организация имеет быть не пыточной, а аналитической. Хотя насчет взросления похоже на правду. За последние дни столько седых перьев прибавилось, не поверите. Но невеста у меня уже есть. Зато я знаю человека, который как раз сумеет управиться с вашей дочерью. И обратит ее склонности и темперамент к пользе отечества. Но не в качестве мужа, а в качестве начальника…

Ломоносов был, против обыкновения, не на стекольном заводе, не в Академии, а дома. Писал знаменитый труд о прохождении Венеры через диск Солнца, которое наблюдал в конце мая. Все эти мятежи в немалой степени отвлекли его от работы, превратив на время в обывателя с раззявленным ртом. И только теперь, ярясь на себя за проявленное низкодушие, Михайло Васильевич взашей загнал себя за стол и принялся выводить остервенелые строчки, велев домашним гнать возможных посетителей подале. Поначалу слова цеплялись за перо, не хотя уходить на бумагу, но потом дело пошло, вдохновенные страницы слетали одна за другой. Труд был почти готов, когда дверь хлопнула и на пороге оказалось существо, которым Ломоносов давно уже интересовался.

— Тембенчинский? — спросил ученый.

— А не видно? — Баглир точно попал в тон, и даже голос воспроизвел по мере способности — брюзгливый, но с оттенком великодушия. Ломоносов его уже рассматривал любознательным взглядом естествоиспытателя, — А в микроскоп? — спросил ротмистр обиженно.

— А ты довольно крупный… Хотя твои перья я бы посмотрел, особенно на срезе. Да и вскрытие бы никак не помешало.

Все тот же хмурый тон. Но в глазах уже смешинки.

Баглир между тем копался в ташке — дурацкой суме, бьющей под коленки и заменяющей кавалеристу карманы.

Наконец, нашел.

Патент на чин тайного советника — Ломоносову. Разом — из полковников от науки в генералы армии.

— Это, — сказал, — раз. И спасибо не столько государю Петру, сколько Эйлеру. Он порассказал, как тут великих ученых травят. Шлепнул на стол еще бумагу.

Указ о назначении Ломоносова Михайло Васильевича президентом Санкт-Петербургской Академии Наук.

— Предместник же ваш, гетман, сгинул при пожаре старого Зимнего. Так что — занимайте вакансию.

А потом еще четыре — две на чины, две — на должности. Торопливый росчерк императора, печать-висюлька. Все по форме.

Только имена, чины и должности не вписаны.

— Вот это, — отметил Баглир, — французы и называют «карт-бланш». Здорово, а? У Миниха таких с утра было сотни четыре, у меня полста… Не обессудьте, что науке остатки отдаем. Просто сейчас хватаемся, за что горит…

И обратил внимание на собеседника — тут ли? Оказалось, не совсем. Нехорошее лицо было у Ломоносова. Бескровное. Мечтательное. И руки валялись как-то бессильно, словно хотел бы за сердце схватиться, но не может уже…

— Михайло Васильевич… Да не спите вы, не спите! Хотите я вас когтями по руке цапну?

— Не надо, а то сердце прихватит… Я потому только и жив, что еще не верю. Неделю, понимаешь — неделю тому в отставку собирался! Думал — победит Екатерина, опять будет бардак на двадцать лет![1] Слушай, дай-ка я тебя обниму.

— Только не это! — Баглир отскочил к дверям, — Я жить хочу! А в ваших тяжелых, нежных лапах мой скелет хрустнет, ей-богу…

— Ты ж в кирасе, герой! — Ломоносов рассмеялся. Вот теперь он был хрестоматийным, в варианте для друзей: сильный, веселый, шутливый.

— Забыл. И вот еще что забыл. Ложечку дегтя? Екатерина Романовна! Заходи, знакомься. Уже? Ну, ясно. В общем, отныне княгиня Дашкова — ваш заместитель в чине статского советника. Пригодится. Во-первых, вам же предстоит форменный переворот, а у нее на такие дела талант! А во-вторых, действительно интересуется науками. Боюсь, будет вас подсиживать…

— Князь, как вы можете! — Екатерина Романовна только вошла. Но возмутиться успела, — Но научиться надеюсь многому.

— Всяко могу, всяко… Вот и его высокопревосходительство тайный советник в этом только что убедились. Но я исчезаю — много дел.

Баглир отвесил несколько преувеличенный поклон и действительно исчез. Его ждал письменный стол и венец неприятной работы — проекты приговоров и мероприятий по их осуществлению. Не тут-то было! У самого здания — только через Фонтанку перебраться — карета встала. Баглир, удивившись, полез наружу. На его памяти Аничков мост серьезной преградой не был…

Зато валящее по Невскому проспекту московское ополчение — было! Явилось позже всех, но собрало все лавры. А вот и знаменитый командующий — кирасирский вахмистр. Ну да теперь станет как минимум, полковником! И женщины не то, что чепчики — сами, вместе с чепчиками, готовы к нему на шею бросаться. Такой герой! А вот лошадь под ним…

— Искорка!

И герой летит наземь, хотя и умелый кавалерист. А Баглир гладит знакомую лошадиную морду. А вахмистр еще и оправдывается! Мол, вернул бы сразу, да знал бы куда…

А Баглир с Искоркой помещаются в лодку. И выгружаются к парадному подъезду новой резиденции, по-венециански.

Наутро в Адмиралтействе рассматривали его предложения. Тройкой: царь, новоиспеченный князь-кесарь Румянцев и генерал-губернатор столицы Миних.

— Вот, — сказал фельдмаршал, не морщась, — составлено князем Тембенчинским. Я бы так не смог. Главное — никого не казним. Все в соответствии с гуманными пожеланиями вашего величества.

— Напыщенно излагаете, — заметил Румянцев, — но я все равно полагаю — вздернуть хоть пяток.

— Мучениками станут, еще хуже. Будут их потом наложенными профилями на подрывных журналах печатать.

Петр рассеянно просмотрел бумаги.

— А где сам князь Михаил?

— Тембенчинский спит. И будет дрыхнуть еще два дня… Его невеста называет это «широкой низкой». Оказывается, его сородичи могут не спать четыре дня подряд. А потом взять свое — разом и всерьез.

— Хорошо. Но когда проспится, пусть сам и руководит спектаклем…

— Зачем? — поинтересовался Миних, — Он нежное существо, вроде вас, сир. Мы с Петром Александровичем, как записные циники и мизантропы, сами. А то тут строчки чуть ли кровью сердца писаны.

На том и порешили.

Трубы выли на манер римских буцин. Хор барабанов издавал резкие, громовые выдохи. И с отвратительным звонким хрустом ломались шпаги над головами заговорщиков. Темное пламя костров, адское на летней жаре даже ночью. Летящие в него мундиры блестели напоследок плавящимся шитьем. Подарок болотистой земле столицы. Выжигам нынче ничего не достанется! Лязг кузнечного инструмента. Шпалеры солдат с факелами вдоль улиц. Солдаты полевых полков в прокопченной походами форме, червонные блики на простреленных шапках гренадер, хищные усмешки орлов на бляхах, и штыки рогами дивных зверей склоненные вниз — по одному на полусотню скрипящих теплыми заклепками кандалов бывших. Бывших офицеров, бывших дворян, бывших людей. Иные из них уже безумно хохотали. Иные бросались на конвоиров, надеясь получить штыка, а получали всего удар приклада. Но не пинок.

Толпа горожан, невзирая на ночь приникших к оцепленным улицам, растерянно молчала. Казней не было, пыток не было, простеньких, обожаемых толпой издевательств не было, но не было и ожидаемых многими гонцов с помилованиями. Кое-кто пытался кричать обидное — но таким сразу закрывали рот все тем же прикладом. «Не сметь поносить государственных преступников». Это было новое.

Начать шептаться градские обитатели начали только утром. Да и то как-то иначе, не как прежде. Потому как оказались в совсем другом городе. Камень домов, доски и булыжники мостовых, мелкая летняя Нева — все оставалось прежним. Даже воздух, так часто менявший запах во время переворота, и тот был прежним. Вчерашним, липким и неподвижным. Зато через плоские, нелетние облака пробивался облик юного, кровавого солнца.

А спустя неделю по улицам шла бывшая гвардия. Шла в порт. Шла в старой, мятежной форме — кроме офицеров. Офицеры все были новые, переведенные из армии с повышением. А свои, прежние, кто не пошел в Сибирь — стали в лучшем случае сержантами. Гвардии — и другим мятежным полкам — назначили искупление кровью. Штурмовать Копенгаген с морским десантом. В случае победы обещалось полное прощение. И для бывших офицеров — возможность подать в отставку.

Баглиру «повезло» — его новое присутствие выходило окнами на эту процессию. Какая уж тут работа. Тем более, он как раз надумал поцеловался с Виа, нестерпимо прекрасной в кирасирской куртке и блестящем шлеме, когда в кабинет, сломив сопротивление нового Баглирова адъютанта Мировича, вторглись для возобновления дружбы конноартиллеристы во главе с — ого! — целым гвардии майором Кужелевым. К тому же майором, декорированным Андреевским крестом второй степени без мечей.

— А что это ты еще не генерал? — с порога вопросил он, — Непорядок.

Баглир пожал плечами. Потом хмыкнул, полез в стол. Достал оттуда стопку офицерских патентов, подписанных императором. Имена были не вписаны!

— Потратил уже половину, — сообщил он, — но себя вносить как-то неловко…

— Почему? — поинтересовался несентиментальный Кужелев.

— Изменился запах времени, — сказал Баглир, — еще недавно все давалось мне так легко. Словно во сне. И казалось хрупким, ненастоящим. Дунь — унесет.

— И вы все время ждали, что из-за углов полезут чудовища? Потому и готовились? — спросил Мирович.

— Угу. Именно поэтому. Откуда ты знаешь?

— А сплю иногда. Бывают же хорошие, казалось бы, сны, в которых нет ничего страшного — но ты точно знаешь, что это — кошмар. И когда из-за углов лезут монстры — если лезут — ты им уже очень рад.

— Самые страшные чудовища — невидимые, — подтвердила Виа, — которые еще не пришли. А когда они подходят близко, я просыпаюсь.

— Я раньше тоже просыпался, — сообщил Кужелев, — но однажды так струсил, что и проснуться не сумел. Точно знал — сейчас в дверь войдет смерть. И она вошла! Ростом вершок, коса-иголка. Спрашивает таким тоненьким голоском: «Мыши в доме есть?». «Есть», — отвечаю. И знаете, господа, с тех пор в каком доме не поселюсь — мышей нет. То ли уходят, то ли дохнут…

Тут его каска, используемая для прижатия скопившихся на столе бумаг, стала подпрыгивать с тусклым бряканьем. А бумаги этим воспользовались и стали расползаться в стороны. Баглир жестом полководца послал адъютанта на амбразуру, а сам бросился к окну — смотреть.

Гвардия шла без музыки. Даже барабаны отобрали за грехи. Но есть инструмент, который не отберешь. И когда сумрачность насупленного топота достигла предела и дома начали дрожать от ударов солдатских башмаков по мостовой — над строем штрафников поднялся наглый, звенящий голос запевалы.

Мы идем день, ночь.

Мы идем ночь, день.

Мы идем зной, снег — мы идем!

Для кого-то грех — мы идем.

Для кого-то смех — мы идем.

Для кого-то смерть,

Для кого-то смерть —

Мы идем день, ночь,

Мы идем!

А за ним припев — в двадцать тысяч глоток, истово:

До свиданья, родной край!

Мы шагаем прямо в рай…

Ты не жди, не жди, не жди меня, родная,

Я любил тебя!

Я любил тебя!

Я любил тебя!

Прощай!

Баглир чуть из окна не выпал. А вот Кужелев иронически кривился.

— Герои, — сказал он, — первый раз за полста лет на войну топают. И как же им себя жалко-то!

Зато Мирович был доволен. И не только спасенным отчетом.

— Гаврилу прорвало! — счастливо сообщил он, — Есть в том строю такой — Гаврила Державин. Все писал какие-то частушки, похабности. А тут — уже. Яркие чувства, экспрессия заоблачная. И ни одного матерного слова! Прежде он для такого эффекта мат использовал. Так что поздравляю, господа — одним поэтом в России стало больше.[2]

Из-за окна доносилось уже что-то про сивуху, бордели, сифилис. Мирович поскучнел.

— Ничего, — утешил его Кужелев, — после парочки сражений пиита твоего прорвет окончательно. Если с пулей не повстречается. Помнишь Цорндорф? Как мы стояли. Такое матом не выпоешь.

Гвардия шла долго. Не день и ночь — но часа три. А потом водка в штофах, недопитых Кужелевым со товарищи, перестала штормить. Шлем перестал прыгать по столу. Мир перестал быть слишком легким. Сон обрел плоть. Мир вокруг стал большим, тяжелым и надежным.

Эпоха дворцовых переворотов в России завершилась.

4. Шеф

Фельдъегерь… Некоторые люди просто-напросто созданы для такой работы. Непоседы, у которых есть один аллюр — галоп! Существа, сущность жизни которых в езде, неважно куда, неважно зачем — но езде быстрой и невзирающей на препятствия. Поскольку в России препятствия всегда найдутся. Не столько разбойники с кистенями — хотя хватает и таких, а у иных и пушки на вооружении имеются — сколько начальники станций, уверяющие, что свежих лошадей нет. А еще отваливающиеся как раз посередине межстанционного перегона колеса у трехжильной казенной кибитки, средства передвижения неудобного, зато крепкого, и рядом никакой деревеньки с кузницей! А волки? И нет массивных многоствольных пистолей, которые можно извлечь из кармана при дверце кареты, установить в разбитое окошко и выбивать серых по одному. Потому как это — роскошь для богатых бездельников или ну очень важных персон, вроде фельдмаршалов, и нет у фельдъегерской кибитки никаких дверок вообще, зато запряжена тройка, как генералу, и возница из тех, что душу из седока вытрясут, а доставят к любому безумному сроку. А потом на пути появляется придорожный трактир — где же ему и не располагаться, как не на тракте? — и возчик вдруг заместо дюжины стаканов горячего чаю изваливает выкушать штоф-другой, и приходится его устраивать в кибитке, а самому лезть на козлы. И, летя к цели сквозь распутицу — погоду, сквозь снег, дождь, сквозной ветер — мечтать о битии виноватой похмельной морды!

Зато какие чувства охватывают сердце, когда на заставе, вместо докучливо-въедливой проверки, кто ты и что — мгновенное отдание чести, и тоскливый провожающий взгляд прикованного к единому скучному месту стражника или ополченца, будь он и на три чина выше в табели! А иногда — пусть и без взятия на караул, но — размыкающиеся штыки постовых, и распахивающиеся сами собой двери дворца — которого? В Питере много, — и звон! — не шпор — паркета, и ноги сами несут вперед упоительным церемониальным шагом, и вот — кабинет. И из кресла навстречу поднимается нескладный брюхатенький человек, ему не положено, но — любопытно, и у него нет сил ждать еще секунду. И Император Всероссийский, и длиннейшая прочая сам хватает и рвет пакет с донесением, а собственные слова гремят благовестом:

— Виктория, государь! Генерал Захар Чернышев сообщает: Прага наша, дальше будет Вена!

И государь Петр Федорович Третий, шмякнув пакет о стол, хватает и обнимает посланца, будто тот и выиграл это самое сражение. И будет чин, и будет орден. А главное — будет новая дорога, новые заставы, новые разбойники, и взятые за грудки станционные начальники, будет и лихорадка, и в другой раз уже и самого фельдъегеря, вместе с пакетом метнут к стопам государя, потому как и в бреду он пакета не отдаст. И будет отставка с дополнительным чином, и правом ношения мундира, будут выть тоскливою болью даже и в тепле кости, поминая былую стужу. Будут уходить с кашлем легкие, и из девиц ни одна не составит счастье. Потому как ни особой карьеры, ни пенсии не выслужил. Потому как дом в крохотном поместье во время известного мятежа Екатерины сожжен дорвавшимися до воли смердами, и самому там жить невозможно, а управляющий — вор, и доход от аренды кладет в тот же карман, куда и жалованье. И остается сыренькая квартира в Петербурге. Тоска, убивающая вернее чахотки, которую нельзя развеять даже писанием мемуаров. Потому что вся радость жизни свелась к мгновению. К единому выдоху: «Виктория!».

Вот до каких гадостей можно домечтаться. А почему? А потому как свойственно русскому человеку любоваться своими невзгодами. Причем настоящие невзгоды, понятно, особенной сладости не приносят. Неприятности, они и на Руси неприятности. А вот мерзость иллюзорная, воображаемая — самое то, чтобы повыть над собой, любимым, а потом прожить жизнь счастливо и правильно. Потому как все дурные варианты уже исчислены, взвешены, и предусмотрены. И остается только с радостью принимать удивительные подарки, которыми судьба иногда засыпает вместо них.

Взять хоть бы одного такого посланца — подпоручика смоленского полка Мировича. Поместья у родни отобраны за самостийный мятеж, за нежелание принять над вельможными шеями гетмана-свинопаса Разумовского. Сам — выгнан из шляхетного корпуса, за набитие морды начальника училища, князя и генерала. Отправлен на войну рядовым. На кровавую на Семилетнюю. И тут черная полоса кончилась!

В сражениях с Фридрихом полки, бывало, одними пушками сносило целиком, гаубичные бомбы вырывали из плотных рядов сразу по роте другой. А были и пули, были и штыки, и сабли знаменитых черных гусар… Цорндорф! И Мирович шагает по болоту, чтобы зайти во фланг Фридриху, рядом тонут, но он, перепачканный, прорывается к королевской палатке. Хоть и не пленил старого Фрица, но попал на глаза генералу. И — снова офицер. А потом — Кунерсдорф! Полк выбит на две трети. Мирович отправляется в лазарет, обзаведясь алой ленточкой в петлице. А потом с улочек Берлина несется к проспектам Петербурга.

И заканчивается удача.

Мирович рвется назад, к ратной карьере — но ответ пишут полгода. Он прожился, жалованье должен был получать в полку, а полк где-то не то под Дрезденом, не то под Бреслау. А что зарабатывал стихами, живописью и архитектурой, терял в карты. Уж больно хотелось неделю — другую пожить не впроголодь! Но не везло. Или все шулера попадались. Хотя играл с сержантами гвардии. Офицеры гвардии были для него слишком богатыми партнерами. С чего им играть по копейке?

Про переворот вовремя не услышал. Ходил, раззявя рот, среди обывателей, пока другие хватали фортуну за чуб. А колесо-то возьми и провернись. И вот блистательные гвардейцы на каторге или в рядовых. И Мирович взят под стражу за фамилию. Мол, был мятеж, куда ж без него? И вводят на допрос. А в следователях — не люди.

Он потом уверял, что не испугался даже. Забыл от изумления. Потому и говорил складно. И был оправдан. И был взят в те самые лейб-кирасиры, которые стали самая гвардия и самая опора власти.

И вот теперь Мирович не шел — ехал на службу, пусть и не в карете, а на собственном слоноподобном, мохноногом коне белоснежной кирасирской масти. Замшевый колет, тончайшей кожи перчатки, тяжеленные сапоги с раструбом. Длинные волосы наконец-то не в накрахмаленной косе, а — черным кудрявым хвостом опахивают прогретую милосердным утренним солнцем спину. Особая привилегия аналитического отдела штаба лейб-гвардии кирасирского полка! Вот так всегда и мечтал прокатиться по Невскому, от самого Адмиралтейства и до Дома-на-Фонтанке.

То есть, говоря по старому, до Аничкова дворца. Который, как и сам Мирович, представлял собой образчик разительной перемены, случившейся вдруг с Россией в первых числах июля 1762 года. Казалось, страна застыла в изумлении, как камень, закаченный на вершину горы неугомонным каторжником Сизифом. Застыла, как полуденная тень, растягивая удивительное мгновение выбора: куда катиться-то?

Перемены пронеслись по стране, как верховой пожар, в котором ярко вспыхивали сосновые шапки узаконений, обугливались толстые стволы традиций, задыхались в едком дыму организации. Отовсюду выглядывали осторожные молодые ростки. Многие из них тянулись от живых корней обугленных древ или от древних трухлявых пней. Кое-что занес свежий западный ветер из-за кордонов. Но вверх, к своему кусочку солнца рвались и другие, дивные, невиданные прежде растения-мутанты. Абсолютное новое, которое без такого пожара не имело ни малого шанса пробиться к небу, удушенное может и менее совершенными, но более укорененными соперниками. Химеры ловили свой редкий шанс!

И когда обитавший в Аничковом дворце князь Разумовский исчез, в не успевшее опустеть здание немедленно поселилось одно такое хрупкое чудовище, как рак-отшельник в чужую раковину. За считанные дни его облик разительно изменился. Боковой фасад, что выходит на Невский проспект, украсился вываленными из верхних окон полотнищами флагов: национальным, сине-бело-красным и гербовым, черно-желто-белым. На месте очаровательного сада искорчеванную землю мостили обтесанными булыжниками, превращая в плац.

Под портиком застыли изваяниями милитаризма часовые в ярких кирасах и шлемах с конскими хвостами. Вооружены эти грозные стражи были короткими драгунскими ружьями — но с неположенными драгунам штыками. Сновали туда-сюда кареты без окон. У многих окна некогда были — но стекло оказалось замазано черной краской. А когда останавливались, от косяков врат парадного хода до дверцы кареты возникала стена из панцирных спин.

У главного фасада, что выходит ступенями парадной лестницы к Фонтанке, обосновались, вместо венецианского вида роскошных гондол, несколько шлюпок-шестерок самого обычного вида и два парусных катера. Чуть поодаль пристроился кеч, кораблик хотя не комфортабельный, зато быстрый, и, несмотря на крохотный размер, вполне мореходный.

Называть и впредь это грозное сооружение дворцом горожане уже не могли. Поэтому Аничков дворец в несколько дней сменил имя, превратившись, сперва в речах питерцев, а там и в официальных бумагах в Дом-на-Фонтанке.

Внутри, вместо анфилад смежных покоев появились в меру узкие коридоры и тесные кабинеты-пеналы, причудливо соединенные дверями между собой. И никакой обивки: синяя краска, правда, яркая. Сначала было покрасили свинцовыми белилами, так шеф отдела, князь Тембенчинский, тот самый нечеловек, составивший Мировичу протекцию, велел все смыть. И даже порывался арестовать поставщика краски, обвиняя во вредительстве и покушении на здоровье его кирасир. И уверял всех, что свинец — это вредно.

Пока нашли краситель, не содержащий ни свинца, ни меди, ни мышьяку, неделю работали в самых неэстетических условиях. И ничего. Зато теперь и красиво и здорово. И синий цвет вообще благоприятствует глазу, замечательно смотрясь вместе с золотистым паркетом.

Зато, как только Мирович ступил под своды, под нос ему сунули шапку.

— Тяни.

— Чего тяни? — спросил он, засовывая руку внутрь. Все-таки очень резвый народец собрался в этих свежеокрашенных стенах. Вот и эти: двое офицеров, унтер-канцелярист. Всех нарочно интригуют, и очень этой потехой довольны. Физиономии просто расплываются.

— Судьбу. Кому на войну идти, кому тут оставаться. Приказ самого Михаила Петровича. Извольте, ознакомьтесь.

Ага, при адъютанте, Тембенчинский у нас «сам». А за глаза да при своих?

Судьба выпала в виде картонного квадратика с надписью: «Поход». Писарь немедленно занес в журнал: «подпоручик Мирович убывает в действующую армию». И протянул перышко — руку приложить.

Пока же Мирович водил рукой, ему по свойски сообщили, что «сам» тоже едет. А «хозяйство» — то есть отдел — оставляет на жену. Тем более, что она куда способнее в регулярной работе.

Мирович неопределенно хмыкнул, услышав столь точную цитату из княгини Тембенчинской. На его взгляд, шеф аналитического отдела попросту обладал специфической и типично русской формой лени, когда любое, сколь угодно интересное занятие приедалось на первом же повторе. За этим следовала зевотная скука, рассредоточение внимания — и та самая неспособность. Вот и пришлось ему использовать один из незаполненных, но подписанных офицерских патентов, которыми император Петр снабдил его во время отвоевания столицы у мятежников, произведя собственную невесту в поручики лейб-гвардии. За прошедший месяц она стала из невесты — женой, а из поручика — штаб-ротмистром.

Вообще, Михайло Петрович настолько соответствовал лубочному национальному характеру, что его инородная внешность забывалась на втором часу знакомства. И никто не обращал внимания ни на перья, ни на острые, слегка отогнутые назад зубы, ни на гладкие пальцы без ногтей. Зато с когтями внутри розовых мягких подушечек.

Прочее было скрыто под мундиром, шароварами и сапогами.

Поэтому и воспринимали князя довольно легко. Поахав и поизумлявшись, заносили в ту же категорию, куда у белых людей попадали все прочие. «Туземец. Говорят, из Сибири? Ну и ладно. Завел же себе Петр Первый арапа-крестника. А Третий — тунгуса. А что, тунгусы не в перьях? Разве?»

И если потом и выясняются дополнительные уродства и несоответствия стандарту высшей белой расы, их принимают именно как небольшие отклонения.

А вот Василию Мировичу довелось впервые увидеть князя Тембенчинского совсем другим. Плоским, с грудью, словно вдавленной внутрь. И неловко отставившим вбок выпущенное через прорезь в боку мундира крыло. На крыле красовалась окровавленная повязка. Морда в перьях, словно рисунок углем и охрой на белой рисовой бумаге. Зверь. Зверь произносил слова, но они оставались пустыми звуками. Пока Василий не рассмотрел в пронзительных круглых глазах без белков душу и рассудок.

Но шефу все же пришлось кое-что рассказать.

Итак, Василий Мирович хмыкнул, отдал перо внутренне сияющему корнету — пусть радуется, вершитель судеб. Поднялся по лестнице. Рука в замшевой перчатке элегантно скользила по перилам, ощущая тот вид гладкости, который рождается не из липкого лака, а из дружеских поглаживаний десятков рук. Все равно, что пожать руку всему отделу.

Смирный паркет не посмел скрипеть под сапожищами. Мягкий поворот бронзовой ручки на дубовой двери. Мягкое кресло, девственно пустой стол. И еще дверь — в кабинет начальника. Не ко времени ты отвык от бивачной жизни, Вася… А вот и шеф. Знакомый стол, убранный зеленым сукном. То ли игорным, то ли тем, под которым долгий ящик, в который кладут неприятные дела. На столе — каска, такая же, как у адъютанта под локтем. Только конский хвост белый.

— Доброго утра, эччеленца.

Вот так. Здесь уставное титулование не принято. А уже установилось своеобычное. Фронт фронтом, но мы уже не армейская скотинка.

— Здорово, Василий. Что выпало?

— «Поход».

— Что ж, Виа не повезло. Придется ей без порученца мучиться. Ты ж у нас один на двоих.

Виа Рес Дуэ — это Валентина Ивановна Тембенчинская до крещения и замужества. А шефа, Мирович знал, звали Баглир ап Аменго. Но уверен не был. Так легло на слух. Потому как его прежнее имя в бумагах не встречаются. И если князь всегда называл жену Виа, то она его непременно величала Михелем.

— Эччеленца, а зачем мы вообще нужны в Голштинии? Без нас кавалерии не соберут? Нет, я не трус, и орденок — другой на груди будет очень комильфо. Просто в смысле понимания маневра.

Баглир тяжело вздохнул. Встал. Выпростал из спины крылья. Слегка размял их и сложил обратно.

Стало быть, решил Мирович, вопрос не глупый.

— Ответов несколько. И все — правда. Тебе который?

— Все.

— Хорошо. Назову два. Третий ты мне сам скажешь. Ответ для себялюбца: на войне тоже нужны умные люди. Ответ для страдальца за дело: гвардейский мятеж был в известной степени организован из-за границы, и именно из Дании. Граф Сен-Жермен, их командующий, был тогда в Петербурге. И именно он сделал мне ту дырку… до сих пор болит. И надо бы сыграть на чужой земле ответную партию. Ну, а третий?

— Третий? А чтобы мы не расслаблялись! — весело ляпнул Мирович.

И впервые за долгий месяц знакомства увидел на лице шефа удивление.

— Неужели угадал?

А теперь еще и разочарование.

— А, так ты шутил. А я уже испугался, умный малый, подсиживать меня будет. Но — угадал. Именно. Чтобы не превратиться в прежнюю гвардию, надо и грязь помесить копытами, и сухарика черствого в походе погрызть, и кровушку пролить. Я бы всех отправил. Но — мы тут очень нужны. А значит, пойдет половина. С нижними чинами как раз эскадрон.

И какой!

Баглир, от которого несвычные лошади шарахались, как от волка, заразился от знакомцев-конноартиллеристов и стал страстным лошадником. А потому своих подчиненных, набранных с бору по сосенке, заставлял совершенствоваться в верховой езде, фехтовании и прочих кавалерийских навыках. Причем учебой руководил штаб-ротмистр Комарович, как раз из конной артиллерии и переведенный. Ради того, чтобы на практике воплотить теорию о том, что лошадь — друг и боевой товарищ. А потому ее нельзя не только шпорами колоть, но и уздечкой мордовать. А по уму так и без плетки обойтись можно. В пример всегда ставил монголо-татар. Конный лучник ни уздой, ни плетью не сработает — руки заняты. Шпор у них также не видали. Зато русских разгромили как никто ни до, ни после. Так что начал Комарович наново переучивать даже лучших кавалеристов.

И кое-что уже начало получаться. Во всяком случае, по Невскому Мирович ехал уже без шпор. Уздечка на всякий случай была — но он ею не пользовался. И ничего, добрался до присутствия.

Но — у всех были и другие заботы.

Например, передать дела Виа. На словах-то Тембенчинский это уже сделал.

— А теперь, — сказал, — друг мой, берите-ка вот эти папки. Еще и еще. Вот и вот. Этого хватит. Нет, всю картотеку я вас перетаскивать не заставлю, не беспокойтесь…

А вся картотека все равно была не у него в кабинете. А в просторном зале этажом выше.

В коридор Мировичу выходить не пришлось, только отворить дверцу — и сделать шаг в соседний кабинет. Совершенно такой же. Только бумаги на столе сложены в стопки, а не разметаны, будто опали хлопьями с потолка, и придавлены кирасирской каской. И перья у сидящей за столом Виа белые и алые. Ну и галунов на рукавах поменьше.

— Доброго вам утра, иллюстра.

— И вам, поручик. «Поход»?

— Так, иллюстра.

— Повезло… А я даже не тянула.

— Почему?

— Михаил не позволил. И был совершенно прав. Хотите загадку? Я уже не один человек. И еще не два. А полтора.

Так Мировичу еще никто о беременности не сообщал. Впрочем, у него и не было не то, что жены — настолько постоянной подружки, чтобы такое сообщение стало интересным. Слегка обалдел, как и положено.

— Поздравляю, иллюстра! На крестины пригласите?

Нагло. Но хороший адъютант — не чужой человек. А в свет входят прецедентами. На крестинах же у Тембенчинских могут быть и Миних, и Румянцев, и даже император. Такая вот смесь расчета и искренности. Виа улыбнулась. Мальчик слишком заботится о карьере?

— Это будет года через три! А до тех пор я тебя еще загонять успею, в пехоту переведешься.

Мирович виновато пожал плечами.

— Целых три года… Это ж какой богатырь будет?!

— Такой же, как я и Михаил.

Полупоклон. Шаг назад. И что же увидел Мирович? Опаньки!

Шефа, стоящего навытяжку, и чеканящего официальные фразы доклада. А перед ним…

И сам вытянулся в струнку перед государем. Даже глаза от усердия выпучил.

— Расслабьтесь, господа. Михель, есть разговор.

— Вы свободны, поручик.

Мирович исчез — в собственную дверь, на свое место в приемную. Присел на краешек кресла. И стал ждать вызова.

А вот Петру стулья и кресла чем-то не угодили. Поэтому он прислонился к стене.

— Даже не знаю, с чего и начать, — заявил он, — дело очень запутанное. Настоящий Гордиев узел. А я рубить не хочу!

— Начните с конца, — посоветовал Баглир.

— Почему с конца?

— Быстрее получится, государь. Правда, скучнее.

— Черт с ней, со скукой! — Петр, по своему обыкновению, не выдержал и стал бегать по кабинету. И натыкаться на стены. Просто потому, что бегал он быстро, а дополнительно округлившийся во время коронационных пиршеств живот не позволял быстро затормозить, — Два императора в одной стране — это как?

— Иоанн Антонович! — догадался Баглир, — Вы вспомнили про нашу Железную маску, государь.

— Э, ты сам хотел с конца… Так вот: спасибо. Твой топтун с арбалетом меня спас. Чуть-чуть не прирезали…

Сквозь рубленый рассказ Петра Баглир рассмотрел такую картину: император, на радостях от одержанной победы, решил, что все теперь хорошо. И решил погулять по городу без охраны, в компании одного генерал-адъютанта Гудовича. Все было душевно. Люди на улицах кланялись, царь пил пиво в разных заведениях. Наконец, в самом радужном настроении, решил все-таки идти домой в Зимний. По дороге к нему подошел, кланяясь на каждом шаге, какой-то невзрачный человечек в плаще, что совершенно не вязалось с ясной погодой, вынул бумажку с прошением. Гудович хотел было перехватить, но Петр взял бумагу сам — и тут проситель завалился на спину — изо лба у него торчал арбалетный болт. Зато в спрятанной до того под плащом руке убитого был кинжал.

— Знаю, — сообщил Баглир, — мне уже доложили, ваше величество.

— Опять?

— Простите, государь. Я еще не привык.

Петр кивнул. Идея отменить титул величества, заменив его нормальным словом «государь», посетила его уже давно — и была воплощена в одном из недавних указов. А появилась она потому, что императору надоело быть существом среднего рода. «Его величество ушло, пришло, дошло…» — склонял он так и этак, и возмущался: «Мужчина я или нет? Кто придумал это глупое величество? Если же говорить по-французски, то там „величество“ и вовсе женского рода, как у нас „слава“ или „честь“. Ну, французские Карлы и Луи, положим, обабились, но почему МЫ обязаны терпеть эту дурь?»

— Суть в том, — сказал Петр, — что я боюсь. Теперь у меня много врагов. И я буду беречься. Потому что хочу жить. Но государство, в котором правитель прячется от своего народа — на мой взгляд, дерьмо.

Баглир почесал крылом в затылке.

— От всего не убережешься, — философски заметил он, — могут и из арбалета подстрелить, и из нарезной фузеи. Могут бомбу под карету приспособить. Разве только закрыться в крепости и не выходить. И то, подкоп могут сделать.

— Именно! — воскликнул Петр, — поэтому я и хочу тебя спросить: два императора, это вообще возможно? Один плохой. Другой хороший. Один сидит в крепости и бережется. И правит. Другой ходит по городу. Танцует на балах. В соборах молится. Ну и так далее…

— Не пойдет, — сообщил Баглир, — начнутся заговоры в пользу «хорошего». У вас уже была такая «хорошая» жена. Понравилось? Или не слишком?

— Значит, все это дурь.

Петр пригорюнился, подошел к окну и печально уставился на плавающие по Фонтанке лодки.

— Не совсем дурь. У римлян же было двое консулов, у спартанцев десятеро царей. И жили. Вопрос, как организовать. И главное тут — равенство сил и непересечение интересов. Византийские же цари уживались как-то с патриархами? А почему? Одним — кесарево, другим — богово. Но — вы действительно этого хотите?

— Да, — Петр ухватил Баглира за руки, сжал до боли.

Горячность императора Баглира удивила.

— Но почему?

— Не знаю. Но чувствую, что это будет правильно. Хотя бы потому, что сам едва не разделил его участь. И сделать это надо сейчас же. Пока князь-кесарь или Миних не устроили ему несчастный случай.

— Ну, Миних не такой уж жестокий человек, государь. Временами он романтичен и сентиментален в степени, просто невозможной для человека с инженерным образованием. Меня, озверевшего, нагого и босого изгнанника из другого мира, обогрел, пристроил к службе, да и теперь не оставляет добрыми советами…

— Ты был ему интересен, полезен и симпатичен, — заметил Петр, — а Ивана он видел разве младенцем. Зато знает об исходящей от несчастного узника опасности. А вот я видел. В Шлиссельбурге. И, черт побери, этот парень мне нравится. Все слухи о слюнявом идиоте — тетушкина пропаганда. Орел! Главное — гордый. С младенчества в тюрьме — спину не гнет. Меня — узнал. Я думал, будет лобызание башмаков. Нет, вел себя достойно. И силен, силен-то как! Табурет в потолок запустил — так тот не на куски, в щепу разлетелся.

— Трухлявый, наверное.

— Тюрьма — не дворец. Однако газеты ему носят, книги стоят. Все больше жития — и тому подобное. Не силен я в теологии. Но — на церковнославянском и греческом читает свободно. Привези его сюда, хорошо? И будем решать. Тогда и у Румянцева рука не поднимется. И Миних про старую присягу вспомнит.

— Сюда — это ко мне?

— Нет. У меня завтра вечером маскарад. Последний перед войной. Все будут. Привезешь Ивана под маской, мы с великими людьми отойдем в сторонку и займемся делом. А ты будешь танцевать. Когда балами манкирует какой-то ротмистр, это его дело. А когда начальник аналитического отдела — значит, в государстве нелады. И не спорь, это приказ.

— Будет исполнено, государь.

— То-то. Ну, завтра свидимся.

Император деревянно махнул рукой и вышел. За дверью лязгнули шпорами телохранители.

Баглир потянулся за шнурком и позвонил.

Мирович возник немедленно, как черт из табакерки. И принял распоряжения. Изготовить завтра с утра взвод особо надежных людей во главе со штаб-ротмистром Комаровичем. И немедленно доставить в присутствие придворного танцмейстера месье Пика.

Спустя полчаса француз, не столько перепуганный, сколько ошарашенный, сидел в мягком гостевом кресле напротив Баглира и Виа и вникал в суть проблемы.

Дело было в том, что Баглир танцевал лишь однажды, на неофициальной светской вечеринке. И то удостоился ругательной статьи в газете, о кавалерийском офицере, сбивающемся с такта и наступающем на ноги. И был узнан, хотя и был описан как известный своей экзотической внешностью князь Т. После чего оставил, по совету сурового конноартиллериста Кужелева «бесполезное ногодрыжество» и думать про танцы забыл, сосредоточившись на должностных обязанностях и придворных хитросплетениях.

Танцмейстер удивлялся, возмущался, сочувствовал. Но помочь никак не мог.

— По хорошему, надо сначала освоить менуэт а ля рень. Это создает осанку и совершенно особую, изящную манеру движения. Потом перейти к контрдансам, польскому…

— Послезавтра я ухожу на войну, — прервал его Баглир, — Когда вернусь, непременно запишусь вместе с женой к вам в ученики. Но завтра нам придется проделать хотя бы один танец. Приказ царя, понимаете ли. И я не верю, что вы не знаете ни одной уловки, которая позволила бы нам не слишком опозориться!

Месье Пик задумался.

— Есть одна штука, — сказал он, — но непроверенная и скорее театрального рода. Насколько я понимаю, танцы откроют не менуэтом, а полонезом, этого требует дух момента. Герои, отправляющиеся на войну, навстречу смерти, бурлящая в жилах кровь, маски, небольшое нарушение принятых в свете условностей будет вполне оправданным и трагически прекрасным, создаст необходимый лиризм…

— Это так, но в чем соль? — нетерпеливо поинтересовалась Виа.

— Вы, княгиня, с мужем впечатлительные люди?

— Не слишком. На моей памяти в обмороках не валялись. Хотя бывало всякое.

— Разумеется, княгиня, вы же офицер! Я вовсе не имел в виду слабость нервов, а хотел спросить о другом. Приходилось ли вам переживать чужие чувства? Чувствовать себя в чужих башмаках, в чужой шкуре, смотреть из чужих глаз? Насколько захватывает вас музыка? Зрелища? Речи?

— Умеренно, — сказал Баглир, — но немного есть.

— Больше, чем немного, — уточнила Виа, — чуточку больше…

Танцмейстер довольно потер руки.

— Тогда у вас есть шанс достойно пройти в полонезе.

Баглир вживался в роль все утро, надев костюм, как только тот был готов. Срочность обошлась дороже всего прочего, а прочего ушло немало, одних алмазов на шапке сверкало целое состояние. Баглир подозревал, что обеднел вполовину, вот только отчего-то денег было нисколечко не жалко. Наряд был роскошен и сумрачен. Последнее возникало из темных тонов, тонкой, и тем несколько приглушенной позолоты. Черные соболя, венецианский бархат цвета ночного неба, фиолетовый атлас, золотая парча, красные остроносые сапоги. Лицо, раз отразившись в зеркале в обрамлении такого великолепия, немедленно исполнилось гонора и достойной лихости.

Когда же он увидал Виа — лишился слов, и только и сумел, что поцеловать ей руку. И как-то обыденно проделал при этом маленький спектакль: перебросил алмазоносную конфедератку из руки в руку, пустив при этом Мировичу в глаз солнечного зайчика, отвел левой рукой некстати болтающийся сбоку ятаган. И, низко склонившись, деликатнейше пощекотал жене руку перьями.

Виа в ответ слегка присела. Потом говорила: ноги отказали. Но вышло удивительно изящно.

Шлиссельбург. Он же Орешек. Бывшая пограничная крепость, вдруг оказавшаяся в неглубоком тылу. И разобрать жалко, и содержать дорого.

Пока — содержали. Насыпанные в начале века земляные бастионы одели камнем, подновили возвышающиеся над ними древние башни. Прямоугольная воротная башня — Петровская, самого европейского вида. На Руси, Баглир успел это изучить, входы в крепости делали немного не так. За воротной башней была вторая стена, идущая точнехонько вдоль первой, а поодаль — и вторая воротная башня. Так что, прорвавшись в ворота, неприятель оказывался взят в три огня. Или даже в четыре, если на верху воротной башни еще держались защитники. Так, например, был устроен Ивангород. Как-то его теперь восстановят?

Баглир явился к стенам заслуженной фортеции на пенсии с полусотней кирасир. Черный всадник в мрачной роскоши старинного жупана в окружении беломундирных подчиненных, верхом на белой кобылице Искорке. Этакая передвижная ложка дегтя. С собой у него была пустая карета без окон, тоже черная. Стандартный арестный инвентарь. Встретили кавалькаду уже на мосту.

— Кто идет?

Пароль, отзыв, как положено.

Потом у башни, поручик:

— Что угодно ясновельможному пану?

Спросил, и глазами захлопал. Мол, как это вырвалось? Видать, сказались беглые из под ляхов предки-холопы.

И, наконец, внутри — сам комендант. Полковник Бередников.

— Господин комендант. Дело у нас короткое. Безымянного арестанта из Светличной башни только заберем.

— А императорский приказ у тебя есть?

— Какой еще приказ?! Вы тут что, о князе Тембенчинском ничего не слышали? — Баглир в панской ипостаси спесью просто лучился, — Так это я!

— А откуда я знаю?

Баглир спрыгнул с лошади. Подошел к нахалу поближе. Рядом оказался бесшумный, но готовый к неприятностям Мирович.

— Во-первых, я подполковник лейб-гвардии, и старше вас, армейского полковника, по чину. Поэтому тыкать мне не стоит, а то генералом не отставитесь. Во-вторых, второго такого, как я, в России просто нет. В-третьих, пароли я назвал верно. В-четвертых, безымянного арестанта ты получил приказом Шувалова, отнюдь не императорским. Так?

— Так, — комендант смотрел в глаза. В гляделки играться задумал? Воля волей, а физиология тоже фактор. Глаза, свычные к встречным потокам воздуха, победят в таком состязании легко. И комендант отвел глаза. И, по человеческому рефлексу, сник.

— Я читал вашу инструкцию, — спокойно сказал Баглир, — но уже после того, как получил устный приказ от императора. В приказе сказано — при попытке захвата узника умертвить. Поэтому, хотя мне и хочется учудить авантюру… Подпись Александра Ивановича Шувалова вас устроит? Если нет — придется побеспокоить царя.

— Согласно инструкции, устроит, — согласился комендант, — но ведь Тайная канцелярия, коей председателем он являлся, упразднена.

— А бумага, на которой стоит его подпись, есть передача полномочий моему аналитическому отделу по всем делам бывшей тайной канцелярии. Так что я вполне его преемник. А сам граф, знаете ли, реформирует Сенат и коллегии. Так что ему попросту не до наших скорбных дел.

А передал Александр Иванович Баглиру не только бумагу — но и сотни полторы агентов. Порекомендовал людишек. А скольких себе оставил — Бог весть. Но, кажется, был доволен и своими новыми занятиями, и тем, что на дозор бдения государева наконец-то заступила очередная контора.

— Тогда покажите бумагу, ваше высокородие!

Радость-то какая. Впрочем, незачем было пугать вполне приличного человека. А главное, ехать на официальное дело маскарадным ляхом. Явился бы в мундире — все было бы чин чином. Но как наряд-то сидит! Вторая шкура.

Пошли к башне. Баглир привычно уже перекрестился на собор, снял конфедератку над братской могилой. Вспомнилась родина. Республика Тиммат, как и Россия, большая любительница закапывать своих солдат оптом. И поди посчитай, сколько их, зарытых под тем холмиком, полегло, прежде чем с этой вот самой башни полетел вниз шведский флаг. Можно, конечно, раскопать и посчитать. Когда выпирали в позорную отставку адмирала ап Вотэ, так, помнится, и сделали. Посчитали костяки, и решили, что одну из битв полувековой давности он выиграл слишком дорогой ценой. Вот только все, кто отдавал приказ, не зажились на свете. И погибли все от аварий и разных недоразумений.

Вот и башня, на углу внешней стены и цитадели. Серый обомшелый камень, над стеной поднимается только крыша. Бойницы — внутрь крепости. Чтобы бить ворвавшегося врага.

— А как, полковник, вы без казематов этой башни обходитесь? И вообще, арестанта в башне держать — феодализм какой-то. Средневековье.

Баглир увидел недоуменный взгляд Бередникова. Ну еще бы! Классический средневековый тип ругает свою родную эпоху! Неужели вышел из образа? Нет. Поляки всегда были вольнодумным народом. Правда, пользоваться башнями им это не мешало.

— Но она же, видите — внутренняя. А главные погреба у нас в цитадели. Насчет же средневековья — я лично с удовольствием командовал бы крепостью без безымянных арестантов.

Очередная личность стала во фрунт, застегивая пуговицы.

— Старший пристав Чурмантеев, — объяснил Бередников, — он за арестантом и ходит.

— Куда за ним ходить, арестант же в башне сидит безвылазно?

— Я в смысле — кормит, ну и всякое прочее. Что сам, что посредством нижних чинов.

— Все по елисаветинской инструкции?

— Точно так. Новой-то не было.

Стало ясно. Государь, значит, сходил в крепость, наговорил благих слов, мысль в голове отложил, а письменно распоряжений никаких не отдал. Очень на него похоже. Только запись в ветреной голове Петра, по всему выходит, тоже довольно надежная вещь.

Замок, конечно, скрипел, как и решетчатая дверь.

Внутри было убого, но довольно пристойно. По сравнению со страшными застенками, о которых Баглир был уже наслышан. Просто одиночка. Ужасная вещь, которая иногда губит разум. А иногда пробуждает. Иногда пишутся книги, или постигается сущность мира, или нисходит божественное откровение.

Но — восемь лет в такой каморке?

Все-таки два этажа. Ширма. Окна — одно полуприкрыто каким-то домишком, другое, наверное, свободно. Виа одно время, когда только попала в этот мир, пока ее принимали за необычное животное, жила в клетке, в которой и выпрямиться не могла. И немалое время. Почти полгода. И не говорила вообще ни с кем.

И с ума не сошла. И осталась светлым и веселым существом. Вот только в тюрьму людей сажать не любит. Предпочитает прощать или вешать.

— Ты кто?

Тут Баглиру в который уже раз пришлось объяснять, кто он такой. Сам он с ничуть не меньшим интересом рассматривал второго императора, чем тот — пернатого гостя.

Иоанн Антонович оказался здоровенным детинушкой, хоть сейчас отдавай Фридриху Второму в гренадеры. Это если учесть, что Ломоносова во время его молодых прусских похождений определили всего лишь в гусары. То есть род войск, традиционно комплектуемый сравнительно мелкими людьми.

— Василий Яковлевич! — позвал Баглир адъютанта, — Мы не зря захватили несколько размеров обмундирования. Тащи сюда все самое большое.

Кирасир получился — заглядение.

Рыжую нечесаную копну волос убрали в хвост. Шаровары и куртка подошли, а вот сапоги Иоанну ужасно жали.

— Ничего, — утешил его Баглир, — лучше свобода и мозоли, чем сидеть в башне и без сапог. И заметь — мы едем сразу на бал! Непонятно только, зачем тебе маска. Тебя и так никто не узнает. Разве только по портрету отца.

Иоанн что-то сказал.

— Я по-гречески не понимаю, — улыбнулся Баглир.

— А это и не по-гречески. Это по-древнееврейски. Так у царя Соломона на перстне было написано: «И это пройдет».

— Утешает в страданиях и отрезвляет в радости, — согласился Баглир, — а кто тебя этому выучил?

Лицо Иоанна сразу омрачилось.

— Он уже умер, — настороженно сказал он.

— Я же не арестовывать его собираюсь! — возмутился Баглир, и сразу сник, — Хотя, если Петр прикажет… тебе я присягу не еще приносил. И извини, что тыкаю. Просто категорически не представляю, как обращаться. Потому и отношусь как к маске: сержанту-кирасиру. Так все таки — кто? Раз это ему не повредит?

— Архиепископ Архангельский Феофан. Священника-то ко мне допускать разрешалось, а больше никого, вот он меня и навещал. И учил. И охрану урезонивал. Хороший был человек…

И, очевидно, неофициальный ссыльный. Иначе побоялся бы. Но образовал императора просто академически. Если иметь в виду теософский факультет. Плюс греческий, древнееврейский. А главное — преподал стоическое отношение к жизни и веру. И когда шестнадцатилетнего мальчишку бросили в одиночку, он был уже вполне сильной личностью. И не только сохранил рассудок, но и закалил дух.

И этим очень напомнил Баглиру его самого.

Барочное каре растреллиевского Зимнего — теперь, когда старый дворец сгорел, единственного, полыхало огнями тысячесвечных люстр, сотен бра. Стук жезла, объявление — «лейб-гвардии подполковник князь Тембенчинский», размыкающиеся будто сами собой створки дверей… Широко распахнутые глаза шлиссельбургского узника. И — граф Александр Иванович Шувалов собственной персоной, наряженный турецким пашой. Прижал руку к сердцу, слегка поклонился:

— Здравствуй, преемник. Извини — принца Ивана я у тебя похищаю. Тут у нас собрались старики — я, Миних твой, Георг Голштинский. Если мы не будем толкаться у стенки и поругивать молодежь, никто и внимания не обратит. А тебе, государю, и Петру Александровичу придется отплясывать за всех. Впрочем, обещаю — без императора мы будем просто болтать о пустяках.

Гостей собралось человек с тысячу, и Баглиру пришлось изрядно потолкаться, разыскивая жену. Очень хотелось взлететь под потолок. Но приходилось бегать по паркету, раскланиваясь с кавалерами и целуя ручки дамам. Обнаружилась же Виа в обществе графа Строганова, наряженного боярином времен Алексея Михайловича, но ведущего интересный разговор о таможенной политике.

— В течение ближайших пяти лет пошлины на сырье заметно возрастут, — сообщала она, — сами понимаете, граф, вторая война без перерыва требует существенных средств. Зато мой муж уговорил государя, что вновь сооруженные мануфактуры будут иметь десятилетнюю льготу от налогов…

На самом деле казна была полна. То ли веселая Елизавета, пять лет никому не платившая жалованья, под конец войны продала душу дьяволу за сто миллионов рубликов, то ли Фридрих тайком от Европы контрибуцию заплатил — денег у царя было много. Возможно, именно, благодаря денежному взносу Петр и продиктовал прусскому королю такие удобные условия мира.

Просто было решено развивать именно мануфактуры. Баглир убедил царя ввести государственное планирование — но не дурное, как при Великом, когда вовсе неготовому человеку завод дарили, а то и просто велели ставить за свой счет, а разумное, которое всего только направит устремления торгового сословия в нужное русло. Именно этим сейчас занимался Александр Шувалов, пытаясь высчитать будущие нормы прибыли при вновь вводимых тарифах, а значит, и готовность купцов создавать те или иные предприятия.

Прежде всего, было решено прекратить вывоз сырья. Любого, даже не особенно подверженного переработке. Например, на вывоз хлеба и леса вводилась государственная монополия, превращающая источник уничтожения русской природы в обмен на щетки для ногтей — в тяжелую руку на горле продовольственно недостаточных стран. Планировались чудовищные пошлины на пушнину, на сырое железо и чугун, на пеньку, на лен, и на все такое прочее. При этом убирались вовсе пошлины на сталь, на канаты, на мебель, на корабли, на ткани и шитую одежду.

При движении товара в другую сторону все обстояло в точности наоборот.

Становилось очень невыгодным покупать за границей хоть что-то готовое.

Баглир предвидел, как взвоет Европа. Ухваченной за горло почует себя даже Испания — парусный флот без пеньки дело немыслимое. Разве только соседкам Пруссии, Австрии да Швеции будет все равно. Промышленность у них еще слабенькая, флоты небольшие. А как зло будет шептаться перед реформой дворянская коммерц-коллегия. И знал — Петр уже тренируется в произнесении фразы:

— Хотите чего-то — сделайте сами!

Пора было ввести в коллегию промышленников — и такой указ уже лежал, подписанный. Отныне членом коммерц-коллегии мог быть только владелец завода с оборотом не меньше ста тысяч рублей в год. Половина мест назначалась императором, треть выбиралась заводчиками, остальные места — прочими купцами. В таких условиях граф Строганов казался естественным председателем.

Баглир поспешил ему на это намекнуть.

— Можете считать это компенсацией за освобождение крепостных, — сообщил он, — варите сталь, и получите добрую прибыль.

Строганов запел старую песню о дороговизне переоборудования заводов.

— На вино для гвардейцев средства у вас нашлись, — напомнила ему Виа, — как вы уверяете, исключительно из естественного желания выслужиться перед новой властью. Вот вам случай выслужиться перед старой — причем не без пользы для себя. Так что переводите заводы на пудлингование. Кстати, товарищ моего мужа, капитан Кужелев, разработал стальной единорог. И почему-то мне кажется, что его примут на вооружение, а это означает крупный подряд на оружейный металл…

— Князь, я намерен танцевать с вашей женой весь вечер, — решительно заявил Строганов, — хотя она и грозится отдавить мне обе ноги. Но ноги для заводчика не главное. К тому же она единственная здесь дама, к которой моя супруга меня не приревнует.

Баглиру в этом отношении было проще. Так что оставалось откланяться и идти сквозь праздничное мельтешение искать других знакомых. Ему попался Кужелев, изобретший новый вид гранаты и потому чрезвычайно довольный, он уверял всех, что разрыв такой гранаты может убить двести человек пехоты и сто кавалерии разом.

А потом его поймала Дашкова. В прическе у нее торчало желтое перо. Его перо.

— Не знал, Екатерина Романовна, что оно вам так понравилось, — сказал Баглир, — иначе прислал бы целую охапку. А так раздарил во время линьки на писчие нужды своего заведения.

— Ну зачем же целую охапку. Излишества портят вкус. А вот второе я сейчас от вас получу. И третье…

— Ой, — возмутился Баглир, — больно же! И вообще, у меня новенькое оперение, природой выданное на целый год.

— Будете знать, как отдавать приличную женщину Ломоносову под начало. Он же совершенно неотесанный тип. Но да, гениальный.

— Не откажете мне в первом танце?

— Конечно, нет. Нельзя упустить случай надергать из вас пера хотя бы на маленькую подушечку.

Тут явился Петр с Елизаветой Воронцовой. Дашкова стала едко и метко высмеивать эту своеобразную пару. И как они будут вести полонез?

И вот началось это торжественное шествие.

— Когда-то это был торжественный военный марш, — рассказывала Екатерина Романовна, — но потом господа офицеры догадались, наконец, пригласить дам…

Баглир старательно перебрасывал шапку из руки в руку, делал величественные позы преклонения перед дамой.

Кажется, не опозорился… Или?

Только смолкла музыка, к нему подскочил польский посол, изобразил лицом государственные заботы, и уволок куда-то за портьеру, где начал сгибаться пополам от смеха.

— Ох, не могу, князь… Матка боска, такая пародия… Кто вас подучил-то?

— Танцмейстер, мосье Пик.

— Этот может, да. Будете в Варшаве, повторите. Все ценители старины в жупанах возжаждут изрубить вас в куски дедовскими саблями, а реформаторы во французских камзолах будут шпажонками вас оборонять… А потом придут саксонцы и растащат драчунов в стороны.

— Неужто так плохо?

— Для Варшавы, князь, для Варшавы. Русским сойдет.

А потом было первое совещание, на котором сидело два императора. Еще, конечно, Мельгунов, дядя Петра Георг Голштинский, Румянцев, Миних. И Баглир. «Принц Иван» все больше молчал, изредка вставляя цитаты из священного писания, тезки-Златоуста и других православных книг.

В конце концов Иоанна все-таки решили утвердить вторым императором. Более того. Было решено, что отныне в России будет всегда два императора — один из Голштейнской фамилии, другой из Брауншвейской. Или, как говорил Иоанн — Петровичи да Ивановичи. А чтобы не передрались — полномочия поделить. Войну же объявлять, и другие столь же важные дела вершить — по взаимному согласию.

— А если оба рогом упретесь? — спросил Мельгунов.

— Тогда пусть князь-кесарь рассудит. Напротив чьего решения контрассигнует, того и правда. Петру Александровичу мы доверяем. А в будущем князя-кесаря пусть Сенат утверждает, пожизненно.

— А кто будет назначать Сенат?

Задумались. И решили Сенат не трогать. А избирать для выборов князя-кесаря комиссию от всех сословий. И большинством голосов утверждать из десяти лиц, представленных императорами — по пяти кандидатов каждым. Подробные правила разработать поручили самому Румянцеву — как уже действующему князю-кесарю…

Выход войск в поход пришлось задержать на неделю из-за новой присяги императору Иоанну, который пока взял в руководство Синод, и князю-кесарю, которому было отныне предписано таскать на голове венок в древнеримском стиле.

5. Генерал

Баглир стоял на пригорке и радовался, что к полевой форме ввели плащи. От резкого датского ветра не спасет никакой сюртук на меху. Пробьет насквозь, как пулей. Когда-то, три дня назад, тут были ветряные мельницы. Мельницы сгорели, Дон-Кихоты восемнадцатого века пользуются калеными ядрами. Но ветер остался. Вокруг жужжали ослепшие от долгого полета пули, на такой дистанции для его доспеха вовсе неопасные. А возможность схлопотать свинцового жука в глаз или висок почему-то не пугала. Может быть, Баглир просто очерствел. Искорка недовольно пряла ушами. У нее-то панциря нет.

Впереди под неубедительный, легко сносимый ветром барабанный бой, для которой уже атаки строилась бывшая гвардия. Еще дальше — стеной стояли рыжие линии датской пехоты. Такие же несокрушимые, как и вчера. И позавчера.

Баглиру была особенно неприятна одна из причин столь достойного сопротивления датчан. А именно, выигрыш во времени. Пока русские воевали друг с другом, датчане во главе с невесть откуда возникшим графом Сен-Жерменом успели навестить славный — и совершенно нейтральный — город Гамбург. Казалось, недурно укрепленный город со стойким гарнизоном из собственных граждан был в состоянии дать достойный отпор нахалам, потребовавшим с него контрибуцию в миллион талеров. Тем белее, что датская армия, разленившаяся за долгие годы мира, сильно напоминала прежнюю русскую гвардию, и Сен-Жермена, поволокшего ее в поход, открыто ненавидела. Но купцы боялись убытков от блокады. Сели за счеты — и выяснилось, что дешевле дать Сен-Жермену требуемые отступные. На полученный миллион граф армию приодел, перевооружил, выплатил за поход тройное жалование — и стал едва не боготворим. Датская армия теперь рвалась в поход и вышла к Любеку, чтобы повторить грабеж.

Тогда Баглиру пришлось совершить пару небольших полетов туда и обратно — и в тылу у Сен-Жермена заполыхало. Датские гарнизоны по всему Шлезвигу были разоружены. И — из ничего — возникла новая голштинская армия, имеющая мало общего с официальной армией герцогства. Дралась она, несмотря на нехватку буквально всего, храбро, и даже забралась на территорию собственно Дании. Сен-Жермену пришлось оставить в покое Любек и отправляться давить восстание. Тут его и перехватили русские колонны.

Длинный летний день уже начинался, и солнце подбиралось все ближе и ближе. Датчанам было все равно. А вот русские попали в ловушку. Два дня их отчаянные лобовые атаки, лихие фланговые наскоки, хитрые охваты, беспощадные бомбардирования — все завершалось одним результатом. Датчане делали несколько шагов назад. И оставляли покрытые телами поля врагу.

На этом холме они стояли вчера. Теперь они тут лежали. Ниже, за спиной — вперемешку с так и не взявшими позицию штрафниками, на которых пошли в последнюю контратаку. А тут — одни, измочаленные огнем единорогов. Останки не людей — бомбы превратили все в фарш — а рот и батальонов, целиком оседавших оземь при удачном накрытии. А вот батарея, которую они прикрывали, благополучно отступила, искрошив перед тем два русских полка. Точнее, русский и голштинский. Добровольческий. Из местных фермеров и горожан восставшего против датчан Рендсбурга. Они даже мундиры успели пошить. Русские, зеленые. И, в отличие от штрафников, взошли на вершину. Датский командующий Сен-Жермен, говорят, аплодировал. И соизволил заметить, что атака была прекрасна. А уцелевших голштинцев потом свели в роту. Страшное дело, когда один народ защищает свою землю — а другой свою освобождает. И это — та же самая земля, которая так пропитала кровью тех и других, что уже и не разберешь, чья.

Нет, так не воюют. И пусть заткнутся любители гладиаторских боев — это не прекрасно. Люди такого духа заслуживают если не лучшей участи — то хоть более полезного использования.

— А уже пованивает, эччеленца.

Мирович морщит нос. Странно. Почему-то у людей куда более сильный нюх. Но это значит — времени у русских до вечера. Или прорвать, наконец, датские позиции и быстрым маршем идти вперед. Или уходить назад от неизбежной заразы. А оставить поле боя противнику в этом веке означает признать поражение. Ну да генерал Чернышев не из таковских.

Вот и он. Лицо — каменное.

— Михайло Петрович, как вы оцениваете обстановку?

Баглир пожал плечами.

— Пока — нормальная. Мы здесь, враги — вон там. Минус — мы ввязались в драку. А они крепко стоят. Не думал, что Сен-Жермен такой хороший вояка.

Чернышев кивнул.

— Обычными массированными атаками пехоты мы ничего не добьемся, — заявил Баглир, — зря только людей положим. Как вчера. А посылать пехоту вашими любимыми цепями на линии — бессмысленно.

Чернышев кивнул.

— Попытки бросить казаков на коммуникации тоже не получились. Их отрезали смешанные отряды драгун и легкой пехоты. Еле выбрались назад. Повторять, полагаю, смысла нет.

Чернышев кивнул с некоторым уже раздражением.

— Попытка рассеять неприятеля орудийным огнем провалилась позавчера. Сен-Жермен просто немного подаётся назад. Ровно настолько, чтобы нам пришлось переставить пушки. Значит, обычные средства исчерпаны. Разве только бросить в бой все сразу, надеясь, что такой натиск приведет к разрушению их армии, а не нашей. Как Фридрих при Кунерсдорфе.

— Или использовать тех, кого непонятно, как использовать, — сказал Чернышев, — то есть вас, кирасир. У меня ваших четыре полка: «Фон Зейдлиц», голштинский, Шуваловский армейский и гвардейский. А для чего? Пехота дает устойчивость, артиллерия дает огневую силу, легкая кавалерия дает скорость. А кирасиры — не устойчивы, не столь и сильны, и довольно медлительны. Тяжелая кавалерия — оружие побежденных, средство отбить преследующую легкую. Но отступать я не собираюсь!

— Войска бывают обычные и особые, — заметил Баглир, — первые делают то, что от них ожидают. Вторые делают то, чего от них никто не ожидает. Кирасиры — это и есть в первую очередь такое средство. Инструмент для создания чуда.

— Тогда сделайте мне это чудо!

— Слушаюсь. Мне нужны все четыре полка. И все артиллерийские орудия, которые еще способны передвигаться.

— А пушки то зачем?

— Для чуда. Нам ведь, Захар Григорьевич, нужно не просто чудо. А чудо большое. А для большого чуда надо много пушек. Нечто из ничего не берется, это Ломоносов давеча доказал.

Для атаки был выбран самый прочный участок датской обороны, занятый гренадерским корпусом, немного левее центра. Баглир хорошо себе представлял, как неприятельский командующий с любопытством смотрит в зрительную трубу, наблюдая построение тяжелой конницы, потом — непонятную суету, мельтешение перед фронтом беспокойных офицеров. Наверняка Сен-Жермен разглядывал это со снисходительной улыбкой. Мол, чего и ждать от русских варваров.

Потом над полем пронеслись хрустальные звуки горнов, разнося команду. Строй кирасир озарился просверком молнии. Четыре тысячи человек вытянули палаши, отдали салют неприятельской линии и взяли оружие на караул по-конному. И строй двинулся вперед. Двинулся изумительно медленно. Пехота, идущая церемониальным маршем, могла бы легко оставить кирасир позади. Оркестры полков играли медленный марш — или нет, полонез. Просто удивительно было слышать танец в воинственном исполнении духовых оркестров. Хотя полонез и родился из торжественного воинского церемониала. Лошади танцевали почти на месте.

Пули находили бы этот широкий строй легко, несмотря на ветер, яростно трепещущий знамена и конские хвосты на шлемах, но отклонялись-то не только по горизонту. А потому либо свистели над плюмажами, либо безобидно зарывались в землю. А те, которые все же находили цель, зачастую расплющивались о каски и кирасы. На несмертельные же раны в этих славных полках было принято смотреть, как на царапины.

А над совсем уж невезучими, теми, под кем с хрипом заваливалась лошадь, строй смыкался.

Ядра были хуже. Для ядер и люди и лошади — это кегли, и каждое ядро желает сбить побольше. И под конец завязнуть в живом, жидком, шипящем, а не улететь в неинтересное пространство. Хорошо, что это были именно ядра, а не бомбы. Перевооружиться шуваловскими орудиями Дания не успела.

Но строй смыкался. И все так же неторопливо гарцевал вперед, как на соревнованиях по выездке, испанской рысью.

Пули мало-помалу злели, и всадники все чаще валились из седел или проседали вниз вместе с убитыми лошадьми. Еще шаг-другой, и будет перейден рубеж, за которым начитается действие картечи. Пора наклонять клинки и нестись вперед, надеясь опередить свинец и схлестнуться с вражеской пехотой. Датские гренадеры полезли в сумки за гранатами — встречать. Но выставленные вперед них на пятьдесят шагов пушки должны были пригасить силу удара тяжелой конницы первыми, сыграть роль волнолома. И датские офицеры передавали команду: как только рвануться, бить картечью.

Но кирасиры шли парадным шагом. Прусскому полку «фон Зейдлиц» приходилось хуже всего, сменилось уже два командира и четыре знаменосца. Офицеры были почти все выбиты. А все из-за того, что полк был кирасирским скорее по названию. Единственным защитным вооружением был кожаный нагрудник, да и те были не у всех. А вместо толстой стальной каски — треуголка. Недостаток защиты пруссаки восполняли мужеством, но потерь это не уменьшало.

До датских орудий оставалось триста саженей. Двести. Полтораста.

Снова запели горны. И русская конница встала. И разлетелась в стороны галопом. Конница оказалась всего лишь завесой, сценическим пологом, за которым оказались русские пушки. В шахматном порядке — задняя касалась стволом колеса передней. Выходило по четыре ствола на сажень, потому как полковые шестифунтовые гаубицы устанавливались на лафеты попарно. Как только кирасиры уходили с линии огня, пушки стреляли картечью.

Гренадерский корпус перестал существовать в несколько секунд. Нет, не выбитый залпом в упор, хотя передние шеренги просто испарились в пороховом дыму, будто их и не было никогда. Однако вторая линия была только немного иззубрена, и сомкнуться, и взять большую батарею на штык датчанам помешала только ворвавшаяся сквозь прах былых позиций первой линии в середину датского построения и описавшая для разгона широкий круг вокруг сводной батареи тяжелая конница. Неустойчивая, не обладающая огневой силой, не слишком быстрая. Но очень и очень охочая подраться!

Баглир во время атаки ехал сзади, как генерал. Но ядра-то прошивали строй насквозь. И тех, кому повезло оказаться лишь чуть в стороне от их пути, обдавало алым с ног до головы, как зазевавшегося пешехода грязью из-под кареты спешащего вельможи.

Белые куртки лейб-гвардейцев и пруссаков, желтые — голштинцев, синие — шуваловцев превращались в подобие красных английских мундиров. Омытые кровью кирасы сверкали красной ртутью, червонным золотом чеканных орлов. Вот он, главный компонент философского камня — кровь патриотов.

Выступили ангелами, дорвались чертями. Спокойные маски лиц, только сквозь прищуренные глаза рвется ненависть. Баглир поначалу был спокоен, потери среди стоящих рядом существ его волновали мало. Таково уж их предназначение — жертвовать собой для успеха тактической уловки. Такова плата за красивые мундиры, за щедрое жалованье, за уважение к себе. Пока не узнал по остаткам мундиров на нескольких кусках парного мяса давних знакомцев по полку. Когти выпустились сами собой. И какая уж тут пощада, какие пленные… Когда людей закручивают в такую пружину, и потом отпускают — она разворачивается, громя все вокруг, не чувствуя ни ран, ни усталости, а подчас и самую смерть совершенно не замечая. Четыре истрепанных полка, пробив во второй линии брешь, ударили сразу на оба крыла датской армии — с тыла. Это было уже окончательное безумие, никем не спланированное.

Баглир сумел пробраться вперед, выхватил ятаган. Странное оружие, но лучший клинок он видел только один раз. Этот булат легко рубил, вместе с конечностями и головами, сабли и ружейные стволы. Услужливая память, распухшая перед походом от сведений по датской армии, подсказывала: вот этот, набросившийся с саблей, и получивший тычок ятагана в кадык, судя по серому сюртуку, драгун из полка королевы, этот, не успевший поддеть Искорку штыком в брюхо и лишившийся руки, фузилер из ютландского ополчения.

А этот…

Ятаган со звоном отскочил от длинной черной шпаги. Подставленной плашмя.

— Не хочу снова портить ваше оружие. Но как же вы озверели, князь… Не пора ли прекратить это безобразие?

Перед Баглиром красовался граф Сен-Жермен, командующий датской армией.

— Сдавайтесь!

Но сказал уже беззлобно. Ярость ушла — но не далеко. Она настороженно скреблась где-то внутри, ожидая, пока ее снова выпустят на волю.

— У вашего ятагана и так шрам на месте сращения. Кто его чинил, полковой кузнец?

А вокруг мелькали яростные мгновения рукопашной схватки. Но вокруг Сен-Жермена было спокойно. Никто даже не пробовал на него напасть! Баглир самым светским тоном, на который был способен, осведомился, как графу это удается?

— Нет, страшные сказки врут, — ответил Сен-Жермен, пряча шпагу в ножны, — никакой я не колдун. Просто в каждой буре есть островок спокойствия. Важно его отыскать. Кстати, я должен поздравить вас с блестящей победой. Но в плен, само собой, не дамся. Вы ведь не будете мешать мне покинуть это печальное поле?

— Скатертью дорожка. Я уже имел удовольствие иметь один поединок с вами. И больше не хочу. Но — зачем вы меня нашли?

— Просто, чтобы немного привести в порядок. Сейчас остатки моих сил побегут. И я не хотел бы, чтобы их русским обычаем рубили сорок верст погоней. И чтобы немного выговорить. Ваша атака, князь, была великолепна. Но — и заметьте, ваши русские друзья меня не поймут, — в наше время так не воюют. Не принято.

— А немцы?

— Что немцы? А, немцы… Поймут. Те, кто слишком обрусел.

— А вы очень не любите Россию.

— Просто недолюбливаю. Как источник многих бед Европы. Поймите, князь — эта страна для Европы слишком велика. И слишком неразвита. И если в известный срок, а он придет очень скоро, Россия будет еще частью европейского концерта, она помешает Европе сделать большой шаг вверх по лестнице прогресса. Шаг навстречу свободе и единству. Но — прощайте. Наслаждайтесь победой. Пожинайте плоды, если сможете. Надеюсь, позже мы продолжим нашу беседу…

И, стоило моргнуть, исчез, будто его и не было. Зато островок спокойствия, глаз бури человеческой, остался.

А в лоб датским позициям уже заходили пехотные каре. А большая батарея уже поворачивалась, формируя клин — половина стволов на один фланг датчан, вторая половина — на другой. Командующий артиллерий армии генерал Бороздин жонглировал сотнями ядер и бомб, выкашивая датские линии фланкирующим огнем. «Близнята» и легкие пудовые единороги подпрыгивали от возбуждения: столько целей, такой успех! Они шипели, остужаемые уксусом, и окутывались едким дымом. И не смолкли, даже когда оказались закрыты дружескими зелеными спинами пехотинцев.

Наоборот. Стрельба через головы своих войск была излюбленным приемом генерала Бороздина. Только целью маленьких «близнят» стали спешащие на помощь первой линии датские резервы. А их более тяжелые и дальнобойные собратья-единороги, устроенные каждый на собственном лафете, стали выхаркивать легкие пылающие снаряды-брандскугели. Секретное, новоизобретенное оружие — негасимая зажигательная снасть с кошкой-крюком. Такие по всей Европе еще расходовались экономно, а батареям выдавались под личную расписку королей. Их целью были обозы. А среди обозов — ящики с зарядами. Обычно они были недосягаемы для огня, разве только те, что непосредственно сопровождали батарею. Основной же запас оставался в тылу.

И только когда вдали поднялась полуденная зарница и стали вспухать облака пороховых разрывов, Бороздин велел брать орудия в передки. Наступала пора преследования.

Роль собирателя лавров в этом странном сражении выпала пехоте, которая подошла к месту боя, когда строй неприятеля уже рухнул, и оставалось только решительным рывком закрепить успех, не дать датчанам собраться с силами. Свою роль сыграло и то, что наиболее стойкая часть их армии, гренадерский корпус, вокруг которого обычно формировались разбитые части при неудачах, был полностью уничтожен.

Побежденным оказалось не за что зацепиться, а совершенно свежие русские каре быстрым шагом продвигались вперед, не останавливаясь для ружейного огня, а просто расчищая, где надо, дорогу штыками. И только когда закат и гудящие ноги русских солдат стали обещать отступающим передышку, генерал-аншеф Чернышев бросил вперед двадцать эскадронов легкой конницы.

Баглир метался по полю боя, и везде, где он появлялся, палаши и штыки миновали тех, кто бросил оружие. Рядом с ним болтался молчаливый Мирович, тоже поместившийся в «глаз бури». Даже палаш в ножны спрятал.

— Ты все слышал? Ну и как?

— По-моему, граф поэт. Настолько сильный, что стал почти волшебником. А значит, нас ждет много галантно пролитой крови. А сейчас были только первые капли. Поэты, воплощающие свои мечты, очень кровожадны. Сужу по себе.

— А я? Я тоже — поэт?

— Нет, эччеленца. По-моему, вы это уже переросли.

А потом был какой-то хутор, судя по карте — уже в Ютландии, колодец с воротом, старательно моющий голову в холодной воде Мирович. Испуганные взгляды хозяев. И правда, если русские выглядят, как гиены после завтрака антилопой, с зубастыми мордами в слипшейся от крови шерсти, то, может, и детей едят? В старых летописях им и не такое приписывалось. А вдруг это правда?

— Господа казаки?

— Нет, — отфыркивается Мирович, — господа кирасиры… А казаки все зеленые и с вот такими большими зубами… И глаза маленькие и красные. А еще у нас есть башкиры, калмыки, киргизы. Тоже — чудо, как хороши. Но мы их с собой не взяли. Далеко тащить.

Его понимали, как понимали соседей-немцев. И ему верили. А как не верить, если самый настоящий псоглавец в офицерском мундире сам мыл и чистил свою белую лошадь, а потом отпаривал и распутывал свои слипшиеся перья? И только потом, напялив новый мундир, пошел к командующему армией.

Чернышев квартировал в таком же домишке неподалеку. Встретил — без парика, всклокоченный. Завел внутрь, показал охапку датских знамен. По многим успели пройтись сапогами и копытами, но потом, конечно, подобрали.

— Восемнадцать, — пояснил он, — и пушек взяли полста. Бороздин-то как доволен. Все, говорит, надо в единороги переплавить. Из одной датской пушки должно выйти по три единорога того же калибра. Или по две пушки шуваловского образца. Благодаря вашему чуду, Михаил Петрович, война в Ютландии окончена. О чем я непременно и немедленно сообщу государю в реляции об одержанной победе. А вот на море, по донесениям, конфуз. Эскадру потрепало штормом, и она только собирается выходить в море. Вот я и думаю — а не передать ли вас в советники к адмиралу Полянскому?

То есть оставить на театре, тогда как прочие лейб-кирасиры вернутся в Петербург. А значит, лишить возможности присвоить себе победу. А чего, собственно, и ждать от свежего фаворита и руководителя тайной службы разом? Но для планов Баглира это было хорошо. Потому что его адъютанту необходимо было на время исчезнуть. И все, кто вернется в столицу, решат, что Мировича он прихватил с собой. А морякам и вовсе наплевать, один ли будет князь Тембенчинский бить баклуши на шканцах флагмана, или еще одного дармоеда прихватит для компании.

А потому, вернувшись к своим квартирам, и претерпев подбрасывание в воздух со стороны неунывающих, несмотря на потери, кирасир, обрадованных скорым возвращением в веселую столицу, да еще и в свежайшем ореоле одержанной виктории, Баглир поманил адъютанта пальцем. Завел в помещение, зыркнул, показывая невидимые обычно белки, по сторонам, демонстрируя конфиденциальность и таинственность. А потом выложил на стол некий предмет. Не большой, не маленький. По виду — палка с набалдашником, только что усыпанная бриллиантами.

— У Разумовского во дворце при занятии нашли, — пояснил Баглир, — сам-то гетман при пожаре погиб, как помнишь.

— Можно? — Мирович осторожно потянулся к гетманской булаве. В голове его колотилась отчаянная надежда. Не просто же так Тембенчинский ему булаву показывает. Не кунсткамера. Неужели есть шанс?

— Дарю, — сказал Баглир.

Вот тут Василий опешил совершенно.

— Как это — дарю?

— Обыкновенно. Сложно дарить я не умею. Хороший сувенир на память о недавних событиях, не находишь?

Баглир откинулся назад, спинки же у табурета не было. Мирович даже обеспокоился — не навернулся бы шеф затылком о дощатый пол.

— А может и пригодиться, — продолжал Тембенчинский, — очень может. Если в гетманы выйдешь.

И, хотя говорил шутливо, глаза были серьезными. И щупающими. Мол, ты, Василий Яковлевич Мирович, подпоручик лейб-гвардии кирасирского полку, готов хватать колесо фортуны за взлетающие кверху спицы? Или твое представление о хорошей жизни — красивый мундир, непыльная работа, неплохое жалованье? Или все-таки хочется сыграть по-крупному, поставить жизнь против славы. А то и гетманской булавы.

— Есть задание, — понял Мирович.

— Нет, — отвечал Баглир, похихикивая, — нет никакого задания. А есть возможность взять отпуск. На казачков фамилия Мирович по-прежнему действует? Ну вот. Сейчас на Украине прелюбопытнейшая сложилась картина: половина вольная, веру исповедует свою, панам не кланяется, в холопах не ходит, а всякий желающий вносится в реестр, получает кусок земли за счет бывшего гетмана и казацкие права. На другой половине — все хлопы, даже которые казаки реестровые. А при входе в церкви жиды-откупщики, и без денег не пускают. А теперь и вовсе церкви стали отнимать под унию. А на другой стороне, через Днепр, живут мало что вольно — так еще и сыто. Король же польский Август стар, того и гляди освободит место. Будут выборы, шумление. Вот тут и появляется шанс!

Веселость с Тембенчинского сошла совсем, голос стал тише и ниже.

— Появляется шанс доделать то, что не сделал Хмельницкий, — заявил он, — Тут тебе и булава. Настоящая, не через царицыну постель. А я пособлю. Например, постараюсь уговорить государя, что на варшавском троне нужен Пяст, то есть поляк природный. А не иноземный государь с пристойным собственным войском, ха-ха. Денег — дам. Сколько? Наш бюджет ты знаешь. На весь не рассчитывай, но десятую долю отсчитаю. Оружия сколько попросишь. Миних теперь снова фельдцехмейстером, через него устрою. Ну?

— Согласен! — Василий тряхнул буйной головушкой. А то норовила пойти кругом.

Шканцами, как выяснил Баглир, называлась повышенная палуба ближе к корме. Там обычно торчало корабельное начальство, простым же матросам появляться в этой привилегированной зоне было запрещено. Рассказывали анекдот про английский линкор, утонувший прямо в гавани Розайта из-за того, что все офицеры собрались на шканцах чествовать адмирала, а ни один матрос не решился зайти в святая святых и доложить, что в орудийные порты заливается вода. И корабль ушел на дно и с трусоватыми матросами, и со снобистыми офицерами. Кто же разнес такую историю — непонятно. Разве только английская контора, соответствующая его аналитическому отделу, получила приказ выяснить причины происшествия.

Баглир даже представил себе, как бы он взялся за это дело. Технических средств особых нет, профессиональных ныряльщиков — тоже. Можно соорудить колокол, здесь они известны издревле, спустить вниз. Осмотреть корпус, установить повреждения. Попытаться разыскать судовые документы. Кажется, все. Ну, еще пушки можно попробовать поднять, для пополнения бюджета отдела. Бронза — ценный металл.

От самого Штеттина он играл роль пассажира, и она вполне его устраивала. Адмирал Полянский, сначала немного нервничавший, и ждавший от достославного князя Тембенчинского какого-то фортеля, вроде подъема императорского штандарта и взятия команды на себя, скоро успокоился, поскольку Баглир дал понять, что собирается исключительно наблюдать, а мешаться в командование не намерен. После этого отношение к нему стало как к предмету обстановки, с которым надо здороваться. Кормовым фонарям, к примеру, внимания уделяли не в пример больше. Немудрено — живой огонь на деревянном судне.

Баглир посмотрел вниз. Корпус корабля был округл, и нижнего ряда портов видно не было. А вдруг они открыты?

Причем беспокоился Баглир не за себя. Он-то мог в любой момент улететь с гибнувшего судна. Хотя пропоротое при первой встрече с Сен-Жерменом крыло еще и не вполне зажило, и, почуяв сырость, не то слабо болело, не то сильно чесалось. Было жалко людей. Особенно нижних чинов на нижних же палубах. Им даже наверх вылезать разрешалось лишь в редких случаях. Например, для доклада о течи. И дело тут было не в каком-нибудь тиранстве. А, опять таки, в безопасности плавания. Баглиру рассказали историю о турецкой эскадре, на которой встречали прославленного капудан-пашу Гассана. И все экипажи выстроились на одном борту. А люди — это очень большая часть веса парусного корабля. На линкоре их почти тысяча. Турки же брали на борт очень большие экипажи на случай абордажа. Поэтому, когда весь экипаж выстроился по одному борту, корабли накренились. Порты-то турки закрыли. А вот паруса спустить не догадались. Под парусами вид красивше. А тут возьми и налети ветерок. Пригнул он и без того скособочившиеся кораблики. Они и перевернулись все вверх килями.

Кое-кто спасся. И поплыл к адмиральскому боту. Там веслами отбивались, и даже стреляли. Но тонувших были тысячи. И бот был перегружен, и тоже ушел под воду. А вот паша выплыл. Хорошо плавал, наверное.

И все-таки люди ухитрялись на таких ненадежных судах торговать и воевать. Вот и теперь — пусть и небыстро, а до Копенгагена почти дошли. Тут острый слух Баглира и пригодился. Пушечные раскаты он уловил первым. И немедленно подскочил к Полянскому:

— Извините, что мешаюсь, ваше превосходительство. Вот в той стороне, — тыкнул пальцем, не упомня всяких норд-норд вестов, — пушки бьют.

— Точно, — согласился с ним какой-то штабной, — только совсем неслышно. Уж не в самом ли Копенгагене? По расстоянию как раз.

Адмирал был человеком осмотрительным, и эскадра легла в дрейф. Вперед помчался, вздев все паруса и едва не чиркая мачтой по воде, один дозорный кеч. Пока он не вернулся, длилось насупленное ожидание. Баглир — а то когда еще время представится — листал «Левиафана» Гоббса. В поход от скуки он взял с собой целую библиотеку — но достойного чтения там оказалось мало. Хотя книготорговец в Любеке и клялся, что отобрал не модное, а лучшее. Причем не романы, от которых Баглир начал воротить нос еще в бытность свою личной зверушкой опального фельдмаршала Миниха. Не умели еще в середине восемнадцатого века создавать толковую, на его взгляд, художественную литературу. Во всяком случае, на русском или немецком языке. Поэтому он взялся за философию. Причем не метафизику, а сочинения об устройстве общества.

Прочитанное делилось им на две части — дельное и нет. Дельное, украшенное пометками на полях, складывалось в стопку возле облюбованного кресла в кают-компании. Негодное отправлялось через окно в море. Надо отметить, критиком Баглир был суровым. Балтийских волн избежали только Макиавелли, Кант и Локк. Мору, Руссо и Монтескье, в числе прочих, не повезло. Многие труды были разрезаны только до первой или второй страницы. Гоббса бездонная морская чаша минула. Его трактат был прочитан уже до половины и вполне благосклонно откомментирован.

Профессиональный философ с родины мог бы, исходя из этих предпочтений, предположить в князе Тембенчинском явного сторонника позитивизма. И все потому, что Баглир был настроен на практическую государственную деятельность, а не на общие умствования о смысле жизни. Была бы жизнь, а смысл, при желании, найдется — таково было его мнение на этот счет.

И когда, наконец, вернулся с разведки шустрый кеч, Баглир вдруг оказался в перекрестие взглядов штаба эскадры. И убрал Гоббса в болтающуюся у колен ташку. Нелепая на борту корабля кавалерийская вещица заменяла кирасирам отсутствующие в колете карманы, и расстаться с этой цепляющейся за все подряд помехой Баглир никак не решался. А вдруг что понадобится?

— Князь, возникли неожиданные обстоятельства, — объявил ему Полянский, — и вы нам нужны как единственный политик на эскадре. Чтобы подсказать верное поведение. И, возможно, заняться дипломатией. Дело в том, что в Копенгагене сейчас находится английский флот. Который уже потопил всю датскую эскадру, и бомбардирует насыпные батареи, прикрывающие город.

— Как, без объявления войны? — удивился шведский офицер связи, — Но это же подло!

Все закивали. Да. Подло. А главное — русских и шведов опередили. И что теперь делать?

Баглир крутил в голове варианты.

— Господа, — сказал он, — мы все понимаем — России и Швеции нужны прежде всего проливы. Чтобы без нашего позволения никто на Балтику и заглянуть не смел. А значит — наплевать, кто нам загородил дорогу. Будем бить англичан.

Моряки аж рты разинули. Швед вообще челюсть обронил на палубу. Оно и немудрено. Когда на Балтику заходили корабли настоящих океанских держав — Голландии или Англии, шведам, полякам и датчанам приходилось прятаться за береговые батареи и скромно ждать, когда, наконец, уйдут большие парни, чтобы снова можно было заняться возней в песочнице. Русские таким почтением не страдали. Знаменитая Гангутская виктория, главная слава русского флота, чем была добыта? Тем, что русские галеры не побоялись прокрасться в тумане мимо недружественной английской эскадры и напали на не ожидавших такой наглости шведов. Но одно дело тишком проплыть через опасный туман, а другое — атаковать ярким днем, когда есть возможность испытать на себе всю тяжесть великолепной британской морской тактики.

— Извините, что напоминаю, будучи сугубо сухопутной крысой — кто желает господствовать на море, должен атаковать. Это слова Монка. Англичане их помнят отлично. А Балтика — наше море. Или это не так?

— Точно! Господа, врежемте альбионцам! Сил нет терпеть! Флаг перед ними спускай, капитаны их считают себя выше наших адмиралов! — выкрикнул какой-то безусый лейтенант. Но остальные — мялись.

— Может произойти война, — сказал Полянский, поджав губы.

— Вряд ли, — уговаривал Баглир, — у них сейчас премьер нерешительный, страна устала от войны. Занятие Копенгагена явно — короткая разовая акция, чтобы нам не достался. Так что отбрехаемся, не впервой. Ну?

Полянский не дал себя уговорить.

— Я не могу пойти на такой риск.

Баглир чуть перья на себе не рвал. Английская база в Штральзунде — этого только не хватало. На острове. Если б на суше — ничего страшного, русский штык, как всегда, молодец. А остров — это надежно. И долго продержится непрорытый еще КАНАЛ в случае чего при двухсторонней блокаде? Стучали в голове слова Сен-Жермена: «пожинайте плоды победы, если сможете». Вот оно. Но как граф успел все организовать? Или заранее подготовил запасной вариант? Теперь это было неважно. Баглир почувствовал себя прижатой в угол крысой. Которой не дают прыгнуть и куснуть в последней попытке прорваться. Перья на его голове встопорщились, вскинулись кверху экзотическим плюмажем. Зубастая пасть оскалилась.

— Зато Я могу, — процедил он, — МОЕ положение вам известно? Как и функции аналитического отдела в качестве преемника Тайной канцелярии?

Русских передернуло. Будто их плеткой протянули.

— Ее же полгода как отменили!

— Отменили излишне жестокие методы. Но не функцию. Я мягче Александра Иваныча. Однако цапнуть могу. А вот вам доказательство.

И сунул адмиралам под нос передаточную бумагу Шувалова. И лыбиться старался как мог гадостно.

— Полномочия мои понятны?

— Да, ваше высокопревосходительство.

Шувалов-то был действительный тайный советник. Штатский фельдмаршал. Баглира, выходит, подозревали в том же чине. И смотрели уже — как на старшего.

— Поднимайте кайзер-флаг, — скомандовал Баглир, махнув рукой, — именем государей Петра и Иоанна принимаю командование эскадрой на себя, — и, к Полянскому, — Командуйте атаку, адмирал. Один приказ — действуйте смело, решительно, по возможности — оригинально. Я в вашем деле ни бельмеса, и вступлю в дело только на стадии дипломатии. Ну и все шишки, понятно, тоже мне.

А сам полез в ташку за «Левиафаном» Гоббса. К чему даром терять время?

Судя по синему флагу, английским флотом командовал действительно способный адмирал Эдвард Хок. И сила под командованием Хока была внушительная. Одних линейных кораблей было восемнадцать штук. И каких кораблей! Восьмидесятипушечные гиганты по праву назывались линкорами, в то время как подходящие к ним с востока четырнадцать русских пятидесятипушечников, несшие на деле по сорок шесть орудий, выведены били из класса фрегатов исключительно для утешения великоросского гонора. Да и то при помощи довольно простого приема. Нормальные морские пушки на них были заменены на вдвое более легкие единороги, поставленные на морские лафеты и на прямую наводку. Единороги действительно были хороши, но стреляли не так далеко, как обычные морские пушки, стоявшие, например, у шведов. И хотя в официальных классификаторах линкорной табели о рангах получившиеся «новоизобретенные» суда числились линейными кораблями четвертого класса, на деле не дотягивали и до него. Зато при такой методе создания основных боевых сил фрегатов в русском флоте не числилось вообще, и их роль в соединенной эскадре выполняли шведские, которые иной раз были и побольше так называемых «русских линкоров». Просто при нормальном оснащении фрегат в линкоры, пусть и четвертого класса, и за уши не притянуть. Зато на вооружении русского флота были зажигалки-брандскугели, разрывные бомбические снаряды для единорогов, попутный ветер, и, главное, внезапность. А для подбодрения — призрак Тайной канцелярии за спиной.

Англичане же все козыри истратили на предыдущего противника. Датский флот, маленький и даже толком не вооруженный — корабли шли в бой с пустыми портами нижнего яруса, предназначенными для самых тяжелых орудий, подвергся внезапному удару, и сгорел, не успев ответить огнем на огонь. Потом, аккуратно и неторопливо, зато без потерь, были снесены устроенные на насыпных островах береговые батареи. И только после этого флот подошел к самому городу — вырывать капитуляцию угрозой бомбардирования. И сбился в гавани в неправильную кучу. Легкая победа слегка расслабила эскадру.

Вот тут-то, подгоняемые попутным восточным ветром, в гавань Копенгагена влетели небольшие корабли без флагов. Пошел обычный процесс: стой, кто плывет, покажите флаг, стрелять буду, ей-ей буду, бух холостым, залп всем бортом. Первый — мимо, перелет. Второй — мимо, недолет. Третий — большой бух и щепки, летящие над водой.

Но не все английские корабли успели дать третий залп. Не все были удобно повернуты, иным бока своих же кораблей заслонили невесть откуда взявшиеся брандеры.

Именно — брандеры. Все легкие суда, какие были в составе эскадры, Полянский набил зажигательной смесью. И отправил по ветру на врага. Прием, европейским флотам хорошо известный. Вот только европейцы обычно отправляли на врага брандеры без экипажа, и от них было легко увернуться. А вот на русских брандерах экипажи были. И те, кто не взлетел на воздух вместе со своими набитыми порохом и разнообразной горючей дрянью лоханках, под пулями морской пехоты забросили на высокие борта английских линкоров невынимаемые, как рыболовный крючок, абордажные кошки. И только тогда стали думать о своем спасении. На каждом брандере была шлюпка. А если ее разнесло ядром или продырявило картечью, можно было прыгнуть в теплую летнюю воду и надеяться, что свои после победы подберут.

В отчаянной атаке преуспело только два брандера. Но этого хватило. Потому что в гавань втягивалась русская эскадра. И с ходу открыла огонь зажигательными снарядами по скучившимся в попытке отдалиться от подожженных брандерами линкоров английским судам. Именно в этот момент на шканцах русского флагмана князь Тембенчинский, преувеличенно лениво зевнув, сунул Гоббса в ташку и принялся лицезреть баталию.

Головной русский корабль, «Зачатие святой Анны», потерял одну за другой две мачты, но не переставал сыпать брандскугелями на оба борта, пока не взорвался. Следующей за ним «Благодати» разбило руль, и корабль, неловко развернувшись, вывалился из боевой линии. Навстречу «Святому Михаилу» устремился уже горящий английский корабль, сцепился — и они взорвались вместе, не прекращая абордажных схваток на охваченной огнем палубе. Место погибших кораблей занимали другие, на смену русским «линкорам» приходили шведские фрегаты. Баглир, судорожно вцепившись в фальшборт на всю глубину когтей, отчаянно пытался не заорать от ужаса, когда мимо него рухнула бизань-мачта. Куда тут наземным ядрам!

Нижние чины, обрезая оснастку упавшей мачты, чтобы не мешала, проникли на шканцы.

— Что, вашбродь, веселей, чем на суше? — спросил один из матросов Баглира, — Там у вас странно — полполка ляжет, половина назад живая вернется. У нас не так…

Баглир промолчал. А что можно было сказать, когда шведский «Юпитер» таранил втрое больший английский корабль в борт, закинул сеть — и по ней весь экипаж полез в атаку, не обращая внимания на продольные картечные залпы? Когда серьезно поврежденный и хлебнувший воды «Рамиллис», пытаясь переломить ход боя, открыл нижний ряд портов — и ушел под воду за несколько секунд, оставив на поверхности только мачты с ошалевшими марсовыми командами?

— Жаль, брандеры кончились, — орал в контуженные залпами уши Полянский, — видишь, как скучились? Ох, жаль… Эй, пушкари, зажигалочки остались еще?

— Кугелей уже нету, — отвечали ему, — ядра жарим.

То еще занятие. Огонь на деревянном корабле — штука опасная, недаром под фонарем часовой стоит, а для пальников и кухонных нужд пламя отбирается в горелку с заполненным водой поддоном. А тут надо разводить огонь на палубе деревянного корабля, пусть и подложив железку. Пожар при попадании гарантирован как у врага, так и у себя. Храбрость требуется просто патологическая. Но последнюю сотню лет такой должен был обладать каждый военный моряк! Зато к жареным ядрам иногда не нужен пальник, сами порох воспламеняют. Сквозь пыж. Тогда брызжет щепа от фальшборта, пушка рвет цепи и торопится к другому борту. По дороге случаются люди, и это не только их проблемы — пушку могут запросто выпихнуть за борт.

Позднего заката из-за пожаров просто не заметили. А потом марсовый рассмотрел в дыму вельбот под белым флагом. Полянский велел — не стрелять.

— Кто здесь командующий? — спросил оказавшийся в шлюпке перепачканный золой офицер.

Ему указали Баглира.

— Князь Тембенчинский, — сказал англичанин, — следовало догадаться. Я должен признать поражение. Я прошу вас прекратить огонь и дать нам возможность спасти уцелевших людей.

— С кем имею честь? — осведомился Баглир.

— Флаг-капитан его величества корабля «Ройял Джордж» Джон Кэмпбэлл, сэр. Я старший офицер, выживший на флагмане. Полагаю, и на эскадре.

— Вы англичанин? — притворно удивился Баглир, — Я думал, мы сражается с датчанами… Какая ошибка! Мы немедленно окажем вам всю посильную помощь… и никаких разговоров о капитуляции! Все случившееся — трагическая ошибка.

Капитан Кэмпбэлл смотрел на него с отвращением. Как смотрел на любого политика.

— А почему вы должны были догадаться, что на эскадре главный — я? — вспомнил вдруг Баглир, — Это совсем неочевидно.

— Я читал ваш меморандум в «Times». Я понимаю ваше удивление, но ведь все секреты продаются. И все тайное становится явным.

Канонада смолкла, и осталось лишь потрескивание огня, да его же недовольное шипение, когда прогоревшие до ватерлинии корабли уходили под воду.

— Надо достать эту газету, — сказал Баглир сияющему от одержанной победы Полянскому.

— Зачем?

— Дело в том, что я еще не читал собственного меморандума.

— Вы хотите сказать, Михаил Петрович, что это такая же фальшивка, как завещание Петра Великого? — рассмеялся адмирал, — А что, полюбопытствуем.

На одном из огарков английских кораблей обнаружились «Times». Газету читали всем штабом эскадры, шведов позвали тоже. Собирались повеселиться, вычитывая фразы по одной, переводя их на русский и шведский, и смакуя всласть. А вышло очень серьезное чтение.

«1. Основным направлением развития России в текущее царствование станет всемерное развитие ее промышленности, мануфактурной и торговой».

— Хорошее направление, — сказал шведский адмирал. Все согласились.

«2. Исходя из настоящего уровня развития европейских стран основным средством международной торговли в ближайшие триста лет будет являться коммерческий флот».

— Как и триста лет предыдущих лет, — заметил Полянский, — пока, князь, вы излагаете очевидное.

«3. Надежность торговых путей определяется степенью контроля над морем на всем их протяжении».

— А мимо Зунда никуда, господа!

— Михайла Петрович так перед боем и сказал!

— Князь, признавайтесь, это выкраденная ваша работа!

— Вот вам и казус белли! Вздрючимте британцев еще разок!

«4. Контроль над морем осуществляется посредством непосредственного контроля моря флотом, контроля портов и контроля побережья».

— Самоочевидно. Дальше давай!

«5. Наилучшее средство удержания контроля над акваторией — контроль входа и выхода из нее».

— То есть Зунд и Бельт! Слава князю! Слава нам!

«6. С этой точки зрения, Россия контролирует только Белое море, как и до Петра Великого».

— А теперь и Балтийское! — восхитились русские.

— Вместе с нами, — уточнили шведы.

«7. Контроль над Балтикой для нее невозможен без базы в Копенгагене или рядом, на датских островах».

— Вот почему они полезли, — сделал кто-то из шведов вывод, — хотели упредить. Чтобы и дальше иметь возможность при желании соваться в нашу лужу. А Балтика — все-таки лужа, господа русские. Как и ваше Белое море.

«8. Над открытыми участками океана Россия пока не имеет не то что контроля — влияния, а значит, не может оказывать полноценного влияния на мировую торговлю, а, следовательно, и политику».

«9. Контроль над океаном не возможен без абсолютного превосходства флота над флотами других держав, имеющих базы в пределах радиуса автономности».

«10. Единственный выход в Океан, а не в закрытые моря, сравнительно близкий к России — Голштейн. Для Швеции — Норвегия. И раз уж идет война с Данией, эти земли непременно будут у нее отторгнуты».

— Опять оправдываются, — заметил Баглир.

«11. Контроль над Океаном в настоящее время принадлежит Британии. Следовательно, она и есть главный конкурент и неприятель».

— Испугались!

«12. Основная сила Британии — флот, поэтому граница России не должна иметь побережий, кроме хорошо защищенных узостей, а также не должна быть уязвима для удара с суши, но со снабжением неприятеля по морю».

«13. На Севере это требует союза со Швецией».

— А почему нет? Когда мы деремся между собой, результаты куда хуже! — это швед.

— Для вас! — тот самый лейтенант. Но лейтенанта тоже отрезвили:

— А мы тоже, по двадцать лет воюя, мучаемся, народ зря губим.

«14. На Западе — с Пруссией».

— Англию Фридрих сейчас очень не любит.

— Почему?

— Побыл ихним союзником!

«15. Польша является державой слабой. Выходов к Океану и Средиземному морю она не имеет. Однако затрудняет коммуникации России с Пруссией. Ее судьба будет зависеть от дружественности и способности эту функцию выполнять».

— А поляки сейчас ни к чему не способны.

«16. На Юге опасно Черное море и окружающие его земли. Необходим либо теснейший союз с Турцией, либо, если невозможно, контроль над Крымом и Босфором, в идеале — и Дарданеллами».

«17. В случае исполнения вышеизложенного, Россия может, в соответствии с заветами Великого Петра, повернуться, наконец, ко всей Европе, исключая союзников, задом!»

— А я хотел в Париж съездить! Князь, пустите?

— Уи. То есть — да, пустит, сколько угодно. Зад-то вы возьмете с собой, и сможете соответственно поворачиваться…

— Это все?

— Все, господа.

— Князь, ваше мнение?

Баглир обвел взглядом веселую аудиторию.

— Не знаю, кто это написал, — сказал он, — но я полностью согласен с этим умным человеком.

После чего сел писать победную реляцию.

Англия вознегодовала. После бури в парламенте слетел бездарный и довольно миролюбивый кабинет лорда Бьюта, его место снова занял коршун Питт, известный гений британской политики. В другое время война с Россией была бы неизбежна. Однако — французы, уже подписавшие, под угрозой русского штыка, мир с Фридрихом, высадили небольшой экспедиционный корпус графа д'Оссонвиля на остров Ньюфаундленд. Совсем недалеко от только что — в мае — потерянной Канады. Их сухопутные войска уже шагали по испанским дорогам, приближаясь к границам Португалии, последнего английского союзника на континенте. Прусские же войска очистили Ганновер — собственное германское княжество английского короля. Казалось, еще месяц-другой — и все завоеванное за семь лет войны уплывет из рук Англии. Не лучшее время наживать новых врагов.

И Питту — самому несгибаемому Питту — пришлось сделать вид, что он верит в сражение по несчастному случаю. И позволить и захват Норвегии Швецией, и восстановление целостности Шлезвига-Гольштейна, и русскую базу на острове Лесё, посреди пролива Каттегат. И требовать только одного — чтобы князя Тембенчинского уволили из русской службы. За невнимательность. Иначе — война.

— Извини, — сказал император Петр, — шведы войны с Британией очень боятся, у них в Норвегии неспокойно.

— Потерпи, — попросил император Иван, — бывает и хуже.

— Понадобишься — вернем, — посулил князь-кесарь Румянцев.

И Баглира отправили в отставку. Правда, не за невнимательность. А якобы по нездоровью. И, в пику британцам — повесили на грудь звезду святого Андрея. Произвели в генерал-майоры. А потом, по уставу, при выводе в отставку еще один чин накинули. Так Баглир стал генерал-поручиком в отставке.

Прежде чем сдать дела отдела собственной жене, Баглир отдал последний приказ — найти самую качественную типографию в городе.

— Были бы в ходу бумажные деньги, — заявил он, — я бы прямо на монетный двор бы и обратился. А так не знаю, куда и сунуться.

— А что ты собираешься печатать, милый? — поинтересовалась Виа, разглядывая в зеркале подполковничьи галуны.

— Как что? Акции общества Кильского канала! — заявил он, — Петр с Иваном вкладывают по десяти миллионов рублей, Фридрих обещал столько же марок, один шведский Адольф чего-то жмется. Не могу же я коронованным особам подсунуть нечто на серой бумаге и с пачкающейся краской. Тут нужен пергамент. Да и частным лицам будет приятнее покупать красивые бумаги!

6. Посол

Дождь был типично сентябрьский и типично немецкий — аккуратно, деловито, как дятел, каждую ночь стучал в окно. Дождь был приставуч, как бродячая собака. Если бы можно было его накормить — или хотя бы дать пинка, чтобы убрался. Бродячих собак, кстати, в Голштейне было мало. Немцы не терпят побирушек. А вообще-то климат был почти как в Петербурге. Только вместо проспектов — улочки, сдержанная готика центра, деловитая утилитарность порта. Ближе к центру — кирхи, ближе к порту — бардаки. И дела, дела… У всех — дела. У Баглира, разумеется — тоже, иначе не торчал бы он в этой удивительно провинциальной столице, провинциальной, несмотря ни на порт с миллионотонным оборотом, ни на вполне приличный университет. Университет, кстати, забитый русскими. Что делать — на всю громадную империю было пока только три университета — в Москве, в Кенигсберге, и здесь — в Киле. А немцев в империи было сравнительно немного.

Зато теперь здешний немец мог спокойно орать на всю улицу свой «Шлезвиг-Холстейн», не опасаясь датской полиции. Здесь и по всей своей маленькой стране, которая вдруг оказалась частью большой. Баглир приехал в Киль, когда эту песню, свой гимн, еще громко пел весь город. Его — победителя, триумфатора, да просто — русского генерала, встретили с восторгом, не поленившись выстроить войска городской стражи канареечными шпалерами, горожане выглядывали из-за солдатских спин и кричали «Хох!», навстречу вышел магистрат в полном составе. Иными словами, было проделано все, что могло оказать герою почесть, и в то же время не повлечь заметного расхода для городской казны. Но как можно было упрекать в скупости город, за собственные средства отправивший на датскую войну три полка добровольцев?

Ознакомившись с проектом канала, магистрат поначалу испугался, что с города сдерут крупную сумму на бредовый проект. Но Баглир денег не требовал, а просил помощи в устройстве дела, и настороженность вновь уступила место восторженной деловитости. Нашли горных инженеров для проведения изысканий по трассе канала, начали геодезическую съемку. Строились временные поселения для рабочих.

А вот с самими рабочими была проблема. Баглиру нужно было двести тысяч человек на три года. Он обещал десять рублей в год — и был удивлен, когда почти никто не явился. Пришлось изыскивать резервы. Причем резервы дешевые.

Решение нашел один из сотрудников магистрата, обнаружив бездельную французскую галеру в порту. Бежавшая от английского флота еще в самом начале войны, злосчастная посудина существовала на присылаемые из Франции деньги. Но шли разорительные военные годы, казна Франции истощилась — и вот деньги перестали присылать. И капитан галеры встал перед вопросом: за счет чего кормить солдат и гребцов? И решил сдать сидевших на веслах каторжников в аренду — а заодно и солдат в качестве надсмотрщиков.

Баглир, едва услышав о таком предложении, стал отнекиваться — мол, ненадежно, может выйти беспокойство спокойной стране. И сбил цену вдвое. После чего обратился ко всем государям Европы: а нет ли у вас в тюрьмах и каторгах негодяев, способных держать кирку и лопату, которых вы могли бы уступить за довольно заметное вознаграждение? Охрану же, чтобы негодяи не разбежались, обещал обеспечить сам.

Первыми на его письма отреагировали мелкие германские княжества, не только опустошившие застенки, но и резко ужесточившие законы. В иных людей хватали без суда, так же, как в солдатчину, и продавали на канал. Людей в измученной семилетней войной Германии было еще достаточно, а вот денег, как всегда, не хватало. Фридрих прислал мало, всех закованных в кандалы, сообщив в сопроводительной записке, что посылает наиболее отъявленных — а прочих давно загреб в солдаты. И рекомендуя не снимать с присланных кандалов ни днем, ни ночью. Только что подписавшие с ним мир австрийцы, удрученные территориальными потерями, прислали прусских пленных. А когда Баглир не согласился их принять, отказались вернуть задаток. Баглир поговорил с бывшими пленными — и они согласились поработать охранниками. Сразу же случилось два-три побега, причем не без помощи охраны, но все беглецы были выловлены, а виновные капральства целиком сменили ружья на лопаты. Круговая порука дала некоторую гарантию, и в дальнейшем на пруссаков жаловаться не приходилось.

Завернул один раз и корабль с неграми. Капитан-работорговец был очень удивлен, когда его вдруг повесили.

— Каждый порабощенный человек, ступивший на землю Российской Империи немедленно становится свободным, — объявил Баглир, — это следует из царского манифеста о вольности.

Чернокожих же отказался взять даже вольнонаемными, заявив, что в таком климате они перемрут за неделю.

Ночами в Киле стало жутковато. Некто очень грустно и пронзительно выл, перебирая высокие ноты в самых минорных сочетаниях. Можно было бы предположить, что в центр города повадился забегать волк, но, во-первых, Киль не Петербург, и волку забежать неоткуда, кругом цивилизация, во-вторых, волки не знают сольфеджио, а в-третьих, печальные песни доносились откуда-то сверху. Нет, Баглир не летал кругами. Он просто устраивался среди химер под крышей древнего собора. Позиция оказалась акустически очень выгодной, и слышно его было — как хорошего муэдзина или звонкий колокол.

Киль был городом протестантским, и вызвать инквизитора было никак не возможно. Самодеятельные же попытки посмотреть — а кто это там воет? — окончились неудачей из-за величественности собора. Чтобы залезть под крышу, надо было установить леса, что стоило денег. На Баглира никак не подумали — разговорный голос у него был низкий, порыкивающий. Так что грустить ему никто не мешал.

А грустить было отчего. Первые месяцы в этом мире Баглир провел, пытаясь выжить, потом — устроиться, потом его, не давая опомниться, тащила за собой яростная политическая интрига. А тут навалилась спокойная, обеспеченная жизнь. Да и новизна впечатлений поубавилась. Вот и накатывала тяжелыми волнами ностальгия, заставляющая изо всех песен Тиммата выбирать самые старые и печальные, так непохожие на бравурный лай новоделов последней республики. Лысые человеческие физиономии ему приелись до невозможности, и вместо изначальной симпатии стали вызывать раздражение. Единственное же нормальное лицо, ежели не считать зеркал, милое личико Виа, находилось в восьмистах милях от него.

По тимматским понятиям, близко. Три часа на сигарно вытянутом пассажирском цеппелине, по дороге — обед в бортовом ресторане, прогулка по верхней палубе, остекленной от встречного ветра, рассматривание облаков и проплывающих внизу ландшафтов. Если есть деньги на билет — можешь работать в одном городе, а жить в другом. Здесь же — двое суток на самом быстром судне, и лишь при условии свежего попутного ветра, и храброго капитана, не слишком зарифившего паруса.

Или трое суток курьерской тройкой, той самой ездой, при которой любой нерусский седок, по уверениям кучеров, жив не будет. А русский будет как с очень сильного похмелья.

Был и еще один способ — лететь самому. При большом старании Петербурга можно было достичь за сутки. Только после такого перелета Баглир был бы целую неделю способен только есть и спать. Так что к Виа он выбирался раз в месяц, на день-два. И о делах они в эти дни не разговаривали.

А зря. По крайней мере, Баглир был бы меньше удивлен, когда узнал, что является теперь руководителем масонской ложи. Случилось же это после очередной дискуссии в магистрате. Многие городские советники возмущались тем, что транспорт с материалами для устройства шлюзов совершенно забил акваторию порта и мешает нормальной торговле. Баглир возражал, упирая на то, что честно оплачивает аренду причалов, и хвастался опережающими темпами земляных работ, намекая на скорую прибыль для города после открытия Североморского канала. Однако мысленно уже смирился с необходимостью устройства в Кильской бухте для своих нужд отдельного терминала. Бургомистр же вдруг открыто его поддержал.

А потом, когда сошка помельче разошлась, ухватил под локоток, и зашептал пониже уха — люди почему-то были уверены, что у Баглира уши там же, где и у них:

— Князь, я хотел бы вступить в вашу ложу.

— Куда?

— В ложу Большого Орла, руководителем которой вы являетесь. Как видите, я кое-что знаю! Не стоит таиться, здесь инквизиции нет… Про вас многое говорят. Это правда, что некогда вы были обычным человеком? А потом случайно облились красной ртутью?

Алхимический термин бургомистр произнес с почтительным присвистом. Баглир чуть не расхохотался. Немного же подумав, решил — прикрытие как прикрытие.

— Ну, уж обычным-то человеком я не был никогда, — честно ответил он.

— Разумеется, — поспешно согласился бургомистр, — и все-таки, говорят, даже простой человек, ставший членом вашей ложи, способен весьма усовершенствоваться.

— Человек способен усовершенствоваться всегда, — изрек Баглир очередную прописную истину, — но не всегда имеет желание и возможность.

Так вот и поговорили. Потом бургомистр намекнул на денежный взнос — на что Баглир, вальяжно отмахнув рукой, заметил, что упомянутая материя — всего только инструмент, более того — это, в сущности, всего лишь условная единица способности совершать работу, запас социальной энергии.

Бургомистр не отставал.

— Ладно, — сказал ему под конец Баглир, — хотите — вступайте. Только вам нужны два поручителя.

— Одного я, смею надеяться, нашел в вашем лице.

— Разумеется. Но второго вам придется найти самостоятельно — таковы уж наши правила.

Он ожидал, что бургомистр расстроится, но тот только деловито кивнул. И назавтра же, бросив всю городскую текучку, укатил в Петербург.

Баглир удивился — и вылетел следом.

И уже следующим утром, расправив по дивану в казенной квартире усталые крылья и поедая очередную белорыбицу, вполуха выслушивал женины объяснения. И соглашался. Логика Виа была простой — денег на наемную агентуру нет, а масонство модно. А тут можно заполучить множество информаторов и агентов влияния, которые еще и взносы приплачивать будут. Грех упускать такую возможность. А поскольку лож развелось, даже и в России, уже превеликое множество — надо привлечь внимание. Наобещать. Заманить. Виа посоветовалась со старым тайноканцеляристом Шуваловым, и он одобрил. И сам вступил в капитул ложи.

В качестве номинального главы и ходячей витрины было решено выставить князя Тембенчинского — умницу и героя, удачливого алхимика, обросшего перьями после пошедшего вкривь и вбок эксперимента, когда он вместе со своей невестой-помощницей надышался парами красной ртути. Красная же ртуть, как известно, последняя ступенька перед получением философского камня.

Таким образом, всякому, вступавшему в ложу, обещалась надежда на бессмертие — но только надежда. Опыты-то еще не закончены, и на получение самого камня — а значит, и эликсира жизни, и метода получения золота из свинца — могло уйти и полгода, и полтысячелетия. Ложа честно ничего не обещала — но и намеков было довольно.

С масонской символикой все обстояло еще проще. Известные церемониалы были сделаны более конспиративными и сумрачными. Знаки и приветствия назначались каждому неофиту особые и постоянно менялись. Поэтому узнавание всегда шло сверху вниз — и ограничивалось общностью поставленных задач. Графические коды разработал неугомонный Кужелев, добавил им свойство изменчивости, ввел обязательные шифрованные знаки, которыми означалась дата составления документа.

Степени распределялись просто — до 5-й включительно шли малонадежные, случайные люди, до 10-й — люди толковые, но все-таки используемые втемную. От 10-й до 20-й — ограниченно осведомленные сотрудники аналитического отдела, полагающие, что они работают в рядах организации-союзника, до 30-й — высшие офицеры и капитул, знающие все, 31-ю ступеньку одиноко занимала Виа, 32-ю — Шувалов, 33-ю, верхнюю — сам Баглир.

Который был таким подходом весьма польщен. И сразу запустил руку в средства ложи, велев увеличить ассигнования на украинский проект ввиду ухудшения здоровья польского короля. И отправился спать на двое суток.

Через полгода накативший было вал забот схлынул. В этом была повинна манера работы князя Тембенчинского, который сначала впрягался в любую работу сам, и тащил, подобно ломовой лошади, пока не находил кого-то, кто мог бы выполнять ее не хуже. Тогда он оставлял приевшееся занятие, и больше к нему не возвращался. Так вышло и с Североморским каналом. Только на этот раз начитавшийся Гоббса Баглир действовал вполне осознанно, создавая левиафана — существо, клеточками которого являются люди. Когда оказалось, что левиафан оживлен, он, подобно специально выведенному животному, неохотно выполнял нужную работу, слишком жадно пожирал потребные ресурсы… ну и вызывал некоторые обратные проблемы. Тогда, оставив тяжелую работу Бога, Баглир взялся за более легкую работу дрессировщика. Когда компания Нортензееканал приучилась ограничивать аппетит, и поняла, что сытость брюха пропорциональна выполненному объему работ, а проблемы научилась тихонько прикапывать вынутой из будущего русла землей, ему стало совершенно нечего делать.

Баглир вернулся в Петербург, где с удовольствием помог немного располневшей Виа натаскивать левиафана масонского. Это был уже не гужевой тяжеловоз, а скорее сыскная собака. Спустя недолгое время странная зверюга радостно прыгала через государственные границы, приносила в зубах злоумышленников, отыскивала крамолу…

Нашлось время и для уроков у мосье Пика, и для перевода тимматских песен на русский язык. Баглир обзавелся камергерским ключом, который, сверкая на вороте жупана, распахивал двери Зимнего дворца в любое время. А в Зимнем было весело и интересно: императоры Петр и Иван делили комнаты и полномочия. При этом Петр аргументировал свою точку зрения математической логикой, Иоанн же прибегал к схоластике. Последнее слово, впрочем, обычно оставалось за князем-кесарем Румянцевым. Короткое и весомое солдатское слово, неопровержимое, как устав.

Веселые, интересные месяцы пролетали мимо, свистя, как воздух при пикировании. Событий же было мало. Неплотная низка, как говорила Виа.

Кужелеву удалось закончить составленную по чертежам Баглира установку. Странная машина подозрительно напоминала вечный двигатель. Во всяком случае, работала, без завода и топлива. А если останавливали, сама со временем и запускалась. Сие перпетуум-мобиле было торжественно подарено Ломоносову от имени аналитического отдела на день ангела в качестве занимательной задачи. Агрегат кирасиры просили держать только во дворе, в дом же не вносить — остановится.

Михайло Васильевич быстренько прошелся по механизму, заключенному в прозрачный корпус. И нашел источник движения — жестяной цилиндр, из которого торчал поршень. Поршень не двигался и соединенную с ним пружину заводить не хотел.

— К утру остановится! — вынес вердикт Ломоносов.

Однако утром штуковина была заведена, поршень же торчал наружу. Ломоносов, любопытствуя, внес устройство в дом — и оно назавтра остановилось. Снова выставил наружу — а к вечеру, к возвращению со службы, оно самозавелось. Мысль о том, что некий ловкий кирасир забирается к нему во двор и заводит машину, Михайло Васильевич сразу отбросил. Тембенчинского он считал своим благодетелем и в высшей степени приличным человеком — и остальных кирасир относил к той же категории.

А потому стал думать — чего такого нет в доме, и есть во дворе? Догадался — холода, и подогрел цилиндрик свечкой. Поршень сразу высунулся до предела. Облил холодной водой — тот неохотно втянулся. Пружина была заведена!

Неделю спустя к нему нагрянул и подбросивший диковину Тембенчинский.

— Разобрались, Михайло Васильевич?

— От тепла и холода действует?

— Именно. А уж этого добра в России, а особенно в Сибири — неизмеримо… — согласился Баглир, — Считайте, и вправду вечный двигатель. Сами же вы писали про прирастание Сибирью. Но я на большее, чем такая поделка, не способен. А нужна технология! Устройства, удобные в использовании — и которые можно делать сотнями и тысячами, дешевые и надежные. С такими аппаратами можно забыть даже про дрова!

— А что у него внутри? Что толкает поршень?

— Обычный нашатырный спирт. Какой сомлевшим подносят понюхать… Купил в аптеке. Расширение при нагревании, сжатие при охлаждении. Привычное свойство вещества, непривычно примененное, только и всего.

И князь Тембенчинский убежал, отмахиваясь от обвинений в гениальности. Первая тимматская технология была внедрена!

Седьмого октября Баглир обедал в Зимнем. Император Петр пригласил. Как, наверное, единственного благодарного едока. Потому что дворцовую кухню переносил, кроме самих царей, только он. Остальные ели из обязанности, даже и свычные ко всему генерал-адъютанты. Еще, конечно, была графиня Воронцова — вприглядку к Петру она могла валенок съесть. Но это же совсем другое дело!

Прежде, при Елизавете, дворцовая кухня тоже не славилась изысканностью. Хотя при Анне, по рассказам того же Миниха, была вполне приличной. Причина оказалось проста — последние правители России были непоседами, ели каждый раз на новом месте. А кухня была одна. Как выходили из положения прежде — неизвестно, но Петр придумал свою систему: пища готовилась заранее, а в нужный момент в очередной столовой разогревалась на водяной грелке. То есть кастрюле с кипятком.

По уверениям гурманов, соусы при этом гибли. Баглир, как и все его сородичи, от рождения обладал весьма грубыми вкусовыми рецепторами, и проверить это утверждение не мог. Для него изыски самых модных рестораций ничем не отличались от блюд, что подавали на стол императору.

Не имея возможности оценить качество, Баглир налегал на количество. Постоянные перелеты приучили его есть за шестерых — он так и поступал. Вот и на этот раз, проигнорировав всяческую рябчикообразную мелочь — еще бы дроздов подали, под благожелательными взглядами двух царей, он взялся за гуся.

В эпоху просвещения английская королева еще ела курицу руками. Но князь Тембенчинский уже порождал новую моду. Нож и вилка просверкнули фрезерным кругом — и сотрапезникам предстал на его тарелке великолепно препарированный гусиный скелет. После чего князь плотоядно улыбнулся, отпил глоток сухого венгерского — вот вина здесь были хороши! И только приготовился рассказать занимательную историю из жизни голштинских землекопов, как хлопнули двери, и запыленный фельдъегерь, лихо отмахнув отдание чести, выпалил:

— Польский король Август — позавчера скончался!

Царь Иван погрустнел лицом и перекрестился. Царь Петр вскочил, грохнув спинкой стула о паркет.

— Вот и окончилась твоя опала, Михель, — сказал он Баглиру, — Собирайся. Поедешь полномочным министром в Польшу.

Так в те времена называли послов.

Только вот не поехал, а полетел. По земле к Варшаве вслед карете торопился целый поезд с разнообразным припасом — а вот самого посла в карете не было.

Предыдущий посол, Кейзерлинг, замены ждал давно. Свой срок в беспокойной Варшаве он выслужил, и теперь, в конце долгой карьеры, как он надеялся, его ждал приятнейший и почетнейший для дипломата пост посла при французском дворе. Намеки на такую возможность стали проскакивать совсем недавно — а вот теперь и сообщение о прибывающем преемнике. Неужели?

Кейзерлинг не был в русской столице уже давно. По Германии тоже не езживал. А значит, князя Тембенчинского не видал. Больше того — и слухов не доходило. А все потому, что посол газет не читал, ограничиваясь информацией служебных сообщений. Ну, князь и князь. Кажется, проходная пешка, выломившаяся в ферзи. За полгода — из безвестности к общеевропейской славе. Хорошо показал себя в датскую войну.

Поэтому образ преемника рисовался в воображении Кейзерлинга по аналогии с другими царскими фаворитами. Гудовича и Мельгунова, сновавшими через Польшу туда и обратно с дипломатическими миссиями, он видал. И собирался передать дела молодому еще человеку на середине четвертого десятка, с небольшим брюшком, с умными ранними залысинами, добродушному и наглому одновременно.

Баглир явился к дверям русского посольства один, вдоволь нагулявшись по варшавским улицам. От прогулки, кроме эстетического удовольствия, он получил неплохое представление о возможном театре борьбы — в первую очередь политической. И, если придется, военной. Город он осматривал, будучи скрыт под той самой стильной маской. Когда же ему надоело бродить без цели, а, главное, когда вызванный перелетом голод стал совершенно нестерпимым, он стал спрашивать у прохожих на своем лающем немецком языке, где можно найти русское посольство. И после изрядного анабазиса обнаружил нужный дом.

Тут он снял маску, и секретарь посольства, который газеты читывал, немедленно его узнал. Заглянул для проформы в бумаги и проводил к Кейзерлингу. Если бы к тому пришла сменщицей известная старуха с косой, посол был бы потрясен меньше. По крайней мере, эта гостья пришла бы не слишком рано.

Почему старик не помер на месте, неизвестно. Сперва схватился за сердце, потом за пузырек с нашатырем.

— Я-то думал, меня уже все знают, — виновато потупившись, сказал Баглир, — но теперь понимаю — славы пока пожал недостаточно. Хотя с меня уже и лубки печатают. И, что радует, ни одна сволочь в антихристы пока не записала! Может быть, потому, что в церковь хожу исправно. Хотя и вижу — все у меня впереди. А бумаги мои вот…

Кейзерлинг дрожащими руками раздергал аккуратный свиток.

— Я не вижу своего отзыва, — недоуменно сообщил он.

— Это оттого, что его там и нет, — объяснил Баглир, — я прислан не на смену, а в помощь. Дипломатического опыта у меня никакого, но если возникнет необходимость стучать кулаком по столу и показывать зубы — я к вашим услугам.

Кейзерлинг улыбнулся. Этого, собственно, Баглиру и надо было. Почему-то людям, отошедшим от первого испуга, его внешность казалась располагающей. Некоторые дамы находили ее очаровательной. Как у человека вызывают непременно положительные чувства почти все куньи и их дальняя родня — тюлени, киты и дельфины. С другой стороны, люди снова казались ему довольно симпатичными существами. И посол в Варшаве не был редким исключением.

— Мне кажется, с вами можно варить кашу, князь, — сказал этот достойный представитель своего вида.

— Не столько варить, сколько заваривать, — уточнил Баглир, — а это теперь неизбежно. Не могли бы вы мне обрисовать положение в стране и в городе, охарактеризовать людей, влияние которых существенно.

Кейзерлинг поморщился.

— Влияние тут есть у любого депутата на сейме. Заявит свое liberum veto, и все решения сессии побоку. Все прочие делятся не столько на партии, сколько на фамилии. А у тех есть как минутная политика, так и давняя вражда. Сторону России сейчас держат Чарторыйские, род очень богатый, а значит, и сильный. На деле же просто хотят провести своего в короли. Так что вернее будет сказать, что это мы держим за князя Адама. Обсуждали и Станислава Понятовского, он помоложе и позволил бы роду дольше пробыть наверху — да вот только он до сих пор дуется на Россию. Известно, бывший любовник императрицы Екатерины. Князь же Адам хотя бы человек приличный: твердый, проницательный, уважаемый равно друзьями и врагами. Прочие роды побогаче, кого нелегко купить, сбились вокруг молодого саксонского курфюрста. А намекни мы, скажем, гетману Браницкому, что хотели бы видеть королем его — живо отстал бы он от саксонской партии и стал бы за нас. Тогда Чарторыйские подались бы к саксонцам. А на словах, конечно, все почти как в Англии — партия реформ, партия охранителей старины. И еще — голосование ничего не решит все из-за того же veto, так что победит та партия, которая выгонит из страны всех соперников. Франция и Австрия, хоть и поддерживают Саксонию, но не в той форме, чтобы воевать. Потому ограничатся мелкими гадостями. Так что, князь, вы рано приехали. Надо было — к самым выборам, и сразу с солдатами.

— А диссиденты?

Вот тут посол крепко скривился. Да было отчего.

Само слово «диссидент», позже ставшее обозначать просто инакомыслящего, в те времена обозначало человека иной конфессии. Применительно к Польше — некатолика. Это были или православные — таких было побольше, на Украине и в Литве, или протестанты — таких было поменьше, в Померании. Католики почти равно угнетали и тех, и других, время от времени допуская перекосы — во время войн со Швецией доставалось протестантам, во время войн с Россией — православным. Неудивительно, что православные с надеждой смотрели на Россию, а протестанты — на Пруссию и Швецию. Но по прошествии времени Польша ослабла из-за внутренних беспорядков. А ее старые враги вдруг перестали грызться между собой, уладили свои внутренние дела — и полезли в чужие.

И начались гневные окрики. «А ну, перестаньте перекрещивать крестьян в унию и отдавать на откуп наши церкви!» — требовала Россия. «Перестаньте брать с наших единоверцев дополнительный налог!» — требовала Пруссия.

Старому королю еще позволили дожить спокойно. Для нового же условием избрания становились два условия: обеспечить права диссидентов и обеспечить права католиков. Первого требовали соседи, приводя доводы в сотни тысяч штыков и сабель. Второго требовали свои. При этом настрадавшиеся диссиденты считали своим правом открыто служить державам-заступницам, а католики — утеснять диссидентов.

Выйти из такого положения мог бы только человек отчаянно храбрый, обладающий сильной армией. Достаточно сильной для того, чтобы отпугнуть чужих и припугнуть своих. Вот только армии польским королям по статутам не полагалось. Была небольшая гвардия, содержавшаяся на доход от королевских имений — и только. Последнее время Саксония подкармливала за свой счет несколько полков поверх того. Но королю-поляку на эту роскошь денег взять было неоткуда. Только из собственного кармана.

А на собственный карман знатного Пяста уже давило свое удельное войско. При каждом магнате кормились клиенты — безземельная шляхта, помимо сабли и шапки, иных достояний и не имеющая. Радзивиллы, Сапеги, Браницкие и те же Чарторыйские могли в любой момент посадить на коней не один десяток тысяч шляхтичей. Вот только качество этого ополчения оставляло желать лучшего. Нет, рубаки это были отменные и бойцы отчаянные. Но беспорядочная толпа самых отборных рубак никогда не одолеет нормального регулярного войска. Вот и получалось, что воевать поляки могли только сами с собой. А исход усобной борьбы решит один батальон регулярной армии. Например, русской.

Вот и кланялись — одна партия России, другая — Саксонии. Да вот только русский заединщик Фридрих приставил Саксонии к загривку одну свою дивизию — и та уже не смеет ни двинуться, ни пискнуть. А Австрия и Франция ему только что проиграли. И никак не желают получить еще по стольку тумаков.

— Диссиденты — это безнадежно, — сказал наконец Кейзерлинг, — Если, конечно, вам не угодно говорить обтекаемо. В Петербург, я, например, отписал, что почти все диссиденты — народ худородный, а то и вовсе подлый — но там подлый народ теперь называют простым. И требуют действия. А какое действие тут вообще возможно предпринять? Да, я говорил с Чарторыйским. Он хочет убрать это самое дурацкое вето, и уверяет, что таким образом заботится и о иноверцах. На деле замена принципа единогласия принципом большинства это большинство несомненно усилит. Пока одинокий депутат-диссидент может угрозой срыва сейма отклонить какую-нибудь пакость — а вот две трети или даже три четверти голосов католики в Польше наберут легко! И так будет не только в Варшаве, но и на каждом мелком соймике. Тогда остается действовать только королевским указом — а князь Адам не дурак, и править страной, где больше половины населения его ненавидят, не захочет. Все, что я из него выжал, это обещание провести опыт: предложить сейму вопрос о диссидентах. И, если он будет сорван одиноким вето — помочь штыками ввести единогласие. Только будет не вето, а гневная буря.

— Император Иоанн настаивает. Говорит, несовместно с достоинством Нашим и честью поступиться малыми сими. А буря — это хорошо, — раздумчиво заметил Баглир, — когда не на нашем огороде. Буря взмучивает воду. В мутной воде удобнее ловить рыбу. А я, кстати, рыбу люблю. И с утра еще ничего не ел…

Остается добавить: Кейзерлинг действительно знал Польшу, и все было, точно он был оракулом. Голосование партии собирались провести отдельно друг от друга, объявить себя победителями и обнажить сабли. Но на место сбора саксонской партии явились части русского легкого корпуса, казалось, только введенного в страну и пребывающего в районе Гродно. Князь Адам стал королем. И немедленно узаконил вынужденную эмиграцию оппозиции, объявив ее ссылкой.

После чего попытался выжить русские войска. Вежливо так. Мол, функции ваши выполнены, а мы вам тут уже собрали припасов на дорожку… Не тут-то было!

— Надо подождать результатов сейма, — объяснил посол, — мало ли, какой беспорядок. И вреда от нас никакого нет. Мы тихие.

И король Адам был вынужден кормить двенадцать тысяч ртов чужой армии. Тут и рад бы завести свою — а за какие шиши? В коронной казне — медный грош и три грустные мыши.

Чарторыйский был человеком деятельным. Поэтому он немедленно повысил пошлины на ввоз промышленных товаров, как два года назад поступили восточные соседи. Это было удобно — живые деньги в казну, теплые места на таможне для своих людишек, а в потенциале — развитие промышленности.

Вот только если Россия могла выбирать между товаром из Англии или Франции свободно, Польша получала такой товар все больше из Пруссии. И Фридрих Второй разозлился. Нет, воевать он не стал. Он просто решил отобрать свои деньги обратно. Невдалеке от городишки Мариенвердера Пруссия выходила своей восточной границей к Висле.

Пруссаки живо насыпали там земляной бастион, установили батарею тяжелых крепостных орудий — и стали досматривать любой проходящий по Висле корабль под угрозой потопления. Досмотрев судно, прусские таможенники оценивали товары в его трюмах. И требовали пошлину. Ни много, ни мало — пятнадцать процентов.

Судоходство по Висле встало. А польские дороги были никак не лучше русских.

Пришлось Чарторыйскому идти с поклоном к русским послам — а через них императорам. И просить урезонить разбушевавшегося Фридриха. Он, в конце концов, чей союзник?

— Я в своем праве, — настаивал Фридрих, — это мои воды, раз простреливаются из пушек, стоящих на моей земле. А еще вы можете снизить пошлины на прусские товары. На прочие можете оставить. Мне же лучше.

Торговались почти полгода. И вот, наконец, вахта на Висле закончилась.

Королю снова напомнили о диссидентах.

Адам Чарторыйский слово держал. И от званых, но приевшихся гостей спешил избавиться. Правда, сам говорить не стал. Погнушался. Выставил за себя примаса.

Русские послы следили из-за занавесочки. Вот примас Подоский начал речь. Слово, другое — и вот орет весь уже весь сойм, зрители на галереях выхватывают сабли. Сыплются поспешные клятвы умереть за веру.

Баглир тихонько поднялся и пошел вниз, в кипящую залу. Пару раз его останавливали люди с беспокойными умными лицами, уговаривали — не надо туда идти, примас еле спасся. По лицам было видно — об этом жалеют. Подоский был известен как самый продажный говорун королевства. Баглир кивал и шел дальше.

Взошел на покинутое примасом место. Грохнул кулаком по трибуне. Не помогло. Воинственные вопли больно били по ушам.

— Перестаньте кричать! — надрывая глотку, пролаял он, — Перестаньте шуметь, не то я вам сам пошумлю. А мой шум будет погромче вашего.

И правда, стало тише.

— Я не буду говорить о праве, о справедливости, о добрососедстве, — заявил он, — Я скажу грубо и жестоко, как скажет вам не всякий солдат. Любое государство стоит на доверии, а подрывается ненавистью. Любое государство стоит на страхе, а подрывается презрением. И если в некоторых ваших областях такое действие этого сейма отзовется ненавистью и презрением к вашему кликушеству — долго ли они останутся в пределах Речи Посполитой?

И прочитал русское предложение. Оно было весьма умеренным, и требовало для православных не столько даже равенства — сколько спокойствия. Началось голосование. И вопрос шел не так уж плохо — но тут черед дошел до краковского епископа Солтыка. И тот возгласил вето.

Баглир равнодушно пожал плечами и ушел.

— Отменят вето, вот и повторим, — заявил он позже, — не то придется все делать самим. Посредством войска.

Этот срок пришел через неделю. Как только сейм постановил отменить вето, Баглир объявил, что будет настаивать на повторном обсуждении вопроса о правах диссидентов.

Пришлось ему повторить свои прежние угрозы. Но главное — за день до голосования главные крикуны вдруг исчезли. Не то чтобы неизвестно куда — к ним в дома вошли русские солдаты, и увезли оппозицию прочь от города. Епископ Солтык тогда ужинал у маршалка литовского, Мнишка. Услыхав об арестах, пытался остаться на ночь — но был схвачен и в гостях.

Поэтому, едва сейм увидел князя Тембенчинского, зал взорвался негодованием.

— Потише! — прикрикнул на депутатов Баглир, — Я вам уже говорил — на любой шум отвечу большим шумом. Говорите по одному, тихо и учтиво — и я с удовольствием вас выслушаю.

— А говорить тихо, так не услышишь!

— Не беспокойтесь, господа — услышу. Я на ухо силен. Сосед ваш не услышит — а я все разберу.

— Тогда, ксенже Михал, отпустите Солтыка и остальных.

— А зачем? Какое мне дело до каких-то католиков?

Снова волна гнева.

— Еще раз — тише! Да отпустил я с утра вашего Солтыка и всех его конфидентов. Просто хотел им показать нынешнюю ситуацию с другой стороны. Если одного человека можно лишить самых простых прав — то и другие могут тому же подвергнуться.

— А если Солтык на свободе — то где же он?

— А прежде чем отпустить, его отвезли подальше от Варшавы… Так что на сегодняшнее заседание он не успеет. Но ведь кворум есть?

Потом выступал король. И намекнул депутатам — дайте гостям то, чего они хотят. Иначе не уйдут. И большинство согласилось с королем.

Баглир немедленно заявил, что его присутствие пока не требуется — и исчез, по его словам, в отпуск по семейным обстоятельствам.

Причина у него была самая уважительная — Виа собиралась рожать. Предлагаемых наперебой акушеров и бабок Виа напрочь отвергла, заявив, что тимматская подготовка офицера очистки включает в себя еще не то. Так что если что-то пойдет неправильно — помочь ей может только муж. Ну а если все будет правильно — оближет с ней на пару малыша и посидит с младенцем до тех пор, пока их не станет возможным доверить его нянькам.

— Зачем облизывать-то? — удивилась Елизавета Воронцова.

— Иначе Михель маленького съест, — объяснила Виа, — и ничего не поделаешь — так мы устроены. Зато если оближет, будет сидеть над ним с ятаганом и никого не подпускать, кроме меня. Пока маленький молоком кормиться не перестанет.

Разумеется, все получилось не так. Для начала Виа родила четверню, хотя у ее сородичей считалась невозможной даже тройня. Облизав потомство, Баглир закутал и сложил слепые, лысые и бескрылые комки рядком в заготовленную колыбельку. Которую рассчитывали, на редкий случай, на двойню. И заступил на определенный природой пост. Причем, по тимматскому обычаю, прихватил с собой не только ятаган.

Потом вмешался император Иоанн. Сначала он просто напрашивался на крестины. Узнав, что на седьмой день младенцы не будут крещены, вознегодовал. И прислал в Дом-на-Фонтанке приказ. Виа, слетав в Зимний, вернула его с наддранием и антиассигнацией Петра. То есть уравновешивающей подписью под отрицательной резолюцией.

Пришлось — впервые за два года — побеспокоить князя-кесаря Румянцева. Петр Александрович честно попытался рассудить дело.

— Почему не крестить то? — спросил недоуменно.

Виа объяснила. И опасность для жизни малышей. И опасность для жизни священника.

— Я всегда знал, что твой Мишка именно хорек, но не знал, что такой приличный, — заявил ей Румянцев, — Ну и ладно. А почему крестины отложить нельзя?

Император Иоанн разразился страстной теологической филиппикой. Князь-кесарь понял из его доводов половину.

— Пошли поговорим со счастливым отцом, — решил он.

Виа сразу стала ломать руки.

— Он же и вас…

— Я с ним через дверь поговорю. Это-то он вынесет?

Виа торопливо закивала.

Баглир находился в служебной квартире в Аничковом дворце. И был самим собой примерно наполовину. Эта половина перечитывала записки Манштейна, черкая пометки на полях. Вторая половина неотрывно бдела над потомством, слушая — не свистнут ли тихонько, давая знать о неудовольствии. Крикливостью его дети не отличались.

Когда в дверь постучали, правая рука сама легла на рукоять ятагана. Левая выпустила когти.

— Виа?

— Не только. Вы меня слышите, Михаил Петрович? Я Румянцев.

— Я вас узнал по голосу. Не заходите — убью.

Сказал буднично так. Как «здравия желаю». Князю-кесарю стало ясно — убьет. Ну и ладно. Петр Александрович описал ситуацию.

— А в чем, собственно, затык? — поинтересовался Баглир.

— Загвоздка, — поправила его Виа, — понабрался ты в Варшаве чужеземных словечек.

Баглир на поправку внимания не обратил.

— Ваших детей до появления на свет не крестят, — продолжил он, — а видели бы вы моих, Петр Александрович. Слепые, лысые, не кричат, не ползают даже. Потому им и нужно такое внимание. А как уподобятся вашим младенцам, глаза откроют, крылья прорежут, кричать станут — тогда и я мешать уже не буду. Тогда и окрестим. А государь Иван Антонович торопить будет — скажите ему, что так нас устроил тот, кто создал и все остальное…

В Польше все недовольные ждали лишь до тех пор, пока русские войска не ушли из страны. А уходили русские со скоростью в стельку пьяной улитки. Но как ни старались — за полгода управились.

И сразу в городке Баре возникла конфедерация.

То есть законный, оформленный по всем правилам мятеж. Еще конфедерация должна была соблюдать некоторые правила — но на такие вещи уже сотню лет никто внимания не обращал.

Конфедерация требовала отмены всех решений предыдущего сейма, восстановления вето и разрыва соглашения о диссидентах. Бердичев и Краков пали сразу. Небольшое королевское войско только и могло, что прикрыть столицу.

Опять позвали русских. Русские, по обыкновению, были не готовы и принялись долго запрягать. А потом шли со скоростью тяжело похмельной улитки.

Конфедераты от делать нечего рассыпались бандами. Законно — грабили, законно — вешали любого встречного. Особенно прославился отряд ротмистра Хлебовского, обожавшего ревизовать местечки — то есть устраивать погромы православных жителей. При этом не просто били — забивали до смерти. Вешал же сей удалец и вовсе всех подряд. Даже и католиков. Известное дело — бог на небе узнает своих…

Варшавские газеты писали о нем восторженно!

И тогда вернувшийся в Варшаву отдыхать от отцовских забот и буйных крестин Баглир вспомнил свою основную специализацию. Тимматскую. Подготовка в таких делах у него была больше теоретическая, никакого боевого опыта. Но просто бездельно сидеть на месте он уже не мог. И убедил Кейзерлинга в том, что ему надо на несколько дней покинуть город.

С собой он взял только карту и ружейный шомпол.

Вернулся грустный и голодный. Сжевал, не заметив, два телячьих окорока, полдюжины копченых карпов из Вислы.

— Нету больше Хлебовского, — сообщил послу. И завалился спать. Рассказал же свою историю только через три дня. И то — по дипломатическим обстоятельствам.

Гибель удалого ротмистра взбудоражила город. Разгром крестоносного отряда приписали войскам короля. И те под взорами национальной укоризны, начали перебегать к конфедератам. И вот мятежники уже заняли Прагу, ближайшее предместье столицы.

— Надо ускорить выдвижение наших войск, — предложил Кейзерлинг, — иначе Чарторыйского детронизируют. Он же за нашу политику пострадал! Его войска Хлебовского вырезали…

— Не надо ничего ускорять, — отрезал Баглир, — слабое государство выгоднее иметь врагом, нежели лицемерным другом. А Хлебовского вырезал не король. Это сделал я.

— У вас есть тут сторонники? — заинтересовался Кейзерлинг.

— Я перебил эту шайку один, — признался Баглир, — причем запросто. На часы они ставили совершенно негодных людей, да еще пьяных. К этим просто подходил со спины, ятаганом горло перехватывал. Оказывается, очень удобно. Хорошую вещь арабы придумали. Обошел лагерь по кругу, обработал всех часовых. Остальные спали мертвецки. Было темно. Одет я был вполне по-свойски, лицо прятал. Ходил вразвалку. Любой полупроснувшийся мог подумать, что товарищу понадобилось до ветру. Или поблевать в сторонке хочет, как европейский человек. Тут ятаганом было блестеть опасно. Так я шомпол взял, от карабина, с которым летаю, короткий, в рукав спрятал. У любого подобного нам существа есть уязвимое место — ухо. И если достаточно глубоко туда засунуть шомпол — это существо умрет. Может, успеет немножко вскрикнуть. Но рот можно зажать. Зато ни проблеска ятагана под луной — луны не было видно, тучи, но мало ли какой лучик? — ни лужи крови. И проснувшемуся кажется, что товарищи просто спят. А там и его черед настает. Триста восемнадцать душ на тот свет отправил за ночь. Страху натерпелся — непредставимо. Но что поделаешь — если надо? Лечу назад. Внизу — Литва, хатки небеленые. А главное — происходит в душе гадостное самокопание. Обрусел, думаю, себе на голову. Парю, ветер свищет, совесть угрызает. Облетел стороной Гродно. Вижу — внизу церквушка, крест православный. Еще, стало быть, не сожгли конфедераты. Я, между прочим, христианин ревностный только с виду. В Бога верю. А вот церковь полагаю учреждением. Хожу, когда предписано. Исповедуюсь по графику. То есть исповедовался, пока был военным и у полкового попа в журнале надо было крестик в нужной графе получать. А за последний год ни разу.

Лютеранин Кейзерлинг кивнул. Для него такой подход был не слишком еретическим.

— А тут — потянуло. Спустился. Нашел местного священника. Бедный поп сначала очень меня испугался. Чуть успокоился, когда я ему крестик свой показал. Он у меня нарочно серебряный. Чтобы сразу было понятно — князь Тембенчинский не нечисть. Но святой водой украдкой все-таки побрызгал. После чего совсем успокоился, и, дивясь многообразию мира, стал меня исповедовать. И вместо обычной формулы получил ту же историю, что и вы. «И ты был один, сын мой?» — спрашивает. Меня, кстати, такое обращение часто раздражает. Особенно когда так меня называет какой-нибудь вчерашний семинарист. Но этот священник был уже в летах, и прозвучало это как-то правильно. «Один», — говорю. «Тогда это не грех, а чудо господне. Бог этих ляхов через тебя покарал. А как иначе — одному на три сотни?». «Вопрос подготовки», — отвечаю, — «умеючи и шельму бьют». «А вот это», — говорит священник, — «уже гордыня, грех. И в нем покаяться надо». И перстом в меня тычет. Ну, я покаялся, он мне этот грех и отпустил. Лечу себе дальше, полонез Козловского под нос себе свищу. И понимаю — знаменитые русские самокопания есть банальный плод разума людей, обладающих совестью, но пренебрегающих исповедью…

Так из рассказа о приключениях вышла притча. А еще того не знал Баглир, что исповедовавший его священник видел его взлет. Вышел проводить гостя — а вместо копытного стука — хлопанье крыльев и громадная тень над отцветшими грушами. И пошел по Литве гулять слух, что Хлебовского, чашу гнева Господнего переполнившего, истребил посланный с небес ангел. И начали хлопы по всей Литве привязывать косы к древкам — вертикально. И поднимать на них отбившихся панов-конфедератов.

Варшава держалась еще около недели. Война тут шла не кровавая, зато горластая. Кто кого перекричит. У конфедератов получалось громче и складней. Скоро они уже вольно ходили по городу. Королевская гвардия пока следила, чтобы никто не лез в королевский дворец и к посольствам — но и только. Наконец, явился прусский посол с ненемецкой фамилией Бенуа.

— Кажется, пора отсюда съезжать, — заявил он, — в… где там ваши части?

— Дошли до Гродно.

— Значит, в Гродно. Соединим охрану посольств. Наши рейтары, ваши драгуны.

Кейзерлинг поспешил к королю — предлагая отступить и составить в Гродно свою конфедерацию, коронную. Но Чарторыйский бежать под охрану дружеских штыков не захотел. Заявил, что примет любую судьбу — но со своим народом. Даже если его изрубят в куски.

— Как бы то ни было, я останусь с нацией.

Тогда из тени русского посла вышел князь Тембенчинский.

— Жаль, — это было все, что он сказал. Но король почему-то понял — если его изрубят в куски, это будет еще хорошо.

Этого с ним не случилось. Зато конфедеративный сейм отменил все нововведения и восстановил все вольности. А епископ Солтык провел закон, объявлявший врагом государства всякого, кто осмелится хотя бы речь произнести в защиту некатоликов. В это же время конфедерация добралась до Украины. И тут — грянуло всерьез.

Кучка реестровых казаков, вместо вступления в конфедерацию против православных, то есть самих себя, поддела присланных к ним полковников на пики. Казалось, у нескольких мятежных сотен нет никакой надежды, разве бежать за рубеж. Но внезапно на помощь собратьям ринулась вся Запорожская Сечь. Следом — тучи беглых казаков, укрывавшихся на левом, русском берегу Днепра. И все чаще повторялось имя молодого вожака, объявившего себя гетманом — Василия Мировича.

Умань. Взятый в кольцо город. Пьяные песни под давно не чинеными стенами. Комендантом там был француз Ленарт, который полагал, что вокал и дисциплина — вещи несовместные. Вывел отряд на вылазку — резать пьяных. Увы, трезвых казаков оказалось больше. Пока вытащившие счастливый жребий везунчики изображали полную неспособность, остальные, осатанев от неудачи, ждали наиболее боеспособную часть гарнизона. Дали немного углубиться в лагерь — и ударили в спину, отрезав от замка. Голову командовавшего вылазкой Ленарта положили перед воротами. С запиской от самозваного гетмана. В которой он обещал в случае капитуляции города удержать своих людей от совершения разнообразных зверств. Так и написал. И обещал утром безудержный штурм. Шляхтичи-конфедераты и хохлы-католики из горожан, всю ночь провоображав эти самые зверства — а фантазия у них была богатая — к утру сдались на капитуляцию. Город был занят казаками. Потом последовал еврейский погром — а как же без? Настоящий, украинский, с резней. Последовал и общий грабеж. Горожан согнали в костел, а все прочие строения разворовали.

Потом казаки подошли к костелу, и начали вытаскивать католиков. Начали забавляться — бить. Но вмешался гетман. Высверкнул саблей — и головы допустивших разбой сотников Гонты и Железняка упали на булыжники мощеной площади.

— Не за ляхов казню, а за ослушание приказа, — сообщил тот своим, — без порядка вольной Украине не быть.

И велел католиков, от греха, из города выгнать вон.

Уманские беглецы потом описывали гетмана огромным человеком на небывалых размеров белом коне, одетым в русскую кирасирскую форму, поигрывающим усыпанной драгоценными каменьями булавой. И называли имя — Василий Мирович.

За Уманью казаки шли уже не одним огромным табором — рассыпались небольшими отрядами. Однако выбить их получалось не слишком легко. Рядом непременно оказывался другой отряд, побольше — и успевал подать помощь товарищам до их полного поражения. А если и тут не выходило победы, являлся полк. А то и собственная гетманская бригада — полторы тысячи сабель и коротких кавалерийских карабинов. Клейма на карабинах стояли саксонские!

Измерять силу войск и расстояние часами Мирович придумал не сам — слышал еще от князя Тембенчинского на датской войне. И вот теперь — воплощал. И каждого вновь назначенного есаула или полковника непременно одаривал тяжелой луковицей сносной французской фирмы — швейцарские часы были слишком дороги, поощрять же промышленность возможного противника — Англии — он не хотел. Многие часы теряли, другие, важно нося на брюхе — не пользовались. Такие зарывались дальше, чем нужно и погибали. А другие уже не пренебрегали расчетом времени. Казаки воевали по-прежнему, по-свойски, но в их авантюрной манере вдруг стало сквозить что-то аналитически немецкое. Видел бы Фридрих Второй — изумился бы и одобрил.

Ровно казаки заняли без хлопот. Под гетманское слово. И резни не было. Мирович же говорил на площади, и обещал всем русинам волю и казацкие права именем русских царей. Даже и католикам!

Тернополь не сдался. И отбил три безудержных приступа. И дождался помощи.

Изморосным летним утром украинское войско встало против конфедеративного. Блестящий под украдкой выглянувшим солнцем дождь, осечки отсыревших кремней. Эту битву должно было решить благородное белое оружие — сабля.

Конфедератов собралось довольно много — тысяч до восьмидесяти. Но большинство из них годились лишь для петушиной войны — жрать и драть глотку. Едва не самыми боеспособными были отряды своих, польских, хлопов — им сказали, что война идет за веру и ойчизну, а по такому случаю на битву пойдет любой поляк. Слова эти, поначалу бывшие насмешкой, понемногу сбывались — ведь за спиной казаков уже лежала, без малого клочка, вся Украина, и малопольские земли они могли рассматривать безо всяких оптических труб.

Мирович, отчаявшись придумать что-то путное — а еще у Тембенчинского в адъютантах ходил — препоручил ведение боя казацкой старшине, решив — что было хорошо для Хмельницкого, сгодится и для него. Забыл — хоть и ляхи не те, что при Вишневецком, да и казаки переменились. И не то, чтобы люди стали хуже. Просто теперь в Сечи куренями жили разве самые желторотые, остальные расселились вокруг хуторами. А известно — запорожец с женкой и ребятишками — запорожец наполовину. За родину они снялись с насиженной жирной земли, с наслаждением грабили богатые местечки — но теперь, глядя на вполчетвера большее польское войско, каждый из них мечтал не о славе, а о жизни. И потому не стоил в сече пятерых крылатых гусар, как прадед.

Так что и у него едва не самой крепкой силой оказались недавние гречкосеи, незаможные халупники, вооруженные лишь пиками из кос. Поляки таких на своей стороне звучно называли, на французский манер, «косинерами».

Сначала — стали напротив, стреляли бестолково. Осечки, дым. Наконец, самые нетерпеливые с обоих сторон рванули сабли из ножен — и пошло. За ними рванули, боясь прослыть трусами, или, что хуже, плохими товарищами, остальные. Напрасно гетман махал палашом и матерился — его собственная бригада, назначенная в резерв, с места пошла в галоп. Только тяжело плескалось в дождевых каплях старое казацкое знамя — красный крест на белом полотнище.

Вместо правильной битвы получилась беспорядочная, сумасшедшая свалка — и тут обе стороны показали себя совсем неплохо, и в пестрой свалке не разобрать было, чья берет. Под вечер гарнизон Тернополя не устоял — и хлынул на помощь своим.

Рубились на закате, рубились в сумерках. К ночи кремни высохли — и началась стрельба по теням, по вспышкам чужих выстрелов. Мирович, бившийся весь день простым бойцом и оказавшийся вдруг один, узнал по звуку тульские драгунки, маскированные под саксонские, и бросился к своим.

В него выстрелили — раз, другой.

— Не стреляйте, братья, я — Мирович! — крикнул он. Утром, как стало светать, его поздравили, рассмотрев порванную пулей штанину шаровар и след от более меткого выстрела на панцире. Тогда же один из его есаулов заметил — стрельба катится прочь, к западу.

Утром Мирович был вынужден удивляться — победу купила не сечевая лихость, а хуторская осмотрительность. Не видя своих и чужих, рассудительные казаки затаивались. А ляхи продолжали стрелять, и, растрепанные в дневной схватке, все чаще попадали по своим. Те думали на казаков и отвечали от души, сколько хватало пуль и пороха. Но заряды кончались, а перестрелка все разгоралась. Стали отходить, натыкаясь друг на друга. Отход же — большое мастерство, для него нужен куда больший порядок, чем для атаки. Так что отступление выросло в бегство, и конфедераты сами бежали и сами себя преследовали.

— Дела… — простонародно почесал затылок гетман, уяснив картину своей победы, и просиял молодой глуповатой улыбкой, — Так куда дальше двинемся, атаманы: на Львов или уж на Варшаву?

А князь Тембенчинский, сидючи в Гродно, рассылал по городам декларацию. В которой отмечалось — в силу прав, полученных Россией по Андрусовскому договору, Империя обязана защитить православное население Украины и Белоруссии. Что, в свете последних законов, принятых сеймом, может означать только отторжение этих областей из недружественного владения. Под декларацией стояли подписи обоих государей.

Фридриху же Второму декларации были не нужны. Он просто ввел тридцать тысяч штыков в Померанию. И начались превращения на картах, и спешно меняли указатели на дорогах: Гданьск — на Данциг, Торунь на Торн.

Вот уж чего Баглир никак не ожидал — так это того, что генерал-аншеф Захар Чернышев будет ходить за ним по пятам, прося ценного совета. А это произошло. Конфедератов в Литве никак не удавалось вывести — от русских войск они банально удирали, предпочитая отыгрываться на беззащитных. А генерала засыпал возмущенными посланиями император Иоанн, невесть каким способом узнававший о каждом устроенном бесчинстве. В конце концов, начал присылать возмущенные рескрипты и князь-кесарь: мол, велика ли честь бить этих партизан? И достойно ли с ними два месяца возиться?

Тем более, что под налеты попадали не только деревеньки и монастыри, но и воинские обозы.

— Все еще очень хорошо, — утешал Чернышева Баглир, — характер их действий определяется естественными склонностями, а не является продуманной стратегией, чего я поначалу боялся. Налеты на обозы — эка невидаль! А вот если бы они, к примеру, еще и мосты жгли, колодцы травили, устраивали завалы на дорогах — мы бы с вами совсем взвыли.

Но дни шли, многие отряды одержали над конфедератами победы — но тех только прибавлялось. Захар Григорьевич комкал победные реляции — главари всегда уходили живыми, и всем своим видом показывали: трепка от русских — пустяки, минутный страх. Сытая же и веселая жизнь «крестоносца» манила многих. Эскадроны конфедератов росли.

Надо было наступать на Варшаву — а как, если тыл не обеспечен? Пусть города сами собрали гарнизоны, но призрак голода уже бродил неподалеку. А русские легкие отряды, мотаясь за супостатами налегке, питались за счет местного населения, и иной раз именно они, а не доморощенные поляки забирали у белорусского крестьянина последнее. Платили — не всегда. Злоупотребления выявлялись, и иной раз офицера, а то и генерала, расстреливали — для науки — собственные роты.

Чернышев, ругаясь так, что бумага краснела, требовал из Петербурга легкую кавалерию. Бывший камер-юнкером при государе Петре Федоровиче все годы его прозябания в великих князьях, ровесник, участник всех шалостей и серьезных интриг, он в своих рапортах легко применял такие казарменные перлы, что у грядущих историков могли возникнуть сложности с переводом этих творений обратно на русский язык.

А кавалерия была нужна в другом месте. Отношения с Османской Империей вдруг стали натянуты. Австрийское золото сделало свое дело, и высокая Порта ждала только повода для нападения. Турция не желала ни усиления России, ни наведения порядка в Речи Посполитой. Сильная Польша была кошмаром турок со времен Яна Собесского, отбросившего их от Вены в конце семнадцатого столетия. С тех пор так далеко в Европу турки уже и не захаживали ни разу, а Австрия обзавелась полезным дополнением в виде королевства Венгерского. Россию же они боялись не сильно — неудачные крымские походы Голицына и прутский позор великого Петра опровергали взятие Азова и походы Миниха. И пусть Миних рассказывает, что от Дуная до Киева его армия убегала от чумы, а не от неприятеля — вы попробуйте это туркам доказать! Тем более что в ту войну они сумели отнять у Австрии кое-что из ранее потерянного, и не малость какую — Белград. Первая половина восемнадцатого века вообще сложилась для Османской Империи неплохо — пусть и не раздалась, как в предыдущие столетия, но и не потеряла ничего. Потому слабости султан за собой не чувствовал, а к старому врагу — Австрии относился покровительственно. И деньги принимал охотно, понимая их не как взятку или субсидию. В конце концов, еще сто лет назад Австрия платила ему ежегодную дань. Отчего бы ей и не оплатить защиту общих интересов в Польше деньгами, если уж впала в немочь? Вот и собиралась русская кавалерия напротив подчиненного туркам Крыма — отбивать возможный набег.

А генерал Чернышев — сиди, ломай голову над тем, как прищучить шляхетскую кавалерию пехотой. Или хотя бы тяжелой конницей. Велел устраивать засады. Не помогло! Потери конфедератов выросли, и только. Оторваться от подстерегшей их пехоты конфедераты могли легко.

Тогда за дело взялся Баглир — и скоро была готова инструкция. Дела было — немного порыться в голове, вспоминая лаинские трактаты и тимматские уставы.

«Если вас втрое больше — травите врагов, как волков!» — писал Баглир, — «для чего надо их окружить». При этом на главных направлениях возможного отхода советовал расположить резервы. После этого кольцо медленно сжимать — со всех сторон сразу, или только с одной. В последнем случае рекомендовал организовать окружение четырьмя отрядами — один неподвижный, один — атакующий, два, прикрывающие фланги, понемногу уплотняются и помогают в атаке. Очень полезно, если в отряде есть пушки, оснастить ими позицию неподвижной стороны.

«При двукратном — бейте, как комара — хлопком!» — продолжал он, советуя вывести небольшой отряд, завязать не слишком успешную стычку, приманить всех неприятелей — а потом зажать резервами с флангов, окружить на пятачке и уничтожить.

«При равных силах — колотить, как молотом по наковальне,» прижав к реке или обрыву. Или — двумя отрядами — один с фронта, один с тыла.

«При меньших силах — искать союза с небом», нападать ночью, нападать в дождь, в туман. Нападать среди болот и лесов. Любая, даже лучшая кавалерия при внезапном нападении обращается в беспорядок, к которому так склонны конфедераты. А уж ночью — тем более.

Но нельзя и повторяться, действовать по выделенной бумажке. Баглир жалел, что вместо личного разговора командиры русских команд получат дурно отпечатанные и наспех сшитые листки, и не смогут задать действительно волнующие их вопросы. Поэтому Баглир пытался охватить все. И больше всего советовал использовать силы местных повстанцев, брать их под управление, оставлять в отрядах военных специалистов — а лучше ставить своих командиров. Обеспечивать их оружием и патронами — а пропитание пусть добывают сами. Результат действия считать по пленным и по трофейному оружию. Не навязывать повстанцам ведение правильного боя по уставам, наоборот — смотреть, как действуют и перенимать все, приводящее к успеху.

В малой войне уже появлялись свои герои. Команда полковника Суворова, только из-за отца-мятежника не получившего генеральский чин в датскую компанию за взятие крепости Фредерисия, контролировала одна целое воеводство. Сам Александр Васильевич для смычки с народом нарочито просто одетый, обзаведшийся лопаткой бороды и напоминающий скорее разбойного казацкого атамана, чем офицера европейской армии, вызывал у остальных русских начальников подспудное раздражение — и своим внешним видом, и разнообразными выходками, порой действительно обидными. Вот его бы Баглир взял в соавторы! Его он ставил в пример едва не в каждой строке. И собирался было уже слетать к бивакам Александра Васильевича, как обстановка переменилась и пришлось лететь совсем в другую сторону.

Началось все с того, что у дверей дома, служившего временной квартирой для русского посольства в Речи Посполитой, стало очень шумно. Кто-то отчаянно рвался к послам, презрев сопротивление охраны, которой было велено отвечать, что у их превосходительств неладно со здоровьем: у старого подагра, у молодого линька. Обычно такой ответ вызывал тихое недоумение и долгую беседу о сущности князя Тембенчинского. Но не в этот раз! Посетитель обрадовался и потребовал немедля отвести его к линючему. А когда снова не пропустили, достал из-за бескрайних казацких шаровар кулаки.

Баглир заинтересовался шумом и высунулся в окно. И убедился — кулаки бывают не только пудовые. Но и куда больше.

— Монстра в перьях, одет ляхом, — задумчиво оценил Баглира казак, — это ты, что ли, Тембенчинский будешь?

— Я, — ответил Баглир.

— Тогда у меня к тебе грамота от гетмана. Ее в окно забросить или в дом пустишь?

Баглир велел — пропустить. А заодно собрать на стол. Однако прежде — протянул руку за посланием. Казак немедля уселся на пол, скинул сапоги.

— Тут ведь какое дело, — сообщил он, состроив виноватую рожу, в глазах же и уголках губ сквозило озорное, — ляхи по дорогам пошаливают. Ну как бы меня скрутили? Бумажку, конечно, можно при нужде и проглотить — так и живот же можно распороть. А вот онучи панове трогать побрезгуют. Ей-ей, старался, чтобы остались посуше. Но уж как вышло.

После чего размотал портянки и протянул их Баглиру. На материи, действительно, виднелись буквы.

— Твои портянки, ты и читай, — предложил ему тот.

— А я неписьменный.

Ну и что прикажете делать? А отдавать простой приказ — закорючки скопировать на бумагу один в один, и потом уже принести пред светлы очи князя Тембенчинского.

Львов и Перемышль. Какое-то проклятие поджидает русские войска у этих городов. Не отданные, как остальная Украина, Польше в шестнадцатом веке ослабевшим княжеством Литовским по Люблинской унии, но честно завоеванные еще у галицких князей и с тех пор пребывавшие под пятой — вечно они приманивали к себе дружины и полки, отвлекая от более важных целей или не давая вовремя спастись. Вот и воинство Мировича вместо совершенно беззащитной Варшавы почему-то повернуло на Львов. Хотя Баглир еще там, в Ютландии, упрашивал — как только будет возможность, войти на великопольские земли. Тогда у России появится возможность торговаться, предлагая полякам взамен белорусских и украинских земель защиту от кровожадных казацких орд.

Однако остатки конфедератов нашли себе друзей. После неудачного сражения, когда казаки, попрятавшись, выиграли битву, генеральный маршал конфедерации Браницкий, оставив попытки собрать разбрызгавшееся на маленькие осторожные отрядики войско, ушел на запад — за австрийскую границу. И удивительно быстро оказался в Вене, где просил взять беззащитное перед казаками-людоедами единоверное население под надежную охрану истинно католической державы. Просил — письменно, как генеральный маршал конфедерации. Австрийцы были уже готовы урвать свой кусок и так — но коль уж появилось столь благовидное прикрытие, не воспользоваться им было бы просто глупо.

Они шли по западной Украине — россыпь пандур, стройные ряды фузилеров. Шли, везя с собой на телегах пограничные столбы. На время стоянки эти столбы даже прикапывали. И мгновенно извлекался настоящий австрийский полосатый шлагбаум, а в палатке под двухголовым родичем русского орла помещалась передвижная таможня. В обозе ехали и паны конфедераты. И, прикрываясь широкими плечами армии великой державы, делали то, что более всего хотели — и что получалось у них лучше всего. Убивали беззащитных. Убивали за недостаточно земной поклон, за косой взгляд. Убивали от скуки. И уж конечно — за крест, положенный не в ту сторону. Замучить человека каким-то одним способом им казалось мало. Пытки и казни составлялись в этакую галицийскую икебану, и иные любители всерьез спорили — с чем лучше сочетается посадка на кол: со снятием кожи или все-таки со старым добрым повешением. Австрийские офицеры смотрели на эти изыски свысока, практично предпочитая не понравившихся обывателей просто вешать. Методика разработанная, дешевая — чего еще желать. Сюда же затесались ищущие свежих впечатлений авантюристы из Франции. Некоторые из них писали о пробуждении польского национального духа. Другие — о неискоренимости славянского беспорядка и пьянства.

Третьим эшелоном шли сборщики налогов. Брали все — а вдруг удержать не удастся? — оставляя тех, кто пережил первый и второй, голыми на голой земле. Теперь им и Речь Посполитая начинала казаться раем. Особенный же ужас вызывало то, что австрийцы явно устраивались надолго.

Армия Украины с вечера насчитывала шесть тысяч комонных рож, всяко вооруженных — саблями, пиками. Сколько их останется к утру? Татарские шевеления привели к тому, что запорожцы снимались целыми полками и мчались на юг — прикрыть родные хутора. Оно и неудивительно — на Украину уже заходили даже и не татары — сами турки. Грабежа у них, впрочем, не получилось. Поблизости случилась казацкая сотня, легко разогнавшая этих любителей. Сотник был человек решительный и перенес действия на вражескую землю. И провел короткую, но очень убедительную кампанию, после которой хотинский паша Колчак отписал к султану, умоляя того не ссориться с русскими.

Весы войны и мира колебались в голове султана. На одной чаше было мнение редкой чести человека и друга, на другой — обещанные Австрией двадцать миллионов флоринов военной субсидии. К чести турок, султан колебался.

Баглир, миновав охранение украинского лагеря под Бродами влет, осторожно взмахивая крыльями и очень стараясь не хлопнуть бьющим из-под них воздухом, приземлился прямо возле гетманского шатра. Часовых Мирович, оказывается, предупредил — на всякий случай.

Поэтому в шатер Баглир проник тихо.

Внутри Мирович, классически подперев подбородок кулаком, бдел над картой. На просветлевшем лице — новые линии на лбу и у крыльев носа. Но сказать, что его бывший адъютант постарел, Баглир не мог. Мирович просто заматерел. Даром что — гетман. Но что-то мальчишеское в нем оставалось. Особенно подчеркивала незрелые черты щенячья радость по поводу появления старшего товарища, который все знает и умеет.

— Скоро вы, эччеленца, — то ли дела, то ли ждал, — летели?

— Именно летел. А потому — ты мои повадки знаешь. Сперва покорми, а там я тебе и присоветую что-нибудь умное…

— Извиняйте, Михаил Петрович — рыбы нет. Есть поросенок, печеный на вертеле. А кавуны вы не едите?

— Ем. Но после перелета мне этой сладкой водички недостаточно. А вот поросенок подойдет. И что печеный — хорошо, сырых я уже пробовал…

— В Сибири?

— Угу… — князь Тембенчинский уже жевал.

Впервые Мирович видел, как сравнительно небольшой человечек, умяв двух поросят, остался голодным.

— Хотя бы мышцы не разложатся, и ладно, — недовольно буркнул Баглир, — знаешь, если мой организм после серьезной нагрузки не подкормить, он начинает заниматься самоедством. Ткани сокращаются. И восстанавливаться потом — долго. Ну, рассказывай, в чем проблема?

— Австрияки взяли Львов. Точнее будет сказать — заняли, никто не сопротивлялся. Хохлы мои разбегаются. Пытаюсь мобилизовывать местных жителей. Толку…

— Знаю, ты писал. Русские войска я уже повернул сюда от Варшавы. Встанут кордоном и не пустят австрийцев дальше. Воевать они не станут — устали уже от войн.

— А Львов? А Галич?

— А мы тоже устали от войн. И заметь — это не только мое мнение. Это оба императора и кесарь Румянцев, моими устами как посла. Так что пусть Мария-Терезия подавится Галицией.

Мирович так стукнул кулаком о колено, что тут же стал потирать ушиб.

— Ты говоришь, как немец. Или как офицер очистки, — процедил он сквозь зубы.

Баглир выпустил когти.

— Ты ничего не знаешь про очистку. Ты ничего не знаешь про мировые войны. Которые начинают такие вот ослиные упрямцы, вроде тебя. Поэтому ты и жив еще, — прошипел он, поднося оружную лапу к носу гетмана, — а немцы умный народ. Я сужу по Фридриху. Он понимает — не всегда можно взять все, что хочешь. И очень часто приходится, ввязываясь в операцию, платить неизвестную цену. Сейчас Галиция — это цена за Подолию и Волынь. Да, Украина остается разделенной. Где-то станет лучше, где-то — хуже. Пока выигрываем мы больше, чем теряем. Но! Турки уже шевелятся. Прикажешь вести войну на два фронта? По твоему, будет хорошо, если, цепляясь за Галицию, мы потеряем всю Украину? Не исключаю, что и Киев… Такова препаршивая работа государственного мужа — при надобности, уступать интересы части народа ради другой его части. Важно только не путать шкурное и державное.

Баглира себя немного отпустил, выдавил даже кислую улыбку:

— Вот так, гетман. Но я и сам виноват — думал, ты уже понимаешь, что правитель — уже не человек. А воплощенный дух нации. Божество. И если он позволяет себе оставаться человеком в государственной жизни — он божество негодное. И подлежит уничтожению. А посол, как голос его, человек наполовину. Так что мне легче. Я иногда могу сказать что-нибудь неофициально, как свое мнение. А у царей и гетманов своего мнения нет. А есть мнение России, Украины или все той же Австрии. «Государство — это я!» Это ведь не глупая гордость. Это заявление великого государя. Вот только прежде чем что-то сделать всей силой державы, надо себе напомнить, что ты — не человечек имярек, Людовик там де Бурбон или Василий Яковлевич Мирович, но — и государство. И поступить соответственно. Петр это, кстати, теперь понимает. А Иван представляет не государство, а православную веру. И он тоже смирится, потому что мы вытащим из под ярма больше епархий, чем отдадим обратно под гнет. А поэтому русские войска будут только стоять кордоном.

— И пусть! — горячо заговорил Мирович, — Прикройте нам фланги, а уж мы погуляем…

— И втравите нас в те же самые неприятности, — Баглир гадко улыбался, видели бы в Петербурге этот кривой оскал, подергивающиеся от брезгливой горечи кончики губ, — если мы хоть немного будем держать вашу сторону. Впрочем, это необязательно. Если вдруг гетману ударит в голову воевать за Галич или в другой форме возглашать вильну Украину вне власти царя московского — русские уйдут в Литву. Или, — Баглир замялся, но договорил шепотом, — договорятся с Австрией о совместных действиях. И последнее куда более вероятно. Потому что тогда мы спасем хоть что-то.

Мирович уронил голову на руки.

Потом достал из-за пояса гетманскую булаву.

— Пошли, — сказал быстро, словно боясь передумать.

Выйдя из шатра, велел будить лагерь — собирать большой круг.

— Народовластие, — зло сказал Баглир, — есть прикрытие слабого правителя. Оно разлагает нацию. Как всякая власть кого угодно.

Мирович пожал плечами.

Сначала сбежались самые беспокойные. Потом подтянулись люди посолиднее, затем степенно явилось от ближних шатров старшинство. Их неохотно пропустили поближе к гетману. Ночное вече в свете факелов выглядело устрашающе. Как сходка чертей в преисподней.

— Вот, — сказал Баглир, — перед вами тот самый русский князь, через которого цари обещали вам помощь. И который теперь не может предложить больше ничего. Ничего для войны. По расчету скорости движения наших отрядов, граница Российской и Австрийской империй пройдет по линии Каменец-Подольский — Луцк. На освобожденных землях будут действовать законы империи. Все желающие будут внесены в реестры вновь формируемых Бужского и Запорожского казачьих войск.

Мирович с ужасом увидел — большинство довольно. Та же старшина уже видела спокойную, сытую жизнь в почете и продумывала, как поднять свое хозяйство, использовав положенное от царей немалое жалование. А Украина — что ж, тот же Богдан Хмельницкий сделал меньше. Львов же подождет еще лет сто…

Заволновались только набранные по местным городкам и селам пополнения.

— Так что, нас опять под пана, жида и ксендза? — возмутились они.

— Уходите с нами. Земля в Подолии есть. Жирная землица, — сообщил им запорожский полковник, — да и паны убегли. Какие еще решатся вернуться! Даже и при москальских законах!

Он смачно захохотал, на лице заплясали багровые отблески. Старшина подхватила хохот — а там и все исконное казачество. Заулыбались и иные из «косинеров». У других, напротив, лица почернели от обиды. С невеселым торжеством смотрел Тембенчинский.

— Так что думаем, братья? — спросил Мирович.

— А что тут думать? Победа! — у этого уже три воза барахла отправлено на родной хутор.

— Мир! Надо принять мир. А то снова просрем волю, как под Берестечком! — а этот из-под Пилявиц. Свой дом освободил. И боится неудачи.

— Добро погуляли. А мало, так потом добавим, — полковник с Дона. Слуга царю. И преданно вылупился на Тембенчинского.

— Крымчаки и турки опаснее, — запорожец. Для него это так.

— А как же мы? — спрашивали те, кто жил западнее Луцка.

— А никак, — отвечали им, кто жил восточнее.

— Гетман же нам обещал…

— То и спрашивайте у гетмана. А мы — по домам.

Мирович переспросил:

— Круг решил — по домам?

— По домам! — несогласные потонули в дружном реве.

Тут Василий поднял булаву над головой. Выждал, когда круг стихнет. А потом отдал ее зверовидному москалю.

— Я обещал этим людям волю на их земле, — обвел он рукой обиженных, — и слово сдержу. И сдержу австрийцев на Буге — с теми людьми, которые останутся здесь к утру. А чтобы москалям не пришлось отдуваться за такое мое своеволие, звание гетмана с себя слагаю. Когда им сдамся, пусть ссылают в Сибирь! Там тоже люди живут. Мой дядя, например, в тобольские воеводы выслужился. А нового гетмана вам пусть цари присылают, раз вы такие послушные.

Хотел устыдить. Но — запорожцам было равно наплевать и на царя и на гетмана. Казакам же с восточной Украины и вовсе никакой гетман не нужен — одна от них беда. То Мазепы, то Разумовские — а народу разорение. Так что ушла даже гетманская бригада.

Утром Мирович насчитал восемьсот тридцать человек, из них только полтораста конных.

— Н-да, эччеленца, — сообщил он потягивающемуся со сна Баглиру, — если вы не придумаете сейчас какую-нибудь вашу кунью хитрость, я, поведя в бой такие войска, и до Сибири-то не доживу…

Сидя в копне, устроенной для маскировки наблюдателя, Мирович продолжал удивляться странному плану, предложенному князем Тембенчинским. Тогда, прежде, чем улететь, князь, вместо ожидаемого набора благих пожеланий несколькими фразами обрисовал силуэт операции, которая могла бы помочь хоть немного. И могла быть проведена небольшими силами, у Мировича имевшимися.

Поначалу Василий спорил, предлагая очевидное — пожечь мосты, выставить караулы у бродов… Тембенчинский скептически вздергивал белесые перья вокруг глаз, недоуменно показывал белки.

— У тебя, Василий Яковлевич, для пассивной обороны попросту нет людей, — показывал он улыбчивые клыки, — и не то что броды прикрыть — мосты разрушить не успеешь. Полтысячи пеших копейщиков и полтораста карабинеров — для стационарной защиты переправ по всему Бугу — кого ты хочешь насмешить, меня или австрийцев? А для активной обороны твое войско недостаточно подвижно. Для этого нужны наглость, скорость и скрытность. То есть наглость у тебя есть, скрытность — для обеспечения внезапных ударов — тоже, а вот как со скоростью-то быть? Ты, по силам, напасть можешь только на один отряд неприятеля. А потом не то, что перехватить другие — от первого оторваться не сможешь, если дела пойдут не так. Остается сделать так, чтобы австрийцы сами к тебе подходили. Причем по частям. Есть для этого один трюк, у меня на родине он называется стратегией сокрушения. Очень похож на ваши казацкие штуки — но требует большой выдержки.

Мирович не знал того, что на родине Баглира воплотить эту стратегию пытались, от недостатка сил, многие враги Тиммата. И никто не преуспел. Поэтому он был почти спокоен, когда по мосту шли австрийские солдаты. Не видевшие ни подпиленных свай, ни протянутых от этих свай в прибрежные кусты веревок. Нет, перед тем как вступить на мост, австрийцы его осмотрели. Но подпилы были замазаны грязью, веревками же были прикручены какие-то жердины, которые никто трогать не стал — а вдруг нужны?

— Будь мы в Германии, — заметил Мирович, — можно было бы повесить табличку: «веревки не трогать». И никто не тронул бы.

Мост обрушили, когда на него втянулась первая из обозных подвод.

Небольшой отряд Мировича ринулся в атаку. Копейщики ударили в лоб, карабинеры рассыпались, охватывая фланги, часто, хотя и довольно бесполезно, стреляя.

Австрийские солдаты, не успев дать залпа, оказались втянуты в рукопашную схватку. Штыковой бой, впрочем, всегда считался сильным местом австрийской пехоты. В точности, как русской. И дело было не в характере народов и не в сходстве мышления генералов, изрекающих перлы подобно суворовскому: «Пуля дура, штык молодец». Просто обе армии, и русская, и австрийская, отличались очень слабой системой обеспечения. Когда же приходится экономить патроны, штык действительно становится едва ли не единственным оружием пехоты. Бою на саперных лопатках в восемнадцатом веке еще не учили, пики — успели отменить, а знаменитые миниховские рогатки, благодаря которым его армия перла по Турции без потерь, как передвижная крепость, в Европе не применялись.

Австрийцев загоняли в воду — те угрюмо отбивались, явно не желая тонуть. Мирович узнал по мундирам тирольских фузилеров, и был весьма этим доволен. Он до последней минуты опасался схватиться с чехами, которые в межславянских войнах особой доблести не проявляли. И норовили, чуть что, задирать руки кверху, объясняя, что русским, что полякам, стоявшим за короля: «Мы братья чехи, мы нет австрийцы». Более всего он надеялся на итальянцев с их горячим характером — но не все же кости будут падать шестерками кверху! Тем более что тирольцы, едва заметив просвет в порядках врага, прорвались по умышленно оставленной для них дороге на предназначенный для них холмик. Тут враги поотстали, только из-за прикрытий стали раздаваться выстрелы. Австрийцы сначала отвечали на каждый — беспорядочным залпом. Потом немного успокоились. Построились. И ужаснулись бедственности своего положения — без еды, без боеприпасов — то, что было в подсумках, растратили бездарно — в окружении множества вооруженных пиками дикарей, поддержанных неизвестным, но, видимо, значительным числом конных стрелков.

Тут из кустов вышел казак и, коверкая немецкие слова, предложил капитуляцию. Условия были простые — вы сдаетесь, мы же вас режем. Быстро и совсем не больно. А если не сдаетесь, то у нас тут за плетнем восемь тысяч головорезов. И уж тут мы будем сажать вас на кол, вспарывать животы в поисках добычи — и все такое прочее.

Тирольцы испугались и еще плотнее сжали свое куцее каре.

Гусары спрятались в середину каре. На этот малочисленный эскадрон в шесть десятков сабель у австрийского командира была последняя надежда. Гусары быстро согласились, что надо прорваться и привести помощь. Спорили о том, как это сделать. Решили прорываться разом, малыми группами, сразу во все стороны. О том, что такое кривая преследования, бедняги понятия не имели. Зато Мирович это немудреное понятие растолковал своим конникам.

И все время до подхода австрийцев потратил на изучение местности и тренировку в ночных скачках, заранее определив трассу.

— А не получится так, что мы порежем всех? — спрашивали его обеспокоено.

Он успокаивал своих людей, и ссылался не только на высшее знание в виде функции Лапласа, но и на то, что двух одинаковых людей, как и двух одинаковых лошадей, просто не бывает.

Гонка ожидалась сумасшедшая. Казаки скинули даже рубахи — чтобы коням легче было. Все оружие — сабля.

И вот бухнули выстрелы украинских секретов. Началось.

Для гусар попытка прорыва обернулась не лучшим образом. Самых медлительных и невезучих догнали глупые пули пеших секретов. Самых наглых, скакавших вдоль дорог, подцепили на косы засады. Самых быстрых ждали в темноте плетни и ямы, да и просто деревья. Но главные злоключения достались на долю хладнокровных, умеренных людей середины. За каждым из них по-очереди вырастали из ювелирной тьмы звездной южной ночи полуголые гиганты с саблями. Иные отстреливались из карабинов и пистолетов. Иные бросались с саблей на сотню — конец был один, и уже к следующему гусару приближался неумолимый рок, приближался сзади и самую чуточку — сбоку.

Те, кто оказался слишком быстр или слишком медлителен, чтобы сложить голову, слышали ржание, стрельбу, сабельный лязг и вопли — сначала слева, потом справа.

И еще раз заметим — о кривой преследования гусары понятия не имели. А значит, не догадывались, что догонял и рубил их один быстрый отряд — на всех направлениях прорыва по очереди. И те из них, кто прорвался к своим, докладывали о целой украинской армии…

И полки поворачивали на помощь — со всех направлений. Чтобы обрушиться и уничтожить. В этом и была вся шутка. Куда бы австрийцы ни шли — только бы не на восток. А с запада приближались скорым маршем суворовские чудо-богатыри. Если бы они обрушились на собравшегося в кучу противника — тут-то и была бы самая стратегия сокрушения. Они бы рады. Но — приказ был другой. Однако границу в свою пользу исправить Мирович все-таки сумел.

Мирович понемногу приходил в себя. Его ошеломили — как, если верить бульварному чтиву, поступали мексиканцы при поимке диких лошадей — касательным ранением в голову. Пуля скользнула вдоль черепа, оставив кровавую полоску — и чудовищную боль, дерущую нежные ткани мозга цепкими паучьими лапками. Стоило лишь пошевелиться.

С горних высот человеческого роста раздавались звуки немецкой речи. Значит, плен. Василию стало страшно. И чем больше он уверял себя, что это и есть правильная казацкая доля — быть умученным врагами Руси, но — жить хотелось нестерпимо горячо. Нестерпимее головной боли. Еще немного поднывала совесть — многие его соратники, видимо, разделят незавидную участь атамана.

Еще несколько часов назад решение дать стрелковый бой у переправы казалось ему не единственно верным даже — просто единственным. Он обещал не пустить австрийцев за Буг — ну так и не пустит. Полтораста его отборных головорезов приготовились презреть смерть, скинув роскошные кафтаны на землю и расседлав лошадей. Потом примкнули к карабинам новые тульские ножевые штыки — это нехитрое оружие проходило в украинском войске испытание — стоит ли ими заместить носимый пехотинцами для ближнего боя тесак, чтобы не таскать в походах излишнюю тяжесть. Бой за переправу Мирович решил дать в пешем строю — почти классическими отступными плутонгами. Только строй решил держать рассыпанный, благо неприятельская кавалерия еще не подошла, задержанная устроенными засеками.

И когда вырученные из-под казацкой осады тирольцы принялись на вновь наведенном мосту обниматься со своими спасителями — среди них вдруг густо зажужжали пули. А чуть поодаль открылся казацкий строй, белеющий нательными рубахами.

Пока на мосту была неразбериха и совершенно бесполезная на дистанции в пять сотен шагов ответная стрельба. Пока австрийские части разворачивались в линию — Мирович с восторгом считал их потери. А когда линия пошла вперед, стал отрывисто хихикать, совсем как придумавший новую штуку Тембенчинский. Смех получался немного тявкающий, и очень пакостный. Собственно, князь-то эту шутку и вычислил. В своем по-немецки цифирном и по-русски наглом стиле.

Шаг австрийцы держали стандартный — три четверти аршина. Шагов под унылый барабан делали семьдесят пять. Получалось без малого шестьдесят аршин в минуту.

Казаки отступали быстрым и широким шагом — тем самым, которому русских и учить не надобно особо. Шаг — аршин, шагов в секунду два! Половина минуты — и, пока неприятель отыгрывает кусочек дороги, есть время — повернуться, сунуть в ствол скушенный патрон, сунуть пулю, пристукнуть ее сверху шомполом, добавить затравку на полку, упереть изогнутый приклад карабина в плечо, совместить мушку и прорезь на причинном месте неприятельского офицера или хоть сержанта. Превышение на такой дистанции составит дюймов двадцать — так что свинцовый привет вражина получит честь честью, в грудь. А потом спокойно повернуться — и отсчитать еще шесть десятков шагов. В это время стоять и стрелять будет другая половина небольшого войска.

Кто сказал, что линейная тактика устарела? Вот, пожалуйста — двухшереножная система. Почти по новому русскому — румянцевскому — уставу. У Мировича еще проскочило в голове, что за такие новации его не особенно бы взгрели и в регулярном бою. Линии его, конечно, жидкие. Напротив австрийцы развернули между неудобью два полка — в три шеренги, плечо к плечу. А у него, поперек их дороги — рота. И аж в две шеренги! Вот и зияет между человеками.

Немцев и венгров-гонведов хватило на полчаса ружейного треска. Потом они остановились, удивляясь — казаки стояли почти все, словно заговоренные. А с австрийской стороны львовский шлях оказался покрыт бело-красными пятнами убитых и раненых. Дело было просто — на расстояние в пятьсот-четыреста шагов обычный европейский солдат стрелять прицельно не мог. Не то чтобы не умел или не хотел. Ружья были слишком корявые. Все арсеналы почему-то воспринимали это убожество как саморазумеещееся.

Исключения, конечно же, были. Например, несколько германских княжеств вооружили своих егерей вовсе нарезными ружьями и могли прицельно выкашивать линии врагов шагов этак с восьмисот — но нарезные ружья оставались товаром штучным, а заделывание пуль замедляло темп стрельбы.

Но вот догадаться просто сделать удобный приклад, прижав который к плечу, солдат может совместить мушку и прорезь, не склоняя голову к подмышке? Или приделать заслонку, прикрывающую глаза стрелка от кремневых искр? А то, согнувшись набок вопросительным знаком ради прицельного выстрела, служивый даром искривит позвоночник, потому как инстинктивно закроет глаза в момент выстрела, заслоняя их веками от огня. И уж попадет — куда попадет. При этом охотничьи ружья позволяли стрелять нормально, а солдат довольствовался устройством для определения площади мишени по методу Монте-карло, и сочинениями теоретиков на тему воспитания мужества среди стрелков. Направил ствол в нужную точку, зажмурился, дернул крючком.

Конечно, когда цель — сомкнутая линия, стена из тел, целиться особенно и не приходится. Вот и не беспокоились фельдцейхмейстеры. А вот если линии — жидкие, пули летят мимо. И ядрами стрелять бесполезно — не тот кегельбан. За пять сотен шагов хорошо видно, когда пушку пробанят, сунут заряд и снаряд, поднесут пальник, и казаки прилягут на родную землю, пропустят чугунный шар над головой. А потом встанут и спокойно перестреляют орудийную прислугу. А картечь на пятьсот шагов не летит. В такой ситуации полезны только бомбы. Или гранаты. Различаются эти полые снаряды только по весу. Мелочь, до пуда — гранаты. Те, что весом в пуд и тяжелее — те бомбы. Так что все австрийские полковые пушки можно смело записывать в гранатометы. Потому как из полковой артиллерии во всей Европе — один шуваловский однокартаунный единорог пудовыми барынями плеваться умеет. А такие есть только у русских полков — и то не у всех, а если и есть, то только по одному. Этакий последний довод русского полковника. В других странах такими аргументами пользуются только генерал-аншефы с хорошим осадным парком…

А граната сама по себе не взрывается. А старый добрый фитиль можно и заплевать, и описать, как голландский патриотический мальчик, да и просто прилечь, пока горит, и пропустить осколки над головой. Есть и современное средство — дистанционная трубка. Очень хорошая вещь. Позволяет разрывать бомбы на нужной секунде — даже и в полете. Над головами. Эффектно. Эффективно. Только мало таких трубок. Дороги они. Мануфактур, их производящих — мало. Потому трубки эти — поштучно в полковой описи.

И со складов их точно так же выдают — поштучно. Вашему полку — пятнадцать на всю компанию. А ваш не глянулся начальству на последнем смотре — вам только десять…

Так что артиллерии Мирович тоже не боялся. Одно было средство против его жидких линий.

И вот оно явилось, и, развеваясь ментиками, понеслось вдоль тракта. Гусары!

Вот только гусар было немного, и лошади у них были измучены переходом, и задора в их атаке было немного. А жидкие линии Мировича — они для линий были жидкие. А как цепи весьма густы. И длинный ножевой штык вполне позволял колоть конных. Вторая сомкнулась с первой, сжались в одну — и устояли. И отбили. И в спины стреляли, хоть и попадали иной раз в конские зады. И снова рассыпались для перестрелки.

А потом с тыла налетели пандуры, обошедшие, наконец, завалы, и смяли, и изрубили. Кое-кто еще прятался за плетнями, стрелял из кустов… Их долго, с азартом ловили. Мирович, как и в давешнюю баталию с поляками, отбился от своих. И вот не повезло. Пуля, прогулявшаяся по его голове, была явно венгерская — пандуры стреляли не хуже казаков, и ружья у них были свои. Не хуже охотничьих!

Среди звуков немецкой речи узнался знакомый, лающий. Тембенчинский. Друг и покровитель. Неужели вытащит?

Мирович разлепил глаза. Перед глазами, приминая к земле дурманные летние стебли, обрисовались пара кавалерийских сапог и пара штиблет. На пряжках у штиблет были огромадные бриллианты. А в мягкой коже сапог красовались узкие прорези для когтей.

— Ну вот, князь — захватывающий предмет нашего с вами разговора уже и очнулся. Так что перестаньте говорить об атамане Мировиче в третьем лице.

— Василий, ты как себя чувствуешь?

А как такую дрянь словами выразишь?

— Могло быть и лучше, — проскрипел Мирович, переворачиваясь на спину.

— Если бы пуля пошла ниже, — хмыкнул беседовавший с Баглиром Сен-Жермен, — голова бы у вас не болела.

— Ротой лезть на два полка, днем, в чистом поле… Чему я тебя учил? — вступил и сам Тембенчинский. Он сердито поджимал перья на голове, всячески показывая, что Мирович его разочаровал. И заслуживает разжалования из гетманов обратно в адъютанты.

— А почти получилось.

— Почти, друг мой, на войне не считается, — грустно улыбнулся Сен-Жермен, он тоже был разок почти победителем, — и заметьте — если бы я не подоспел, вас бы уже повесили.

— Спасибо. А то и так повесят?

— Ну, если очень хочешь… — Баглир стал чем-то неуловимо похож на князя-кесаря. Румянцев нарушителям своих инструкций тоже щедро обещал повешение. И временами обещания держал. А иногда веревку заменял орденом. И инструкции исправлял.

Мирович возмущенно помотал головой. И пожалел об этом — виски вспыхнули болью. На его страдальческую мину, впрочем, Тембенчинский внимания не обратил. Или счел уместным в благородном обществе фиглярством. В Сен-Жермене нашлось чуточку сочувствия. Но не к Мировичу.

— Вы, Василий Яковлевич, очень дорого обошлись князю, — заметил он, объясняя сердитый вид Баглира, — а именно в две трети Мазовии. Собственно, все собственно польские земли, занятые русскими. Кроме Варшавы.

— Ее, к сожалению, забрал себе король Фридрих.

— Не забрал, а выменял на коридор от Курляндии до Кенигсберга.

— А что, Суворов даром ее штурмовал? Зато, Василий, земли восточнее Буга остаются за нами. А главное — мы с графом вдруг оказались союзниками. И если договоримся — возможно, под императором Петром реже станут взрываться кареты, как давеча.

— Я не слышал о таком взрыве! — удивился Сен-Жермен.

— Это потому, что адскую машину из-под задней оси вынул один из кирасир. И за город вывезти успел. А вот сам в сторону отойти — нет. Тем не менее, сейчас мы совместно делим Речь Посполитую. И делаем это в дружбе и согласии, а за куски грыземся исключительно словесно. Кстати, у графа это семейная традиция — делить Польшу. От дедушки…

Сен-Жермен покачал головой — сразу одобрительно и укоризненно. Мол, все-то вы разнюхали. Но болтать-то зачем?

— А никто не подслушивает. Разве только Василий Яковлевич — но ему ведь тоже интересно, и он тоже кирасир. Кстати, дружище, ты знаешь, что кирасиры теперь — только наш аналитический отдел? А остальных переделывают в карабинеры. Получается вроде тяжелых драгун — тот же панцирь, тот же палаш, да еще и винтовка со штыком. То есть нарезной карабин, конечно. А что до предков нашего собеседника — история действительно интересная, и очень романтическая. Настоящая сказка восемнадцатого века. И как настоящая сказка века нынешнего, она теряется началом в прошедшем — семнадцатом…

Семиградье. Название серебристо-звенящее, что на русском языке, что на венгерском — Сибенберген. А можно и на латыни — Трансильвания. Карпатские мохнатые хребты, впитывающие жаркое летнее солнце виноградники. Красное сухое вино. Красная кровь — кровь турок, кровь немцев, кровь хозяев края — венгров. Кровь и пот крестьян — влахов, с которых три хозяина дерут по три шкуры на брата. Кусочек земли, сразу неприступный и лакомый. И местные князья, которые восставали то против Османской империи, призывая на помощь австрийцев, то против Священно-Римской, призывая турок, в очередь платя дань тем и другим. А когда усталые сюзерены перестали рвать друг другу чубы за право заполучить в подчинение неверного вассала — тогда князья Семиградья повели себя как полноправные монархи, заключали в своих высоких белостенных замках союзы и вели войны. И шведский король не брезговал называть горного князя братом, пусть и младшим. А брандербургский курфюрст, прадед великого Фридриха, сам набивался в младшенькие, слал подарки и любезные письма. В одном из них он обещал поделить Речь Посполиту между Швецией, Бранденбургом и Семиградьем. Почему-то такие дела принято проделывать на троих!

Польша тогда только-только потеряла восточную Украину. И, с грехом пополам отбив потоп с востока, отразив краснокафнанные волны стрельцов Алексея Михайловича и восточно кривые клинки запорожцев, с грацией подраненной первой шпаги королевства, повернулась к шакалам, вцепившимся в нее со всех других сторон. Если бы она пала тогда, от ран, а не от гнили, это было бы величественно! Бумажные крылья латных гусар, блестящие в струях света, флажки на пиках посполитого рушения — все было тщетно. Железные шведы и методичные бранденбуржцы строились в несколько шеренг, делали длинные копья ежиком, и те из польских героев, кто успевал доскакать до врага сквозь редкие залпы бомбард и свист увесистых мушкетных пуль, находили славную, но бесполезную смерть на остриях копий.

Поле боя принадлежало пехоте — отныне, как и вовеки. Случайная флуктуация средневековья завершилась уже полтораста лет назад — и теперь приходилось платить за гонорливую отсталость. Шведы прошли Прибалтику — и уперлись в белорусские города. Не обновленные после войны с царством московитов, они держались не крепостью стен — а отвагой защитников. «Самое худшее — осаждать крепости», говорит восточная военная мудрость, и шведский король, в который раз потребовавший солдат и лошадей из метрополии, вдруг получил обескураживающий ответ: в Швеции уже нет ни тех, ни других. Зато есть голод. И шведы ушли, сорвав не куш — а несколько приграничных крепостиц. Бранденбуржцы взяли себе Пруссию — для начала в вассальный лен. Эти хоть что-то получили за мучения!

Сибенбергенцам пришлось хуже. Они были такими же отсталыми, как поляки. А польская или русинская сабля ничем особым не отличалась от венгерской. Напрасно кричал солдат и поэт Миклош Зриньи, что главные враги Венгрии — турки. А когда венгры повернули коней на турок — сил уже не хватило, и победы Зриньи оборвались с его смертью. В сабельных походах на Польшу истаяли храбрейшие бойцы — а австрийские немцы между тем отбивали у османов венгерскую землю.

После очередной турецкой войны, на которую семиградцев просто не пригласили, — той самой, во время которой князь Голицын трижды хаживал на Крым, а Петр Первый — дважды на Азов, выяснилось — великие державы договорились считать священно-римского императора венгерским королем. А Семиградье — частью Венгрии. И никакие горные кручи не спасли замки от отличных осадных мортир из арсеналов Вены.

Сын последнего семиградского князя двенадцать лет снимал шляпу перед австрийским императором. Он принес австрийскую присягу, и честно тянул ярмо государственной службы — но в то же время замышлял. Скоро по Венгрии заполыхали крестьянские мятежи. Потом — очажки соединились, и не стало Австрии ни в Трансильвании, ни в задунайских землях. Тогда венгры собрали Государственное собрание, объявили австрийского короля низложенным — и тут вышел из тени он, Ференц Ракоци, превратившийся, наконец, в семиградского князя Ференца Второго. Пять лет призрак независимого Семиградья жил и сражался — но тут выяснилось, что война за отчизну не отменяет барщину — и на князя махнули рукой крестьяне, стали разбегаться из его войска, сбиваясь в собственные отряды. Потом оказалось, что румыны для мадьяр — как бы и не совсем люди, даже которые дворяне. И эти ушли. Наконец, неуемный характер князя Ференца рассорил его с собственными генералами — и они стали перебегать к австрийцам. То, к чему князь готовился двенадцать лет, пало прахом за шесть. Летом 1711 года князь знал — как скоро австрийцы займут последние признающие его районы, зависит лишь от скорости марша их пехоты. Знал он и то, что куда бы он ни бежал, всюду за ним будут следовать австрийские агенты, надеясь предотвратить всякое беспокойство с его стороны. Ракоци знал, что работу по созданию независимой Венгрии ему продолжить уже не удастся. Но он предусмотрел все. Даже собственное поражение.

Еще десять лет назад, до начала главной борьбы, он объявил о смерти своего старшего сына — а сам передал четырехлетнего ребенка на воспитание друзьям, французским аристократам и фрондерам — двум герцогам и двум графам. Он надеялся, что если сам потерпит поражение, то хоть его наследник продолжит борьбу.

Но ошибся. У герцогов Бурбонского и Мейнского, у графов Шарлеруа и Тулузы получился всесторонне образованный аристократ, умница и храбрец, расчетливый авантюрист. Вот только родиной своей он почитал не какое-то занюханное Семиградье, и даже не полуварварскую Венгрию, а всю Европу. И заговоры строил исключительно в ее пользу.

Имя же графа Сен-Жермена он получил во Франции, честно выслужив титул у короля, и присовокупив к нему название местечка под Парижем, где он устроил химическую лабораторию.

Сен-Жермен не служил никому — но со многими сотрудничал, и с равным благожелательством тискал руки и монархам, и карбонариям. Приглашали его на масонские посиделки — но граф вежливо отмахивался. Он совершил несколько поездок на Восток — в Египет и Персию. И знал по собственному опыту — никакого света оттуда не идет. А вот что идет оттуда, со зловонного Востока, так это холера и чума. И дурно вооруженные орды всякого сброда, охочего до добычи.

Поэтому единая и сыто порыгивающая Европа, пусть и достигшая просветления — масонский идеал — его не устраивала. Она была нужна графу с ее единым духом, но в виде набитого всякой всячиной бурлящего котла, в котором все друг друга знают и любят, и проходят в полонезах в черед с батальными линиями, где короли снимают шляпы перед философами, а философы подписывают свои рискованные трактаты именами королей, где внутренние войны напоминают танцы, а внешние, с неевропейским миром — охоту.

Поэтому, когда дикая Россия потянулась своими лапищами к одной из европейских провинций, Шлезвигу, принадлежащему маленькой Дании, он попытался дать отпор. И был немало удивлен, когда оказалось, что тамошнее население считает именно русского царя своим законным государем, и готово по доброй воле идти под картечь, требуя от повелителя только ружье, мундир и пропитание.

Тогда он и составил план, который должен был отбросить русских медведей обратно в их леса. Не получилось. Вместо этого скифы перекопали весь Шлезвиг и вторглись в Польшу — некогда главный восточный бастион западного мира. Зато стоило предположить, что косолапые умеют разговаривать — и ему о многом удалось договориться. Русские обещали не лезть в Германию, отозвать представителя из ландтага, и более не вспоминать о правах Голштейна, как немецкого княжества. И согласиться с границей по Неману и Западному Бугу. То есть остаться в пределах предполья перед польским бастионом. Обветшавшее же укрепление должно было получить новый прусско-австрийский гарнизон.

А чтобы окончательно избавиться от русской помехи, Петербургу обеспечили нового сильного врага. Двадцать миллионов талеров, наконец, убедили султана, что война с северным соседом — есть жизненная необходимость Османской империи.

Нет, на победу турок Сен-Жермен не рассчитывал. Он на себе испытал силу русских полков. Но турок было много. И техника у них была вполне современной. Французские пушки и ружья. А ятаганы — они получше шпаг и тесаков. Во всяком случае, любая рукопашная между европейской пехотой и вооруженными ятаганами янычарами неизменно оборачивалась резней, которую турки устраивали врагу, ошеломленному бесполезностью своего холодного оружия.

Граф не знал, что его фамильная шпага, некогда была создана австрийским мастером как шедевр, позволяющий его обладателю защититься против ятагана. И вообще не испытывал угрызений совести, стравливая одних варваров с другими.

А кроме турок, были еще и крымские татары. Выродившийся в разбойничье гнездо осколок мамаевой орды — такой же, как и Запорожская Сечь. Только на пороги ушли после гибели темника христиане, а в Крым — мусульмане. Жил Крым саблей. Иногда — просто набегами и грабежом. А временами за союз платили. То Москва наймет — налететь на Подолию, то Краков — разорить южнорусские земли.

Платил хану Богдан Хмельницкий — рубились татары бок о бок с его казаками. Перестал платить — ушли. Платили хану русские и безо всяких набегов — так называемые «поминки». То есть деньги, которые не жалко было отдать хану, лишь бы набегов не было. Набеги, впрочем, все равно были — только возглавлял их обычно какой-нибудь мурза. А хан отписывался, уверяя, что этому-то прошлой подачки и не хватило. И временами — не врал.

Но подкуп — не способ борьбы с разбоем. Как надо наводить порядок на южных границах, наглядно показал фельдмаршал Миних. Ввел в Крым армейский корпус, пожег все, что гореть могло, угнал скот, освободил тысячи русских рабов. Иные, довольные сытым рабством, особенно дети пленников, ничего кроме Крыма и не видевшие, не хотели идти снова через степь. Таких фельдмаршал согнал в кучу и велел казакам их изрубить в куски. «Простите, братья, но енерал прав», — говорили те убиваемым, — «не вашими ли руками держится крымский волдырь?».

В ту войну русские овладевали Крымом еще три раза. Для верности. Генералы менялись, пожары и блеяние угоняемых баранов были схожи. Вот только столицу — Бахчисарай четыре раза сжечь не удалось. Одного вполне хватило. Хан страдал и бесился, будто русские вводили тот корпус не в его страну, а в его задницу. Четыре раза туда-сюда, на всю глубину, как шомполом в ствол мушкета. Все стычки и бои русские не просто выигрывали — они побеждали без потерь. И после боя оставалась тамерлановская гора непогребенных вражеских тел, сваленная у подножия полудюжины православных крестов. Выглядело это немного по-язычески. Но искренний лютеранин Миних понимал — для крымчаков разницы между чужими верами нет. И надругаться над обычаями неверных они всегда готовы. Так пусть ужас заставит их держаться подальше от солдатских могил. Такая была наглядная агитация.

Что там могилы! Тридцать лет после этих походов не было ни одного крымского набега на Русь! И даже по приказу Блистательной Порты крымчаки вновь пошли в набег лишь потому, что родилось и выросло целое поколение, не помнящее Миниха. Его-то и повел за собой молодой и горячий, только что поставленный турками для войны хан. А старики спорили до конца. Пока головы не отлетали от тела под острой саблей хана. Они знали — фельдмаршал вернулся из опалы. И если нужно, повторит то, что уже делал не раз…

Графу было очень жаль, что события в Польше отвлекли его от возможности посмотреть набег — хан, образованнейший человек, знавший шесть европейских языков, и четыре варварских, искренне приглашал, обещая очень поучительное зрелище своего торжества над азиатами. Себя он почему-то считал европейцем…

Сен-Жермен даже поделился своим сожалением с собеседниками. И выразил сочувствие в том, что мер никаких они против татар принять уже не успеют.

— Уже! — сообщил ему Мирович злорадно.

И был, разумеется, прав. Те самые казаки, которых он недавно отпустил на юг, как и вся русская легкая кавалерия, ждали набега. И перехватили орду на поспешном преждевременном отходе. Преследовали по пятам, отвечая на стрелы — пулями, сходились в сабельных схватках.

И десятиязыкий хан сам-десят стучался в ворота Перекопской крепости. Турки на валу долго его не пускали, боялись, что по пятам налетят русские, ворвутся на плечах… Увы, погоня отстала — как и орда. Кони-то у простых татар были похуже, чем у хана. Первые ходы новой русско-турецкой войны были сделаны…

Разумеется, как только австрийские пикеты исчезли из вида, Тембенчинский скинул кирасу и развернул крылья, а уцелевшие соратники Мировича — рты. Василий им о князе уже рассказывал, но одно дело слушать байки, другое — увидать самому.

Перелет Баглир сделал в два этапа — сначала долетел до Гродно, сообщил новости Кейзерлингу, перехватил фунтов десять свежей рыбки — только из Немана — и снова взмыл в воздух. Сутки почти непрерывного полета — и в кабинет Виа он через окно не вошел, а ввалился.

— Отлично, что ты прилетел, — обрадовалась та, — но к столу не зову. Безымянный совет Петр Александрович назначил на через полчаса. Перекусишь по дороге, — и, в дверь, к адъютанту, — Николай Вильгельмович! Распорядитесь насчет копченого осетра в карету!

— Лучше сырого…

— Уж чем бог послал. Как тебе моя новая форма?

Новая форма была не только у Виа, и не только у кирасир. Как только Румянцев пообвыкся в роли князя-кесаря, он заметил неудобство новой, петровской, формы. Пусть и не столь роскошная, как положенная при императрице Елизавете, она сохраняла все те же недостатки — штиблеты с гетрами, парики с буклями и косами, дурацкие высокие гренадерки с медными бляхами, сверкающими, но легко пробиваемыми пулей. Узкий сюртук никак невозможно было подбить мехом, и зима, оставшись пыткой для нижних чинов, стала ею же для офицеров. А ведь когда-то русские именно зимой и предпочитали воевать. И поднимали на зимние, свободные от землепашества, месяцы огромные толпы народного ополчения.

Император Петр полагал, что форма должна быть красивой и воина возвышающей — а потому спорил за каждую из десятков пуговиц, за каждый фальшивый клапан. Скоро спор выполз и на очередном заседании Безымянного Совета.

Совет был безымянным и неофициальным для того, чтобы замедлить неизбежную фильтрацию в его ряды ненужных людей. Такова судьба любого властного комитета.

Совет делился на две части — вершители и исполнители. Вершителей было трое — два императора и князь-кесарь. Исполнителей — четверо: Шувалов, президент Сената, ответственный за производительные силы империи, Виа, присоединившая к отделу ландмилицию под громким именем корпуса Внутренней Стражи и обеспечивающая теперь как внутренний порядок, так и внешнее вынюхивание, Чернышев, как военный министр, заведовал обоими кулаками империи, морским и сухопутным, а Баглир руководил особо экстравагантными проектами.

Иоанн тогда заявил:

— Делайте, что хотите, лишь бы солдатам холодно зимой не было.

Чернышев, повоевавший и против пруссаков и за, столько набрался у заклятого друга Фридриха, что решительно защищал гетры и штиблеты.

— Красота должна быть практичной, — заявила тогда Виа, и отобрала у часового при дверях митру-гренадерку с медной бляхой. Выхватила пистолет, грохнула — и пуля, прошив насквозь бляху и растреллиевскую позолоту-штукатурку, выщербила камень стены Зимнего. После этого сняла свою сверкающую каску, и повторила опыт. Пуля с визгом отскочила вбок, вжикнула мимо уха графа Захара Чернышева, выбила осевшее тучей осколков оконное стекло и умчалась на волю. Генерал даже бровью не шелохнул.

— Почему не сделать каску и им? Стали мы варим уже достаточно. Красиво — и защищает голову от пули и от сабли.

А дальше — стоило только взяться. Штиблеты окончательно заменили сапогами, штаны в обтяжку — шароварами. Исчезли плащи, появились полушубки. Каски обтянули сукном. Мундиры сошлись у солдат на пузе и застегнулись под горло. Зато на плечах офицеров появились погоны, а на рукавах — нашивки. Красные у унтеров, золотые — у обер-офицеров.

Кирасиры стараниями Руманцева превратились в карабинеров — в этакие танки. Большие, бронированные и стреляют… Общий вес доспеха и оружия достигал четырех пудов. Из них три приходились на шлем и кирасу, теперь не пробиваемую пулей даже и в упор. Длинные карабины, прошедшие испытания на Украине ножевые штыки, палаши, пистолеты в седельных сумках. Аналитический же отдел превратился в отдельный кирасирский корпус, и в отличие от карабинеров, эполеты получил только на одно плечо. Как организация, военная уже только наполовину.

Исчезли гусары и пикинеры, обратившись в конных егерей. У этих не было доспехов. Зато имелись длинные нарезные ружья и сабли. В Туле и на Урале станки с дармовым приводом от дневного зноя и ночной прохлады без устали вращали сверла. Армии, и особенно кавалерии, нужны были ружья и еще раз ружья — чего в этом времени стоят дикари с одними саблями?

Нужны были новые легкие единороги — конная артиллерия разворачивала батареи в полки.

Петербург, как и вся страна, вдруг почувствовал всем нутром подготовку к войне. И к чему-то еще, неясному и непоименованному. В воздухе слышалась торопливая поступь времени — шаг аршин, в захождении полтора!

А вот Баглир почти спал. Физиология.

Совет же решал важное — как воевать. Посмеялись над турецкими планами. Виа доложила, что турки планируют обходной маневр четырехсоттысячной армией из Молдавии через Подолию на Киев. Было ясно — Первая армия, которую решил возглавить сам Чернышев, эти планы сорвет играючи. Но что дальше? Грустно волочься через степи, считать в битвах каждый патрон? И осаждать бесконечные турецкие крепости. Очаков, Хотин, Шумлу, Браилов, Измаил, Варну, Плевну, Андрианополь, если повезет? И постоянно помнить про австрийское нависание с фланга и тыла. И в результате себе оставить медвежье ушко, а тушу подарить тому, кто в лес и не ходил?

Был и еще один план. Быстрый и наглый. Кому пришла в голову такая мысль? Истории не вспомнить. Но кто-то же первый пробормотал эту ересь:

— А отчего бы не запалить Турцию сразу с двух концов? Отправить Балтийский и Немецкий флот к Дарданеллам?

Вокруг всей Европы. А ведь до того у русских военных моряков переход от Кронштадта до Киля казался очень долгим, и котировался, как кругосветка у англичан. Но люди в Безымянном Совете были решительные, и дерзость замысла им пришлась по душе.

Но и тут была неясность — а что делать потом?

Бунтовать греков, как советовала всеведающая Виа? Блокировать Проливы, как уверял погрязший в экономике Шувалов? Или?

— Или просто прорваться через Дарданеллы, вломиться в Босфор и высадить десант прямо в Стамбул. Поддержав корабельными пушками.

— И долго вы там продержитесь? — саркастически спрашивал Шувалов.

— Если к тому времени на Черном море будет господствовать русский флот, способный перевезти подкрепления и припасы — неограниченно! — увлеченно скреб когтями лакированный стол Баглир. И, чуть холоднее, — выход эскадр, полагаю, можно приурочить к открытию Канала.

Инициатива наказуема исполнением. Командовать обходной операцией поручили князю Тембенчинскому.

Но надо было найти и адмирала. Полянский всерьез занедужил и умер, не успев подать в отставку. Сенявин взялся за воссоздание Азовского флота. Селиванов — штабник, и не хочет покидать уютного кабинета в Адмиралтействе иначе, чем для инспекции. Рябинин — галерник, и что такое паруса, успел уже забыть. Спиридов же болел притворно, попросту не желая идти под команду дилетанта. Талызина еще когда Миних повесил… Пришлось искать из молодых да ранних. Капитан первого ранга Самуил Карлович Грейг согласился на эполеты контр-адмирала, то есть совершил прыжок через чин капитан-командора, и принял должность командующего эскадрой. Заранее предупредив, что если Баглир будет ему мешать, то будет вышвырнут за борт без церемоний. Выход флотов, как и открытие Канала, был назначен на весну следующего, 1766 года.

7. Командующий

Следующие полгода Баглир попросту счастливо жил, повинуясь извечному ритму русского быта — полгода запарка, полгода отдохновение. Тетешкался с детьми — избыточно, как полагала жена. По большому счету вся страна, собрав урожай, уходила на зимние квартиры, продолжая лишь необременительную заботу по хозяйству. Правда, хозяйство князю Тембенчинскому доверили большое. Он помогал Грейгу готовить флот, присматривал за созданием и тренировкой Штурмового Корпуса, снаряженного касками и противопульными кирасами. Хотя — чего там было присматривать? Командующий корпусом, отличившийся в Польше полковник, а ныне генерал-майор Александр Суворов и сам отлично справлялся. И настолько преуспел, что его «Десантное уложение» Румянцев велел напечатать таким тиражом, чтобы каждому офицеру в русской армии хватило. Сам же он сосредотачивал Вторую армию против Очакова и Крыма. Чернышев возглавил Первую — в Подолии, изготовленную не только против турок, но и, на всякий случай, против австрийцев. Под Воронежем в третий раз за столетие ожили верфи, принявшись спускать странные «новоизобретенные» корабли, плоские, как камбала. Нормальные морские орудия многие их них не влезали, приходилось ставить уже даже не единороги — мортиры. На Днепре начали новый канал — в обход порогов.

Помимо приятных занятий и дел увлекательно нужных, той зимой Баглиру досталась и неприятная работенка. А началось все с разговора в гостях у Миниха. Фельдмаршал ненадолго выбрался с очередной стройки где-то у горлышка Карельского перешейка, и вел насыщенную светскую жизнь. Балы, вертопрашество. Будто не фельдмаршал, а корнет! Редкий вечер можно было застать его дома. Баглира же застать на любом бездельном сборище было невозможно. Князь Тембенчинский предпочитал радости тихие: жену, сырую осетринку и полеты над окрестными болотами. Его, правда, видывали изредка в Манеже. Надо было поддерживать кавалерийский навык и приучать к себе столичных лошадей.

И когда Миних прислал записку с намеком, мол, буду дома, Баглир с трудом разорвал паутину сложившегося дневного круговорота. Виа погрязла в очередном сиюминутном кризисе, и свою жену с Фонтанки выманить ему не удалось, как он ее ни упрашивал. Не помогло и щекотание за ухом, обычно безотказное последнее средство.

— Опять заговор, — страдальчески сообщила Виа, — опять адские машины, подкопы, кинжалы… Утром на разводе в Петра стреляли. То есть чуть не стреляли…

Дело было простое и совершенно обыденное, но примечательное своеобычным душком. Некий офицер с печальной фамилией Грустилин, не ставший увольняться из армии после «недельной смуты», не смог найти толкового управляющего, способного вести хозяйство без крепостных. Виноват, само собой, оказался император Петр. Увы, с кинжалом или пистолетом к царю подобраться было трудно. Царь без телохранителей по улицам уже не ходил. Адские же машины с кареты царя и его соратников кирасиры снимали. И, не заглянув под днище и в другие укромные уголки, просто не подавали к подъездам. Маршруты следования тоже досматривались, а график поездок никогда не соблюдался, так что заминировать дорогу тоже не получалось.

Оставалось — или начинать настоящую осаду Зимнего, или — думать.

И нужная мысль пришла. Офицер решил купить тульскую нарезную винтовку. Засесть на крыше, и застрелить императора издали, с полуверсты. Беда была одна — денег не было. Поместье, еще до смуты трижды заложенное, отошло в казну. А из полка, стоящего на Волыни, пришлось дезертировать. На Волыни-то император не водился. А потому большой проблемой стали десять обычных золотых рублей — именно столько стоила нарезная винтовка.

В отчаянии Грустилин ходил по городу, не ел, не спал, и стал вовсе похож на привидение. Носил мундир своего бывшего полка, потому как штатской одежды купить не мог, а сменять поношенную форму на какие-нибудь лохмотья не позволяла шляхетная гордость. А потому попался патрулю, но разжалобил строгих офицеров при касках и бляхах на груди сказкой о поиздержавшемся командировочном, которому не на что вернуться в расположение. Ну не пешком же идти на Волынь! Грустилин едва не плакал от неподдельной жалости к себе, и ему поверили. Отпустили.

Этот случай навел его на поистине блестящую идею — написать письмо на имя командующего округом и попросить у него десять рублей на дорогу. Но Миних, уже пять лет как бессменно руководивший армией прикрытия столицы, как и строительством укреплений, был в дурном расположении духа. «Прогулял — страдай», — написал он на прошении. Грустилин не успокоился, и направил прошение главковерху. Князь-кесарь только черкнул перышком поперек — мол, отказать. Следующая слезница легла на стол к императору Ивану Антоновичу, но бывший страдалец руководил ликвидацией униатской церкви, работал допоздна и попросту заснул, взявшись за это прошение. Заботливый секретарь решил, что это форма отказа…

Неизвестно, шевельнулось ли хоть что-нибудь в душе бывшего прапорщика Грустилина, когда он писал прошение императору Петру Федоровичу. Скорее всего — нет. Эта простая натура не была в состоянии испытывать сложных чувств. Воспитанный европейцем, всю свою недолгую жизнь проведший в России, Грустилин не понимал ни книг, которые читал по-французски, и которые никак не относились к окружающей его реальности, ни мира, который был вокруг, и белькотал по-русски. Скорее всего, он считал, что это совершенно правильно, когда орудие тираноубийства приобретается на средства самого деспота. Свои десять рублей он получил от будущей жертвы, и уверенно направился в оружейную лавку. Одна винтовка, пять патронов. Три — на учебу. Один — врагу. Еще один на случай, если не удастся скрыться.

Стрелять решил с крыши недостроенного Кольца, в чем был свой юмор — это здание, хотя и предназначалось для высшего военного командования империи, основным своим назначением имело отнюдь не поселение генералов поближе к Зимнему, чтобы под очами государевыми ходили. И не для того, чтобы Петру и Ивану было ближе добираться до своих подчиненных. А чтобы закрыть дворец от остального города толстыми и высокими стенами, с прокладкой из верных людей между. Закрыть от возможных выстрелов.

Блестящий пример дотошности Виа Тембенчинской. Раз есть оружие, способное сделать что-либо, например, попасть за полверсты в пятак, необходимо исходить из того, что рано или поздно оно будет применено супостатом. И не стоит ждать первого применения, чтобы начать беречься. Во всяком случае не тогда, когда речь идет о жизни императора. Грустилин, не именовавший Россию иначе, чем «эта страна», по крови все-таки был русским. Иначе не выбрал бы подставкой под локоть средство борьбы со снайперами. Пусть и недостроенное пока.

Ирония не состоялась — Грустилина схватили кирасиры, охранявшие стройку. Официально — от раскрадывания строительных материалов, воровства в стране популярного и совесть русских подданных отчего-то не отягощающего. Схватили — не тогда, когда он, дав копеечку сторожу, зашел взять немного извести. И не тогда, когда полез по лесам наверх. А когда достал из свертка винтовку и стал устраиваться поудобнее.

Теперь его надо было допрашивать. И, поскольку речь шла о покушении на царя, без Виа было никак не обойтись.

— Меня подмывает вспомнить основную профессию, — заметил Баглир, потягивая тем вечером рейнвейн в компании фельдмаршала, — ведь здесь все простейшие наши трюки получаются. Даже старый добрый шомпол в ухо. Но все они попахивают зверством.

— Дать заговорщикам убить императора еще большее зверство, — возразил Миних, подвигая ноги ближе к камину, — но я тебя вполне понимаю. Неэтичное решение очень часто еще и просто неправильное.

— Именно. А ничего другого в голову-то и не приходит, — Баглир постучал по голове, показывая, как резинит рука от пустой жестянки, и издал стеклянный звук, — видите ли, дед нашего Петра ухитрился заложить основы настолько странной системы, что ему и в голову не пришло, что дело может пойти не так, как он хотел бы. Ну да, бегать по вантам в голландском или немецком костюме удобнее. Насчет воевать на суше — не уверен. Кстати, мы в воинской форме уже вернулись к традициям, обогатив их европейским галуном. Что отнюдь не лишне. Переодев тело, принялись наряжать мозги. Читать чужие книги. О чужих ситуациях и чужих проблемах. В результате в большом количестве получились не люди, а холуи, причем холуи чужие. Великий тут не виноват, ибо литература техническая, например, учебник по кораблевождению или металлургии изучает природу, общую для всех морей и стран. Книжечка по воинскому делу, правда, уже завязана на характер народа, поскольку армия состоит из людей. Теология и метафизика уже сильно зависят от характера автора и принятой народом логической системы. Но есть еще философия приземленная, как у большинства так называемых энциклопедистов. И есть романы. Вот они и формируют человека, который мыслит категориями другого общества — а живет в этом. И живет нормально. Как подданный сразу двух стран. Подобное двоедушие было бы и неплохо, но две полноценные души в одного человека не влезают. Оба существа — и европеец, и русский — получаются ущербны и нежизнеспособны. Европеец получается этаким чистым разумом, лилейной нежности экстрактом человека. Мыслю, рассуждаю — но ничего толком делаю, ибо голова у меня на одном этаже — а руки на другом. Кое-что могут по привычке, на ощупь. А как не на ощупь, а как новое, например, хозяйство без рабов — тут и обжигаемся. Да еще голова мешает, что-то видит — но не там и не то. Лечить же хотят не себя, а Россию. Не такая она, видите ли. Умом ее не понять. Русские — понимают. Немцы, кто поумнее, да не слишком заносчив, чтобы дать себе такой труд, тоже понимают. А непонимающие норовят согнуть страну под себя. А она не хочет! Тогда — колонизировать. Великий ввел полное рабство, до него тоже западники народ закабаляли. И все, как один — поборники свободы. Один наш Третий, слава Богу, тиран и немец. А Иван — русский без западного лоска. И оба — как колья в заднице у двудумов.

— Это так, но в чем здесь вопрос?

— Двудумы плодятся. А немцы, глядя на них, тоже начинают задирать нос к облакам — и на руки не смотреть. У нас же много работы для зрячих, и очень мало — для слепых. И все неудавшиеся цареубийцы — из этих. Я бы их перебил — но ведь это почти весь образованный класс общества. А людей не хватает. Лучшие, что есть, и те какие-то… Кроме, пожалуй, кирасир. Что делать-то?

Миних размышлял недолго.

— Охранять государей и учить детей. А чтобы чад своих дворяне гувернерами не портили, сделать нормальную карьеру только через корпуса. Детей солдат и казаков заслуженных учить на офицеров. Я сам внук крестьянина, и сын генерала. Если всякий дельный человек сможет подняться, криворуких быстро ототрут.

— А где найти учителей? В корпусах, в академии — везде двудумы. Хотя — Ломоносов Академию уже немного почистил — вот пускай и ищет…

А назавтра он уже ходил перед Румянцевым.

— Армия должна стать инструментом образования и воспитания русского народа. Чтоб после первых же сборов — ни одного неграмотного. Иначе будем отбирать наделы. Особо смышленых примечать и направлять… Сделаю, куда!

Вот — месяц спустя — он во главе капитула своей — пригодилась — масонской ложи. В одной руке — Библия, в другой секира. Регалии.

— Нести свет — наше высокое предназначение. Писать, учительствовать — да и просто делать взносы на народное образование, не отрываясь от биллиарда — достойно белого масона. Нашей целью является распространение нашего учения. Наиболее податливой почвой для семени знания является разум молодой. Поскольку пустой еще и не закостенелый в своей пустоте. Этому может служить создание в России сети народных школ и университетов. И, в качестве промежуточного звена — гимназий и кадетских корпусов.

А вот император Иоанн уже пишет рескрипты о командировании священников для народных и полковых школ, а заодно и о назначении деканов теософских факультетов.

— Вы их не изгоните?

— Как можно! Белые масоны чтут православную церковь. Но если средством преподавания закона божьего станет палка — заменим светским учителем. Ничто так не отвращает от знания, как насильственное его вколачивание. Палка попа-учителя — истинный рассадник богоборчества. Иезуиты никак не могут этого понять!

— Может, у них как раз такие цели…

А царь Петр хватается за голову:

— Откуда я, по-твоему, беру деньги?

— Дерете налоги, — спокойно заметил Баглир, — но если будет видно, что налоги пошли на доброе дело, народу легче их будет терпеть…

Виа критикует.

— Большую часть учебников и книг напишут заносчивые немцы и те, кого ты называешь двудумами.

— На то есть цензура. Извини, что подбросил тебе работы, несравненная моя…

В Италии агенты Виа стали незаметно скупать всякие корабли и вооружать на военный манер. Команды вербовали на месте, из греков и славян. Офицеры приезжали под видом простых путешественников. Туда же, на лечение, приехал и Спиридов. Был удостоен аудиенций наедине с несколькими мелкими правителями, после чего те вдруг заложили по нескольку линейных кораблей для своих карликовых флотов.

В Петербурге стали палить пушки и вспыхивать огненные потехи — пал Перекоп, пал Очаков, пали Бендеры. В яростных штурмах бывшие гвардейские полки заслужили право вернуть себе прежние знамена. Другие части украшались серебряными трубами. Не хватало орденов на творимые подвиги, и появились крест святого Михаила за полководческие заслуги и заветная мечта военного — орден святого Георгия, вручаемый только за храбрость.

А перебравшийся в Киль, поближе к русскому флоту, великий Эйлер разводил в досаде руки. Задача, подсунутая ему князем Тембенчинским, решение имела. Только вот число оказалось непомерно большим. Десять в тридцатой степени лошадиных сил — такая мощность требуется для машины миров.

— Кажется, вы остались здесь навечно, князь.

— А мне уже кажется, что я тут вечно и жил.

И пали последние перемычки, и без скрипа отворились дверцы шлюзов. Каторжников увезли еще раньше — на канал Днепровский, на канал Волго-Донский, на канал Азовский… Компания Нортензееканал не взяла за них ни копейки — чтобы не уподоблять работорговле перевод с одной каторги в другую. Канал — на участке возле Киля — был облицован розовым гранитом. Пушки салютовали с берега — а проходящие корабли отвечали им с обоих бортов, вспухая пороховыми облаками. Подушки облаков отбрасывал легкий ветер, возвращая картине ясность. Играли корабельные оркестры и оркестры десантных полков. А громады линкоров все шли и шли мимо, и казалось, нет им конца, а за ними ждали своей очереди фрегаты и транспорты с войсками. Свой, голштинский линейный корабль по обоим берегам канала встретили радостными криками. И те, кто еще вчера ворчал об уравнивании Голштинии в правах с другими русскими провинциями, теперь кричали «хох!» и бросали вверх треуголки.

А адмирал Грейг утер пот со лба только когда последний его корабль вышел в устье Шельды — уже по ту сторону Дании.

— Прошли… — удивленно сообщил он Баглиру.

— Прошли! — гордо выпятив грудь под кирасой, отвечал князь Тембенчинский.

Уже через два дня они хватали друг друга за грудки. То есть Баглир хватал, а вот Грейг только шарил руками по стальному нагруднику, ища — за что бы зацепиться?

Оказалось — на всех судах Соединенного флота сухари подмокли, солонина взбухла, вода протухла. На кораблях кильской эскадры было чуточку лучше. Грейг винил скоростроеные суда из мокрого леса с мокрыми же трюмами. Баглир, замечая, что порох-то сухой, клял нераспорядительность молодого адмирала. Виноваты, разумеется, были оба. В том, что не усмотрели, и взяли с собой продукты, выделенные со складов, и проверили только качество. А не сроки хранения. Интенданты же подсунули самое залежалое. И не потому, что воры или изверги, а из рациональности. Иначе же через месяц списывать. А пока морячки еще схарчат… Про срок первого русского дальнего плавания не подумали.

Пока корабли шли от Кронштадта до Киля, пока ждали открытия канала, задержавшегося на две недели — срок и вышел. А тут неудобные условия, сырость и качка. От салютных залпов кое-где появились слабые течи. Не такие, чтобы корабль потонул. Но сухари подмочить хватило.

На флаг-транспорте десанта взвился флажный сигнал.

Чтоб проплыть хоть полпути,

Надо в Англию зайти

— Суворов прав. Только у нас казны не хватит столько припасов купить, чтобы до Турции хватило, — просветленно сказал Грейг, отпуская Баглира, — а он что, всегда стихами объясняется?

— Всегда. Только иногда верлибром, — улыбнулся тот, — а насчет всего пути не беспокойтесь. Я отправлю эстафету, и в Бордо нас будут ждать достаточные средства. Как видите, и от меня есть польза эскадре. Придется нам идти вперед перебежками.

Плимут встретил русскую эскадру отчужденно. Англичане с высоких палуб восьмидесятипушечников косились вниз, на русских сразу и презрительно, и слегка опасливо. Особенным позором был салют. Точнее, полное отсутствие такового в ответ на русское приветствие. Но продать воду и провиант англичане согласились. И с грубостью было решено смириться.

— Это как между волками, — заметил Баглир, — те тоже — кто слабее, подставляет шею, и его не трогают. Мы сильные, но сейчас именно зашелудивели.

— Когда-то смысл был именно таким, — согласился Грейг, — когда пушки заряжали по часу, корабль, первым отдавший салют, становился беспомощным. Теперь остался только символ…

Баглир сходил на берег — размять ноги. По незнанию языка — вместе со штабным офицером Грейга. Помалу выбрались из портовых районов на пристойные улочки. Навстречу прогуливались джентльмены, кланяясь знакомым подчеркнуто мимо русских. Некоторые с интересом косились на маску двуликого Януса. Пристрастие Тембенчинского именно к этому виду маскировки на Западе было уже хорошо известно. Когда Баглир проходил мимо колониальной лавки, из нее вышла миловидная молодая женщина. Впрочем, на его вкус все люди были весьма симпатичными существами. И по англичанке скользнул благожелательно-безразличный взгляд существа иного вида. И остановился на длинном ярко-красном пере, украшающем довольно скромную шляпку. Пере из крыла лаинца.

Перепутать его было невозможно. Ни со страусовым, ни с павлиньим, ни — от других веселых птиц.

— Постойте, леди! — на этом заканчивался английский Баглира, и он ткнул в бок своего переводчика, — Я понимаю — нехорошо заводить разговор с дамой, не будучи представленным…

— Именно, — холодно процедила англичанка, перебив перевод, — удивительно, что русские моряки это понимают.

Тогда Баглир стянул, как рыцарский шлем, черную двуликую маску.

— Я князь Тембенчинский, — сообщил он, — и полагаю, что представился в Копенгагене всей Англии.

— И, к сожалению, в первую очередь — моему мужу!

— Я надеюсь, он жив.

— Он временами об этом жалеет. Он — тот несчастный, который сдал вам остатки флота — остовы кораблей и израненных людей. Даже адмиралтейский суд не осмелился его обвинить! Но его вынудили уйти в отставку.

— Сожалею. Я видел, как сражался его корабль. Капитан Кэмпбэлл сделал больше, чем было вообще возможно, чтобы спасти судно. Так, по крайней мере, мне объясняли те, кто понимает в морской войне куда больше, чем я.

Такого недоверчивого изумления на человеческих лицах Баглир еще не видал.

— Вы хотите сказать, что вы разбили английский флот, плохо разбираясь в военно-морском искусстве?

— Никак не разбираясь, леди. Я вообще не моряк. Впрочем, самые искусные фехтовальщики, как известно, получают раны не от хороших бойцов, а от никаких. У которых шпага из рук вываливается. Я всего лишь везучий дилетант…

Баглир кокетничал — а что ему оставалось делать? «Надо дать возможность противнику сохранить лицо. Остальное можно и отобрать…» — говаривали лаинцы. Вот и теперь леди грустно, но и с некоторым торжеством улыбнулась.

Капитан первого ранга Джон Кэмпбэлл был шотландцем. А это означает, что не спился он исключительно от скупости. Не захотел тратить столько денег на виски. Да и надежда у него поначалу еще была. Надежда вернуться на флот. Пусть карьера уже сломана, и не быть ему адмиралом. Но вдруг о нем вспомнят более удачливые друзья и писавшие благоприятные рекомендации начальники? В конце концов, трибунал положил его саблю эфесом к хозяину. Так, согласно традиции, адмиралтейские судьи обозначали оправдание. И тогда — снова линкор, послушно выполняющий маневры сквозь огонь и дым, марево тропических зорь, экваториальный зной, холодные встречные брызги мыса Горн. И снова будет лизать борта ластящийся Индийский океан, набрасываться с пенными кулаками Тихий, протягивать ломкие цепкие щупальца Ледовитый, задумчиво перебрасывать с волны на волну Атлантический.

Но — сменилось правительство, хитрых и нерешительных вигов сменили умные твердолобые тори — а про него не вспомнили. Тогда-то он и напился по-настоящему в первый раз. То есть не просто выпил черезмерно на дружеской пирушке — а осознанно набрался в стельку. А тут в полупустой офицерский паб зашел его бывший младший помощник. Схлебнул пену с пинтовой кружки. И, обнаружив в скашивающихся глазах Кэмпбэлла узнавание и даже остатки незалитого пивом разума, завел с ним разговор.

— Не хотел бы вам такое говорить — но вас сейчас даже матросом не возьмут, — рубил он правду-матку, — потому как велено Копенгаген ЗАБЫТЬ. А вы заставляете помнить. И позор флота. И адмиралтейскую подлость. Что нам на воротники матросам теперь надо вшивать между белых полосок сразу две черные… Можно бы отомстить, замыть пятно кровью. Но — с русскими велено не ссориться и не дружить. У первого лорда, у Соммервилла, на днях немного развязался язык. Он говорил — они чугуна выпускают вдвое против нашего. А стали уже впятеро. На лес же и пеньку ввели монополию и поднебесно задрали цену. Так что все это приходится возить из американских колоний… А паб пустой, потому как вы сюда повадились.

Допил пиво и ушел.

После этого Кэмпбэлл сосал виски дома. И, приглушив тоску, пытался думать — что же ему делать дальше. Выходов было два: приискать себе службу за границей. Или ступать наниматься капитаном на коммерческое судно. Но дурная слава оказалась слишком громкой. Можно было бы начать торговлю самому. Позора в этом не было. Коммерцией не брезговал сам де Рейтер! Только вот капиталов у отставного капитана первого ранга не хватало и на каботажную лайбу. А его устроило бы только океанское судно.

Пенсии, положенной от короля, едва хватало на содержание скромного дома невдалеке от базы, горничную, повариху, садовника и виски. По понятиям английского офицера — нищета. И почти несбыточная мечта для тех русских моряков, у кого не было своей деревеньки. Шли же на море однодворцы да младшие сыновья, да иноземцы. Впрочем, теперь и помещики, безвозмездно потерявшие в шестьдесят втором году крепостных и до трети земель, или уходили со службы — или жили на жалованье. Взять того же Николая Скуратова — только и славы, что потомок Малюты, а ни кола, ни двора.

Поначалу Кэмпбэлл подумал, что к нему явились бывшие сослуживцы похрабрее. Во всяком случае, мундир одного из них был похож на форму английского морского офицера, а Мэри щебетала оживленно и весело. Как до Копенгагена. Но у коротышки с вкрадчивой походкой, блестящего тяжелой кирасой, обнаружилась мохнатая голова, тогда, три года назад, обыгранная в каждой английской карикатуре.

— Да, это я, — уверил капитана князь Тембенчинский, — а не белая горячка. Доброго дня.

— Еще утро.

— Мы раненько встали, для нас уже день. Капитан, вы знаете Грейга?

— Сэма? Знал. Неплохой офицер. Из приличного клана — но что понимают в этом англичане? Они видели в нем только сына торгаша. И даже не подпускали к капитанству, как ни геройствовал. Он сам захватил себе испанский корабль и полгода наводил возле Гаваны такой шорох, что весь испанский флот ушел гоняться за ним, и наш десант спокойно высадился около города. Потом война закончилась, и «собственный» корабль у Грейга отобрали. Он понял, что адмиралом на этом флоте ему не быть, расплевался с лордом Соммервиллом и исчез куда-то…

Тембенчинский захохотал. Его спутник заулыбался.

— Ну совершенно никто не читает газет, — сообщил князь, — даже в Англии. А Грейг, прозываемый ныне Самуилом Карловичем, теперь ведет сразу два флота в бой на турок — Балтийский и Немецкий. Двенадцать линкоров. И десять тысяч десанта. А званием он контр-адмирал русского флота.

— Какого класса линкоров?

— Четвертого, разумеется! Они оказались достаточно эффективны. Собственно, это в большинстве уже новые, улучшенные модели. Мы называем их линейными фрегатами. Они лучше обычных линкоров. Быстрее. Но вам я готов предложить новенькое судно первого класса. Если вы согласитесь вступить в русскую службу.

Кэмпбэлл не раздумывал.

— За шканцы линкора первого класса я готов вступить даже в турецкую службу, — хриплым от волнения голосом ответил он.

— Тогда езжайте во Флоренцию. Там вас будет ждать купленный нами у великого герцога Тосканы линкор. Как его назвать, сообразите сами… Деньги на проезд — с семьей — получите у русского посла в Лондоне.

И, достав из неуместной при морском мундире кирасирской ташки готовый бланк патента, заскрипел пером, вписывая имя и чин. Чернила были красные. И, когда собирался отбросить выдернутое из собственной шеи перышко в сторону, вспомнил.

— Леди Кэмпбэлл, откуда у вас такое перо?

— Как откуда? Купила вместе со шляпкой. Тогда как раз был бал по поводу победы при Кибероне. И появиться там без шляпки a la Hawke было совершенно невозможно!

С какой ностальгией сказала бы она эти же слова пять минут назад! Ведь после Киберона был жив и славен победивший французский флот рисковый адмирал Эдвард Хок, оставшийся на дне копенгагенской гавани. После Киберона ее муж был в зените карьеры. И вот все вернулось на круги своя. И в словах леди Кэмпбэлл звучало обыденное объяснение несведущему в моде варвару.

— А где вы шляпку купили? — поинтересовался Баглир. Получив же ответ, поспешно откланялся.

И потащил Скуратова с собой. Тому казалось — князь помешался. Было очень похоже. Тот метался по шляпным лавкам, спрашивал о происхождении перьев экзотического вида. И об объемах поставок. Придирчиво рассматривал. Темнел глазами, словно их застилали грозовые тучи. Казалось, вот-вот молнии метать начнет. Наконец, заменил картинно-недоуменный вид лейтенанта.

— Не понимаешь? — спросил. И прислонился к отсыревшей стене, будто обессилев, — Не понимаешь. Я вот тоже не понимаю. То есть не хочу понимать. Но вот начинаю догадываться.

Он расстегнул кирасу, полез рукой под мундир, вырвал у себя еще одно перо — из крыла, длинное. Встряхнул. С острого кончика сорвалась капля крови, разбилась о ботфорты Скуратова.

— Видишь, Николай, тут на кончике волоски — ежиком? Когда линька, они прижимаются, и перо выпадает легко и безболезненно. Иначе — берет с собой каплю крови. У всех перьев, которые я видел в здешних лавках, волоски стоят торчком. А привозят их сюда ворохами. И они точно такие же, как у меня. Если не считать цвета. Ясно?

— Нет.

— Это перья моих соотечественников. И их не собирают при линьке! Их или ощипывают с живых существ, причиняя им позор и муки, или…

Он замолчал.

— Или с неживых, — продолжил за него преувеличенно спокойно Скуратов, — бывает. Я видывал книги и кресла, оправленные человеческой кожей. Правда, это все было сделано давно.

— И если учесть, что привозят перья из Северной Америки…

— Нравы тамошних колонистов известны. За туземцев плату назначают. За скальп, как за волчий хвост.

— И если там заведутся люди с ценной шкурой…

— На них будут охотиться.

Скуратов и Баглир переглянулись.

— Закончим с турками, навещу те края, — тихо сказал Баглир, — один.

— Вместе со мной, — возразил Скуратов, — я тоже кое-что умею. Фамильные секреты. Всегда боялся, что они могут мне пригодиться.

На корабли они вернулись задумчивые и неразговорчивые.

Подпоручик Державин. Жалованье с гулькин нос. Поместья и раньше доходного не было. Слава богу, что при «недельной смуте» на вилы старушку-мать не подняли. Уехать бы помочь поднять хозяйство — но из штрафных полков, в которые обратилась бывшая петровская гвардия, ни в отпуск, ни в отставку не отпускали.

После лобовых атак на датские пушки полки пополнили — отбросами из сибирских острогов. Пытавшихся бежать отправляли на рытье канала. Зато тех, кто сжал зубы и терпел, ждала карьера — даже многие рядовые вышли в офицеры. Пополнения из корпусов-то не присылали.

Потом была польская кампания, и отчаянный штурм Варшавских предместий. Штрафников — черные галуны на шляпах, черные кресты на знаменах — снова не жалели. Но перед штурмом явился генерал Чернышев, сказал: «Возьмете к вечеру Прагу — штраф с полков сниму».

Тогда Гавриле Державину пришлось покомандовать батальоном — но штраф милостию государевой был снят. И командира прислали другого.

Жалование оставалось крохотным, только прожить. И галуны у бывших гвардейцев оставались черными. Всей радости — можно взять отпуск. Не тот, что прежде, безразмерный. А небольшой, положенный для отдохновения служилого человека новым уставом. Одно хорошо — время на дорогу к отпуску прибавлялось. Иные хитрецы просились — на Камчатку. Красоты дальневосточные посмотреть. Тут-то и оказывалось — надо в отпускной бумаге печать поставить. Печать канцелярии той губернии, где отпуск предполагалось проводить. Мол, прибыл.

Они пытались открутиться. Даже от отпуска вовсе отказывались. Не тут-то было.

— Отпуск вам положен. Извольте ехать! Изможденные офицеры нашей армии не нужны! — говорил жестоко князь-кесарь Румянцев, — не то Анот вами займется, как саботажниками и вредителями отчизне…

Анот — аналитический отдел Кирасирского Корпуса. Пошла тогда по стране странная мода на сокращение слов. Ниоткуда выползали сложносочиненные уродцы, от иных выворачивало даже привыкших к сложению слов немцев. Адмирал Спиридов, например, нежданно обнаружил, что если Румянцев, Верховный Главнокомандующий — Главковерх, слово терпимое, в Ветхом Завете и не такие имена сыщешь, то он, морской министр — замкомпоморде. То есть заместитель по морским делам. А никак не главный рукоприкладчик. Нет, в бумагах пока все было гладко. Но разговор… Даже Государи Императоры превратился в обезьяновидных Гимпов. Да, с этим самоотверженно боролся Анот. Иных втихую пороли, иных отправляли на СевМорКанал. Но этим-то все и сказано!

Державин поехал не на Камчатку — хватило ума не заниматься мелкими авантюрами, едва выжив в крупной. А поехал он в столицу. Хотелось найти старых знакомых, сумевших некогда занять правильную сторону или хотя бы отсидеться по щелкам. Несмотря на новые дворцы — не частных лиц, а контор и коллегий — град Петров обрел сумеречный вид. Даже позолота блестела как-то даже не латунно — масляно. На улицах даже днем горели синеватые огни новейших газовых фонарей. По улицам непрерывно грохотали глухими раскатами о сырой булыжник кованые подковами солдатские сапоги, искрила по брусчатке кавалерия и артиллерия, лязгающая железными лафетами. «Куда вы, братцы?» «За город, на учение. В казармы, с учений. На турка, мозги Махмутке вправить…» И бодрые вопли полковых оркестров с разных улиц сливались в бравурную какофонию.

Сапоги пристроились даже штатских ногах.

— Ежели в башмаках ходить, — сообщал симпатичному офицеру титулярный советник коммерческого адмиралтейства, Коммада, — могут ведь обвинить в старорежимности. Эх, времена были веселые. Но, — торопливо оглянувшись, заметил он, — сейчас времена славные. Не поймешь, что и лучше.

Ему бы под такие слова чарочку опрокинуть, но чиновник торопливо давился сбитнем. В глазах его явно читалось — верните мое прежнее беззаботное бытье. А без побед я проживу. Тем более и побед-то нету пока настоящих.

— Пьяным в присутствие явиться — карьеру за борт, — объяснял он, — вот опоздать это да, можно. Главное, чтобы задание столоначальника исполнил — а когда, никому дела нет. А что это вы, господин офицер, в треуголке?

— Шлемы нашим полкам пока не выдали.

— А, поэтому вы и без погон. Ясно. Где стоите-то?

— Стояли в Киле, теперь топаем на юг. После отпуска поеду уже в Подолию.

За соседним столиком собралась иная компания. Звенела бокалами, кричала виваты. Господа карабинеры прощались с городом. Один из них заметил Державина.

— Не грусти, пехота! Тебе что, выпить не на что? В карты проиграл?

— Да есть в кармане кое-какие копейки, — скромно отозвался тот, — а в карты я только выигрываю. Правда, иногда морду бьют.

— Господа, кажется, наш. Кадр. Не территория, не ландмилиция. Что ж ты, брат, еще не в новой форме?

— А я из бывшего штрафного.

— Семеновский?

— Обижаешь — Преображенский.

— А все равно. Я под Варшавой был, видел, как вы штраф снимали. Компанией не побрезгуешь, старая гвардия?

— Никак не побрезгую. А вы — тоже к Днестру?

— К Перекопу. Налейте подпоручику, господа…

Потом он возглашал тосты, читал свои стихи и пел свои же песни. А потом — потом он вышел облегчить переполненное нутро — и его подхватили под руки. Только увидев впереди знакомый зев закрытой черной кареты, поэт тихо попросил:

— Дайте завершить.

— В Доме завершишь. А за обгаживание кустов с тебя особо спросят. Тут не Версаль, тут нормальные люди живут…

Хорошо ответили ему. И даже затрещины не дали. Обращались осторожно и сноровисто.

Доставив в известный уже всей Европе Дом-на-Фонтанке, обзаведшийся пристройками и особенно подвалами, повели вниз. Белые стены, отсинь газового света, фиолетовые тени на низеньких ступенях.

— А…

— Там все есть. Ну ладно, ступай. Облегчись напоследок.

Вернувшись из мест царских пеших прогулок, Державин, наконец, оказался способен думать о своей судьбе.

— Что я хоть наделал-то? — спросил он убито.

— Не обессудь, что в подвал — наверху все занято. А вообще ты очень храбрый человек. И очень глупый. Ругать не императоров, не князя-кесаря — а САМУ.

Щелкнули дверью.

Внутри был стул. И больше ничего.

Стул был какой-то не такой. Во всяком случае, сидеть на нем было совершенно невозможно. Заднице неуютно, и все время кажется, что съезжаешь или опрокидываешься. Пол был мощен камушками, как проспект, и ножки стула все время соскальзывали. Так что поспать не довелось.

А с первыми лучами солнца дверь распахнулась.

— Пошли. САМА велела привести.

— А САМА это кто?

— Шутить изволите? Наша прекрасная полячка. Или полька? А как правильно, господин охаиватель?

— Я вас не понимаю…

— А я вам не верю, поэт-хулитель. Вы что, после Недельной Смуты, сквозь фильтр не проходили? — кирасир был уже немного раздражен.

— На каком языке вы разговариваете?

— На русском специальном. Короче: ты что, княгиню Тембенчинскую не видел?

— Нет.

— Тогда — увидишь и все сам поймешь. С красной ртутью шутки плохи! Не то разделятся ваши кровь с молоком… И еще — не забывай, ты в самом высоком здании на Земле.

— Это как?

— А вот так. Из Питера аж Сибирь видно. Понял?

— Понял… — Державин сник. Не так, чтобы совсем. Но по сюжету нужно было сникнуть. Хотя бы, чтобы доставить удовольствие конвоиру.

Сначала появились перила. Потом окна. Потом была дверь.

— Задержанный прибыл, эччеленца!

— Хорошо, давай его сюда.

Державин вспомнил — полковые бывальцы рассказывали — пока называют задержанным, не страшно. А вот если арестованным, тогда беда. Успокоился. Однако сохранил скорбный вид. В дверь не вошел, а вплелся, колени дрожат, на лицо исполнено страха иудейска.

— Ну что вы, Гаврила Романович, право! Как на собственных похоронах! Но не стоит слишком уж актерствовать. Бог этого не любит. Возьмет и приклеит вам эту маску до конца жизни. Вы же весельчак и наглец — так и держитесь соответственно.

Разумеется, Виа просмотрела лежащую на столе тоненькую папку с его именем и заумным номером на пергаментном переплете.

— Я доселе полагала, вы только солдатские песенки можете. Но, оказалось, подрывные вам тоже по плечу. Ну вот — «Лев и Орел», например.

Вот тут поэт удивился. Были у него и более острые творения. А этот полуудачный опус был всего лишь злободневной басней. И издевка полагалась только лишь воспитателю цесаревича Павла, французу Даламберу, которого в русской армии не любили. И было за что! Специально выписанный государем Петром для воспитания наследника математик, философ, гуманист и энциклопедист вдруг оказался не просто склочным сухарем, всюду сующим нос. О нет! Этот просвещенный европеец вдруг оказался сторонником решительно всех ненавистных армии пережитков прежних царствований. Он одобрял порку солдат, восхищался пожизненной рекрутчиной, уверял всех в жизненной необходимости доводить искусство маршировки до балетного уровня.

Не одобрял он и Анот. Не за существование. А за неприменение пыток. И за невнимание к его кляузам. Доносы же он писал пачками. Задаст, бывало, Павлу вычислить тройной интеграл по контуру — а сам сидит, старается. Но однажды пришел в Дом самолично. И, заглянув в специальный сортир для посетилей, обнаружил собственные листки, положенные для гигиенического использования.

Чего в своей западной провинции Державин не знал, так это того, что великий математик уже скакал к русской границе с почетным караулом. И без единого уплаченного за работу рубля. Он сухо скрежетал зубами и грозил в сторону Петербурга жилистым кулаком, и в ближайшее время Виа ожидала дружного лая, поднятого вольтероподобными шавками. И подтявкивания обезьянничающей европейской образованщины и салонщины. Не исключая и иных, желающих казаться просвещенными, королей. Тут она поступила просто — разослала всем философам, хотя бы в чем-то схожим по мыслям с Даламбером, официальные послания. Очень короткие. «Заедете в Россию — повешу». Дата, подпись. Лучшего способа для Анота обрести мрачную славу и ореол чудовищности могло и не представиться, а расстреливать тысячи человек для достижения подобного эффекта Виа не хотелось.

Свалить Даламбера помогла его собственная заносчивость. Захотелось французу сыграть в русскую придворную игру. Сыграть на великом князе Павле, как на инструменте, настроив его по своим желаниям. И начал он нашептывать ему — не против отца. А просто — какая у него была мать. Как много могла сделать для России. А та ее так вот — прикладами обратно в горящий дворец. О, разумеется, отец ничего не знал… Зато вот изверг князь Тембенчинский, он все мог. А Лизка Воронцова, она крутит Петром, как хочет. Того и гляди, ему, цесаревичу, за обедом что-нибудь подсыплет. Чтобы престол своим щенкам отдать. И вспоминал, что Виа Тембенчинская — чудовище, и отчего-то польского красно-белого окраса.

Вот только отчего это Елизавета Романовна наотрез отказалась становиться императрицей, не разъяснил. И отчего некоронованная, но вполне законная жена императора плодила светлейших князей Воронцовых, а не Великих князей. Павел же помнил, как отец, на ветристой палубе только что подаренной сыну яхты разъяснил ему этот парадокс. Мол, Елизавета — человек очень хороший. Но человек же! И она не хочет, чтобы у нее, или у ее детей, когда-либо могло возникнуть искушение. Искушение царской властью. И попробовал представить себе ее жертву. С тех пор Павел, до тех пор княгине Воронцовой не кланявшийся, стал вдруг вежлив. Поначалу даже преувеличенно.

Главной же ошибкой Даламбера было поношение четы Тембенчинских. Не знал он, что цесаревич помнит визг пуль июльской ночью, и тяжелые хлопки крыльев, спокойные и размеренные, несмотря на срывающиеся с перьев в белесую полутьму тяжелые теплые капли. И не ведал, что князь изредка пробирался к великому князю в Зимний, и катал мальчишку на своей спине над ночной Невой, пока тот не стал слишком уж тяжелым. И обещал сквозь частое пыхающее дыхание, ссадив на землю в последний раз — и десятка лет не пройдет, как Павел снова взлетит. И тот теперь летает во снах, и считает дни, и насчитал уже девять сотен. А Виа — и особенно ее дети, похожие на выводок норок, только яркоперые и добрые, и вовсе сказочные существа.

Да и неполитические мысли наставника тоже не укладывались у наследника престола промеж ушей. Куда там шагистика, что там мерный посвист прусской флейты для мальчишки, который хоть раз видел летящую лавой в атаку карабинерную дивизию, звенящую горнами, или медленно разворачивающуюся под польский марш-танец.

Детская логика такова: если взрослый врет хоть в чем-то — значит, врет во всем. Павел поступил просто — нацепил с утра морской мундир, сказал, что едет в порт, прокатиться на яхте. Наставник сразу отстал — его от морских прогулок укачивало. А цесаревич пришвартовался к Дому-на-Фонтанке с морского фасада, приподнял голландскую шляпу с ответ на салют караульных, зашел в кабинет Виа, и сделал доклад по форме, как настоящий морской офицер.

А потом подписал протоколы.

— Одного вашего показания, эччеленца альтецца, — сказала ему Виа, — недостаточно. Но, безусловно, достаточно для организации прослушивания. Так что придется вам потерпеть этого сухаря еще неделю. Чаю не желаете?

— Как всякий русский моряк, предпочитаю сбитень.

Спустя неделю Виа — белый китель, золотой погон на правом плече, черный жемчуг внимательных глаз чуть навыкате — сидела за обеденным столом напротив обоих императоров.

— Сама выгнала француза — сама и расхлебывай, голубушка, — заявил Петр, — выписывать иноземцев больше не будем. Воспитывать цесаревича будешь ты!

А тут державинская басня. О том, как лев, царь зверей, отдал наследника-львенка в науку царю птиц — орлу. А тот, выучившись, начал учить зверей вить гнезда.

— Не имел я тебя в виду, матушка, — каялся поэт, — я бы тогда «орлица» написал.

— И так узнаваемо. И все равно примут на мой счет. Но это и ладно. У нас, спасибо господу, страна пока свободная. И заговорщиков у нас нет.

— А зачем я тогда тут? И зачем тогда здесь и вы, ваше превосходительство.

— А затем же. Чтобы если какие покушения на свободу, и какие заговоры — то чтобы их сразу же и не было. А вы, Гаврила Романович, мне нужны. Мне поручили пятилетнюю программу ликвидации безграмотности. Учить же людей по священным текстам и старым грамматикам неудобно. Надо писать новые учебники. Причем не только азбуку и грамматику — а и основы биологии, агрономии, физики и обязательно историю. И не древнюю или европейскую, а нашу, русскую. Чтобы народно и складно. Что написать, по содержанию, из Академии пришлют. Но надо это все облечь в понятную народу форму. Стих у вас легкий, слог складный, язык простой. Возьмитесь, а? Гонорар обещаю, тираж будет больше, чем у Библии в Европе.

— Я офицер, — заметил Державин, — служу.

— И будете. Переведу в Анот чин в чин, оклад дам — построчный.

— Сколько?

У него была хватка настоящего литератора.

Из Плимута русская эскадра ушла, неся на себе весьма смятенного командующего операцией. Днем князь Тембенчинский держался вроде носовой фигуры — неподвижным и отмалчивающимся. Картинно облокотившись рукой о фальшборт, он вперивал взгляд в бесконечность, и стоял с остекленевшими кукольными глазами, прозирая неведомое. Только что дышал. На обращение отзывался мгновенно, вел разговор живо, но, исчерпав предложенную тему, снова деревенел.

На третий день его растормошил адмирал Грейг.

— Михаил Петрович, с вами случилось что-то?

— Никоим образом.

— Значит, не с вами.

— Не со мною, разумеется, могло случиться очень многое.

— Тем не менее, это не должно отображаться на боеспособности вверенных вам Государем сил. Даже если у вас есть повод впадать в мировую скорбь. Те ночные песни, в которых я подозреваю вас, очень печальны. Слышна в них какая-то демоническая грусть. Обреченная, безнадежная, отчаянная. Команды начинают поминать разнообразную морскую нечисть, включая русалок и прочих существ, которых не бывает. Те, кто должен спать — не спит, кто стоит вахту — наблюдает видения.

— Почему вы подумали на меня? Я, собственно, не отнекиваюсь.

— Голос очень сильный и очень высокий. Женщина на корабле, конечно, всегда бывает. Но язык абсолютно незнакомый. Я не полиглот, но чужую речь и чужие песни слыхивал. Ничего похожего. То есть мотивы как раз схожи с русскими…

Баглир кивнул.

— В конце концов, уставом время для пения предусмотрено, — продолжил Самуил Карлович, — и клотик, если вам так на нем нравится сидеть, тоже всегда в вашем распоряжении. Кстати, как вы туда забираетесь-то? На палубе вас по ночам ни разу не видели.

Хоровое пение на русских судах было элементом обязательным. Таким же, как снятие шапки при входе на шканцы, которые Грейг на английский манер именовал квартердеком. На шканцах висела икона Николы Угодника, покровителя моряков, со шканцев кораблем командовали и управляли. По сравнению с кавалеристами моряки поражали степенством, приветствуя же старшего по званию — не козыряли лихо, а чинно поднимали высокие черные шляпы без полей, отчего палуба начинала казаться петербуржским бульваром, а офицерские обходы — светским променадом.

Под пение судовым распорядком полагалось полтора часа перед спуском флага. При стоянке в иноземных портах к вечеру вокруг русского военного корабля непременно собирались зеваки, ожидая концерта. Это было редким развлечением, дальше устья Шельды русские военные корабли почти не ходили. А тут целая эскадра. Сводный хор в сорок тысяч глоток.

И еще этот хор получил, наконец, толкового солиста. Окончательно это прояснилось после стоянки для пополнения запасов в Бордо. Князь Тембенчинский к началу очередного концерта вышел на шканцы, взял под локоть кирасирский шлем — и вдруг его мундир исчез под слоем белых, желтых и черных перьев.

— Теперь, пожалуй, уже все равно, господа, — сообщил он стоящим рядом офицерам, — если перьями моих соотечественников преспокойно торгуют в модных лавках, вряд ли секрет сохранится надолго.

Начал песню Баглир низким, колеблющимся голосом. А потом стал понемногу расправлять крылья. Песня становилась все громче, голос — все выше. И это была не непонятная птичья трель. На сумрачную мелодию ложились русские слова, полные скорби и вызова.

Ночь подошла, сумрак на землю лег.

Тонут во мгле пустынные сопки,

Тучей покрыт Восток.

Там, под землей, наши герои спят.

Песню над ними ветер поет,

Звезды на них глядят…

Перевод был Мировича. Сам Баглир, как ни старался, не мог сохранить в переводе старых тимматских песен их тревожную душу. Василий же, отметив правильный размер, менял слово, другое — и они снова заставляли сердце громыхать набатом, а голову застилал яростный туман. Баглир этого не замечал, но, когда он пел, офицеры сжимали рукояти кортиков. А матросы просто стискивали до побеления кулаки. А у иных французов на берегу щелкали модные шпаги-трости — и вместо мирной кучки обывателей получилась толпа разъяренных мятежников.

Потом пели обычные вечерние песни — и «Фрегат Минин», и «Дубинушку». Но и им сообщилась какая-то новая сила, и звучали они особенно раскатно и грозно.

— Я, можно сказать, складной, — объяснял Баглир, — с расправленными крыльями у меня легкие больше в три раза. Поэтому петь мне удобнее именно так.

Лиссабон, Картахена, Мальта…

Алжирские пираты совершили налет на эскадру перед самой Мальтой. На ущербе яркой средиземноморской ночи, пересыпанной непривычными русскому глазу тропическими звездами с правого борта к пинку «Соломбала» вдруг подошла выскользнувшая из угольной тьмы под яркий свет заходящей луны галера. Паруса ее светились призрачным светом звезд, надувались полупрозрачными треугольными пузырями, весла вздымали тягучие брызги. Если бы плотное дождевое облачко, до поры обеспечивавшее ее невидимость, не отнесло в сторону, ее бы вообще не заметили.

У открывших рты вахтенных сработал рефлекс. Призрак, не призрак — раз идет на абордаж, значит, тревога! Но пока сонный экипаж еще ухватится за оружие, пока на мостик взбежит капитан, одетый в наспех натянутые штаны, кортик и пару пистолетов — крюки уже вопьются в податливое дерево фальшборта, и по наброшенной сети на борт обреченного судна ворвутся десятки головорезов. А пинк — это не линкор, на нем двадцать человек, и те со сна.

Если этот пинк не перевозит две роты Суздальского полка тяжелой пехоты. Говорят, страшен русский с похмелья. От морской болезни, как выяснилось, бывает еще не то. Главное — чтобы появился кто-то, на ком можно выместить тот факт, что тебе плохо. И не важно, что алжирские пираты не виноваты в том, что на море корабль качает и вдоль и поперек. Важно, что сами драться полезли! Кто успел схватить ружья — торопливо совали в них новоизобретенные дробовые патроны. При ночной схватке лучшего и не надо. И какая разница, что ятаган немного сподручнее при тесной свалке, чем ножевой штык, если на одного ожидающего легкой добычи пирата пришлось четверо стремительно озверевших солдат, выученных самим Суворовым для десантной операции! Перед рукопашной в стволе оставляли патрон с пулей, как хрупкую гарантию от превратностей рукопашного боя. Чтобы в разгаре схватки можно было отвести угрозу от себя, или, скорее, спасти товарища, нанеся удар на расстоянии, недоступном штыку.

Их учили — только вперед. Они и рванулись вперед, и раньше, чем пираты сообразили, что привычная работа по захвату транспортного судна дала вдруг нежданный перекос, и успели оттолкнуться от пинка — ворвались на галеру, перебили ожидающих добычи офицеров и палубную команду, спустились вниз — и остановились, только обнаружив на гребцах цепи.

— Точно, как у шведов, — сплюнул на чужую палубу один из старых солдат, еще пожизненных наборов, не ушедший из армии, когда стало можно. Он предпочел стать подпрапорщиком, получал почти офицерское жалованье и охотно делился обретенным во время многих кампаний опытом с молодыми, набранными уже не по повинности, а по обязанности — на семь лет.

— Как у шведов, — подтвердил командовавший ротой подпоручик, — гребут рабы. И как у турок — палубная команда не дерется. Видишь, на реях сидят. Те, кто успел залезть. И как они не поймут, дураки — если на галере гребут рабы или там каторжники, то на ней можно разместить никак не больше полусотни человек абордажной команды. А если гребут солдаты, то солдат на ней никак не меньше двух с половиной сотен. Поэтому в сорок первом году одна наша галера спокойно сваливалась врукопашную с четырьмя шведскими, а они все удивлялись: с чего их бьют?

«Соломбале», «Печоре», «Онеге», «Холмогорам» и «Архангельску» повезло. Их приняли за транспорты с припасами, и не уважили должным образом. Боевым кораблям повезло меньше.

«Святого Петра» и «Пантелеймона», линкоры четвертого класса, почтили тараном в борт. А вот линейные фрегаты, более ходкие, сумели увернуться, и теперь ревели в ночь с обоих бортов.

Но пираты уже уходили — на веслах, против ветра. Некоторые — не успели, и теперь отсвечивали пожарами, служа завесой более везучим.

Преследовать их было нечем.

Между тем «Пантелеймон», до того лишь лихо кренившийся, вдруг отбросил задумчивость и, наплевав на все усилия команды, решительно лег мачтами на воду.

Грейг еще и материться-то как следует не умел. Поэтому просто велел спасти, кого можно.

«Святого Петра» спас Баглир. Перепорхнув с флагманского «Апостола Андрея» на палубу тонущего корабля, он нашел только один способ прекратить течь — выкинуть за борт все пушки правого борта. А те, порты которых уже облизывало море, перекатить на левый борт. Не то, чтобы моряки не знали об этом приеме. Просто отчаянно жалели пушки…

К утру на русской эскадре стали считать потери. Утопло полтораста моряков с погибшего линкора, включая капитана, который, чтобы офицеры не уволокли с собой, застрелился. Еще один корабль потерял половину артиллерии и подлежал долгому ремонту. Зато Суворов захватил пять совершенно целых пиратских галер. Больших, мореходных. И с почти целыми «двигателями». Правда, гребцов надо было кормить, а на них никто не рассчитывал. По сообщениям с кораблей выходило, что утопили галер не менее полусотни — но кто же поверит ночным донесениям? Хотя, судя по состоянию носа «Герцога Георга Голштинского», этот линейный фрегат действительно вдавил в морские волны некрупную посудину.

— Пять галер за линкор — это много или мало, Самуил Карлович? — допытывался Баглир у Грейга.

— А это смотря где, — объяснял адмирал, — если на Балтике, то неплохо, там мелко, и хорошие галеры многого стоят. А ежели, к примеру, в Вест-Индиях, то и полусотня галер не стоит одного самого занюханного фрегата. Пушек они мало несут.

— А для нашего случая?

— На походе они будут очень неудобны.

Зато в Архипелаге и в Проливах пригодятся, как понял Баглир. Вот только дотащить бы. В составе эскадры галеры были — пятнадцать штук. Правда, очень маленькие. И шли они не своим ходом, а смирно лежали в трюмах линейных кораблей и фрегатов. Которых до прошлой ночи было восемнадцать. Повезло, что «Пантелеймон» не вез ни одной. Или наоборот, не повезло. Может быть, он бы не утонул, будучи до отказа набит пронумерованными деревяшками для сборки действующей модели галеры-скампавеи в масштабе один к одному.

Три дня спустя коварная луна снова вырисовала силуэты косых латинских парусов. На этот раз абордажей не было — зато вдосталь грома пушек и единорогов. Серебристые облака пороховых газов взлетали ввысь, как жертва Гекате.

— В Италии придется докупить порох и ядра, — заметил Баглир, — а бомбы надо беречь. Хороших дистанционных трубок там не делают. И зажигалок тоже.

Зажигалками прозвали брандскугели. Зато Грейг морщился при каждом залпе.

— Зубы болят, Самуил Карлович?

— Какое зубы… Побеждаем мы как-то слишком легко. Так быть не должно! И вообще, если все идет хорошо — жди сюрпризов.

— Это все протестантская эзотерика.

Адмирал махнул на Баглира рукой.

— Это здравый смысл человека, посвятившего себя такой бесконечно переменчивой сфере, как море. Море не терпит постоянства. А если меняться к лучшему ситуация уже не может, ей остается только ухудшаться.

— Тогда я вас успокою. По мне — лучше бы мы добрались до самых Дарданелл безо всяких стычек. Там нам понадобится каждый человек, каждая пушка и каждый фунт пороха. О! Вот еще один под самым носом! Дави, его, дави!

Хруст. Снизу что-то пытались кричать. Но застоявшаяся морская пехота стреляла вниз, и в ружейном треске слов было не разобрать.

В Марсель эскадру не пустили. Французский королевский флот, точнее, его средиземноморская половина, выстроился на рейде в боевую линию. Раскрашенные гербовыми лилиями борта, обвисшие на неудобной позиции паруса. Грейг выглядел хищно. Казалось, сейчас спустится по ветру, порвет всю эту эстетику в клочки картечью. Адмирал поймал взгляд командующего, ухмыльнулся:

— Правда, так стоят — готовая победа. Одним кораблем разогнать можно. Командует уж точно не Сюффрен, — и брезгливо оттопырил губу.

Имя адмирала Сюффрена во всех флотах, кроме английского, принято было произносить с придыханием. Как же, флотоводец, давший около десятка сражений англичанам и не проигравший ни одного. Но ни одного и не выигравший. Грейг же был шотландцем, служил в английском флоте, и усвоил простое правило — для господства на море нужна победа. А тот, кто не завоевал полной воли в спорной акватории, великим адмиралом быть не может.

— Воевать с Францией вряд ли стоит, — заметил Баглир, — так что придется нам уходить. Но какого лешего они загородили проход? В Бордо нас принимали сносно. Концерт слушали. Господин флаг-капитан! — повернулся он к капитану «Апостола Андрея», — Распорядитесь подать катер.

— А если вас, эччеленца, картечью угостят?

— Авось не угостят. А узнать, с чего они взбеленились, надо. Флажками тут не побеседуешь.

Флаг-капитан Ушаков согласился, хотя сам недавно весьма усовершенствовал систему флажных сигналов. Но иноземцы с его системой знакомы, конечно, не были.

Разъездной катер, под парусами и веслами, скользнул рыбкой под борт французского линкора, несущего штандарт командующего эскадрой. Французы, однако, разговаривать не стали. Обозвали убийцами и швырнули в катер пачку парижских газет. Баглир велел возвращаться, и ответил длинной двуязычной тирадой, достойной сразу кронштадтского боцмана и потсдамского фельдфебеля.

Пока главный штурман Соединенного флота наносил на карту новый курс, офицеры штаба разбирали прессу.

— У мадам Дюбарри прыщ вскочил! На заднице.

— И что, поэтому?

— А как узнали?

— У редакции везде свои люди…

— Вольтер дописал «Жанну д'Арк». Пощечина национальному духу…

— Вот! Русские людоеды топят мирных рыбаков. Король заявляет о вероятной неизбежности войны!

— Как — мирных рыбаков?

— А вот так… «Мирные рыбаки с острова Корсика, вышедшие ловить тунца, были несколько дней назад внезапно атакованы русской эскадрой, известной под именем Соединенного Флота. Внезапный сокрушительный огонь с полутора десятков линейных кораблей оставлял самые ничтожные шансы уцелеть. Кроме этого, русские, вопреки морской традиции, не оказали никакой помощи оказавшимся в воде по их вине людям. Тем не менее, уцелело достаточное количество свидетелей этого чудовищного преступления…»

Василий Мирович вел «ежа» вдоль остатков древнеримского вала. «Еж» состоял из двух эскадронов карабинеров, эскадрона егерей и двух батарей легких единорогов. Поскольку турки были рядом, шли пеше, кареем, катя орудия на руках. А весили полевые гаубицы, между прочим, по сорок пудов каждая. Три раза на каре налетали спаги, четыре раза татары. Фланг обычно прикрывают конницей. Вот и турки так поступили. Не догадались, что на плоской вершине вала нет для конницы маневра. Зато для гаубиц, способных маневрировать не собственным движением, а огнем, такая позиция просто идеальна. Каждую атаку встречал сначала торопливый перестук длинных егерских винтовок, затем залп картечи, повзводные залпы карабинер. До штыков дошло только однажды. Пушки же действовали прямо из рядов, и опасности захвата не подвергались. Откат, заставлявший остальные армии мира ставить пушки перед строем, чтобы не покалечить солдат, благодаря новейшему лафету, распространялся только на ствол. Больше того — ствол потом сам же накатывался обратно. И вот, перегородив своими карабинерами Троянов Вал в три шеренги — не сунешься, Мирович отдал инициативу гаубичным батареям, любезно выделенным ему командующим армейской конной артиллерией — начкоартом — Кужелевым, и егерям.

В центре дела у русской армии шли не столь хорошо. Центральный карей турецкая кавалерия прорвала, и резерв, развернувшись в колонны, рванулся на выручку. Видно было, как сам Румянцев впереди размахивает треуголкой: «Вперед, вперед!».

Навстречу им уже торопились толпы турецкой пехоты. Четко выделялись упорядоченностью янычарские части, вокруг клубились легкие пехотинцы. Вообще-то турки готовились к обороне. Немудрено. С самого начала войны они порывались наступать. Вот только почему-то каждое нападение на смешных размеров русскую армию оканчивалось легким конфузом. Десятикратно уступающий в силах противник пропускал удар в пустоту, а потом плавно переводил турецкое безудержное наступление в безудержное же бегство. Спустя несколько дней турецкая армия приводила себя в порядок, недоумевая — почему так вышло. И почему сражение завершилось еще чуточку глубже на их территории. Поэтому на этот раз турки настроились на жесткую оборону.

Но — не использовать такой шанс никак не могли, бросив основные силы, засевшие на укрепленной линии, против русского центра.

Вот на головы наступающей турецкой пехоты стали падать первые гранаты из единорогов Мировича. Издали зрелище жестоким не казалось. Примерно как муравьев давить. Взрыв гранаты, неплотное облачко, отороченное стоячим воротничком жирной молдавской земли — и плотные ряды людей оседают вниз. А на проплешину набегают новые. И все-таки идут вперед.

— Давай секретные снаряды! — крикнул Мирович на батарею.

Те самые, с дистанционной трубкой. Только еще и цилиндрической формы, и набитые большим количеством картечи с порохом вперемешку.

На этот раз облачка были круглые, и бренной земли они не касались. Зато неприятели падали на землю сотнями.

Залп, второй. И турки откатились назад. Зато в зеленые бока древнего укрепления стали тыкаться ядра и гранаты турецких пушек. Пусть пушкари у турок за последние пару столетий сильно сдали — зато их командиры вполне понимали важность противобатарейной борьбы. В отличие от европейцев, изо всех сил боровшихся с пагубной привычкой артиллеристов прежде всего выяснить отношения промеж собой, а уж потом, задавив супостата, перенести огонь на менее опасные цели. Даже крепости ухитрялись осаждать, концентрируя пушки против стен, а не против батарей.

На валу стало неуютно. Вспучился огненным шаром не успевший убраться с огневых позиций зарядный ящик. Заряды и снаряды стали подносить на руках. Потом подносчики снарядов заменили убитых товарищей в орудийных расчетах, а на их место встали карабинеры и егеря. Огонь и дым… Откуда-то выскочил посыльный. От начарта генерала Бороздина. Тот требовал уводить гаубицы назад. На закрытые позиции…

— Куда?! — проорал Мирович, отирая с лица пороховую копоть, — С откоса, что ли, сбросить? Да, мы тут как на ладони. Но мы уже здесь — здесь мы и останемся.

Он оглох, глаза ели дым и уксус. Теперь он стал понимать пушкарскую доблесть — оставаться на месте и делать свою работу, невзирая на прочие мелочи.

Зато его батареи нельзя было взять на штык или ятаган. А турецкие замолкали одна за другой. И в центре — сквозь дым было видно — турецкую кавалерию в горячке схватки зажали и перетерли между собой гренадерские колонны. А мимо них уже мчались казаки и егеря. Турецкие командиры пытались остановить свои бегущие войска, защитить подготовленную на случай неудачи линию обороны. Хорошую линию. В человеческий рост глубиной — ров, за ним той же высоты вал. Справа — лес. Слева — круча. Только с кручи в спину защитникам вала хлещут ядра и бомбы Мировича, а из леса просверкивают выстрелы егерских винтовок.

Сила позиции обернулась слабостью.

Слабость же у турецкой позиции имелась изначально — позади у них была река Кагул. Да, летом, в межень, она была не слишком полноводна. Да, позади были мосты. Целых три. Два из них возвели на всякий случай. И именно эти два вдруг поднялись на дыбы! Потом вдруг вспомнили, что Кагул не Нева, а они — не разводные, и плюхнулись обратно. На дно.

Мирович сразу вспомнил ехидную рожу кирасира-ротмистра, сообщившего ему поутру, что твердо рассчитывает к вечеру на Андреевский крест, как минимум, второй степени. И еще подумал, что орден у храбреца накрылся — взорвал-то только два моста из трех. Мало он еще служил при Румянцеве.

Разумеется, фельдмаршал велел взорвать именно два моста. Отчаявшаяся и готовая биться насмерть армия, все еще превосходящая русскую по численности раз в восемь, ему была совсем не нужна. Зато бегущая по единственному мосту под ядрами Бороздина и Кужелева его вполне устраивала. Когда Мирович увидел Кужелева во главе шести конных батарей, лихо развернувшихся в двухстах саженях от моста, он понял — сражение окончено. Как вообще мобильная война в Молдавии. Теперь русской армии предстояло самое неприятное, если верить князю Тембенчинскому, занятие. Впереди была линия турецких приграничных крепостей…

Миних определил кампанию 1767 года как свой последний бой. Восемьдесят четыре года, несмотря на полный набор зубов и успех у придворных красавиц, давали себя знать. Фельдмаршал понимал — если не со дня на день, то с года на год — свалится. А уйти доброй волей в отставку или на синекуру было не в его характере. Тем более что записки свои он уже завершил. Осталась одна, последняя глава. И, если повезет, он не напишет ее сам!

Поначалу, когда он вернулся из ссылки, казалось, двадцать лет упали с плеч. Но — лучшие места были заняты молодыми полководцами, славными победами не над турками и татарами, но — битьем весьма недурной европейской армии. И он вернулся к тому, с чего когда-то начинал — к строительству крепостей. И тут стало твориться неладное. Некто Сипягин притащил ворох чертежей, с пеной у рта доказывал, что крепостям стены не нужны. Миних с ним вежливо не согласился. А потом пришел приказ Петра с контрассигнацией — строить по тенальной системе. Рвы, капониры. И никаких бастионов! Даже прекрасных многоярусных башен, как у некоторых европейских радикалов наподобие Монталамбера, не было. Земля и сталь! А вместо камня — бетон. Миних прикидывал так и этак — получалось очевидное уродство. Однако уродство эффективное. Фельдмаршал строил укрепления по новой системе. Удовольствия же от созерцания новых крепостей уже не получал. И понемногу начинал этой службой тяготиться.

Поэтому когда около года назад к нему с обыкновенной застенчивой бесцеремонностью явился его сибирский знакомец князь Тембенчинский, и рассказал о планируемой операции против Турции — причем в подчеркнуто сдержанном тоне, фельдмаршал сердцем прочитал недоговоренности. И дернул за все веревочки наверх, которые у него еще оставались. В том числе — за самого Тембенчинского. А заодно лично явился к царю и честно выложил свои солдатские мысли.

— Десант в Босфор дело рискованное, — сказал он, — а потому, государь, негоже отправлять туда молодого, растущего генерала. Или того, кто уже достиг вершины, но еще много лет может водить полки. Солдат можно обучить новых. Хороший же полководец — дар божий. Если неудача — кем заменить, скажем, Румянцева? Послать кого не жалко — загубит операцию. В таких делах все висит на командире. А я, хоть и старик, еще одну кампанию вынесу. Да и — хочется уйти со славой. Много я людей за свою карьеру отправил на смерть. Не повел, это ладно бы — а именно послал. Мне скоро отправляться туда. Вверх или вниз — неважно, солдаты есть везде. И я подозреваю, что полководцев, умерших в своей постели, они не слишком уважают…

Так он стал командующим десантным корпусом при Черноморском флоте. Корпус предстояло обучить, а флот построить. Потом были боевые испытания под Очаковым, стычки с турецким флотом в Керченском проливе и на Кинбурнской косе. Турецкий флот действовал избыточно осторожно из уважения к русским, уже сорвавшим план войны на суше. Русский — из-за крайне малой численности. Днепровский канал, в обход порогов, Донской канал, в обход мелей, были уже выкопаны и по ним непрерывно сплавлялись баржи с припасами. Вниз по течению не требовались ни бурлаки, ни паруса, ни весла. В устье их хватали на буксир галеры и волокли по соленым хлябям туда, куда Миних показывал пальцем. На месте их прикапывали на мелководье, в качестве пристаней, или вытаскивали на берег и использовали под жилье и склады. Рядом насыпался вал, откапывался ров, ставилась стволами в море тяжелая батарея — форт готов, место занято, турецкий флот тут больше не пристанет. Новые города называли, согласно традиции, немецкими именами.

Лейтштадт пристроился на Южном Буге, Шиффенбург — на выходе из Днепровского канала. Миних мотался между ними, как моль вокруг лампы. Там — встречал новые полки, тут — инспектировал транспорты.

Вот и новый полк топает по сходням. Тяжело топает, потому как тяжелая пехота. Спешенные для десанта карабинеры. Полковой командир вскидывает руку в приветствии.

Какай-какой полк? И, маслом по сердцу:

— Фельдмаршала Миниха карабинерный!

Когда-то он был фельдмаршала Миниха кирасирским. Назван за заслуги, в честь полководца — как корабль. Потом, при Елизавете, именовался сначала бывшим Миниховским, а потом не то Воронежским, не то Астраханским. А вот теперь полку вернули имя.

— И, разумеется, мы настояли на отправке к вам, хоть мы и не пехота, — объяснял полковник, крутя уставный кавалерийский ус, — полк укомплектован хитро — половина русских, половина остзейских немцев. За вами все пойдут в любое пекло…

Остров Тенедос был занят на всякий случай. Чтобы было место для отступления при неудаче. И для снабжения. Баглир, наверное, был первым флотоводцем, рискнувшим применить на море методу Валленштейна. Флот на подножном корму. Источником снабжения русского флота в Эгейском море должны были стать, согласно плану, закупки в Италии. После марсельского скандала все родственники и союзники французского королевского дома закрыли для эскадры свои порты, дружественные же находились исключительно сверху голенища итальянского сапога, а бегать туда-сюда вокруг Греции не хотелось. Вот Баглир и решил — снабжаться при помощи крейсерских операций. Но увидел лучший вариант, и радостно за него уцепился.

Изначально планировалось вести крейсерские операции своими кораблями, вплоть до линейных фрегатов. Но — на остров собралось изрядное количество греческих пиратов, готовых за каперский патент обязаться продавать все призы русским. По сходной цене, конечно.

Если капитан разбойничает на море сам по себе, это называется пиратством, если с благословения какой-нибудь державы, это называется каперством, а если он военный — то крейсерством. По сути — то же самое. Еще, конечно, разнится степень зверства. Военные берут пленных. Даже турки. Каперы тоже изредка благородничали, но чаще просто оставляют экипажу захваченного судна — приза — шлюпку. Мол, живы — радуйтесь. И гребите, гребите. Пираты же обычно предпочитали устроить резню, если только не подторговывали рабами и не нуждались в гребцах, как алжирцы.

Греки, явившиеся на собственных суденышках, относились к последнему сорту. Но — русский флот получал в лице эллинских пиратов отличную разведку. И высвободил легкие силы для более веселого занятия — набеговых операций. А пираты обрели острове Тенедос — хоть в Тортугу переименовывай — хорошо защищенную базу и гарантированного скупщика награбленного. Скупщика щедрого. Туркам же всяко выходило разорение, что от русских крейсеров, что от греческих пиратов.

Целью набеговых операций были небольшие турецкие гарнизоны, расположенные вблизи берега. Основной добычей — военные припасы и провиант.

Шли дни, и однажды князь Тембенчинский заявил скучающему Грейгу, что пора начинать настоящее дело. В конце концов, подходит уговоренный срок.

Первое дело было разбить турецкий флот, после нескольких перестрелок, провозглашенных победами, проникшийся к русскому флоту уважением, и никак не желавший из Дарданелл выходить на решительную битву.

Для этого пришлось организовать провокацию. Русский флот торжественно вышел в море. Все знали — он идет разорять побережье и бунтовать греков.

И точно — скоро русские линкоры были замечены у греческих берегов.

Капитан Кэмпбэлл получил приказ на своем «Гае Дуилии» в компании трех малых фрегатов навестить город Салоники, и содрать с него контрибуцию под угрозой обстрела брандскугелями. Фрегаты поддержки маячили у него за спиной так, чтобы с берега видно было только верхушки мачт. И можно было предположить, что здоровенный семидесятипушечник послан от большой эскадры мимоходом собрать дань, как самый мелкий и быстрый. И правда, быстрый. Как только деньги были доставлены на борт, «Дуилий», несмотря на очень свежий ветер, поставил все паруса, вплоть до лунных и триселей, захлопнул орудийные порты и лихо рванул в море, едва не чертя реями по воде. Что Кэмпбэлл делал внутри с пушками и балластом, относилось к области редкого искусства балансировки — линкор же не швертбот. Знающие люди на берегу восхищенно присвистывали. То, что на верхних палубах орудий нет, а на нижнем деке они только с одной стороны, на берегу не знали. Как и того, что на линкоре вместо восьмисот человек экипажа — двести, и те палубная команда. «Дуилий» временно из боевого корабля был превращен в пугач. Задач у него было две. Главная — убедить турок, что основные силы русского флота фланируют вдоль греческого побережья, удаляясь от своей базы к югу и западу. И второстепенная — сохранить корабль в том случае, если Тембенчинский и Грейг неправильно оценили характер противника. Для обеих целей скорость была куда важнее вооружения. Одни же фрегаты послать было нельзя. Вот и пришлось делать настоящий линкор фальшивым.

Кэмпбэлл рисковал, изображая гоночную яхту, напрасно — но ясно это стало только потом, когда снятые с «Дуилия» орудия открыли огонь по турецкому десанту, всей мощью навалившемуся на гарнизон Тенедоса.

Первыми — по кораблям — стали стрелять старые турецкие орудия, захваченные вместе с островом. Эти батареи были демонстративными и скоро замолчали. Турки еще не поняли, что игра идет не в шашки, а в поддавки, и всерьез перестреливаться из двадцати орудий с полутора тысячами русские не собираются. О, если бы у них была конная артиллерия, десант ждал бы при высадке хороший, безнаказанный картечный залп. Но дарить врагу хорошие морские пушки ради одного выстрела Суворов не счел нужным. Ненавидевший ретирады, от увел корпус к ретраншементам внутри острова.

— Ходить по хлябям мы не умеем, — говорил он, — значит, надо дать турку высадиться, прийти к нам — тут мы их и приветим по-свойски. А от пассивной обороны упаси Бог — та же ретирада, только отложенная…

Тембенчинский кивал хохлатой головой, соглашаясь. Действовать надо решительно. И разбить турок внезапной атакой при поддержке снятых с «Дуилия» орудий. Учитывая, что приходилось защищать базу, и пороха было более, чем достаточно, а великолепной турецкой конницы в десанте, разумеется, не было, Суворов нарушил собственные правила, гласившие, что с турками надо сражаться в каре, и развернул корпус трехшереножным строем. Но — не классическим прусским, перечеркивающим все поле боя одной или двумя линиями, а рваным, побригадно.

Русские вообще встали парадоксально — в центре, на холме — егеря россыпью. На флангах — нормальные линии бригад. Принято было наоборот. Если бы десант имел опытного командира, тот бы задумался — отчего и почему гяуры действуют не как обычно? Возможно, он поставил бы себя на место противника. И воспроизвел то, до чего додумались неделю назад Суворов с Тембенчинским.

То, что бой надо решить наступательно, Суворов даже не обсуждал. Для него это была аксиома. Если у вас хорошие войска, то отчего не наступать? А если у вас плохие войска, то отступать с ними вообще невозможно! Побегут.

Тембенчинский с этим согласился. Но заметил, что если загнать неприятеля в воду, можно попасть под обстрел большой турецкой эскадры. А солдаты люди хоть и казенные, но очень по свободным временам дорогие. Да и негде подкрепление взять. Удалось мобилизовать немного греков. Но их еще учить и учить. В этом бою греки должны были стоять в резерве — но под обстрелом. Для закалки, не больше того. О том, что эту сырую толпу при случае придется использовать, Суворов старался не думать. Не может быть у него такого случая! Не может!

А коли так, бой надо решить в глубине острова. То есть, не оставить врагу возможности отступить.

— Значит, — объявил Тембенчинский, — надо делать Канны.

Легко сказать. Ганнибал пользовался конницей. И — отступал центром. Суворов же отступать не хотел принципиально. Это означало — обходящим турок с флангов бригадам придется почти бежать. А если закрывать и тыл, создавая каре, обращенное внутрь, бригада, которая будет перекрывать последний выход, слишком устанет и расстроится, чтобы толком выполнить свою задачу. Оставить бригаду в засаде тоже не получалось. Турки — вояки, покорившие куда большие земли, чем пресловутый древний Рим, без разведки не ходили. Особенно по чужой земле. А греческий остров, занятый русскими, превращался для турок в чужую землю мгновенно. Да, на этот раз впереди пойдут не татары, башибузуки или спаги, а легкая пехота.

Поэтому был нужен маневр — а главного средства для маневра, конницы, не было. Тембенчинский, как чуточку артиллерист, предложил использовать гаубицы. Сами они были малоподвижны. Зато легко могли пристрелять сразу несколько точек. Прием множественной пристрелки не то чтобы был неизвестен — просто почти не использовался.

Суть его была проста — угол возвышения и поворот ствола единорога остаются неизменными, то есть перенацеливание не требуется. Но единорог может поражать цели на разном удалении — в зависимости от того, сколько пороха подложить под снаряд. Да и снаряд может быть разным по весу — например, картечью, ядром или гранатой. Пороховые заряды к единорогам обычно содержались в небольших картузах, и их можно было заряжать от одного до пяти. Более точной настройки обычно не требовалось — перелеты и недолеты корректировались изменением угла возвышения. Но если надо — можно ведь и пороховой заряд отмерить. И нестандартного размера заряды подготовить заранее.

До этого понятие маневра огнем принадлежало пушкам — повернул, вот и сманеврировал. Но теперь…

Теперь снятые с верхних деков «Гая Дуилия» единороги выполнили три функции. Первая — приманки. Когда турки увидели многочисленные русские пушки, прикрытые только россыпью егерей, у командира десанта сработал выработанный столетием существования полевой артиллерии инстинкт — захватить! Увы — дульнозарядные винтовки проредили турок, а бомбы из гаубиц сломали атаку.

Да, бомбы было жалко — турки таких не делали, а значит, на трофеи рассчитывать не приходилось.

Турки, все еще опасливо косясь на беспечно стоящие русские фланги, повторили атаку большими силами — снова неудача. Тут надо заметить, что османская военная школа всегда учила приноровляться к местности, и возводила рельеф едва ли не в абсолют. Это было хорошо при строительстве крепостей — но иногда подводило в полевом бою. Так вышло и тут. Турецкий командир решил, что ключ к русской позиции находится на холме с пушками. И решил — рискнуть, ударить всей массой, захватить батарею. А фланги — так вон как спокойно стоят.

На этот раз турки дошли почти до самых орудий, сквозь картечь. Но когда первые из них уже отведали егерских штыков и артиллерийских банников, фланги русской армии пришли в движение. А поскольку линия была рваной, шли быстро. Бригады повернулись углом и стали расстреливать атакующие батареи таборы с обоих сторон. Потом двинулись навстречу друг другу. Сзади, из-за холма, сам Александр Васильевич вывел на помощь артиллеристам и егерям резервную бригаду, ударившую в штыки. Неприятель побежал, теперь надо было не выпустить.

Часть единорогов турки смогли вывести из строя. Нет, не заклепать. Всего лишь подвинуть. Но вся тонкая настройка от Тембенчинского пошла бы прахом. Если бы расчеты не помнили точно, где и как должна стоять гаубица. И на какие ориентиры должен смотреть ствол. Единороги подтащили, довернули. Это было хуже, чем если бы они стояли неподвижно, прикованные цепями к вбитым в землю якорям, и могущие откатиться ровно столько, сколько надо, чтобы не перевернуться от отдачи. Но все-таки они имели шанс попасть в бегущих турок.

Турки только оторвались от русских штыков — как перед ними выросла стена из земли — Тембенчинский дал залп сразу из трети орудий, и те, кто бежал впереди полегли, расплачиваясь за трусость или длинные ноги. Но сзади шли русские, и турки предпочли дым разрывов зловещему блеску штыков.

— Три картуза, — приказал Баглир отстрелявшимся орудиям, — Вторая батарея! Пали! Орудия пробанить. Четыре картуза. Третья батарея! Пали! Орудия пробанить. Пять картузов…

Последние заряды не понадобились. Остатки турецкого десанта, отчаявшись прорваться сквозь раз за разом встающий у них на пути огонь, остановились и стали бросать оружие.

— Ну вот, Александр Васильевич, — проворчал Баглир себе под нос, — вам победа, а мне теперь кормить ораву пленных за казенный счет. Рыбаки в море не ходят, там же турки!

Он ошибался. Грейг выполнил свою часть плана блестяще. Турок в море не было. Разве что трупы на волнах…

За такой маневр в английском флоте контр-адмирала повесили бы. За шею, на рею. На расстрел рассчитывать не приходилось бы. Потому как линия кордебаталии была не просто разорвана или искажена. Она просто прекратила существование!

Нет, поначалу все было достойно, совершенно в духе владычицы морей. Русский флот, спрятавшийся за островом, выжидая сначала турок, а потом ветра. Двенадцать часов ветер дул строго на зюйд, и русские корабли со спущенными парусами грустно ждали погоды. В эти часы Самуил Карлович по-черному завидовал Суворову и Тембенчинскому, которые в своем сухопутном сражении никак от зефировых дуновений не зависели. Но — ветер пришел, и линия, окруженная дозорными корветами, двинулась на север. Перехватывать турецкий флот. И вот две линии кораблей оказались на расстоянии, на палец превышающем пушечный выстрел. Обнаружилось — турецкие корабли равного размера быстрее при попутном ветре. И — выше бортом. Значит, не могут резко поворачивать, не могут быстро идти под боковым ветром. Иначе — вверх килем.

Эскадры маневрировали, пытаясь выиграть ветер. Наконец, что-то пристойное забилось в паруса. И вот тут Грейг и отдал свой подсудный приказ.

Если бы не система флажных кодов, отдать столько распоряжений оказалось бы невозможно. А так — каждому русскому кораблю была назначена цель. И делай с ней, что хошь! И — напарник для уничтожения цели. Больше половины турецких судов в цели не попали — с ними позволялось разобраться позже!

Все цели относились к голове и середине линии.

Скоро от обеих линий не осталось и следа. Образовалась свалка, напоминающая времена де Рейтера. На пистолетной дистанции высота бортов подвела турок, создав у пушек верхнего ряда мертвую зону. Туда и подкатывались русские линейные фрегаты.

Верхний ряд русских пушек — легких, ядра которых могли и не пробить толстых вражеских бортов, бил вверх — по парусам и снастям. Это были все те же единороги — только на других лафетах, да герб на них изображался иной, ибо фельдцехмейстер переменился. Идея — ствол тот же, лафеты разные — была доведена до ума Кужелевым. На море столь легкие орудия годились только для повреждения парусов, метания зажигательных снарядов и картечи — зато били часто. Турок ввязывался в огневую дуэль, и по частоте русских выстрелов туркам начинало казаться, что они проигрывают. В это время другой русский фрегат пересекал курс, бил продольно. Настоящие линкоры итальянской постройки задерживали турецкий арьергард. Наконец, пушечный дым сделал флажное управление боем невозможным. Суда возникали из едкого тумана, обменивались залпами. У более мощных турецких кораблей были неплохие шансы для боя в этой дымовой завесе, но к такому их никто не готовил. Они стали выходить из боя — по одному, забивались в близлежащие бухты.

У Грейга возникло недолгое колебание — а не вернуться ли к острову, помочь его защитникам? Но тут он вспомнил, что каждый уцелевший турецкий корабль встретит его в Дарданеллах, а каждый выбросившийся на берег обратился в несколько береговых батарей. И занялся преследованием.

Русские корабли битва тоже разметала. Но — назначенными парами и четверками. Вокруг флагмана, «Апостола Андрея», собралось аж пять линейных фрегатов. С такими силами отчего и не преследовать. На деле, если бы турки, потерявшие в свалке всего один корабль, оставались эскадрой, никакой погони у Грейга бы не вышло. Все четыре нормальных линкора, имевшихся в русском флоте, два о шестидесяти пушках и два о семидесяти, были просто не в состоянии догнать уходящих с попутным северным ветром турок. Не из-за повреждений — а из-за европейской манеры постройки. Днища всех русских кораблей, что построенных в Петербурге и Киле, что купленных в Италии — были обшиты медными листами. От обрастания. При последнем кренговании Тембенчинского осенило еще набить на медные листы железных заклепок. При этом князь горячился и нес антинаучную алхимическую ахинею о разности потенциалов между металлами и о том, что моллюски этого, кажется, не любят. Если бы это говорил обычный сухопутный генерал, без крыльев и когтей, адмирал отправил бы его по морской матери. И если бы сам Самуил Карлович не был масоном и главой своей собственной, морской, ложи. А так — мистические объяснения заставили его махнуть рукой. Хуже, мол, точно не будет.

Турки поступали проще — мазали корабли снизу какой-то дрянью, то ли от запаха, то ли от вкуса которой любой корабельный червь грустнел, и плыл вдаль от османского днища, гонимый течением. Смазка была куда легче медных листов. И не имела швов. Поэтому при равном размере и равной загруженности турецкое судно было ходче.

Зато линейный фрегат изначально делался гончим судном. От обычного фрегата он отличался несколько большим размером и третьим рядом орудий, который составляли необычные на море, но исключительно легкие единороги, которые могли стрелять и как пушки, и как гаубицы. Последнее в битвах на море значения не имело — зато могло пригодиться против берега. Зато такой фрегат мог себе позволить больший, чем линкор, крен, более высокие мачты — а значит, и больше парусов.

За линиями кордебаталии прятались малые фрегаты, шебеки и совсем мелочь. У турок — свои, у русских по преимуществу греки. В бою они почти не участвовали. Зато сохранили организацию. И теперь искали поврежденные вражеские линкоры, чтобы добить. Или сторожили их.

Поэтому на полное уничтожение неприятеля Грейг времени не тратил. Сбить к чертям очередному супостату оснастку, спалить зажигалками паруса — и вперед, к новой жертве.

«Мессудие», султан морей, потерял две мачты в бою с четверкой престолов небесных — «Гавриилом», «Михаилом», «Уриилом» и «Рафаилом». Подбадриваемые капудан-пашой, турки держались удивительно стойко. Даже знамя прибили к остаткам бизань-мачты гвоздями. Чтобы спустить было нельзя. Поэтому четверка пошла дальше. Через полчаса турецкий флагман был обнаружен корветом «Новгород». Его командир, капитан-лейтенант Сухотин, искренне полагал, что засиделся на мелкой посуде, и, решив, что утопление столь избитого корабля принесет ему разве благодарность в приказе, решил взять Гассана в плен. У турецкого адмирала было другое мнение, но кто ж его спрашивал?

Экипажа для абордажной схватки Сухотину явно не хватало. Обстреливать же палубу флагмана картечью означало почти наверняка убить капудан-пашу. Так что оставалось заскочить под корму турку и схватиться — пять бортовых пушек против четырех кормовых. Но — высоко сидящих, а потому дырявящих паруса. «Новгород» стрелял ниже, стараясь разбить руль. А когда тот брызнул щепой, продолжал бить ядрами вдоль корпуса. Причем, стараясь не делать дырок ниже ватерлинии. Пока кормовая батарея отстреливалась, турки держались. Но когда замолчало последнее из четырех орудий, разбитое русским ядром, бухнулись в ноги адмиралу.

— Тебя и так умертвят за поражение, — уверяли его, — а нам жить хочется… Сдавай корабль.

Гассан был непреклонен три часа. Измочаленная корма уже не чинила никакого препятствия снарядам. С внутренних палуб неслись вопли гибнущих людей.

— Флаг прибит, — сказал, наконец, адмирал, — как же быть?

Но флаг от мачты оторвали.

Турки всегда любили большие пушки. И Дарданеллы сторожили самые большие. По калибру вдвое превосходящие царь-пушку. А большие пушки дороги. И новые льются редко. Потому что — незачем. Какая разница, чугунное ядро вылетает из жерла или каменное, если и то, и другое при таком калибре просто вырвет кораблю днище. Или вомнет один борт в другой. А то и просто расшибет корабль пополам.

Барон де Тотт уныло разглядывал эти произведения искусства. И все больше подозревал — эти чудища турки как привезли при осаде Константинополя триста лет назад, так и оставили стеречь проливы. Чтобы не тащить куда-то еще. Нет, пугалочки хороши. Еще бы — сорок дюймов! Внутри можно очень удобно поспать. Темное и прохладное местечко на галлипольском солнцепеке поистине бесценно. Жар же солнечных лучей достигнет жерла только к прохладной приморской ночи. Уж не в такую ли и занесло как-то позевывающего барона Мюнхгаузена?

Барон вздохнул. С каждым днем его миссия нравилась ему все меньше и меньше. А ведь идея-то была вовсе недурна! Отплатить косолапым русским за марсельский погром. За измену в Семилетней войне. За излишнюю славу в ней же. За свежезадертые носы, за новые таможенные тарифы на щепетильный товар. В конце концов, если взять две любые великие державы, каждой найдется за что обидеть другую. А уж если выпадает возможность сделать это чужими руками — как тут устоять?

Получив задание — усилить оборону турецких крепостей, барон Тотт поначалу был очень доволен, и выскочил от графа Брольи едва не вприпрыжку. Экзотическое путешествие, интересная практика. Возможная слава, если усовершенствованные им фортеции устоят перед русскими осадами. Но именно там, в Париже, его посетили первые сомнения — а все ли так хорошо? И посеял их не кто иной, как граф Сен-Жермен. Граф, против обыкновения, рассуждал в салоне не о Генрихе Наваррском и других героях религиозных войн, а о вполне свежей семилетней войне.

— Русские умеют брать хорошие европейские крепости, — говорил он, — так что слегка поправленные турецкие станут им слабой преградой. Турецкие артиллеристы слабы, поскольку совсем не тренируются. Материально их орудийный парк слаб и стар, крепостные припасы не обновляются десятилетиями. Во время последней войны с Персией шах легко взял несколько турецких укреплений. Я осмотрел их сам. Они хорошо вписаны в рельеф местности, и в каком-то смысле даже лучше наших, французских. По крайней мере, турки строят крепости на реальной земле, а не на листе чистой бумаги, как наши теоретики вроде Вобана и всех его последователей. Так что вопрос не в том, что защищать, а чем и кто это будет делать. Если посадить в тот же Очаков пару полков прусских ветеранов, эта крепость была бы почти неприступна. Заметьте, я говорю это, помня, что Кюстрин русские взяли легко.

— Насчет чем, — сообщил ему Тотт, — это не затруднение. У султана последнее время появились деньги. А наша крепостная артиллерия вполне хороша. Или я ошибаюсь?

— О, нисколько, — заверил его граф, — королевский арсенал ныне, как и всегда, лучший в Европе. Но где вы возьмете пушкарей?

— Возьму несколько с собой и обучу турок на месте, — нашелся Тотт, — война идет уже около года. Время, кажется, есть.

Так ему тогда казалось. Но — пока он укреплял Измаил, Силистрию и даже Варну, русский Соединенный флот засел вблизи Дарданелл, и последние три судна с крепостными орудиями укрепили его базу на острове Тенедос. Теперь его просят усовершенствовать защиту проливов. А как? Султан-пушки годились исключительно для запугивания. Заряжались они часами, наводились — тоже. Привезти посуху орудия из той же Варны? Но Грейг сидит на Тенедосе, и ходу ему до Дарданелл — несколько часов. А Сенявин и Спиридов с Азовским и Черноморским флотами? Один устроился в Керчи, другой занял Ахтиарскую бухту, устроил там крепость и порт Кайзерштадт…

Де Тотт усмехнулся своим мыслям. Вот незадача — русские называют новые города не по-своему, а по-немецки. Хотя — для крепостей так даже и лучше, угловатые имена им вполне идут. Сразу становится ясно — там уже насыпаны бастионы, или еще хуже — устроена русская тенальная система изо рвов и капониров, пушки смотрят в море громадными подзорными трубами. Внутри стоят казармы из барж. Рояльвилль или, скажем, Кингстаун вызывают совсем другие ассоциации.

Но главное, им до Босфора пути — сутки при хорошем ветре и два при очень слабом. Турки же от большого ума разделили флот. Теперь одну половину перетопили, как щенят, другая не высовывается из Варны. На рейде дежурит вдвое меньшая эскадра Спиридова. Постоит неделю, выжрет припасы и грустно идет на базу. А почему? Не послушали умного человека.

Великий Макиавелли учил, что умы бывают трех родов. Первый доходит до всего сам. Второй — способен понять, если ему советуют дело. Третий не умеет ни сам ничего придумать, ни дельный совет распознать. Барон скромно относил себя ко второму типу. И не поленился перед отъездом побеседовать с великим и отвратительно грубым адмиралом Сюффреном, маркизом де Сан-Тропе. Тот, в промежутке между самохвальством и неприятными воспоминаниями о былых сослуживцах, уронил в голову барона несколько зерен военно-морской мудрости.

Несчастье Франции заключено в существовании пиренейского полуострова, которая разделяет французское побережье на два театра. Страна содержит два флота — а англичане наваливаются всей массой, и топят флоты поодиночке. Возможность держать все силы в кулаке и действовать против разрозненного противника — это и есть воинское счастье, залог победы. Это де Тотт и рассказал турецким адмиралам и визирям. И добавлял — Империя Османлисов счастлива, у нее есть Проливы. Поэтому надо весь флот собрать вместе и перетопить русских по очереди. Сначала на Черном море, потом на Средиземном. Но его не послушали. В результате флота не осталось ни там, ни там. И если в Эгейском море хотя бы случилось настоящее поражение, был бой, корабли горели и тонули, то черноморскую акваторию турки уступили едва не добровольно. Перестрелки были — но можно ли считать сражением стычку, в которой с обоих сторон фиксируются только некоторые повреждения! А на деле и тех нет. Однако русские ловкой стрельбой по парусам раз за разом обращали турецкий флот в стадо, вынуждая его спасаться у своих береговых батарей. Каждый раз в Стамбуле и Петербурге дружно объявляли о победе — но турецкие моряки уже не хотели выходить в море под русские насмешки. А русские ходили вызывать их под Варну все с меньшим числом кораблей. Скоро, видимо, будут посылать для блокады дежурный корвет. А значит, руки у них уже развязаны.

Самым неприятным же для французского эмиссара было знание, для чего русские развязывают себе руки. Это разъяснил ему все тот же Сен-Жермен. А также знаменитый «Меморандум Тембенчинского».

— Я изучил любимую манеру князя, — говорил граф, — пока, правда, на его учениках. Он решительно предпочитает древнюю татарскую практику — идти раздельно, бить вместе.

А главной целью князя, согласно тому же меморандуму, были Проливы. Что ж, лучшим способом захвата любой узости, кроме мирного, является решительная атака с двух сторон. Де Тотт помнил — Сен-Жермен обещал не допустить захвата этих важнейших узостей русскими. И уверял, что на турок полагаться в этом вопросе не стоит. Что есть другие методы.

И вот — где они, эти методы? Де Тотт вздохнул, приняв решение. Надо насытить побережье Босфора и Дарданелл полевыми орудиями. До кораблей на фарватере они, может быть, и не достанут. Но если русские попробуют высадить десант…

Начать пришлось с Босфора. Построили четыре новых форта, Буюк-Лиман и Гарибже на румелийской стороне пролива и Филь Бурну и Пойрас на анатолийской. Насыпать же должное число вспомогательных земляных укреплений помешали султанские советники. Мол, грязные земляные насыпи изуродуют виды из султанских резиденций. А они разбросаны по всему побережью! Полевые пушки привезли, но их пришлось ставить в открытую, старательно замаскировав. Хотя бы не собьют сразу.

Солдат сажали не на транспорты, а на боевые корабли. Скорость при прорыве через Дарданеллы была синонимом безопасности. Потому как о медлительности Дарданелльских пушек Баглир знал. За спинами у десанта бухали взрывы — уничтожались припасы, которые с собой было не увезти.

Последние три дня Суворов проводил учебные высадки — а Баглир изображал противника, тратя им навстречу порох трофейных пушек. Были и потери — одну пушку разорвало. При холостом выстреле пыжом этого бы не случилось, но стреляли настоящими ядрами поверх голов.

Вывалившаяся на берег пехота шла в рукопашный бой с теми, кому выпало изображать турок — линия на линию. Штыки поднимали в последнюю секунду — и проходили сквозь строй друг друга. Баглир, ради опыта, сам побегал с ружьем наперевес. А потому от лопаты, предложенной Суворовым, стал отмахиваться.

— Больше пота, меньше крови, — утешил его Александр Васильевич, и сам закатал рукава. И не просто копал, а объяснял солдатам смысл полевого укрепления.

— Нас будет тысяч двадцать. Турков будет, когда подойдут, тысяч сто. Саженную же насыпь не пробьет никакая пуля. А в двухсаженной любое ядро увязнет. Ты стреляешь — ружье на бруствере лежит, турок идет густо, цель добрая, ни одна пуля пропасть не должна. Турок стреляет — с бега, дыхает тяжко, ружье в руках держит, видит перед собой стену земляную да каску твою стальную. Вот его-то пуля и дура… А как дойдут — вскочить, да штыками в ров скинуть.

— О ядрах, — заметил Баглир, вывалив набок длинный язык, — если из гаубиц или мортир, то выкурить нас из такого укрепления нечего делать. Бомбы начнут рваться за спиной — и что?

Он ждал, что Суворов скажет, мол, у турок единорогов нет. Не дождался.

— Слыхали, ребята, что князь говорит? — спросил Александр Васильевич у солдат громко, — а что это значит?

— Что зря копаем… — грустнообнадеженный голос кого-то из офицеров.

— Нет, голубчики. Это значит, что кроме переднего вала, сзади надо насыпать второй такой же…

Под вечер Баглир собрал Суворова и Грейга. Советоваться.

— По сведениям, — начал он, — турки сильно укрепили Босфор. Боюсь, выйдет много крови. Поэтому — три десантных бригады из четырех будут при малейшем успехе переброшены из Дарданелл к Босфору. Помочь нашим, ударив туркам в тыл. То же касается и флота. Операцией командует Суворов, вы, Самуил Карлович, идете с ним, оставив у Дарданелл отряд прикрытия. Командира выберете сами. Отряд, остающийся в районе первой высадки, я оставляю за собой. Задача ясна? Теперь будем думать, как это воплотить.

Созвали штаб флота. Начался мозговой штурм. Как-то оброненное Баглиром словцо Суворов поймал на лету и развил в целую теорию, применив тактическое искусство к процессу мышления. И скоро пришлось с ним соглашаться. И организовывать совместное размышление по предложенным правилам. Что интересно, возникло впечатление, будто все штабные разом резко поумнели.

Сначала провели прямую атаку — в лоб проблеме. Установили суть — захват и удержание Проливов до подхода подкреплений при вводной, что черноморский десант не удался и сброшен в море. То есть, среди прочего — тремя бригадами взять трехмиллионный город с громадным гарнизоном.

Выдвигали самые бредовые идеи и благожелательно их разбирали.

Потом стали полученные идеи сравнивать и скрещивать, усадив их самых ярых сторонников по шестеро за стол и велев прийти к единому плану.

Грейг, Суворов и Баглир ходили между группами, ободряли — но не советовали ничего, кроме как не ругаться морскими загибами. Зато — слушали. И, исходя из знания, что Миних ни при каких обстоятельствах от запланированной атаки не откажется, отбирали решения.

На следующий день к высадке присоединились и матросы. Моряки готовили команды для «абордажа» Царьграда. В эти команды Суворов отдал часть лучших своих стрелков с нарезными ружьями и гренадер. Удалось найти греков, если не константинопольских, то хотя бы бывавших в городе. Единорогам с верхних палуб под руководством Баглира срочно делались сухопутные лафеты. И все — бегом, все галопом.

Времени совсем не оставалось.

Потому как главное изменение в планах заключалось в том, что южный десант должен был ударить не одновременно с северным. А чуть раньше.

Но только когда русская эскадра шла мимо дарданелльских батарей, презрительно молча в ответ на близкое бултыханье турецких ядер-булыжников — именно в этот последний момент Баглир открыл весь свой план.

У местечка Килитбахир Дарданеллы сужаются почти до одной версты. Следствие: пролив можно простреливать с одного берега. Турецкие батареи были сметены ценой одного линкора — каменное ядро попросту выломало весь надводный борт. А парижская Академия еще утверждала, что камни с неба не падают! Турки же еще в пятнадцатом веке умели обваливать на врага настоящие астероиды! Что ж, пушки и людей свезли на берег. Высадившийся десант с ходу занял городишко и начал лихорадочно окапываться.

Через полтора часа появилась турецкая конница, застала русских за выгрузкой и земляными работами, но была остановлена князем Тембенчинским единолично. Потому как его ультразвуковой вопль скрутил своих не хуже турок. Но у русских просто руки опустились на мгновение, кое-кто успел выронить ружья и шпаги, некоторые схватились за сердце. А вот лошади спагов взбесились. Становились на дыбы, кусаясь, пытались прорваться назад сквозь рвущуюся вперед по инерции массу. Лучшая иррегулярная конница мира была остановлена. А потом рассеяна огнем кораблей.

Баглир с удивлением обнаружил, что морская артиллерия работает по живой силе неприятеля гораздо эффективнее сухопутной. Никакой хитрой пристрелки, никаких разрывных снарядов — дорогущих! Картечь не достает. Но враги валятся рядами. Причина же была проста — книппель. В пушку забивается два ядра, скованных цепью. Оснастку сносит замечательно, в парусах делает огромные рваные дыры. С появлением истинной грозы парусов — брандскугеля, казалось, книппель устарел. С вооружения снимать собирались. Но Грейг, предвидя десанты, вспомнил свой карибский опыт. Перед абордажем его противники обычно пытались зарядить картечь. И зря теряли время. А он сперва сбивал им снасти книппелями, потом, догнав, книппелями же бил вдоль палуб с дистанции, на которой картечь до него не долетала. Эффект же от книппелей был немногим хуже. Поэтому адмирал книппелями корабли попросту забил доверху. Даже в ущерб зажигательным снарядам. Потому как книппель хорош и в морском бою и при поддержке десанта.

При Грейговской тактике гаубицы на верхних палубах оказывались убийственно эффективны. Под жерлами турецких громадин он просто встал на мертвый якорь, потратил немного боеприпаса ни пристрелку и иссек орудийные позиции неприятеля навесным огнем, от которого на батареях прикрытия не было. Чудовищные пушки были захвачены целыми. Баглир не удержался, залез одной в ствол. Вылез — с пороховой копоти.

— Нормальная бронза, — сообщил соратникам Тембенчинский, — если заряжать с дула и картечью, можно использовать. А по-другому слишком долго. И вообще, нам пора оборудовать отсекающую позицию.

То есть береговую батарею.

И прикрытие в виде одной бригады.

Фельдмаршал Миних, конечно, знал, что его ждет. По донесениям, по картам, по макетам. Но увидев воочию, сам себе не поверил — неужели такое возможно взять?

Двухсотметровые обрывы скал, а над ними каменные стены новейших крепостей: Буюк-Лиман, Гарибже, Филь-Бурну… Между крепостями — земляные валы. Внутри, за этой каменной оболочкой, спокойный, как гавань, пролив, причалы порта… Но внутрь надо еще войти.

Может, все-таки ночью?

— Ночью не получится, я уже говорил, — напомнил командующий Черноморским флотом Спиридов, — самоубийство методом бросания на камни. И вообще — к западу от Буюк-Лимана есть небольшой пляжик. Удивлюсь, не обнаружив при нем батареи, но проще сбить десяток батарей, чем без лоцмана и маяков соваться ночью в Босфор!

Пляжиков было много. Песок, устья спокойных речушек. А в проливе — скалы.

— Если верить геологам, — разглагольствовал Миних, — Босфор образовался как разрыв перешейка. Поэтому такой скалистый. А тут — осадочные породы…

Наиболее подходящим для высадки он счел берег близ речки Агочлар. Батареи там не было вовсе. Турок тоже не было видно. Фельдмаршал удивлялся. Когда через два дня марша его войска все еще не встретили противника, удивление перешло в изумление. Он не знал, что почти все мобильные части неделю назад ушли штурмовать Килитбахир, приняв его за главный плацдарм русских. А гарнизон Стамбула скопился у южного входа в Босфор и у Эдикале. Потому как за день до его десанта в местечке Сан-Стефано объявились русские корабли, с которых сошли три бригады Суворова.

На третий день фельдмаршал наблюдал те же форты, что и перед высадкой, но сзади. Французский генерал де Тотт постарался — укрепления вышли на славу. Маленькую мортирку — так называемую Кегорнову, зарядили особым снарядом. В ярком небе расплылось алое облачко фейерверка. Потом второе — адмирал Спиридов ответил на сигнал.

Миних не был бы Минихом, если бы не применил какую-нибудь техническую выдумку. О скалы ударились набитые порохом брандеры. Земля вздрогнула. Выше скал встали столбы из пламени. На турецкие укрепления выпал каменный дождь. Не все рассчитали инженеры — на русские войска он выпал тоже. Миниха это не смутило. Какая разница… Много легко раненых? Оставить в строю, злее будут. Примкнуть штыки! Форвертс!

Фельдмаршал лично возглавил одну их трех штурмовых колонн. Ту, в которую входил его полк. Он все рассчитал. И то, что одним из первых перешагнет бруствер бастиона, и то, что завалится навзничь, получив в неприкрытую доспехами — стар я, ребята, железки на себе таскать, — грудь парфянскую пулю от бегущих к центральному укреплению турок, и то, как с побелевшими от ярости лицами ринутся на ненавистного врага его спешенные карабинеры. И о том, что пленных в том бою не будет, Миних тоже догадывался.

Он знал, что с треноги уйдет в небо снаряд с зеленым огнем. И эскадра Спиридова двинется к Стамбулу, снося по пути полевые батареи, прикрытые только земляными брустверами. А транспорты вывалят еще двадцать тысяч человек в серой одежке ландвера.

Он не знал, что еще через сутки, так и не начав штурм султанской столицы, доставшийся от него генералу Долгорукому корпус встретится с десантниками Суворова, полностью окружившими город, и отчаянно пытающимися убедить турок, что их много. Соединившиеся части дружно вроются в землю по обе стороны от любезно проложенной турками вокруг города рокадной дороги.

Султану удастся бежать — но его империя будет разрезана на три куска, одним из которых станет голодающая столица. И уже через неделю из султанской ставки в Андрианополе начнутся запросы — а нельзя ли заключить мир? Мир, не слишком грабительский и унизительный?

Целая неделя понадобилась только потому, что возле Дарданелл появился французский флот. Посланный как раз для предотвращения занятия Проливов русскими варварами, но опоздавший на считанные часы. Точнее говоря, флот пришел вовремя, так, как значилось в королевском приказе. А то, что русские поменяли разнюханные секретной службой короля Людовика планы — так на то они и варвары косорылые…

Поэтому командующий эскадрой был ничуть не расстроен, но бодр и деловит. Выяснив у янычарского офицера, отвлекшегося от тушения развалин своего форта, обстановку, французский адмирал решил прорываться к Босфору. И, разумеется, нарвался на килитбахирскую позицию. Ради оборудования которой Грейг разоружил два линкора, не считая изувеченного ядром-астероидом, и отдал все трофейные орудия. Итог — сводная батарея в триста стволов. Окопанная с моря и суши, замаскированная, пусть грубо и поспешно.

Французские адмиралы того времени предпочитали ставить флагман в середину линии. Из соображений безопасности и удобства управления. Чтобы задние и передние суда быстрее и точнее читали флажные сигналы.

Та же самая логика, видимо, заставила некоторых динозавров — и не только динозавров — разместить мозги в заднице, вместо того, чтобы разрастить кости черепа, а еще лучше — напялить стальную каску.

Баглир, как существо, всей сущностью своей воплощающее прямо противоположные принципы, не мог не оставить такую практику безнаказанной. Поэтому, когда передовые корабли французов потянулись мимо пристрелянного траверза, он велел ждать. И только когда напротив первой из трехсот его пушек оказалась громадина под лилейно-белым флагом командующего эскадрой — в трубу даже название удалось рассмотреть: «Солей Руаяль», Баглир вскочил на бруствер — черта ли теперь в маскировке — и, протянув указующий коготь в его сторону, приказал первому плутонгу палить. После чего прижал уши и для верности придавил пальцами.

Кораблям, названным в честь деда царствовавшего тогда Людовика Пятнадцатого, не везло. Топили их в очередь, одного за другим, хотя французы строили несущие славное имя корабли на совесть, большими и крепкими. Но — не везло. Предыдущего короля-солнце отправил на дно погибший в Копенгагене английский адмирал Хок. Этот, новый, был совершенно монструозного размера. Очередная попытка создать стопушечник. И, как всякий стопушечник своей эпохи, «Солей Руаяль» оказался слаб в миделе. То есть склонен к разламыванию пополам.

Что он и проделал всего после двух сотен попаданий, тогда как нормальные линкоры, бывало, держались на воде и после четырехсот, а иной испанец кадисской или гаванской стройки выдерживал больше тысячи. Потому, кстати, пираты их и предпочитали, взяв на абордаж, продать. Такой корабль обычно стоил дороже груза…

В первые же минуты боя французы остались без единого руководства. В сущности, они теперь могли спокойно отступить, поскольку неудачу можно было свалить на погибшего вместе со своим кораблем командующего. Однако командир арьергарда замешкался, и его корабли один за другим подставлялись под огонь батареи.

Младший же флагман, шедший вторым, еще до того, как осознал, что на нем лежит ответственность уже за всю эскадру, был атакован вывернувшим из-за изгиба румелийского берега линейным фрегатом, и поддерживающим того фрегатом легким. Залп книппелями — и флажные сигналы поднимать не на чем. Засадой командовал Федор Федорович Ушаков, а линейным фрегатом был бывший флагман Грейга, «Апостол Андрей». Самый боеспособный корабль русского флота. Без командования французы утратили строй, случилась свалка. В ход пошли зажигательные снаряды. Только вот «Апостол Андрей» все время оказывался перед носом да под кормой супостатов. Фрегат «Святой Яков» упорно сдерживал маневры французов, не давая им встать удобно. Большая часть брандскугелей, книппелей и ядер доставалась именно ему. Но — это был корабль именно испанской постройки. Причем самых славных времен.

Фрегату было полтораста лет. Построенный в Кадисе, он был взят на абордаж английским пиратом во время очередного набега на Картахену, потом влип на мель в Канале и спустил флаг перед голландским флотом. Был после войны продан датчанам, затем захвачен шведами. На рутинном патруле попался русскому шхерному флоту и, получив удар тарана в бок, был брошен экипажем. Лично поднявшийся на борт полузатопленного судна, генерал-адмирал Апраксин велел — спасти ценную боевую единицу для молодого и еще очень маленького российского флота. Завели пластырь. За безветрием прицепили к скампавее на буксир. Призовой экипаж молился, чтобы ветер не дунул. Обошлось. Так «Сант-Яго» стал «Святым Яковом», удивлявшим русских адмиралов своей долговечностью. Не раз и не два новый комфлота лично проверял, не обратилась ли в труху сия достопримечательность? Нет, с годами корпус почему-то только крепчал.

Бой был яростным, но недолгим. Французы сбились в кучу — и помнили только, что их атаковали русские, а сколько этих русских, разглядеть попросту не успели. Между тем сзади раздавались взрывы крюйт-камер и треск заваливающихся мачт — с хвостом эскадры разбиралась береговая батарея. И передовые корабли пошли обратно. Между прочим, галсом к ветру, ветер был северный, попутный для прорыва в Мраморное море. Ушаков, отсалютовав берегу изорванным ядрами флагом, увалился под ветер.

Спустя два часа Баглир велел прекратить огонь. Пороха и ядер было еще в избытке, но закончился уксус для охлаждения орудий. Пришлось прикрыть огненную потеху. На батарее царило ликование.

— Часть орудий надо бы развернуть в сторону суши, — подумал вслух Баглир, — морем они нескоро снова сунутся…

Так началось дарданелльское сидение. Некоторые даже сравнивали его с Азовским…

На восьмой день обороны Килитбахира князя Тембенчинского посетила любопытная разновидность фатализма. Он решил, что уже убит. Как отражается на поведении разумного существа осознание факта наступления смерти еще при колотящемся сердце — читайте кодекс Бусидо. Холодная яркость мысли, арктическое спокойствие. И созерцательная поэтичность.

Вот и теперь, осторожно выглянув из щели — все равно мы мертвяки, но к чему торопиться, Баглир нашел картину бомбардирования русских позиций французской эскадрой великолепной. Белые паруса, вспухающие клубы дыма.

— Опять бастион сроют, — сообщили ему страдальчески остатки штаба бригады в лице капитана-квартирмейстера.

— За ночь опять новый насыплем.

— Люди устали. Огневых припасов нет.

Баглир пожал плечами.

— Будем отражать атаки холодным оружием. Вода же еще есть?

— Вчера был дождь. По местным понятиям, редкость. Сухарей еще достаточно.

В глазах капитана был невысказанный вопрос. Тот самый, ответ на который Баглир себе уже дал.

— Будем стоять, сколько сможем, — ответил он, — вдруг в Босфоре еще нуждаются в том, чтобы мы держались? Собственно, на это у меня весь расчет. Французы, слава Богу, увлеклись нами. Заметьте, наши батареи уже не представляют собой никакой угрозы для прохода через Дарданеллы. Но они не уходят! Мы им слишком дорого встали, чтобы теперь вот так просто проплыть мимо. И каждый день, который мы отыгрываем у них здесь, превращается в пушки и полки там, под Стамбулом. Через Черное море, в сущности — сутки хода при хорошем ветре. Первая волна Миниха должна была быть пятнадцать тысяч человек. Сутки назад, в Лейтштадт. Вторая волна. Еще два дня — третья. Ну, три дня на плохой ветер… Суворов высадился — еще пятнадцать тысяч. Всего наших там тысяч до шестидесяти. Это — на оба берега и Принцевы острова. Много ли? Еще флот. Но флот, боюсь, небоеспособен. Форты Бофора с ископаемыми дурищами это, конечно, несерьезно. Но в Стамбуле есть еще такая штука, как арсенал. Осадный и полевой…

Говорил он отрешенно, ровно. Как будто раскатал по краснодеревному столу ворох карт, чтобы разъяснить смысл былых кампаний жадно слушающим ученикам. Как по писаному. Так, собственно, и было. Кирасирскую свою ташку с разъяснительными записками по поводу своих последних решений он закопал в каменистый сухой грунт, на глубине, до которой вода местных дождей доберется еще не скоро, и показал место целому батальону. Кто-то же выживет…

Сам он на это совершенно не надеялся. Потому как смерть для него уже состоялась несколько дней назад. Главным признаком наступления смерти была невозможность узнать, чем закончилась его последняя, но оттого не менее блистательная авантюра с Проливами. «Нас судьба обделила всем, что было потом». Эта строчка ела Баглира изнутри. Последняя ниточка, связывавшая гарнизон килитбахирского укрепления с миром живых прервалась, когда в сторону Босфора ушел избитый «Апостол Андрей».

Капитан Ушаков задержался нарочно. Имитировал поломку. Грейг был в курсе, потому немедленно перенес флаг на «Уриила», а Федора Федоровича оставил наедине со славой. Кроме него никто не предлагал боя одним линейным фрегатом против целой эскадры. Оно и неудивительно. Все остальные капитаны впитали существующую тактику. А Ушаков — после третьего курса Морского Шляхетского корпуса получил распределение для практики на царскую яхту. И заменил во время июльской смуты некстати свалившегося в горячке капитана. Был произведен царем Петром щедро — сразу в лейтенанты. Через три года, по исправной выслуге, вышел в капитан-лейтенанты и получил под команду фрегат. Потом выяснилось, что флаг-капитаном под внезапно подпрыгнувшего чинами Грейга никто из капитанов первого ранга не хочет. И Ушаков, став в одночасье капитаном третьего ранга, взошел на палубу своего линейного фрегата.

А теперь он предложил план, в который поверили только дилетанты Тембенчинский и Суворов. Даже Грейг не верил, что у его флаг-капитана что-то получится.

Но — получилось. После боя изувеченный корабль ушел, и Баглир даже не знал, смог ли «Апостол Андрей» пересечь Мраморное море. Это было неважно. Баглир был уверен — Ушаков добрался и доложил. Когда корабль уходил, Баглир понял — ЗЕМЛЯ именно там, на этой иссеченной картечью палубе. Земля живых.

А им остался пустынный берег. Пограничное состояние.

На третий день осаждаемая с моря и суши бригада заволновалась. Удалось подслушать разговор: мол, мы тут ляжем, а ОН улетит, ему что. Для поднятия духа Баглир велел полковому цирюльнику остричь ему крылья. Мол, остаюсь с вами, не убегу. После этого самые слабые души устыдились.

На десятый день Баглир решил — нет никакой разницы, осталось тебе жить часы, годы или века. Все равно смерть уже наступила. И когда в пролив вошли сразу все флоты России, кроме ничтожно малого Северного, когда гарнизон выпаливал в воздух последние крупицы пороха, швырял кверху — уж насколько мог — столь пригодившиеся тяжелые каски, Баглир слегка улыбнулся Андреевским флагам десантных судов и пошел откапывать сумку с бумагами. Суворов, лично возглавивший десант, нашел его в землянке, просматривающим пересыпанные песком рапорты. Правки они не требовали. Слог был деловит и сух, на патетику не сбивался, на предсмертную записку отчеты не смахивали. Сгодятся…

— Ну, князь, поздравляю! Многие вас хоронили уже, Михаил Петрович.

— С моей манерой когда-нибудь и придется, — заявил Баглир, — начистоту, я был в их числе. С другой стороны — не в постели же умирать?

Суворов помрачнел. Баглир, напротив, разулыбался.

— Миних? — спросил, дождался ответа, — Завидую. Хочу так же — и в столь же преклонном возрасте. Истинный бог войны. Даже смерть к нему пришла по команде. Как развивалась операция? Рассказывайте, генерал, ведь интересно…

И Суворов видел — и вправду, всего лишь интересно. Тот огонь, которым буквально лучился князь Тембенчинский во время всего кругъевропейского похода, погас. В черных глазах вместо фейерверочных бриллиантовых искр дотлевали уже подернутые пеплом угли. А потому рассказывать генерал стал как мог ярко и выразительно до кривляния, старясь вышибить хоть сноп искорок знакомого огня из этих тухнущих очей. А уж он умел! До вечера старался, до хрипоты. Но — не преуспел. И ушел грустный.

А Баглир, хоть лег на свою солдатскую постель, заснуть не сумел из-за духоты. Вышел наружу, закутался в плащ — и ушел в небытие без сна. А когда открыл глаза, солнце уже подкрашивало облака снизу имперским пурпурным цветом, и тухли, мерцая, последние яркие звезды.

— Небо, — прошептал он, — сколько ни есть, все мое.

И его глаза полыхнули в последнем блеске Венеры алмазной пылью.

До неба, ему, однако, оказалось далеко. Сам себе крылья обрезал, чтобы не отступать. И внезапно оказался в шкуре человека-примата. Существа довольно ловкого, но летать не умеющего.

Вместо прямого перелета в Петербург пришлось грузиться вместе с остатками бригады на транспорт. Для удобства погрузки русские пожертвовали одним пинком, который насыпали грунтом и притопили на мели, превратив в импровизированную пристань. Методика, отработанная в Крыму и Новороссии.

Если бы не вмешательство Франции, предварительные условия мира, продиктованные Россией Османской империи, остались бы окончательными. Хорошо, урожай был уже собран, и серые колонны ландвера, потихоньку переименовывающегося в ополчение, потянулись к западным границам. У этих не было брони, только ружье да медный крест на шапке.

— Это только на зиму, — уверял делегации крестьян император Петр, — к севу распустим. Волю же надобно отслуживать.

И публиковал соответствующие манифесты. Люди холопского звания — поразвелось за полстолетия — ныли и даже устроили один-два мятежа против воинской обязанности. Таких лишали земли.

— Человек, не желающий оборонять свою землю оружием, владеть таковой не может, — грохотали над страной слова очередного манифеста. Распространили, по новой моде, и на дворянство, завершив полную вольность, которой вышло — шесть лет. Кирасирам немедленно прибавилось работы. Правда, настоящих заговоров уже не было. Но ропот и сумасшедшие одиночки с бомбами и пистолетами — были. А вот духовенство Иоанн уговорил. Собственно, мужскому монастырю выставить роту было куда проще, нежели подвергнуться секуляризации. Да и традиции такие на Руси были. Княгиня Тембенчинская заикнулась было и о женских батальонах, но идея успеха не имела.

— До этого пока не дошло, — заявили цари едва не хором.

Европа, по традиции, вздрогнула. Против профессиональных — а, следовательно, и очень небольших, армий, двигалась огромная пешая орда. Восемнадцать миллионов русских вдруг изрыгнули полумиллионную армию. Причем это была орда, возглавляемая исключительно кадровыми офицерами. Зато на должностях ниже подполковничьих нередко стояли вовсе оригинальные типы с белыми крестами, нашитыми на мундиры, и шестоперами вместо шпаг или хотя б ятаганов. Усов у большинства еще не было! Зато были сурово сжатые губы, льдистые глаза — будто у императора Иоанна одолжили, и каждому хватило. Студенты десяти масонских университетов. Впрочем, в их речи вместо слова ложа все чаще проскакивало — орден. Младших командиров тоже выучили заранее — за предыдущие зимы. Невесть откуда взявшиеся полковые школы тысячами рождали кадровых фельдфебелей. И не только их. Имеющийся в каждом полку кирасир отслеживал — не блеснет ли Ломоносовским талантом сквозь серую шинель?

Так что дело закончилось мирным конгрессом в Лондоне. Британия была объявлена страной нейтральной и незаинтересованной. Неправда, но поди опровергни!

Баглир, получивший фельдмаршальский жезл и приставку «светлейший» к титулу, был отправлен в Лондон как глава русской делегации, где безо всякого удивления встретил графа Сен-Жермена, возглавившего делегацию французскую. Отойдя в сторонку, заговорили по-приятельски. Баглир, зная напористость собеседника, решил построить разговор на схеме эластичной обороны. Сначала подаваться, потом спружинить, желательно — во фланг и тыл.

— Вы, князь, удивительно дорого мне обходитесь, — посетовал Сен-Жермен, — ради этого разговора мне пришлось спалить у Килитбахира восемь линкоров и положить три тысячи человек.

Турок, он, само собой, не считал. Русских — тем более.

— Заметьте, я задействовал не все силы. А ведь вы нарушили наш уговор. Стамбул, Босфор, Дарданеллы — это Европа.

— Это владения Османской империи. А если Турция — европейская держава, тогда и Россия тоже. И смысл нашего договора совершенно теряется.

— Мы говорили о новых приобретениях.

— О новых приобретениях в Европе. А теперь, граф, речь идет о бывших владениях Европы, благополучно поглощенных Азией еще три сотни лет назад.

Сен-Жермен задумался.

— Похоже, нам не стоит сбиваться на спор об определениях. Иначе я бы заметил, что куски, которые стали причиной нашей дискуссии, Азия переварить пока не смогла. И я вовсе не уверен, что Россия не обладает более крепким желудком, чем Турция. История скорее свидетельствует об обратном. Скажем просто — мы провели по карте мира очень жирную разграничительную линию. И предмет нашего разговора лежит именно на ней.

— Хороший образ, — осторожно согласился Баглир, — но я не склонен причислять Россию к Азии. Россия — это Россия.

— Опять вы цепляетесь к словам! — поморщился граф, — Для меня Азия — это все, что не есть Европа, термины же вроде Неевропа, Незапад и тому подобное вы можете оставить немцам, любящим сложное словообразование. У меня мышление образное, и я просто вынужден пользоваться ярлыками.

— У меня та же беда, — повинился Баглир, — а потому я никак не могу принять некоторые ярлыки, ибо они исказят мою позицию. Если желаете красивый ярлык для России, приемлемый для разговора со мной, используйте слово Север.

— Интересно, почему вы меня еще за язык не хватаете, не так, мол, им двигаю. Возможно, вы предпочтете разговору небольшую войну? Через три месяца вам придется распустить свою орду — и что тогда? Рассчитываете на союзников? Но Фридрих Второй заявил, что он не готов к новой всеевропейской войне. Шведы тоже останутся в стороне. Вы же сами спровоцировали международную изоляцию своего Севера!

Баглир удивился — таким взволнованным он Сен-Жермена еще не видел — что не помешало ему высунуть из ножен ятаган.

— Видите, — сказал он, — я его починил. Толком, а не у полкового кузнеца. Испробуем вашу шпагу? Небольшое испытание на прочность.

Сенмурв на новом клинке был удивительно живым, утратил условность символа — и был подозрительно похож на самого Баглира с выпущенными когтями. Неудивительно. Уральский мастер, не только оружейник, но и чеканщик, в конце концов, видел натуру.

С обиженным звоном упало на паркет острие черной шпаги Сен-Жермена. Виноват был не только сплав. Пленный янычар, побоявшийся вернуться на родину, охотно обучил князя Тембенчинского некоторым секретам обращения с классическим оружием султанской гвардии. А поскольку ятаганы начали входить в моду и были позволены к ношению вместо шпаг, открыл в Петербурге школу восточного фехтования.

Ятаган изначально проектировался как сабле- и шпаголомка. Потому, кстати, и гарды не имел. Зачем парировать удар гардой, если можно умело подставить под неприятельский клинок хитрый изгиб, и оставить врага безоружным? После чего спокойно заколоть.

Янычары как раз его дискредитировали, поскольку, будучи в первую очередь стрелками, фехтованию обучались по остаточному принципу. И рубили неприспособленным к тому ятаганом наотмашь, как положено мечом или саблей с елманем. А так и раны серьезной не нанесешь, и клинок сломать недолго. Знаменитые рубцы, которыми украшены иные ветераны миниховских походов — знак вопиющей деградации турецкого солдата в области рукопашной.

— Вот так, — удовлетворенно сообщил Баглир, — соотношение сил слегка поменялось. Кстати, секрет русского булата продается, и дешево. Иначе все равно украдете. Так пусть деньги пойдут не предателям, а правительству. Примерно это же касается и ваших угроз. Воевать сейчас не хочет никто. Год назад еще были турки… Кто еще? Любимые вами персы? Давайте говорить серьезно. Крым — прыщ на черноморском побережье. Его нам надо выдавить хотя бы в косметических целях — чтобы не представать перед миром страной, от разбойников способной только откупаться. Босфор нам нужен для гарантии южных рубежей от морского вторжения. Все остальное подлежит торгу.

— Крым и Босфор, — протянул Сен-Жермен, — Босфор… Насколько я понимаю, в смысле безопасности вам нужен только ОДИН пролив. О Дарданеллах речи нет.

Баглир кивнул.

— И Стамбул тоже не нужен. Хватит какого-нибудь Сан-Стефано, Принцевых островов и чего-нибудь на анатолийской стороне.

— Мы его и так не заняли, — согласился Баглир, — пока. Но император Иоанн настаивает. Крест над Святой Софией, прочая византийская романтика. И, кстати о Дарданеллах — я сказал, что остальное подлежит торгу. А не будет безусловно уступлено. То есть, я потребую цену. И ту, которая устроит меня лично. Не как взяточника-визиря, а как ипостась императоров, который есть символ и суть России. То есть меня как Империю…

Государство это я. Для некоторых людей это не напыщенная глупость, не мания величия, и даже не отражение своей общественной функции. Это способ восприятия мира. Для таких людей свойственна избыточная инициатива, постоянное перепутывание своего и государственного карманов, причем в обе стороны. И они совершенно непобедимы, потому что их Империя живет в них самих. Истребить их можно. Победить — нет.

Пусть орет, роняя слюну, император Иоанн.

— Я не служу православной церкви, государь. Я служу империи. Империи выгоднее так.

Одобрительный взгляд Румянцева.

Пусть напоминает про присягу.

— Я присягал вам как символу и высшему чиновнику Империи, а не брызжущему слюной идиоту.

Неподдельное уважение в глазах Шувалова. Мол, я думал, ты самозванец. А ты и взаправду аристократ.

Пусть отсылает к силе Всевышнего.

— С нами Бог? Он всегда и со всеми. Но с ним ли ты?

А чего еще ждать от существа, числящегося православным, но выпускающего когти при словах «раб Божий» или «сын мой». Да вдобавок масона тридцать третьей степени…

8. Конкистадор

В экспедицию Баглир отправился, как и все — в кибитке. К монгольской тактике решили перейти за Уралом. А потому сидел на не слишком мягком сиденье и читал газету.

Уже проезжая заставу, в разделе заметок о любопытных происшествиях из заграничной жизни — увидел, вырвал, нацарапал когтем «Обязательно воплотить» и подпись. И велел передать в Академию Дашковой.

Что из этого вышло — узнал позже.

Екатерина Романовна находилась не в пышном здании Академии Наук, не в Университете — Санкт-Петербургском, уже четвертом в России после Кенигсбергского, Кильского и Московского, а в Смольном. Читала лекцию благородным девицам. Тут же сидел Дмитрий Григорьевич Левицкий и делал наброски. Большая часть девочек откровенно сдерживала зевоту. Лекция касалась таких сложных и отвлеченных понятий, как эфир и флогистон, материи сложные и непонятно, существующие ли вообще. Куда интереснее читать французских энциклопедистов, которые при помощи банальной житейской логики (поскольку лениво было изучить настоящую, математическую и теософскую) создают модели справедливого устройства общества…

Лишь одна пара глаз горит светом любопытства. Катенька Молчанова слушает внимательно. Тут вбегает служитель.

— Бумага от князя Тембенчинского.

Бумага — обрывок газеты. «ТТ числа месяца сего года во Франции в месте… некие чудаки изготовили шар из плотной бумаги, наполнили дымом и тот летал три часа. Помещенные в корзину при шаре петух, баран и утка по приземлении остались живы».

— Что ж, воплотим.

Записку она после лекции забыла. В голове уже проплывали возможные конструкции аппаратов. Шар на горячем воздухе, о котором, видимо, шла речь в заметке, представлялся слишком ненадежным. Даже теоретически. Услышав о теории теплорода, которой, кажется, руководствовались французы, Тембенчинский сделал недвусмысленный жест — покрутил пальцем у виска. А все его заявления, касающиеся физики, отчего-то неизменно подтверждались. Оставался газ. Но вот беда — водород горюч и взрывоопасен. Впрочем, пусть себе будет опасен — пока опыты идут на животных, сойдет. Ведь не обязательно запускать его из центра столицы. Вполне сойдет какое-нибудь чухонское болотце.

А газетная заметка с оборванными краями досталась воспитанницам. Те ее прочитали, обсудили и забыли. Все, кроме одной.

У Северной Америки восемнадцатого века было два входа — парадный и черный. На парадном, атлантическом, было оживленно. Сновали груженые колониальными товарами купцы, перехватывали их последние сохранившиеся рыцари черного флага. С тех пор, как карибское пиратство стало невыгодно Британии, оно вдруг резко пошло на убыль. И все-таки кое-кто по старинке держался за дедовскую кулеврину. Другое дело, что риск был уже другой. Главное, что сделала Британия — лишила пиратов баз, попросту отказав разбойникам от своих портов, и морской разбой, хоть и не прекратился совершенно, но резко усох. Другие же державы попросту боялись лишиться последних островов.

Берег тут весь был уже поделен и переделен последней войной. Французские владения расширялись вглубь континента воронкой от узкого берега Луизианы, все, что к северу, отныне принадлежало Англии, все, что к Югу, сохранялось за Испанией. Земли эти были густо населены европейцами, туземцы истреблены или оттеснены вглубь.

Баглиру это напоминало картину удачной десантной операции континентального масштаба, только что затянутую на столетия. Характер операции носил «мягкий» характер завоевания на юге и «жесткий», истребления, на севере. Последнее, правда, было своеобразным и совершенно нетимматским. Североамериканские колонисты, как правило, не производили жестких зачисток на уничтожение. Вместо этого они оттесняли туземцев в неплодородные районы до тех пор, пока сопротивление сжатого этноса не становилось слишком сильным. Тогда индейцев на время оставляли в покое, давая возможность вымереть от голода на территории, неспособной прокормить сбившееся на ней население. После этого земли ослабевшего народа снова обжимались. Процесс был долгим, но его жестокость была, на тимматский взгляд, эстетически прекрасна: туземцы вымирали «сами», не требуя взамен большого количества жизней. А если с голоду решались на ответные набеги, те становились отличным поводом с чистой совестью еще немного ужать индейские территории. Разумеется, такой метод был применим только к народам, не обладающим способностью ведения интенсивного сельского хозяйства. Как лаинцы, например. Или, хотя бы, как чероки. Тех до поры оставили в покое. И этот народ жил удивительно мирно.

Именно в эту мясорубку ухитрились угодить какие-то лаинцы. Разумеется, если колонисты индейцев считали за опасных зверей, вроде волков, то что тут говорить о Martes Sapiens?

Поэтому Баглир не поплыл через Атлантику. И не полетел — подстриженные в Дарданеллах крылья еще не отросли. А отправиться решил через черный ход — Сибирь и Аляску. Вроде пакета — фельдкурьерскими тройками.

Такой способ передвижения давал возможность взять с собой попутчиков. Баглир бросил клич. И вместо одиночной вылазки получилась экспедиция.

Виа вырваться — на полгода — не смогла. И совершенно правильно не пустила цесаревича. Причем не уговаривала и не трепала за ухо, а припомнила его должностные обязанности как генерал-адмирала российского флота. Павел важно с ней согласился и побежал мешать Спиридову и Сенявину править по результатам войны морской устав. Зато в поход собрались друзья-артиллеристы и кирасиры. Явился сверкающий владимирской и александроневской кавалериями Мирович, и полсотни запорожцев привел, обещав им хорошую плату за поход. Корыстное казачье любопытство могло сорвать с места куда больше, но Василий Яковлевич взял с собой только ветеранов своей «гетманской» бригады.

Кужелев прихватил с собой экспериментальное (и якобы разорвавшееся на шестисотом выстреле) конноартиллерийское орудие. Стальное с железным лафетом. И к нему — выслуживший свои семь лет расчет. После турецкой войны многие солдаты получили досрочную отставку за доблесть в сражениях. Такие битвы, как Ларга и Кагул считались за год каждая. Но — грамотные и молодые еще люди, отпускаемые из артиллерии, отнюдь не рвались обратно к сохе. Многие ушли на казенные заводы — лить пушки, кто-то подался на частные предприятия. Иные, прибарахлившись добычей, сами покупали дело. А вот эти — недовоевали. Им хотелось еще.

Капитан-лейтенант Скуратов — да, уже капитан-лейтенант, победоносная война весьма способствует карьере — как раз оказался без собственного корабля, и даже должности на плавсоставе. Припомнил ему Грейг, как и всем снабженцам, прокисшую солонину. Теперь он преподавал курс по логистике в Морском корпусе, и легко отпросился в отпуск. А заодно приписал к экспедиции — на практику — двенадцать гардемарин.

Собрав отряд вместе, Баглир объявил, что Ермак завоевал Сибирь с меньшими силами. А потому от экспедиции приходиться ждать чудес…

Скуратов получил задачу подготовить все, что нужно для похода. А для начала — определиться, что именно и сколько. Поступил он просто — взял нормы по уставу да умножил на три для верности. Потом стал выкидывать излишки и вносить на их место нужные вещи. Десять подвод — артпарк. Двадцать пять — казачий обоз. Десять — морской. Десять — общий.

И представил князю Тембенчинскому на утверждение.

— С такими кандалами, — заявил тот, — мы до Амура три года тащиться будем. Во-первых, никаких подвод, только вьюки. Во-вторых, заводные лошади — по две на всадника, по одной на вьюк. Пушку разобрать и тоже приспособить под вьюк. Провиант, фураж — на пару переходов. Будем исходить из того, что Сибирь это страна освоенная, где все это можно купить, пусть и втридорога. Вещей тоже поменьше. Что возможно, закупим там. Хотя бы и на Кяхтинском торгу у китайцев…

Баглир был знаком только с западной Сибирью. И переносил ее устроенность на весь русский фронтир. Но, с другой стороны — почему экспедиция князя Тембенчинского в веке восемнадцатом должна перемещаться медленнее, чем войско Субудая в тринадцатом? Или русские с тимматцами народ не только криворукий, но и плоскостопый?

Серьезная экспедиция во всем подобна маленькой войне, войне против неизведанного. И человек тут пользуется всеми правами агрессора, в том числе и возможностью пришить последнюю пуговицу на последнем мундире. Да, потом бой покажет, что с собой не взяли самого важного, возможно, того, что единственное позволит выжить и победить неизвестность — но теперь-то этого не угадать. Руководители экспедиции уже вывалили карты на стол, но судьба откроет свои только в походе. Как любой момент острого ожидания, эту ситуацию люди ненавидят больше всего. Они пытаются пережить его вместе, сбившись плечо к плечу, и старательно поднимая друг другу настроение. Избыточно употребленный алкоголь в такой ситуации ведет к эйфории — либо, наоборот, к депрессии. А поскольку в данный поход отправлялись именно русские, алкоголь употреблен был обильно. Тем более что остающихся-провожающих на последнюю вечерю решили не брать, дам не было, ресторан был целиком снят на ночь, так что господам офицерам между своими некого было стесняться.

Князь Тембенчинский, по малой массе тела и с недосыпу от интендантских хлопот, после первой стал клевать носом, а после третьей — заснул, аристократически откинувшись на спинку стула. Кужелев перенес сонного фельдмаршала в кресла поглубже и поудобнее, а сам вернулся к еще не начавшей толком гулять компании.

Два часа спустя гардемарин Трубецкой возвращался от окна. Не то, что вы подумали. Просто — хотел окончить корпус с отличием, а в астрономии плавал по сию пору. Вот и решил провериться, созвездия пораспознать. В этом желании был отчасти повинен и хмель, но свежий воздух выбил из гардемаринской головы их излишки. На небе были редкие облачка, некоторые звезды были видны, но Трубецкой не определил ни одной, и впал в обычное для себя сумрачное настроение. Шел себе вдоль стеночки — насчет выбития хмеля мы упоминали только голову, она у него была ясна, но занята вопросами бытия, ноги же управлялись не вполне. Тушил по дороги свечи в напыщенных золоченых бра, открывая путь серым теням попробовавшими матросской работы пальцами. Решил немного отдохнуть. И, разумеется, бухнулся в кресло.

Если бы фельдмаршал, светлейший князь, царский крестник Михаил Петрович Тембенчинский не свернулся во сне по-собачьи калачиком — тут бы ему и славу пели, и салют давали, и два императора за единорожным лафетом бы шли. А так поджарый зад гардемарина с маху попал точно в дырку от бублика.

Баглир потом рассказывал, что сравнить это можно было разве с сердечным приступом. Мол, воздух из тебя вышибло, новый набрать некуда, на помощь позвать нечем, кругом темно и тяжко, в голове удивленная обреченность. Хорошо, догадался когти выпустить.

Трубецкой даже завопить забыл от неожиданности. Ноги же выпрямил, изогнулся дугой, не удержал равновесия и сполз на пол.

— Пся крэв! И с коих это пор гардемарины на фельдмаршалах сидят? — спросил его Баглир, к которому вмиг вернулась привычная ирония, — Правда, князья на князьях. Дмитрий Сергеевич Трубецкой, если не ошибаюсь?

— Ууу, — гардемарин еще не успел переключить связки с тихого подвывания на нормальную речь.

— А, ясно. Тут довольно темно, кресло черное, я тоже. Решили поспать? Устраивайтесь. Поскольку у меня теперь ни в глазу.

— У меня тоже, — сообщил Трубецкой, потирая седалище, и поспешно добавил, — господин фельдмаршал.

Цветистые титулы превосходительств и благородий были списаны в утиль уже давно, и не без участия Тембенчинского. Гардемарин это знал. Да и ниже княжеского достоинства было уничижаться в восточном славословии перед каждым разобиженным начальником. Пусть и справедливо разобиженным.

— Так вам и поделом, — подвел итог Баглир, — Что делать-то будем? Вернемся к общей пьянке? Что-то я не хочу лицом в салат.

Трубецкой согласился, что это как-то недостойно, несмотря на определенную эстетику процесса. Потом задал пустяковый вопрос о Дарданелльской операции, и полчаса развлекал Баглира легким трепом. После этого вдруг посерьезнел.

— У меня есть вопрос, — сказал он, — с которым я просто опасаюсь идти к корпусному священнику. А вы ведь глава ложи, тоже лицо духовное?

— В некоторой степени, да, — согласился с ним Баглир, — хотя исповедей не принимаю.

— Это не исповедь, это именно вопрос. Насколько вероятно то, что Бог умер?

Баглир оторопел. В голове закрутились арифметические колеса. Это провокация? Иоанн его прощупывает? Ответил он раньше, чем додумал.

— Ноль. Доказательство логическое, смотри определение Бога.

— А что его просто никогда и не было?

— А отчего такие вопросы?

Лавина рассуждений о несовершенстве мира. В частности, измена любимой. С однокурсником. И просьба избавить от глупых рассуждений об испытании.

— Это не испытание, — сообщил Баглир, — а предназначение. А ответ на ваш вопрос — пятьдесят процентов. Неопределенность. Иначе это не было бы вопросом веры, а было бы просто знанием. Или хотя бы обоснованной надеждой. Тоже, кстати из определения. Бог есть существо бесконечное, в том числе и бесконечно непостижимое.

— Тогда почему в людей сызмала вколачивают, что он есть?

— Это, может, и нехорошо. Но другого выхода просто нет. Если Его нет, все напрасно. Если Он есть — то не все, еще как не все.

— Я не прослеживаю вашу мысль.

— Та же логика. Предположим, Его нет. А человечество есть. Человечество развивается, прирастает знанием, могуществом, добротой. Бесконечное количество лет. И становится уже не человечеством, а чем-то всесильным, всемогущим, всеведающим, всеблагим. То есть Богом. А раз возникнув, Он, по постулату всемогущества, будет всегда, в том числе и в прошлом по отношению к своему возникновению. Если же он не возникает, значит, человечество прекратит свое развитие. Прекращение же развития для любого живого существа, будь то мышь, человек, государство или все человечество ведет к старению и смерти. А тогда зачем все? Поэтому все мудрецы и пророки, постигшие определение Бога зовут или к совершенству для жизни, и вере, что Бог есть. Или к совершенству для смерти, если верят, что Бога нет. И эти-то Его отсутствие объясняют именно несовершенством мира. Но и на это есть подсказка. Бог бесконечен, но не безграничен. И его граница — парадокс. Например, он не может создать камень, который не смог бы поднять. Так вот. По той же причине Он не может вмешаться в те события, которые привели к Его возникновению. Иначе Он может не возникнуть. Ну, это как если ты поехал в прошлое и отговорить одного из предков жениться на твоей сварливой прапрабабке, превратившей всю его жизнь в ад. Ему, возможно, и лучше заживется, а вот ты не уродишься на свет. Поэтому Его либо нет, либо Он есть, и мы ему не рабы, и, вернее всего, не дети. Мы его предки.

— А нас учат…

— Не все люди достойны нести такое знание. Многие живут, как скот — их и зовут паствой. Другие согласны быть рабами, сами себя так называют. Несмотря на волю.

— А…

— Переваривай. Я тебе и так масонские тайны до двадцать шестой ступени порассказал. И про неразглашение предупредил.

— Когда?

— А только что… Так что, нашивай на китель белый крестик. И со всеми своими бедами топай на факультатив по психологии. Тогда ты сможешь лично с ними расправиться! Кстати, именно там делают непобедимых адмиралов!

— Почему именно там?

Баглир скептически осмотрел гардемарина. Мол, и как это ты до выпуска доучился, такой недогадливый? Тот глядел собакой — я понимаю, но не понимаю, что понимаю. Потом отвел глаза. Оказалось — вспомнил, наконец, нужное.

— Сунь-Цзы? Читали еще на первом году… Чтобы стать непобедимым, надо прежде всего сделать себя непобедимым.

— Именно. Многие это читают — сделать непобедимым свое войско, тем или иным способом. Но если поражаем полководец — и войско непобедимым не будет…

Самый восточный губернский город России — Тобольск. Там, кажется, ничего особо и не изменилось. И губернатор был тот же — Соймонов.

И секретарь у него оказался не без юмора. Ворвался в кабинет, старательно побледнев лицом, сбивчиво доложил:

— Там этот, как его, белый и пушистый зверь…

И только насладившись обеспокоенностью губернатора — мол, с чего не боящийся крепкого словца при начальстве секретарь вдруг начал материться иносказательно, пояснил:

— Князь Тембенчинский!

Соймонов сначала немного растерялся, когда увидел, что охотничья зверушка за семь лет вышла в генерал-фельдмаршалы. И получила поместье размером в пять Бельгий. Но потом, выслушав столичные новости и помянув вместе с гостем графа Миниха припасенными на подобный случай настойками, сориентировался и завел разговор по делу, раскатав по столу испещренные белыми пятнами чертежи своей бескрайней губернии.

— Земли вам отписали хорошие, — сообщил он, — только холодные очень. Сосны насмерть замерзают. Ближайший русский поселок — Тура. К югу от вас, при впадении Кочечума в Нижнюю Тунгуску. Коммуникации только речные. Пристань. Какая-никакая торговля. Острог, то есть, говоря по-немецки, фесте. Укрепление. А не тюрьма, как иногда полагают… На крепость, конечно, не тянет, но тунгусы — народ мирный. Почти все уже по-русски говорят. Живут больше на юге, близ Туры, оседло. Лес — сосна, причем из лучших. Пушнина. Овощи растить можно. А вот хлеб не вызревает. Лето слишком короткое. Тунгусы еще оленей разводят. Железо есть, но местные его не добывают, с привозным работают. Кстати, зверя бить надобно умеренно. Не то переведется. Но промышленников разве уговоришь? А егерей ставить под каждую сосну, так Сибирь большая…

Соймонов не знал, и Баглир не знал тем более, что его земля лежит над крупнейшим на планете угольным бассейном, включающем все сорта, от бурого угля до антрацита, причем последний местами выходит на поверхность тридцатиметровой толщины пластами. А кое-где встречается и графит, используемый отнюдь не только в карандашах. Что попутно встречается не только железная руда, но и медь, и никель.

Зато Соймонов рассказывал о рыбе, которой зимой подкармливают оленей. И о том, что для развития края не хватает коммуникаций.

— А реки?

— Так реки все в ледовитые моря текут, — сообщил Соймонов, — из одного бассейна в другой не перейдешь. А Урал тебе не Голштейн. Не пророешь. А телегами много не вывезешь.

Баглир соглашался. Он думал над этой проблемой. И даже знал решение.

Так ведь и есть. На месте великих цивилизаций Евразии — тлен. Нет Золотой Орды. Нет Тимурова царства. Нет Великой Уйгурии, Монголии. А почему? Умерла континентальная торговля, вытесненная морской. А потому вместо богатых торговых городов на шелковом пути только нищие поселки, обслуживающие необходимой ремесленной работой местные деревеньки и кочевья. И немного — совсем небольших — грабительских государств, обирающих своих и без того нищих соседей… В таком же состоянии была пятьсот лет назад Европа. Рухнула римская система морской торговли — и средиземноморье погрузилось во тьму.

Русские искони торговали по рекам. Но мореходное судно волоком через водораздел не пропрешь, да и каналы — не везде прокопаешь. И чем переть сотней лодий из варягов в греки проще отправить караку из Любека в Ливорно морем. Поэтому создание в Европе к началу тринадцатого века хороших судов, еще не океанских, но уже морских, обрушило янтарный путь. Именно это привело русские княжества к раздробленности и автаркии. Пока был богатый путь, всегда находился и князь, которому купцы готовы были оплатить дружину, обеспечивающую единый порядок от Ладоги до Тмутаракани.

Так что монгольское иго не причина, всего лишь следствие. Чингис и его потомки наводили порядок на шелковом пути — а этот путь был нужен, лишь пока Бартоломео Диас не обогнул Африку. 20 мая 1498 года Васко да Гама увидел стены Калькутты. После этого русским в их наступлении по шелковому пути никто даже не сопротивлялся особо. Кому нужны нищие города, в которых нет торговли? Сопротивление Казани оказалось редким исключением — этот город просто не успел зачахнуть. Россия вдруг вместо торговой трассы оказалась среди пустоши. И принялась эту пустошь осваивать — а что, собственно, еще оставалось? Вырываться к морю? Иван Грозный и Петр Великий попробовали. Петр Третий отчасти преуспел. Но — чего стоил доступ к закрытым локальным бассейнам, когда распространился тип настоящего океанского судна?

И как это поможет, если русский океан — Ледовитый — всегда покрыт льдом? Даже если создать хорошие ледоколы — все равно дорого караваны водить.

России же, чтобы стать не просто великой, а первой державой, надо, чтобы перевезти тонну груза через Сибирь было дешевле, чем через Атлантику.

К разрешению транспортного вопроса Баглир подошел с физической точки зрения. То есть представил теоретически минимальную работу, которую требуется затратить на перемещение тонны груза (морская мера) на, скажем, сотню миль.

Она складывается, во-первых из самой полезной работы — тонны умножаем на мили, но и из затрат на преодоление сопротивления среды. У наземного транспорта это «трение», и выражается оно как процент от веса груза, умноженный на время перевозки. У железной дороги — две десятых процента, у телеги на раскисшей дороге — два. Отсюда получается, что самолет — это транспорт, с энергетической точки зрения, наземный, быстрый, но вынужденный нести весь груз на себе. Коэффициент «трения», конечно, меньше единицы — самолет опирается на воздух. Еще из-за своей скорости он должен преодолевать сопротивление воздуха… Чтобы иметь возможность экономически конкурировать с телегой, автомобилем, поездом, самолет должен лететь в пятьдесят раз быстрее. Вертолет с экономической точки зрения и вовсе ублюдок, и разница тут в пятьсот раз. Так что это чрезвычайная машина, военная, спасательная — но никак не торговая.

А у корабля трения нет. Груз прет на себе закон Архимеда. Сопротивление, правда, есть. Но сопротивление зависит от скорости. А значит, тише едешь — больше свезешь. Поэтому морскому транспорту сухопутный и воздушный — не конкуренты. Они дороже, чем бы не мерялись затраты энергии — тоннами керосина или пудами верблюжьего корма. Тем более, у моряков есть дармовой двигатель — паруса.

Есть только один вид транспорта, такой же энергоэффективный, как морское судно. Дирижабль. Да не термоплан на горячем воздухе (это, с точки зрения энергетики, эффективная разновидность вертолета), а классический цеппелин с водородом внутри. Или, что безопаснее, с гелием. На него тоже закон Архимеда работает. Сопротивление среды воздушному кораблю меньше ровно во столько же раз, во сколько его объем больше, чем у морского той же грузоподъемности. Потому как и грузоподъемность и сопротивление есть функции среды, в которой аппарат плавает. А значит, дирижабль и морское судно энергетически равноэффективны. Плюс — корабли строят из стали или дерева. А цеппелины, кроме деревянного или дюралевого набора, из ткани. Так что на тонну груза дирижабль еще и дешевле!

Промышленная шхуна купца второй гильдии Левашова отмахнула на прощанье флагом. Аляска! Потом пошли испанские владения. Немного золота — и губернатор уверен, что русская экспедиция чисто научная. А не разведывательная и не военная. Мог бы попытаться и ограбить, в этих диких местах — нормальное явление. Но звероватые морды казаков и новейшая стальная пушка убеждают — экспедиция мирная для испанцев, а кому-то восточнее не поздоровится. Удалось купить лодки, и лавировать по рекам и речушкам. Увы, через водоразделы лодки приходилось волочь на себе.

Казаки, уверенные, что если князь заинтересовался краем, скоро быть ему под русской властью, высматривали удобные места под станицы. Скуратов выбивал бизонов и прочую дичь якобы для снабжения, а по вечерам в сотый раз пересказывал гардемаринам перипетии босфорского похода. Один из гардемарин постоянно возился с секстаном и хронометром, другой корпел над картой. Баглир отчего-то решил, что постоянная прокладка — это нужная вещь, Скуратов с ним немедленно согласился. Мирович, возлежа на бизоньей шкуре, исписывал третью тетрадь стихов. Все больше переводов с тимматского, поскольку рядом валялся князь Тембенчинский и рассказывал ему содержание стихов и песен прозаическим языком. Когда начинал хрипнуть, сам брался за перышко и сочинял неотправимые письма жене. Выходило до пяти штук в день. По содержанию получался дневник экспедиции, исполненный в лирических тонах. Артиллеристы скучали.

Индейцев видели несколько раз. К немалочисленной и хорошо вооруженной экспедиции особого интереса они не проявляли. Некоторые пытались торговать, предлагали шкуры. Иные требовали плату за проезд или за охоту на земле племени.

Баглир в таких случаях выдавал сумму, соответствующую размеру отряда. Чтобы показалась заметной — но не чрезмерной. Чтобы было видно — русские платят, а не откупаются.

Раз-другой случились и налеты. Поскольку это были не войска племен, а банды родов, отбиться удавалось. Хотя берега Миссисипи украсились четырьмя православными крестами, а один артиллерист остался без ноги и несколько затруднял экспедицию. Проведший операцию Скуратов, исполнявший и роль врача, только разводил руками — пришлось резать, иначе крестов было бы пять.

Так все и шло, пока на воинах конфедерации ирокезов Баглир не обнаружил оголовий из лаинских перьев. Нет, стрелять или махать ятаганом он не начал. А спрятался. И велел Кужелеву узнать — где взяли.

Когда прошла первая злость, вызванная рассказом общавшегося с индейцами Скуратова, Баглир сквозь зубы признал — для индейцев его сородичи стали настоящей казнью египетской. Вполне подобной саранче. И языческая терпимость тут не при чем. Вот русские способны ужиться с лаинцами — в том числе и благодаря языческим пережиткам. Тот, кто верит, к примеру, в домовых, будет терпеть рядом даже и не благословленную церковью нечисть. Лишь бы не была очень уж вредной! И на глаза пореже попадалась. Земледельческий народ плохо уживается с охотниками — если те занимают земли, которые можно распахать, но хорошо с рыбыками и неплохо с горожанами. Другое дело, когда появляется конкурент — которому нужно все то же самое, и именно твое! Храбрые ирокезы жили еще древнейшим охотничьим укладом, и появление на территории их угодьев примерно полусотни тысяч неопытных, но прожорливых охотников обрекало их даже не столько на голод, сколько на вымирание. А поскольку лаинцы попали в новый мир голыми с пустыми руками, они не могли наладить сельское хозяйство и обмен, которые помогали, например, французам, кое-как уживаться с менее развитыми племенами. Лаинцы стали не врагами, а вредителями, и разговоров не было — только стрелы, томагавки, когти и зубы. Индейцы сражались на родной земле. У лаинцев были крылья — и некоторое количество грамотных солдат, натасканных на бой в лесах. Постоянный форт построить им никак не удавалось. Но и ирокезские городища горели славно. За несколько лет взаимного истребления население конфедерации ирокезов сократилось вдвое. Однако настоящих солдат у лаинцев было немного, и они полегли почти все. Немногих уцелевших можно было легко добить. Однако индейцы что-то не торопились.

Ирокезы были прагматичным народом. И смогли использовать свалившееся им на голову несчастье весьма толково. Вот только сделали это с классической жестокостью, характерной для американских народов. Что исконных, что пришлых. Даже подумалось — а ну ее, Аляску… Чего доброго еще русские заразятся. Да не легким садизмом, популярным во Франции, а настоящим заокеанским зверством.

У крылатых куниц очень яркие, с матовым блеском, длинные перья. Особенно маховые и рулевые. Ирокезы очень скоро заменили ими орлиные перья в своих головных уборах. Увидев такую красоту, европейцы выразили желание купить такие перья для собственного украшения. Некоторые из них явно показали желание отобрать у ослабевших племен конфедерации места, где водятся жар-птицы.

Вожди конфедерации посовещались — и английский король получил несколько ящиков с перьями цветов снега и огня в подарок. А также обещание продавать много таких же, дешево и только ему, если полууголовный элемент, населяющий колонии, не посмеет больше тронуть земли конфедерации.

Парламент проголосовал новый билль о торговле с туземным населением колоний. Так лаинцы превратились в ценную породу пушных зверей. Их постоянно убивали — и тщательно охраняли от полного истребления, потому как именно они были главной гарантией сохранности племен. И пробравшийся к устью реки Огайо европеец никак не мог знать — вернется ли он богачом, располосуют ли его горло когти опасной дичи или пробьет затылок ловко брошенный индейский топор. Разве что он был купцом с лицензией от английского правительства.

А в последнее время ирокезы повадились торговать и на сторону, за полную цену. Причем охотнее золота принимали в оплату ружья, особенно винтовки, пули и порох. Потому появление русских их не особенно удивило. К ним уже пробирались испанцы и французы. Появились и еще какие-то белые. Какая разница?

Только вот охотой обеспечить такой сторонний торг было нельзя. Поэтому лаинцев стали ловить, сажать в клетки и ощипывать долыса. Не дожидаясь линьки. Что есть процесс весьма болезненный и кровавый, но не до смерти. Потом давали немного обрасти — и процедура повторялась. Так — дважды в год.

Собственно, до лаинцев индейцы так поступали с орлами. Но на орлов Баглиру было наплевать. А тут в нем сразу проснулся несостоявшийся чистильщик. Не смея вылезти из лодки, все днище ободрал когтями, сточив их до мяса. Только боль в изорванных пальцах вернула ему возможность мыслить спокойно, рационально и эффективно.

— Так, — заявил он Скуратову, — ты купи у ирокезов несколько наших. Мне проводник нужен.

Лан Мер Таэ, знаменитый разведчик, исчерпавший запас везения, сидел в клетке. В деревянной. И тихо пилил решетку когтем. Других занятий у него все равно не было. А если бы и были — все равно бы пилил. Надежды бежать у него не было. Но — вылезти одной восхитительной ночью из клетки, подкрасться к сонным монстрам, перехватить когтями несколько глоток, сколько уж получится. И умереть свободным. На это он всерьез рассчитывал. Шансы у него были неплохие. Конические домики монстров стояли плотно, охрана смотрела не внутрь, а наружу. Лан умел убивать тихо. Был бы максплащ — полкочевья бы перегрыз, пока враги спохватились. Но ведь с первого же убитого можно снять одежду, нацепить на белесое лысое тело, такое заметное на фоне ночной черноты. Были б перья, можно было бы улететь. Но вражеская кровь — тоже неплохо.

Все мечты рухнули, когда среди монстров появилось чудовище другой породы. Такие — это Лан определил по манере одеваться и цвету лысого лица — водились на востоке, туда тоже отправляли разведку, пытаясь найти новое место для поселения, побезопаснее. Мало кто вернулся. Лану вот почти повезло. Пуля попала в ногу. А он ее даже не перевязал, боялся садиться. Тянул до ближайшего лаинского поселения, до Приозерного. Долетел. Увидел какую-то суматоху внизу, спустился пониже — посмотреть. А зря.

Новый монстр долго разговаривал с местными. Явно торговался. Они совали ему под нос длинные красные перья. Маховые. Возможно, его, Лана. Еще вчера торчали в спине и заднице — и вот. Новый тыкал пальцем в сторону клетки.

Результат — Лана привычно оглушили ударом палки по голове. Пришел он в себя, подвешенный к перекладине, руки и ноги связаны вместе, крылья к спине примотаны, в зубах еловая палка, закрепленная сзади веревкой. Рот ему растянули до предела. Чуть — и порвется, и будет улыбка до ушей. Несла его пара монстров-воинов. В головных уборах из сами понимаете чего. Притащили к реке. Прежде чем его бросили в лодку — вместе с перекладиной для надежности — он сумел извернуться и увидеть свое отражение в плещущейся воде. Оно ему очень не понравилось. Так же, как увидеть собственный скелет, и узнать знакомую до последней пломбы ухмылку черепа.

Связан он был крепко, и ослабить путы никто не озаботился. Правильно не озаботился, ибо прожил бы такой милосердец очень недолго…

— Советую вырвать ему когти и выбить зубы, — говорил между тем удивительно хорошо понимающий по-французски абориген Скуратову, — Он опасен. Вожди почему-то считают, что это недостойно. Видимо, потому, что большую часть своей жизни прожили до появления этих тварей, и их мудрость относится к тому благословенному времени. Поэтому я и осмеливаюсь дать вам совет — вся моя взрослая жизнь прошла в войне с крылатыми. Они хитры и подлы…

— Постойте, вы считаете их разумными существами?! — искренне удивился Скуратов, — Ведь война может идти только между людьми!

— Разумные, неразумные, — пожал плечами индеец, — какая разница? Они были грозным врагом, их было много… Не называть же охотой бой, в котором сражаются сотни воинов — и только десятки выходят живыми? На моей памяти таких было немало. Если бы на нас напали камни, и показали себя опасным врагом, то и борьбу с ними я бы тоже назвал войной, а не прополкой.

«Чертово перо». Ни полковник Вашингтон, ни его малочисленный батальон иначе этот товар не называли. Какого бы мнения ни придерживалось правительство в далеком Лондоне или акционеры Огайской Компании в Филадельфии. Неужели непонятно, что настоящий, правильный товар — это конопля? Товар стратегический, зависящий от потребности всех военных и торговых флотов мира в прочных канатах. Собственно, поэтому Джордж двенадцать лет назад поддался на уговоры брата Льюиса и согласился купить несколько акций Огайской Компании. Дело казалось верным — форт, поселенцы, потом рабы, и бескрайние конопляные поля. Индейцы? Но для того есть форты! Укрыться, выстоять набег, отомстить по-ветхозаветному, не оставив ни челядины ни скотины. Кто выживет, научится уважать белого человека, как умные звери учатся уважать человека вообще.

Увы, все оказалось совсем не так просто, как это расписывал брат. Ирокезы были многочисленны и мастерски устраивали засады. Потом какая-то сволочь продала им нарезные винтовки, и даже пули научила заделывать. Льюис заболел чахоткой, нахватавшись сырого огайского воздуха раной в простреленных легких. Джорджу пришлось занять его место, достроить форт — и тут пришли французы. Наставили пушки и попросили уйти подобру-поздорову. Со знаменами, музыкой и любым барахлом. Вашитгтон был склонен согласиться, и уже составлял в голове куртуазный ответ, когда со стены форта бухнул мушкетный выстрел.

Виргинская голытьба показала себя во всей красе. Храбрые, но абсолютно неуправляемые люди. Люди, которым свой клок земли на неразграниченой территории гораздо важнее интересов компании или короля. На законы войны этим парням было наплевать, на неприятельские пушки — тоже. Сначала парламентеру разнесло голову — в клочки, на стене еще успели сострить — мол, вот как можно сделать из француза английского гвардейца. Раз, и синий мундир становится красным. А потом ответили французские пушки, с ненавидящим ревом рванулась в атаку пехота.

Остыли французы только через два дня. Новый храбрец предложил капитуляцию — и израненные виргинцы не стали в него стрелять. А вот майору Вашингтону пришлось подписать документ, в котором причиной конфликта было указано не обоюдное желание первыми занять ничейные земли, а английские военные преступления. Бумаги были все на их лягушачьем языке, которого Вашингтон толком и не знал.

В последующие четыре года он все задавал себе вопрос: а не лучше ли было умереть тогда? Первые два года в него тыкали пальцем, острили, отказали ото всех приличных домов. Потом началась Семилетняя война, и вдруг выяснилось, что виргинские волонтеры желают служить исключительно под его командой. Слава человека, пожертвовавшего репутацией для спасения никчемных солдатских жизней оказалась сильнее начальственного снобизма. Над добровольцами не поставишь щенка-лорденка, купившего офицерский патент за сотню гиней. Майору Вашингтону дали полковника и бросили на то же огайское направление. А где же еще было драться виргинской милиции? Зато загнали под бульдогомордого генерала из метрополии и приставили к нескольким батальонам линейной пехоты.

То есть это называлось линейной пехотой. На деле — рекрутам дали пальнуть по разу и, не обучив ходить строем, распихали по транспортам, завернув в традиционные красные мундиры. Куда более боеспособным «трусам» Вашингтона честь нести прозвище «лобстеров» не доверили, обмундировав в синее. Точно как противника.

Следствие: милицию враги принимали за своих, а свои — за врагов. Уже очень скоро противником колонисты начали называть англичан. Французы их обстреливали куда реже! И на фоне войск из метрополии казались недружественными нейтралами. Любые попытки исправить ситуацию натыкались на несгибаемый снобизм британского офицерского корпуса. У господина Вашингтона плохая репутация, следовательно, виноват он! Полковник плюнул и подал в отставку. После этого говорить о боеспособных колониальных войсках в североамериканских владениях англичанам не приходилось — ну да линейные части управились и так.

После войны, казалось, все должно было стать лучше. Во всяком случае, на каждом углу трубили о победе. Вот только жизнь виргинцев не стала светлее, и все чаще шли шепотки — мол, выиграли-то не мы… Еще бы. Ирокезы теперь считались союзниками и такое благородное занятие, как отстрел индейцев, пришлось прекратить. Колонизация на вновь отвоеванных землях была строжайше завершена. Создавалось впечатление, что именно ирокезы и выиграли Семилетнюю войну.

Собственно, именно это чертово перо и вызвало подобную дружественность британского правительства к непостоянным дикарям, несколько раз за время войны переходившим со стороны на сторону. Увы — победителю деньги после войны бывают нужны куда поболе, чем потерпевшему поражение. Приходится поднимать не просто разоренные земли, а разоренные и к тому же враждебные. Ведь если обеспечить сытость и порядок, тамошний народ поворчит, да и согласится терпеть чужого короля. А свои пусть его терпят за то, что он свой.

По крайней мере, так получалось, если верить рассказам свежих переселенцев из Старого Света. Налоги выше звезд, аренда за землю под ногами тоже, шаг вправо-влево — виселица, прыжок на месте — высылка в Америку. И если бы только для босяков. Увы — вполне приличные люди разорялись. Если, конечно, не поставляли виргинскую коноплю флоту его величества. А конопли нужно было много. Французский флот, прежде чем позволил загнать себя в порты, потопил не один корабль. Еще больше пришли в ветхость во время непрерывной блокады чужих побережий, были измяты штормами и мелями Ла-Манша. Целая эскадра случайно попалась под замах русским. О, за князя Тембенчинского многие виргинцы втихую молились своему суровому Богу-ревнителю. Много леса и конопли понадобилось для постройки новой эскадры для Северного моря. Много бедняков высунули макушку из нищеты, и многие землевладельцы пересекли грань состоятельности, а то и богатства.

Однако краткое процветание закончилось, британский флот нес сравнительно безопасную мирную службу, по дорогам колонии шлепали босыми ногами неустроенные рабочие руки. И кто поднялся над нищетой — сорвался обратно, кто стал состоятелен — понес убытки. Кто же стал богат, был вынужден рисковать. Получивший преимущество дожжен атаковать под угрозой утраты этого преимущества — этот закон стратегии действует и в экономике. Виргинские толстосумы решили атаковать индейцев.

Атаковать — но не в самом прямом, военном смысле. Поселяться на ирокезских землях было запрещено, но торговую лицензию Огайской компании никто не отменял. Потому было решено — форт, некогда основанный братьями Вашингтонами, восстановить. А главное, выяснить, откуда ирокезы берут то прекрасно идущее к дамским шляпкам и платьям, и великолепное в плюмажах парадных офицерских треуголок перо. Точнее, какую птицу бьют и где такая водится. После чего, не устраивая постоянного поселения, организовать охотничьи экспедиции.

Красно-белые жар-птицы отряду Вашингтона пока еще не попадались. Зато встречались ирокезы, причем настроенные не говорить, а стрелять. Впрочем, у такого подхода было две стороны. Как бы храбр ни был индейский воин, многие белые знают способы заставить его рассказать все, что он знает. А если пленный не один — то и убедиться, что тот не обманывает. Поэтому полковник Вашингтон точно знал, куда он ведет свой отряд. Хотя, по слухам, ирокезы за последнее время сильно сдали, и даже уступили часть земель соседям, его трем сотням стрелков противостояло никак не меньше десяти тысяч воинов.

И, тем не менее, он быстро вел свой отряд вперед. Потому как десять тысяч — это на территории в три Англии. А ему пока достаточно всего лишь нанести визит. За доказательствами перспективности восстановления форта. Достаточно всего одной птички. Живой или дохлой — какая разница?

Князь Тембенчинский долго втирал в перья какую-то ядовито-зеленую дрянь, выданную перед походом женой. Черно-желтым выйти к лаинцам он опасался. Врать с самого начала, перекрашиваясь под одного из них — считал разрушением всякой надежды на взаимное доверие. Потому и выбрал цвет, в окрасе его вида никогда не встречавшийся. И являющийся тактически полезным. Сама же идея такого камуфляжа пришла ему в голову после одной забавной истории.

Тогда стояли те сверкающие морозные дни, которые так украшают русскую зиму между метелями и оттепелями. Пуховый снег искрил, искупая тусклое мерцание золотых кокард на обтянутых мехом касках. На фоне дозволенных новым уставом офицерских шуб и завернутых в тулупы нижних чинов по-летнему одетые князья Тембенчинские вызывали у прохожих легкую оторопь. Еще несколько лет назад зябко ежащиеся часовые в чулках, ботинках и куцых камзолах казались обычным явлением в самый мороз, а отпиливание отмороженных пальцев — обычной зимней работой полковых врачей. Но теперь Баглир в зеленом мундире имперского фельдмаршала или Виа в белом кителе подполковника Аналитического Отдела, даже попрятав руки в собольи муфты, вызывали фурор и сворачивание прохожих шей.

Наконец, император лично приказал им перейти на зимнюю форму одежды. И вот теперь, среди снега и льда, Баглир страдал от жары. Даже заломив утепленную каску. Даже распахнув песцовую шубу настежь.

— Летом и то лучше, — ворчал он, — вот переселюсь от вас к себе на Нижнюю Тунгуску… Там хоть нормальные морозы бывают. А тут — чуть прохладой повеяло, сразу шубу напяливай!

Рядом растирал уши наследник престола.

— Михаил Петрович, неужели тебе действительно жарко?

— Когда я тебе врал?

— Врать не врал, а вот шутил — было. У меня вот уши дерет.

— А у меня не дерет. Потому что не только под перьями, они под каской. Хуже, чем под Килитбахиром. Там море рядом было. Ветерок. Они у меня потом обливаются.

— Маленькие и стоячие. Помню. Не верил, пока не пощупал. А руки?

— А руки пусть мерзнут. Должно же тепло из организма как-то отводиться. Я бы и язык вывалил — но несолидно получается. Генерал-фельдмаршал, и эдак по-собачьи.

Баглир уже давно согласился прочитать несколько лекций в Морском Корпусе перед кадетами и гардемаринами. Везение и умение Полянского под Копенгагеном, хитрость и стойкость Грейга при Тенедосе, гений и героизм Ушакова в Дарданеллах создали ему репутацию непобедимого флотоводца. И чем больше скромности проявлял теперь уже светлейший князь Тембенчинский, выставляя на первый план подчиненных ему адмиралов, чем яростнее британцы кричали о везении, турки — о техническом превосходстве, французы — о мощи заранее приготовленной позиции, тем чаще сравнивали его с великими. Русский де Рейтер — говорили голландцы. Второй Дориа — восхищались итальянцы. Такая же сволочь, как Сюффрен, заявляли французы. С ним мог бы драться разве Джервис — сокрушались англичане.

Зато дипломатические способности князя после Лондонского конгресса кто только не пинал. Молчала только Османская империя, готовно ухваченная за горло тяжелыми и нежными лапами русского флота. В Лондоне и Париже князя склоняли за неуступчивость, на родине — наоборот. Европейцам желалось от русских капитуляции, русским же вдруг захотелось крестового похода. Кадеты перед выпуском ходили точить шпаги о порог французского посольства. Князь же уступил ровно столько, чтобы мир был хоть сколько-нибудь прочным. И заплатил за это очередной отставкой. Правда, донельзя почетной — с мундиром и пожалованиями. Как получилась эта отставка — знал только он сам, и несколько высших лиц государства.

Слухи, разумеется, ползали. Новое задание? Взаправдашняя опала?

Морякам на это было наплевать. Пусть Суворов поворачивается к бывшему начальнику задом, чтобы не здороваться, и, убей его Бог, не видит никакого князя. Даже если Тембенчинский и потерпел поражение где-то на лакированном паркете — какое это имеет отношение к славе флотоводца? На море свой счет.

Была и еще одна причина. Имеено морской корпус приютил кирасирский и квартирмейстерский факультеты. И как-то так получилось, что все выпускники оказались мечены новым временем. Директор корпуса Голенищев-Кутузов, за глаза давно получивший имя Начкора, корпус то, собственно, создал заново. Начал с библиотеки — а там понеслось. Баглир ненавязчиво подталкивал желательные проекты, помог с деньгами на обсерваторию, оборудовал лаборатории, выписал — через Эйлера и Ломоносова — в преподаватели европейских светил. Те отчитывали свои дисциплины — и поспешно уезжали или переводились в какой-нибудь из трех имперских университетов. Трудно читать лекции веселым и доброжелательным, схватывающим все на лету людям, в глазах у которых крушение привычного вам мира.

Баглир выпрыгнул из коляски — да, в столице снег с улиц разгребали, и в сани для дальней поездки приходилось пересаживаться у застав — взбежал под подпираемый коринфскими колоннами портик, отбросил, не глядя, шубу и каску назад, в чьи-то готовные руки, мягкой рысцой взбежал по лестнице до первого пролета.

Мазнул невнимательно по громадной картине. Остановился. Сделал три шага назад. Склонил голову набок. Хмыкнул. Недоуменно поднял перья на голове. И его лающий смех залил все здание Корпуса.

Наверх он шел, придерживаясь за перила и на каждом шаге похихикивая. Уже перед самой дверью в лекционный зал сдержался, нацепил серьезную мину. И вышел к слушателям внушительный и величественный. Величественным жестом усадил вскочивший навытяжку зал. С удовольствием заметил на многих слушателях орденские кресты степеней из второго десятка. Тут все были свои. Новенькое зубастое поколение. Все ждут науки побеждать. А вот вам ушат холодной водицы!

— Вы ждете, что я вас буду учить побеждать. Вас тут всех готовят к победам. Учат быть непобедимыми. Это правильно. Но — так поступают везде. Это вбивают в головы англичане, французы, турки. Вот у вас на лестнице портрет. Как бы мой, ха-ха. Не вдаваясь в прочие детали — там, у меня за спиной, костер из кораблей. У этих эскадр были хорошие адмиралы, у этих кораблей были отличные капитаны. Их, как и вас, учили победам. А их жрет камбала. Они сделали все, что смогли. Но погибли без пользы. Потому лишь, что их никто не учил проигрывать.

Начнем мы с того, что каждое поражение имеет свой уровень. Внутри него оно абсолютно, то есть если мы хотим непременно оперировать этим уровнем, то все, что нам остается — это стойкость, спокойствие и решимость переломить хребет року. Иногда это удается, и приходится говорить о победах, вырванных из пасти поражения. Такое поведение оправданно не всегда, потому что заключает в себе риск чрезмерных потерь. Как с практической, так и с этической точки зрения. Запомните — каждый командир обязан мыслить на этаж выше своей колокольни. Кроме всего прочего — полезно для карьеры, позволяет при нужде легко заменить убитого начальника. Но мы остановимся на эффекте, который подобное расширение кругозора окажет на принятие решений при неудаче.

Именно при неудаче. Когда все идет по плану — а планы, как правило, довольно оптимистичны, командиру не приходится сушить голову ни над чем, кроме выполнения поставленных перед ним задач. Эрсте, так сказать, кононне марширен. Но вот все планы пошли прахом. Что делать дальше? Во-первых, сообразить, какие из намеченных целей все еще выполнимы. Хотя бы теоретически. При этом чудес, вроде внезапного подкрепления, учитывать не следует. Тут всегда будут возможны варианты. Надо представить действия, которые приказом не предусмотрены, но в случае невыполнения запланированного могут быть полезны уровнем выше. Только одним уровнем выше.

Почему всего одним? А потому, что интересы разных уровней часто входят в противоречие. Например, если единственный корабль авангарда встречается с перетяжеленным головным порядком неприятельской колонны, адмиралтейству выгодно сохранить корабль. А ведущей бой эскадре — связать боем несколько вражеских, пусть и пожертвовав один свой. Так вот, если капитан решил оперировать уровнем адмиралтейства, он может вывести судно из боя, нанеся тем самым гораздо больший урон эскадре, которой охватят голову, а через это — и адмиралтейству, и всей империи.

Надо представить, надо быстро выбрать наилучший вариант — и исполнять. Причем сделать это быстро. Можно сказать — на инстинктах. При этом — не ошибиться. Следствие — необходимо чувствовать операцию на один уровень выше. Следствие второе — необходимо своим подчиненным тоже разъяснить свой уровень операции, а лучше — выше. Бывает, и мичману приходится командовать линкором. Необязательно рассказывать все. Но проявить дух и показать рисунок — непременно.

Теперь — основные варианты действий:

Во-первых, яшмовый. Все или ничего. Из поставленных целей выделяется главная, прочие игнорируются, к главной ломимся всеми оставшимися силами. Девиз: сражение не проиграно, пока не закончено.

Во-вторых, золотой. Найти способ заменить достижение поставленных целей другими действиями, приводящими к сходным результатам, и исполнимыми сохраняющимися средствами. Девиз: исход сражения никак не отразится на ходе кампании.

Эти способы все еще посвящены победе на этом же уровне. Они идеальны, но требуют и от начальствующего лица, и от каждого подчиненного известной степени совершенства. Особенно яшмовый. Золотой большую часть требований предъявляет к мозгу командира. Если некто обыденно практикует золотой способ — он непобедим. И он гениален. Из известных вам полководцев к такому типу можно отнести, пожалуй, Субудая, Фабия Кунктатора и Ивана Третьего. За Сунь-Цзы не поручусь — у него поражений, кажется, вовсе не было. Первые три, кстати, прибирали за другими. Если некто обыденно практикует яшмовый способ — он командует идеальной армией. Ну, или флотом. Переоценка сил ведет к катастрофе — это мы наблюдали при Кунерсдорфе.

Другие способы — это всего лишь методы уменьшения вреда от неудачи.

Серебряный — сделать хоть что-то, польза от чего на более высоком уровне превысит вред от потерь при продолжении сражения. Задержать, отвлечь, обеспечить.

Если и этого нельзя, то есть командир не информирован или глуп, или совершенно отсутствует возможность для маневра, то можно еще или спасти свои силы для дальнейшей борьбы, или хотя бы жизни людей, за которых командующий в ответе. Последнее обычно подразумевает капитуляцию.

Если мы подставим тут вместо сражения и кампании стычку и бой, бой и сражение, кампанию и войну, войну и — не рано вам ТАКИМ уровнем мыслить? — исторический период, то поправленные формулировки будут все так же верны для уровней тактики, большой тактики, оперативного искусства, стратегии, большой стратегии и чего-то, для чего в русском языке определения я пока не нашел. Так что идеи эти может применять каждый военный, вне зависимости от рода войск и занимаемой должности…

Величественно и церемонно покинул зал. И сразу же на лестнице сложился пополам от смеха.

— Михаил Петрович, ну скажи, что тебя так рассмешило!

— Портрет, конечно. Что же еще?

Цесаревич Павел зримо поник.

— Я надеялся, тебе понравится.

— А мне понравилось. Мне вообще моя жена нравится. В любом виде. В том числе в фельдмаршальском мундире и перекрашенная под тимматца. А ей такой портрет понравится не очень. Вот я все время и представлял ее реакцию на такой портрет. Полагаю, хохот, несколько нервный, но безудержный. Позволь задать тебе вопрос — почему ты решил ее изобразить именно так и повесить именно в морском корпусе? Моя скромная персона и то более подходит. Виа же из-за неприятностей, о которых я тебе рассказывал, боится любой лужи объемом более стакана.

— Собственно, мы думали, что получишься именно ты.

— Правда? Но почему?

Выяснилось: Павел задумал сюрприз. Портрет Баглира. Сам Баглир был наблюдению недоступен. Потому как воевал с турками. Павел решил действовать методически. Как учил отец. Поговорил с Ломоносовым. Нашел Левицкого, который некоторое время назад писал парадный портрет Виа Тембенчинской — и упросил написать «портрет Баглира» без натуры. Мол, достаточно цвета поменять.

Левицкий, как истый художник, понимал — просто цвет поменять недостаточно. Поэтому Виа на портрете смотрела яростно, стояла в подчеркнуто агрессивной позе — и выглядела очень воинственной. И, пожалуй, излишне угловатой. Но и не более того.

Вот вам и хваленый научный подход!

— Вообще-то Михайло Васильевичу надобно морду расцарапать, — заявил Баглир, — но уж простим ошибку гению. Тебя тоже стоило бы вздуть — да вон какой вырос, выше меня. Потому кулаками не получится, а когти против детей я не выпускаю.

— За что?

— За уподобление несравненной княгини Виа Рес Дуэ Тембенчинской, подполковника гвардии и кавалера дикой лесной зверушке. Со мной ладно, но за честь жены любого загрызу. Ррррр!

Со стороны выглядело грозно. Но Павел знал — раз рычит, значит, в обиду только играет. Именно потому, что не зверь лесной, а рафинированный аристократ, с удовольствием играющий в звероподобие.

— А когда мы уподобляли?

— Мог бы и сам догадаться. Только ведь снова забредешь со своей методичностью куда-нибудь не туда. Вариативный окрас, когда самец одного цвета, а самка другого — дело чисто зверское. У людей по цветам различаются только расы. Если тебя покрасить в желтый цвет, то получится китаец, а не девушка. Так?

— Так.

— Теперь веди — где Левицкий обретается. Пусть напишет для Корпуса другой портрет. А этот я себе заберу…

Лаинский странного зеленого человека был излишне отрывист.

— Знакомый у тебя акцент, — сказал Баглиру Лан, растирая затекшие от повязок руки, — Шианийский? Ассианский?

— Тимматский.

Лан не бросился кусаться, а просто открыл глаза пошире.

— А что ты тут делаешь? Вы же победили!

— Сослали. Я, как видишь, бесхвост.

— Понятно… А как ты приручил этих монстров?

— Взаимно. То есть они меня, я их. Существует, видишь ли, в этом мире государство, которое к внешности подданных относится довольно безразлично. Кстати, я там довольно большая шишка. Собственно, я и собирался вас эвакуировать — у меня образовался хороший кусок земли, почти не заселенный…

— Об этом тебе надо говорить не со мной.

— А с кем? Отвести сможешь?

— Если монстры не перехватят.

— Кажется, мы перестарались.

Император Петр был, как всегда, очень снисходителен. Но Виа Рес Дуэ знала — перестаралась именно она. Мало ли, что идея представить загранице императора Иоанна светочем зла, только и ждущим возможности начать крестовый поход на раскольные папежские земли, первая пришла в голову именно Петру. Ведь предвидеть и предупреждать дурные решения входило в обязанности ее довольно беззубой спецслужбы. А уж то, что со временем Европа будет отчаянно нуждаться в поводе для всеобщей войны против России, догадаться было нетрудно.

Но Виа думала, что у нее есть еще лет десять. Это по меньшей мере.

Логика была проста. Каждая всеобщая война порождала «потерянное поколение». Потерянное, прежде всего, для новых войн. Пока не народятся новые бойцы, новой великой войне не бывать. А потому европейская часть человечества всякий раз впадала в хаос войны на грани веков и посередине столетий. Получалась одна великая война на пятьдесят лет. Поскольку войны бывали затяжными, промежутки мира оказывались не такими уж и длительными. Учитывая некоторую неравномерность, Виа надеялась только на пятнадцать лет передышки. Пять уже прошло.

— Ваша ошибка, государь, только в том, что вы терпите на моем посту вечно беременную бабу.

Император сурово кивнул.

— Это не ошибка, а циничный расчет, — заявил он, — твоя взбалмошность плюс моя тупость — вместе получается идиотизм, приближающийся к гениальности.

— И все-таки они разглядели, что Иоанн сам доведет страну до нищеты, прежде, чем бросится на соседей. А наших соседей другим европейцам не жалко. Зато импорт при Иоанне возрастет. А экспорт снова скатится к сырому железу, пеньке и лесу.

И снова закладывают бомбы под кареты Петра. Несколько раз стреляли в Виа. Причем кого из злодеев не арестуешь — свой, русский. Последнее время косяком пошли монахи. Поддельные и настоящие. Все стойко анафемствуют на допросах, особо упирая на «диавольскую породу князей Тембенчинских». Пытки же к мерзавцам применять было запрещено. А все психологические заморочки, прекрасно действовавшие на людей мирских, фанатиков только укрепляли в злословии.

При этом Виа была уверена — делая хитрый крюк через синодские канцелярии и церковную иерархию, связи заговорщиков выходят не ко второму императору, а к иноземным посольствам и нелегальным резидентурам. Но раскрутить их до конца ни кирасирская агентура, ни белое масонство пока не сумели.

— А может, все-таки, от греха, Ивана того? — хищный жест с выпущенными когтями.

— И за что ты его не любишь? — привычно разыграл удивление император.

— Он дурак.

— Я тоже дурак. У тебя свои недостатки. Только что напоминала.

— Именно. Только ты, Петр Федорович, дурак природный, мозгов мало — так хоть думать пытаешься. А Иоанн исключительно верит-с. А потому в собственных мыслях не нуждается. Исключительно откровениями свыше руководствуется. А которые откровения свыше идут, какие сниже, а какие вовсе на ушко нашептываются — различать не умеет. Зато жизнь ведет святую и суровую. Народом любим. И будет любим, даже если державу по миру пустит!

— Значит, говоришь, того? — Петр почесал коротко стриженый затылок. С введением стальных шлемов парики с мужских голов все куда-то подевались. Видимо, не вынесли столь небрежного отношения. Петр не возражал. Когда у солдата висок прикрыт не напудренной буклей, а стальной пластиной с золотой насечкой, это не в пример красивее и мужественнее.

Собственный шлем с громадным двуглавым орлом, присевшем на навершие, как на насест, но еще не обретшим равновесия, а потому распустившим крылья шире укрепленных стальными погонами царских плеч, Петр терпел стоически, хотя тот весил никак не меньше полупуда. Оттого голову и спину привык, наконец, держать прямо, и руками перестал размахивать. Даже скептический Фридрих, увидев во время очередной встречи в резиденции Сан-Суси, какую выправку обрел этот прежде нескладный человек, немедленно ввел такие же тяжелые каски во всех частях, кроме легкой конницы. Одно отличие было — у прусского орла одна голова.

— А если твоего мужа того? — насмешливо спросил Петр, — Михель у нас тоже подставное лицо. Все считают его серым кардиналом. А то и просто этаким Ришелье при мне-Людовике. На самом же деле он, как и ты, просто выполняет наши с Румянцевым поручения. Мне с Петром Александровичем лишняя слава ни к чему… И вообще, голубушка, знаешь, сколько крови Ивану стоит поддерживать к вам благожелательство церкви? Скольких Савонарол, орущих о пришествии Антихриста, он в Соловки отправил? Потому вас с Михелем и не любит. Вы для него лишняя работа, а кому такое нравится. Так что ты уж его потерпи.

Тир Мис Руэ прикрыл голову крыльями, собираясь отгородиться от зловещей реальности хоть на несколько минут. Больше все равно не дадут. Подчиненные, издерганные никак не меньше его самого, в последние дни совершенно утратили волю к собственному разумению вещей, и с каждой мелочью обращались к командиру. Тир их ничуть за это не винил, но завидовал по-черному. Особенно — своему собственному начальнику, ухитрившемуся получить свое три месяца назад. В совершенно спокойной обстановке, между прочим, на рутинном обходе постов. Увы, именно тот пост, на который решил внезапно заглянуть схоларх, оказался захвачен и вырезан монстрами. Трупы, естественно, были изувечены неузнаваемо и ощипаны до последнего пера. Это был последний нормальный налет монстров, вскоре они резко изменили поведение и стали брать пленных. Тир, оказавшийся последним уцелевшим офицером, рискнул последними настоящими разведчиками, велев им выяснить — что делают с пленными. Выяснилось — бедняг избили, ощипали и посадили в клетки.

Зачем — ему этого знать не хотелось. А догадки были не из приятных. Ну кто это трясет его за плечо?

— Кажется, они решили сделать нас скотом.

Голос Лиэ Бор Нио. Заместителя. Пришлось сложить крылья и разлепить глаза.

— Что случилось? Неужели случилось что-то настолько важное, что ты не в состоянии решить? Ты же умнее меня.

— Случилось не важное, а страшное. Они обошли наши пикеты и внезапно напали на Приозерье. Поселок захвачен. Жители, против обыкновения, угнаны в плен. Припасы, собранные для перелета, уничтожены.

— Не все.

— Лететь придется впроголодь. И неизвестно куда. Нужно сначала собрать урожай.

У этой девчонки хотя бы хватает решимости выполнять его приказы. И даже советовать когда он ошибается, а она это видит. И еще. Когда она рядом, все почему-то выражаются, как философы на агоре. Даже одетые в лохмотья и озверевшие от многолетней дикости. Даже те, кто тут уже родился, приобретают отблеск былого лаинского лоска. Последний оплот цивилизации. Может быть, только благодаря ей они так и не стали ни зверями, ни дикарями.

— Нет, — вздохнул он, — лететь придется сейчас. Пока у нас еще есть силы сняться с места. Но не совсем сразу. Сначала нужно отбить наших пленных.

— Но мы оставим куда больше… Мы давно не выигрывали крупных битв.

— Мы оставим только убитых, — мрачно пообещал Тир.

Лиэ поняла.

— Но тогда мы превратимся в варваров, вроде тимматцев! — возмутилась она.

— Лучше быть варварами, чем скотом. А потом, тимматцы доказали, что они не совсем варвары.

— Это как?

— Они нас всего лишь убивали. Хотя могли бы придумать какой-нибудь рациональный способ использования, по сравнению с которым обдирание перьев показалось бы дружеской щекоткой. Сама знаешь, они до смешного рациональны. Но вот ведь удержались…

Тир зевнул. Дремота на секунду отступила.

— Собирай ополчение, — приказал он, — и проследи, чтобы меня не будили хотя бы три часа. Потому что на этот раз отсиживаться в тылу я не буду…

Если бы не было Семилетней войны, Жанну давно бы выдали замуж. Слишком много в колониях холостых мужчин. И слишком много — ссыльных. То есть было слишком много — пока славный генерал Монкальм, не получивший никаких подкреплений из метрополии, не изобрел нечто вроде тотальной мобилизации. Произошло это в некотором роде случайно. Генерал призвал добровольцев. И из пятидесяти тысяч квебекских колонистов девятнадцать тысяч стали добровольцами. Пришло бы и больше — ружей не хватило. Вернулся каждый пятый. Славно повоевали.

Англичане даже не рискнули вводить в Квебек войска. Объявили протекторатом, наложили дань, вежливо названную налогом, ограничили вооружения и права на внешнюю торговлю. Казалось бы — можно жить. Во всяком случае, не топают за окнами чужеязыкие солдаты, не вешают на площадях патриотов — не то партизан, не то просто дураков. Все вывески — на родном языке, в кои-то веки мэр избран голосованием, а не прислан черт-те откуда на кормление. Налоги стали даже и поменьше. Тогда почему сами собой сжимаются зубы и кулаки, и кишки в животе закручиваются узлами? И только горше, что некому всадить пулю в бок из придорожных зарослей.

Мужчины стали переборчивы. А говорили только о свободе. И все чаще слышалось — вот бы сюда обоих — тупаря Людовика, что нас продал, да чокнутого Георга, что нас завоевал… Совершенно невозможной красавицей надо быть, чтобы всерьез увлечь людей, собирающихся умереть за идею. У них в голове одни возвышенные образы, физиология же вполне удовлетворяется еженедельными визитами в бордель.

Нельзя сказать, чтобы Жанна была дурнушкой. Так, ничего особенного. То же относилось к приданому — по меркам колонии, ни много, ни мало. Как у всех. Ну а какая же девушка потерпит, чтобы у нее все было точно так же, как и у прочих?

При этом Жанна точно знала, что нужно квебекским парням, и особенно Луи Ренару — бывшему лейтенанту колониальной милиции. Звание ему дал сам маркиз де Монкальм — за захват британской пушки. Ровно за полчаса до того, как был убит, а линия французов распалась на непрочные обрывки. Луи снял с убитого англичанина офицерскую шпагу, за свой счет пошил себе мундир — как раз к капитуляции. Тут выяснилось, что чин его Францией не признается, а потому — ни эвакуации на неизвестную канадскому уроженцу Родину, ни пенсии.

Руки есть, ноги тоже уцелели, глаза не выбило — Ренар снова стал охотником. Но заходя в кабак, непременно напяливал свой непризнанный мундир и цеплял шпагу. Скоро вокруг него стали собираться самые дерзкие патриоты. И самые красивые девчонки… Луи не обращал на них внимания. Он готовил революцию. В отличие от соратников, даже в бордель не ходил. Поговаривали, что он и не ест.

Жанна пыталась обратить на себя его внимание. Написала патриотическую речь — ну уж какую смогла. Репетировала. Даже камни в рот совала, как древние ораторы. Патриоты посмотрели на нее, как на говорящую лягушку. Точнее, на лягушку, говорящую банальности. Было так обидно, что случись в ближайшем городке отделение Интеллиджент Сервис, она могла бы на них и донести. Но, по счастью, ничего подобного не водилось даже в Монреале.

Оставалось вздыхать, пасти свою скотину, и мечтать. О том, что могло бы быть, если бы невозможное иногда могло произойти именно с тобой, а не с кем-то другим, как оно неизменно оказывается. Ну вот явились же триста лет назад к такой же фермерской девчонке две святые и архангел. А теперь то же самое! Только под пятой не Франция, а Квебек, и к Жанне Буланже никто не торопился являться.

Лиэ Бор Нио, хоть и пережила десять лет лесной рейдовой войны, существом оставалась избыточно шумным. Казалось, немного дел — достать из заплечного мешка шапку и плащ, да прицепить шпагу. Но кустарник затрясся так, будто сквозь него прорывалась медвежья семья. Лиэ достала из мешка зеркальце, стала ворочать так и эдак, пытаясь с его помощью определить, похожа она на посла или нет.

Зеркало принадлежало монстру. Он его использовал при бритье. Глупый обычай. Хотя что возьмешь с монстров! Как она себя ни одергивала, трудно было думать о бесперых плоскозубых существах как о людях. Хорошо еще, что эти… люди хоть цветом кожи отличаются от… монстров?… ирокезов. Проще унять ненависть. Из зеркальца криво улыбнулось ее отражение. Ненависть? А что это такое, как не сила, дающая волю уничтожить очередного врага. Забыть, что он человек. Вот, например, тимматцы. Как она их ненавидела десять лет тому назад. А сейчас явился один, правда, бесхвостый и перекрашенный в зеленый цвет — так его на руках носят. И она бы носила, но не по чину ей с толпой мешаться. А как все смеялись, когда тимматец объяснял, что покрасился, чтобы избежать разрывания в клочки негодующей толпой. Возможно, и эти русские со временем станут друзьями. Тимматец же с ними ужился.

И не просто ужился. Тимматец всеми командовал — и русскими, и лаинцами. Тира под себя подмял как-то между прочим. И проблемы щелкал, как семечки. С легкой тоской в глазах от однообразия задач, которые подбрасывает ему вселенная. Землю в каком-то благодатно безопасном краю купил, стоянки для отдыха через каждые триста километров приготовил, о поставках провианта с тамошними племенами монстров — сиу, кри, испанцами — договорился. Пленных у ирокезов отбил. Причем ответного рейда не было! И куда их, неспособных летать, спрятать, тоже придумал. Вот только устал очень. И спать на три дня завалился. Называет это редкой низкой, как настоящий лаинец.

Тир, увы, оказался способен только зенками хлопать. Кажется, он успел настроиться на героическую гибель вместе со своим народом. Так что эстафету у Тем-Бен-Чин-Ско-Го — не фамилия, испытание для лаинского языка — пришлось принять Лиэ. Как сказал сам тимматец — за его полной, хотя и временной, неспособностью летать. Поскольку у него подстрижены крылья.

А Лиэ Бор Нио теперь надо найти руководство провинции Квебек, договориться об эвакуации и содержании ощипанных индейцами людей. Это — не зная языка местных монстров — французов. Лиэ преувеличенно глубоко вздохнула. Не все было так уж плохо. Например, лаинские предки оказались достаточно мудры, чтобы изобрести алфавитную систему письма. А не оставить еще более древнюю идеографическую. И не заимствовать силлабическую тимматскую систему. Тимматцы отчего-то, несмотря на свою любовь к порядку, так и не уяснили ее превосходства. Или, по скаредности, считали, что если каждый знак означает целый набор звуков, то они, помучившись в учении, сэкономят бумагу. Но знаков для многих звукосочетаний, которыми запросто пользовались французы, в тимматской системе просто не было.

Лаинскими же буквами можно было записать что угодно. Почти половина не понадобилась. Например, короткого гласного прищелкивания монстры — или все-таки здешние люди — делать не могли. Хотя один из русских, Кужелев, пытался. Получалось нечто среднее между «ё», «ы» и подавленным иканием. И ничего общего с мягким лаконизмом столь любимого лаинским языком звука.

Впрочем, бедность местной речи только облегчила составление разговорника. Из собственно французских слов Лиэ понимала только «Oui» и «Non». Это ее, впрочем, не смущало. Главное — правильно поставить вопросы. Чтобы да и нет хватило. И действовать в манере Тембенчинского. Весело и нагло. Даже если очень хочется шарахаться от каждого куста, а не только от монстров.

Насвистывая агрессивную мелодию из последней виденной — еще там, в тлеющем последними очагами сопротивления Лаине — комедии, в которой храбрые лаинские воины легко и наголову громили тупые тимматские рати, размеренной походкой теребящего цветы оккупанта Лиэ двинулась вперед. Еще бы рукава закатать да штурмовой карабин в руки. Увы — не аристократично и недостойно посла. А вот карабин отчасти заменяет пара дульнозарядных пистолетов в кобурах на поясе.

Почему она не взяла с собой охрану? Охрана это солдаты, солдаты это сила, сила есть — ума не надо, отсутствие ума — безумие, безумие — война. Почему никто не пытался договориться с ирокезами? Потому, что первыми в новый мир пришли солдаты. Солдаты, осатаневшие от многолетней войны, от тяжелых потерь и постоянных поражений. Ирокезы же, если верить русским, народ драчливый от природы. Тогда — им тоже не хотелось договариваться. Потом — хотелось победить…

Тембенчинский рассказывал, что ему повезло — его сразу же подстрелили, но не опасно. Зато уважать бескрылых, беззубых, лысых и очень неуклюжих русских он выучился сразу.

— У них тут благодатный край, — сообщал он, постепенно распаляясь, — разум в таких курортных условиях могло развить только исключительно беспомощное существо. Нам, можно сказать, повезло, что ледник дошел до экватора. Вот и пришлось напрягать мозги даже зубастым и крылатым. Если бы на зиму все моря не замерзали — летали бы себе над волнами, жрали бы рыбу и не сушили бы мозги над вопросами бытия. А когти очень подводят. Человек для обретения должного смирения всегда может снять шпагу. А зубы и когти вырывать как-то жалко. Человек может войти в комнату, полную своих сородичей, и точно знать, что ни один из них убить его не может. Не то чтобы не хочет, не то чтобы — рука не поднимется. А просто физически не может. У нас же — войди хоть с пулеметом, всегда есть шанс, что кто-то хоть мертвой рукой, а раздерет тебе глотку. Поэтому, кстати, у нас меньше мерзавцев. И святых. Тут они лучше выживают. Впрочем, теперь это изменится.

Если бы земля вокруг Монреаля не была совершенно мирной, если бы Жанну Буланже, пребывающую в задумчивости, не потянуло нарвать цветов со здоровенного куста аралии. Наконец, если бы Лиэ хоть немного смотрела по сторонам… Тогда они, наверное, не столкнулись бы нос к носу. Жанна упала. А лаинка, только и думавшая, как бы ей никого не пришибить инстинктивным ударом когтей, взлетела на хлипкое растеньице. Аралия канадская, куст, конечно, красивый. Цветет почти как липа. И такой же полезный. Не то цветы заваривают, не то листья настаивают. Но на настоящее дерево похож только ростом. И попытка взгромоздить на его хрупкие ветви два пуда живого веса закончилась треском и маленькой осенью с листопадом. Листья перемешались с цветами и перьями.

Шпага с обиженным звоном выпала в траву. Впрочем, Лиэ она не интересовала — госпожа посол поспешно выхватывала из сумки свой импровизированный разговорник.

У Кужелева был весьма своеобразный французский язык. Учитель у него был хороший, причем настоящий француз, вот только из Франции уехал давненько и с тех пор не бывал. А уехал, между прочим, при Петре Великом, надеясь сделать карьеру военного инженера. Деваться, кроме варварской Московии, ему было некуда — по всей Европе его не ждал никто, кроме кредиторов. Преуспел немного, люди гордые, колючие и необязательные в денежных делах не только во Франции не процветают. Но все-таки выслужил себе в кормление деревеньку под Рязанью и почетную отставку с мундиром капитана. Жениться, кротом роя укрепления по удлинившейся русской границе, не удосужился. Потому, не имея своих детей, брался учить чужих — не денег ради, а просто от скуки. Французский язык удивительно скор — за три четверти века поменялся едва не наполовину. А те хорошие, уверенные слова, которыми Кужелев вооружил Лиэ Бор Нио, пусть и остались еще понятными, превратились в архаичную выспренность.

Может быть, именно это больше всего и помогло. Невероятное, сказочное существо и должно разговаривать невероятно. А сказка — всегда древность. Только вот сквозь эту древность просвечивали чудовищные канцеляризмы.

— Не соблаговолит ли прекрасная девица указать чужеземному послу кратчайший путь к ближайшему начальствующему лицу протектората Квебек, не относящемуся к администрации королевства английского?

Вот такое волшебное существо. Причем непонятно, из чьих сказок. Лисьего цвета крылья, лицо, напоминающее морду настороженного горностая. Старинная роскошная одежда — Тембенчинский вне строя продолжал изображать ясновельможность. И отдал Лиэ парадный костюм, прихваченный на случай официальных встреч. Тусклый блеск росы на короткой «морской» шпаге Скуратова. И все еще качающийся куст за спиной, осыпающийся лепестками белых соцветий.

— Ты эльф?

Хотя бы рост подходит. А рыжих крыльев у ангелов не бывает. Ни у правильных, ни у мятежных.

— К прискорбию моему, я не изъясняюсь посредством французской речи. Умоляю ответствовать односложно и однозначно, да или нет, и не более. Еще раз прошу указать чужеземному послу дорогу…

Хорошее дело — после плотненького позднего обеда велеть распахнуть изморосные окна и встретить дымный морозный воздух ответным дымом громадной шкиперской трубки, по форме напоминающей классическую голландскую, но вмещающую раз в пять больше зловонного фимиама. Как всегда, непонимающе фыркнув, удалилась жена. Разбежались приглашенные к царскому обеду персоны. Привычно скривился Иоанн.

— И что за радость воздух портить?

Петр хохотнул.

— И это меня обвиняют в склонности к солдатскому юмору!

— А что я сказал смешного? Подышать морозцем — славно, но к чему дымить?

Петр промолчал, только выдохнул могутно, чтобы серая дымка смешалась с белесой, валившей сквозь стрельчатые рамы. Да, стрельчатые. Как Растрелли не упирался, а кое-какие изменения в его проект по завершении внесли. Тяжелое и неблагодарное дело — переделывать барокко в готику. Царь был доволен, архитектор иногда подумывал — а не повеситься ли? Потому как вместо соразмерного и гармоничного шедевра получилась химера. Именно стрельчатые витражи, обрамляемые колоннами пышного ионического стиля, вызвали в мозгу императора Иоанна сравнение, которым он, наконец, решил с Петром поделиться.

— Химера, — это создание вполне готическое, — заметил тот, выпуская очередное черное облако на волю из прокуренных легких.

— Я не о том. Просто Россия мне сейчас напоминает такую же химеру. Или даже нет. Она напоминает старую Россию, беременную чем-то новым. И вот это новое — как раз и есть химера.

— Угу, — согласился Петр, похлопывая по туго набитому животу под напряженными пуговицами едва не трещащего мундира, — сейчас вот рожу неведому зверюшку. Хочу умную и симпатичную. Как Виа Тембенчинская.

— Ты все сводишь к шуткам!

— Вот такая я несерьезная сволочь. Главный пакостник Европы.

— Но я говорю серьезно. И тебя прошу не ерничать хоть полчаса. Дело не в опасности очередной воинской потехи и не в возможности получить пулю на прогулке. Все куда хуже.

Петр снова пыхнул трубкой. Потом принялся задумчиво ее выколачивать.

— Страна меняется. Постепенно, плавно, поэтому незаметно. Обычному глазу. А вот у меня Господь сдернул пелену. Оглянись, брат! Просто оглянись по сторонам. И не узнаешь ни города, ни государства. Такого, каким оно было еще семь лет назад. Даже дома переменились. Что осталось от Адмиралтейства? Шпиль? От Зимнего? Колонны? На что похожи мы сами? Я не большой сторонник мирских радостей. Не святой — но слишком долго прожил без — и привык. Я помню, как меня выдернули из тюрьмы — на бал… Недавно случайно был на городском балу. Все было правильно и достойно. И ничто мне не кололо глаз, пока я не увидел переминающуюся с ноги на ногу кучку иностранных дипломатов. Французский посол, австрийский, чей-то еще. Я к ним подошел, говорил какие-то незначащие фразы. А сам смотрел в их глаза. Видел в них страх и изумление. Понимаешь, Петр, тогда, семь лет назад, они были тут своими, ничем не отличались от русской знати, в чем-то даже задавали тон. Теперь же они выглядели ряжеными или варварами. Безусловно чужими. Все эти туфли с бриллиантами на пряжках, чулки, кружевные манжеты, парики… Вы давно видели на улице человека в парике? Никого! Даже стариков из прошлых царствований! И еще — иностранные дипломаты были без жен.

Потому что явиться на сегодняшний русский бал в европейском наряде невозможно! Даже на маскарад. Так же, как в кимоно или в сари. Нужно русское платье. А его они одевать не хотят. Видимо, считают неприличным. И вот стоят они, жмутся друг к другу, как белые люди в каком-нибудь Китае. А в глазах смертная тоска. И осознание — вчера они здесь были свои. Теперь чужие. Я тоже пришел в ужас. Безумие и страх заразны. Тут было понемногу и того, и другого. Я метался по залу, и находил черты перерождения в знакомых лицах. Я видел стальной лик Румянцева, стальной, под тонкой кожей, как его погоны стальные под суконной оболочкой, руку, сжимающую рукоять ятагана. Шпаги придерживают не так. Я видел хищное рыло дельца с чертами графа Строганова. Чернышев, Шувалов, Спиридов… Искал знакомых — находил похожих на них людей другой нации, другой эпохи. О, если бы я мог поверить, что это оборотни или подменыши. Это были все те же люди. Просто то новое, что преобразовывает Россию, добралось до них и отметило несмываемой печатью. Я говорил с ними. Они ничего особого не замечали, и казались себе самими собою. Я представлял их себе прежними — и они прежние казались мне смешны и нелепы. Наконец, людской смерч забросил меня к зеркальной стене — и я встал лицом к самому себе. И не узнал себя. Суровые бесцветные глаза. Рот щелкой. Старообразные узловатые пальцы. Жесткие складки вдоль носа. Это я? Я понял яд Михаила Тембенчинского во время наших размолвок. Я видел в себе его друга — а он видел вот это! Тут музыка разорвалась, молнией ударил жезл распорядителя, громом ударило объявление. И явилась она, твоя любимица. Тембенчинская. Против обыкновения, не в мундире. А в своем запасном образе.

— Черная полька?

— Именно. Маскарадный костюм, архаика — семь лет назад. Мрачное великолепие, дух эпохи… У нынешней эпохи тот же дух. Вот она казалась естественной и правильной. Больше, чем все остальные. Она шла и вокруг нее просто распространялась правильность и целесообразность. Она проходила — спины выпрямлялись, подбородки вздергивались, глаза загорались. Зал наполнялся исполненной чести горделивостью. Знаешь, как русские теперь кланяются? Даже царям, обоим сразу. Присмотрись. Голова сначала запрокидывается назад, потом резкий кивок — в нормальное положение и снова наверх, а уж оттуда, полегоньку возвращается назад. До такого даже поляки и испанцы не додумались, хотя других таких гордецов поискать.

Царь Иван выдохся и умолк — а человек всенепременно выдыхается и умолкает, если его не поощрять хотя бы отвлеченным угуканьем. Тишина — бич ораторов. Петр с детства выработал в себе свойство непрерывного молчания, даже под потоками упреков. Подробная опека со стороны тетушки Елизаветы к тому просто вынудила. Когда же Петру надо было что-то сказать, он писал. Например, докладную записку о вреде войны с Пруссией. Как не любила эту манеру Екатерина! Петр внутренне улыбнулся, выпуская клуб дыма. Иван, конечно, личность неуравновешенная, сиречь односторонняя. Мир для него по-прежнему остается местом, а не потоком. Прожил, не вылезая из Синода, полдюжины лет, и теперь ему кажется, что не он постарел и повзрослел, а мир сместился. Однако это все эмоции, измышление гипотез, от чего воротил нос великий Ньютон. Но — почему бы не произвести опыт? Или даже серию опытов? В соответствии с естественнонаучным подходом.

И вот — старый, коронационный портрет установлен бок о бок с венецианским зеркалом (фабрики Ломоносова, дорого берет, однако — дешевле итальянцев) в полный рост. Петр привычным взглядом мазнул по портрету, мол, да, это я, тысячу раз видел. Так же спокойно обозрел отражение — все в порядке, ширинка застегнута. Сделал шаг назад.

Слева на него скучающе пялился неприятный субъект в кричащих цветов одежке. Все старания художника придать достоинство этой нескладной фигуре пошли прахом. Подгибающиеся под выпяченным животиком тонкие ножки, оттопыренные в стороны руки, кочевряжистая поза с претензией на вальяжность. Гладкая треугольная рожа неестественных цветов, явно перепудренная. Только в широко поставленных глазах было нечто обнадеживающее. Я настоящий тут, внутри, подсказывали глаза. Как выскочу, как выпрыгну.

Справа оценивающе приглядывался плотненький тип, слегка вытолстевший из мундира. Округлившаяся физиономия с двумя подбородками уверяла в некоторой решительности. На лбу, крестом — пара неглубоких морщин. Горизонтальная — жизнь била несильно, вертикальная — думает больше по верхам, да и то не всегда. Кожа нездоровая, в следах от оспы. Прогнувшиеся коленками назад ноги в зеркалящих сапогах. Одна рука покоится в кармане необъятных кавалерийских штанов, другая придерживает тяжеленный палаш, почти что меч. И все-таки есть в этом образе неуверенность и незавершенность. Чего-то решительно не хватает.

— Ясно, — сказал Петр.

— Что? — жадно поинтересовался Иван.

— Мне надо отпустить усы. Роскошные и густые. Мне кажется, Лиза возражать не будет…

Иоанн досадливо махнул на него рукой и ушел. Как всегда, когда Иван лез к нему с душой нараспашку, Петру стало стыдно. Он так выворачиваться не мог. Душа у него залегала где-то поглубже желудка, и проблеваться на людях император еще мог — хотя давно и не делал — а вот высунуть на воздух эту нежную эфирную субстанцию никак не получалось. Нежную и грязную. После подобных искренностей ему всегда хотелось пойти принять ванну. Если человек не святой, он непременно имеет внутри, кроме тепла и света, еще какую-нибудь гнусь. И если распахивается слишком широко — дрянь выходит тоже. И пачкает других. Потому и изобрели специального ассенизатора душ — духовника. Чтобы человеку было куда излить свои нечистоты.

Увы, официальная церковь давно занималась лишь грехами, упившись властью над душами, и отнюдь не замечая, что те нуждаются в очистке. Оставалось держать всю дрянь в себе, пропуская каждое слово и каждый взгляд сквозь фильтр сердца. А яд копить внутри, приберегая для врагов.

Если бы ирокезы напали внезапно, виргинцы были бы вырезаны мгновенно. Но индейцы решили месть просмаковать. И сообщили обреченному отряду, что вокруг собралось двадцать тысяч воинов. И, что какими способами пытать побежденных, вожди еще не решили. А когда решат, вот тогда и нападут. Солдаты были так напуганы, что даже забыли убить парламентера. И тот, сплюнув, ушел восвояси.

Сильное существо может себе позволить быть добрым. Просто потому, что имеет выбор. У слабого выбор меньше. А если слабый выбивается в сильные… Что ж, он уже привык к жестокому выбору. Увы, каждое существо приходит в этот мир маленьким и слабым. И кто-то обязательно должен на первых порах прикрыть его собой. Чтобы зажатый миром в угол детеныш не превратился со временем в огромного пацюка. Сквозь незаметную дрожь в медведистых лапах готового всем доказать, что он уже силен.

Североамериканские колонии заселялись неудачниками. Культ успеха, упоение своей силой. Постоянное желание убедиться в собственной силе. И искренняя паника после получения малейшего щелчка. А вдруг сила ушла? Унижения, нищета, голод? О нет! «Никогда снова» — слова, достойные герба нации эмигрантов.

Именно эти слова гнали их вперед, не давая успокоиться. Заработан миллион? Но разве этого хватит на длинный черный день? Мелькавшие перед самым носом громадные птицы с драгоценным пером — сколько на них было потрачено пуль. И все впустую. Кровь виргинцы видели. И даже два-три пера подобрали. Но ни единой тушки!

— Похоже, они выносят своих, — похохатывали охотники, чтобы не называть себя мазилами.

Разумеется, они были правы. Только подобная мысль им и в голову не пришла. А значит, не догадались они и о том, что их заманивают. А если бы и догадались, предположили бы впереди обычную засаду. А не разоренный ирокезский город.

Было видно, что индейцев застали врасплох. И поступили с ними вполне в англосаксонском духе. То есть перебили всех от мала до велика без лишних затей. При этом было очевидно применение европейской техники. Такой, как бомбы с дистанционными трубками. Казалось, несколько мортирных батарей — кто их приволок в эти леса? — дали дружный залп по заранее пристрелянным целям. Дома, неприятно напоминающие европейские — бревенчатые, обмазанные землей и утепленные мохом хатки — были разворочены взрывами изнутри, и если в них некогда и было какое-то туземное своеобразие, то во вздернутых бревнах и разбросанной щепе со следами пороховой копоти его не осталось. Так же могли бы выглядеть взорванная ферма, охотничий домик, хижина старателя. И ни одной воронки рядом. Каждая бомба попала точно на крышу. Кое-где развалины были немного растащены. Судя по всему, победители что-то искали. Кого-то. Уцелевших. Которых тут же и добили.

Что поразило Вашингтона — на телах почти не было пулевых ран. Все больше резаные да колотые. Нанесенные индейскими копьями и томагавками. Это ему очень не понравилось. Выходило, что европейцы, да еще редкие мастера стрельбы навесом, после удачного огневого налета пошли в рукопашную атаку. Это было нормально. Но при этом они пользовались только трофейным оружием.

Несколько домов на отшибе разрушено не было. Там нападавшим и было оказано хоть какое-то сопротивление. Полковник поспешил туда. Рядом с мертвыми воинами на окровавленной траве рассыпались белые и красные перья.

— Чертово перо, — пробормотал Вашингтон.

Когда же он увидел пустые клетки — догадался. Кто-то его опередил. И на радостях даже бочки с уже собранным пером оставил. Это стоило сотни фунтов. Значит, в клетках были те самые большие райские птицы.

— Надо отсюда уходить, сэр.

Чтобы в английской армии нижний чин обратился к офицеру без разрешения? Немыслимо. Но в виргинской милиции были другие нравы. Седоусый сержант был ветераном поди-ка всех колониальных и индейских войн. Послушать его стоило. Даже если, разговаривая с офицеров, он не вынимал трубки из зубов.

— Кем бы ни были парни, сделавшие это, они отсюда смылись. И вот что я вам скажу, сэр — это везучие парни. А мы, наоборот, сэр. Именно поэтому нам надо скорее отсюда уходить. И так половина шансов за то, что догонять теперь будут нас.

Полковник кивнул с некоторым раздражением. Он тоже так думал, и только собирался отдать приказ — а вот теперь пришлось изображать командирское раздумье.

Его солдаты между тем не отказали себе в обычной процедуре — посмотрели, не осталось ли чего. Оказалось, победитель не взял себе никакой добычи. Потому они разбрелись, выискивая ценности. И когда соблюдший достойную паузу, Вашингтон велел строиться и уходить, повиновались нехотя. Когда же полковник навел в своем войске некоторый порядок, пришел индеец с сообщением.

Никогда снова. Виргинцы полковника Вашингтона не были исключением. И он знал этот простенький ключик к сердцам земляков. «Если мы и этого не сумеем, мы слабаки». И вместо толпы растерянных людей, сжимающих в судорожно дрожащих руках никчемные мушкеты, снова появляется храбрый и боеспособный отряд. «Другие это делали, парни». Вы не читали Ксенофонта. Вы не слыхали о Фермопилах. А Лукулл? Его окружило сорок тысяч армян… А армяне это вам не индейцы, это люди! А что вытворил Кортес? Вот это были храбрые ребята, хоть и испанцы! Какие-то латиносы двумя неполными сотнями разбили сто тысяч воинов. Нам вообще нечего делать! Нас триста. Мы настоящие англичане и настоящие протестанты. А дикарей вокруг всего несколько тысяч. Сколько точно? Перебьем — подсчитаем.

— Не успеем, полковник. Они же раньше протухнут.

Этот уже шутит. Хорошо. Только бы патронов хватило!

Так призрак слабости сделал их сильными.

Против дикарей — каре. Если же надо пробиться сквозь большую толпу — колонна. До этого додумался не только Суворов. Виргинцы поступили точно так же. Им бы еще румынскую степь! Пока было хоть какое-то подобие дороги, они держались. Потом строй начал разваливаться. Через час на кстати попавшейся опушке собралось на полсотни меньше виргинцев. Многие все еще тащили на себе раненых.

— Раненых придется бросить, — сказал пристроившийся к Вашингтону со всем своим взводом сержант, — иначе мы все подохнем, сэр.

— Добить, — поправил полковник, — ирокезы же на нас подумали. А они и так не агнцы.

— Еще какие не агнцы, — согласился сивоусый. Потухшая трубка словно прилипла к уголку его рта, — но у нас сосунков много. И среди раненых тоже. Они не поймут, сэр.

— Черт с ними. Выполняйте приказ.

— Да, сэр.

— И еще. Сделайте это штыками, что ли. У нас не так уж много зарядов…

— Итак, канадские французы согласились не только укрыть всех, кто пока не может летать, на полгода, но и помочь эвакуировать русскую экспедицию, — докладывала Лиэ Бор Нио, — Цена умеренная: десять бочек с первосортным пером.

— Но до линьки еще далеко!

— Нас все еще довольно много. Просто каждый должен доставить себе неудовольствие и вырвать два-три маховых пера.

Это, разумеется, Тембенчинский. Несмотря на непривычную длину русского имени, все лаинцы предпочитали называть Баглира именно так. Даже не ленились произнести «Михаил Петрович» и «светлейший князь». Потому что от этих слов их не передергивало так, как от фамилии его отца. Это при том, что к выступающей из-под зеленой краски черно-желтой расцветке они относились довольно ровно.

Из людей присутствовал только Скуратов. Проведенная им операция в индейском селении, направившая мщение ирокезов против английских колонистов, создала ему ореол героя и выразителя народного гнева. Тембенчинский, считая учиненную резню аморальной, против нее возражал — и если бы он не был тимматцем, на пользу ему это б не пошло. Скуратову к тому же пришлось применить некоторые фамильные таланты. К пыточному делу, между прочим, никакого отношения не имеющие. Он организовал доставку себя по воздуху к полю боя. Скоординировал действия групп, подошедших, опять же, по воздуху для последующей наземной атаки с теми, кто нападал сверху. Сумел проследить, чтобы его воинство в отчаянном рукопашном бою — при добивании — не пользовалось «естественным оружием» в виде клыков и когтей, и при этом не упустило живым ни одного человека. Затем некоторые неправильно поврежденные тела спрятал в домах, и, пока лаинцы выносили освобожденных пленников, аккуратно взорвал или поджег все, что и создало картину чересчур точного расстрела из пушек. А вот перо и ценности прихватить не догадался.

Хотя почему не догадался? Просто — не счел нужным. Такой у него был расчет — на то, что ирокезы найдут добычу из сожженной деревни при убитых виргинцах. И не будут искать другой след. А если будут, то менее пристально.

— Я сам готов показать пример, — продолжал Баглир, — но, боюсь, мои крылья еще не доросли до первого сорта. Даже покинуть эти негостеприимные места мне придется вместе со своими бескрылыми.

— Нет, — заявил ему Тир, ткнув в его сторону крылом, — полетишь вместе с нами. Ты тимматец. Хотя и бесхвостый. И доверия тебе нет.

— Пока нет, — уточнила его заместительница.

И гордо выпятил грудь. Мол, я — параноик, и этим горжусь. Скуратов похлопал Баглира по плечу. Тот послушно перевел.

— А в рыло? — громогласно поинтересовался Скуратов, — Мы своих командиров в заложники не выдаем.

— Тем более, — добавил от себя Баглир, воспроизведя этот вопль возмущения в понятных лаинцам выражениях, — если вы примете мои земли, а через поселение на них и русское подданство, то, напоминаю, я целый фельдмаршал и светлейший князь. И меня надо не в заложники брать, а слушаться…

— Когда увижу эти земли, если они настолько хороши, первый тебя признаю хоть князем, хоть королем, хоть богдыханом, — сказал Тир, — но сначала хочу их увидеть.

— Нужен же нам проводник, — Лиэ говорила просилельно, и кулаки Скуратова разжались как-то сами собой, — А ты в два раза тяжелее. Про Мировича я и не говорю. Его и восьмеро не утащат. И вообще — соглашайтесь, князь.

— Только не уроните, — смирившись, предупредил Баглир, — а то вам моя жена опаснее любых ирокезов окажется.

Обернулся — Скуратов пихнул его локтем. Перевел.

— А я им еще от себя добавлю, — заявил тот, — одна у меня при дворе протекция. Ты. А это для карьеры ничуть не менее важно, чем правильно жениться.

— Геосинклиналь, — сообщил кто-то, сведущий в геологии, — камни лить придется.

Лаинцы деловито кивали. Казалось бы — давно ли жили едва не в норах. Но бревенчатые домики, приготовленные русскими строителями, иначе, как временное жилье воспринять не пожелали.

Но строили пока то, без чего было не обойтись — садки для рыбы, грибные плантации. Идею сельского хозяйства на открытом грунте их цивилизация упустила из-за очень сурового климата. И все ранние стадии развития лаинцы прожили почти исключительно на рыбе. И только получив довольно сложные инструменты, смогли перевести города на самообеспечение. Город своим теплом грел расположенные под ним пищевые пещеры. Он же снабжал их питательными веществами. Или не снабжал. Лаинцы вполне могли себе позволить собрать немного лесной подстилки на удобрения. Большинство же тимматских городов были полностью окружены ледником и вынужденно перешли на почти полностью замкнутый цикл. Правда, к биологическим отходам, перебродившим и обеззараженным, добавлялись — в небольших количествах — водоросли.

Изобилие североамериканских лесов изумляло и смущало лаинцев. Здесь же, в Сибири, на границе тайги и тундры, они, наконец, почувствовали себя дома. И стали обустраиваться привычно и правильно. Город еще не получил имени, но план и проект развития уже имел. Поэтому возникающие производства и службы обеспечения располагались, несмотря на все неудобства, полукругом, в центре которого до поры колыхались корабельные сосны.

Сбылось и одно из неприятнейших опасений губернатора Соймонова. На полтораста верст от нового города пушной — да и всякий хищный зверь крупнее хорька прекратил существование.

— Все равно лес придется сводить, — рубил рукой Баглир в Тобольске, — останутся только отдельные очаги, носящие парковый характер. И если лосей, оленей и — тем более — белок там еще возможно терпеть, что прикажете делать с волками, медведями, даже кабанами? Вот скажите, Федор Иванович, по Версалю волки шастают?

В приемной скучал конвой, из-за которого Баглир чувствовал себя не то арестантом, не то монархом. Ближе ко второму. Все-таки хорошенькие девушки не слишком часто служат в полиции. А если и служат — то обычно находят более интересную работу. Другое дело свита владетельного князя, особенно экзотического. Восточные владыки вообще склонны к экстравагантности, и если эксцентрика мусульманских султанов, шахов и халифов скована рамками Корана, то уж государи-буддисты, конфуцианцы и синтоисты регулярно организовывали женские батальоны, полки и даже дивизии.

Некоторые из них были вполне боеспособны. По крайней мере тот, который сформировал для императора государства У великий Сунь-Цзы — наверняка. Впрочем, что бы ни заставляло так поступать здешних властителей, у лаинцев причины были проще. На ожидавшей их большой стройке мужские руки были нужнее. Да и осталось их слишком мало, после всех неудачных войн. Настолько мало, что разговоры о введении многоженства велись совершенно всерьез, и князь Тембенчинский был искренне рад, что к нему, почета ради, приставили конвой, а не гарем.

Сюзеренитет Баглира был признан официально, как только лаинцы убедились, что земля обетованная обернулась не миражом или засадой, а вполне пригодной для жилья территорией с заранее выстроенными неказистыми жилищами, запасом продовольствия на ближайшую зиму и складом примитивных инструментов. И немедленно внесли в план города княжеский дворец. Ходили по пятам, смотрели в рот: не изречет ли мудрость несказанную?

«Если вам нужно что-то еще, сделайте сами!». Эту фразу князя Тембенчинского, сказанную в Сенате по поводу очередного увеличения ввозных пошлин, неведомо где услыхавшие ее лаинцы, смакуя, повторяли к месту и не к месту.

— И много еще вашего брата ты собираешься сюда переселить? — продолжал брюзжать Соймонов, — Больше ни одного промыслового района не отдам, пусть хоть на каторгу сошлют. Селитесь в тундре!

— Я, собственно, так и планирую, — обрадовал его Баглир, — но новых переселенцев, скорее всего, скоро не будет. А развитие поведем на север.

Мародеров надобно вешать. И если бы казак Емельян Пугачев воевал с турками в армии Румянцева или Чернышева, висеть бы ему на задранных вверх оглоблях какой-нибудь провиантской или амуничной повозки. Но генерал князь Долгорукий некогда начинал рядовым, и к нижним чинам относился снисходительно. А потому Пугачева всего лишь высекли. Милости тот не оценил. Потому как запрещение грабить для казака тех времен было, как запрещение прыгать для кузнечика. Действенно, только если ноги оторвать.

А потом на Дон и Яик начали прибывать правительственные комиссары и наводить там порядок. Поначалу ворчала только старшина. А как выяснилось, что вместо хлебного жалования ожидаются налоги, за сабли ухватились все. Ждали только повода.

Насчет налогов с казаков граф Шувалов перемудрил. Логика была простая. Если уж налогу подвергли дворян, а служить теперь обязан всякий смерд, за что казачеству привилегии? Простейший довод — за боеспособность — никто не привел. Увы, в турецкую войну они показали себя слабо. Турок не догоняли, увлекаясь грабежом обозов, оставив эту главную работу легкой кавалерии егерям. По части превращения в пехоту драгуны выглядели убедительней. Рубка сабля на саблю? А кто так воюет в конце восемнадцатого-то века? Разве только дикари! Но ежели придется, то, сперва очистив стволы своих коротких винтовок дружным залпом и опустошив обе пары пистолетов, эту работу быстро и красиво выполнят карабинеры. Вот эти солдаты и эти кони стоили своих немалых денег.

Универсальность и неприхотливость казака в глаза бросалась. Не заметили. Впрочем, теперь казаком именовался всякий ополченец. И это тоже раздразнило «настоящее» казачество. Привыкшее себя считать отдельным сословием. Так что знаменитый Яицкий бунт вышел не столько русским, сколько казацким. Вполне осмысленным, даже корыстным. Но и беспощадным оттого никак не менее. А главное, истовым.

Восставшие легко сносили учебные гарнизоны ландвера, рекрутов принуждали к измене. Не понимали — гулять им до подхода регулярных войск. В том числе — кирасир.

Лошади, управляемые без поводьев. Закованные в сталь бойцы, держащие четкий строй на любом аллюре. Булатные палаши со стальными гардами. В строю кирасира поразить холодным оружием было невозможно. Да, с тех пор как главным требованием к кирасиру стали мозги, личный состав измельчал. И все равно — покинув насиженные кабинеты и надоевшие казармы, они были готовы совершать невозможное.

Под Самарой их было аж три сводных эскадрона — всего двести пятьдесят четыре человека. Они, увы, опоздали — ландвер вышел в поле, чтобы не подвергать город штурму.

Гарнизон последний раз прошел по городу в парадной форме, развернув знамена, церемониальным маршем. И немногие неказистые украшения, положенные воинам ландвера, блестели ярче всех бриллиантов мира. Эти люди шли умирать за тех, кто оставался в городе. Чтобы выиграть им несколько часов для бегства. Привычные и довольно неприятные соседи превратились вдруг в единственную надежду обывателей. Их проводили цветами и слезами, поняв вдруг сущность воинов — тех, кто исполняет свой долг по их, горожан, защите даже тогда, когда выполнить его невозможно иначе, как ценой собственной жизни.

Судьба отряда осталась неточной и неизвестной, зато, по непроверенным сообщениям, вторая по величине армия повстанцев, возглавляемая неким Емелькой, находилась уже в виду города. Властей в городе не было. Генерал-губернатор ушел с ополчением. В его кабинете сидел грустный вице, то есть заместитель по внутренним делам, опровергая аксиому о том, что палачи и тюремщики — трусы. В остальном присутствие было пусто.

— Герои ушли, трусы бежали. Один я — сам не знаю кто, — сообщил этот простой служака, — Полиции нет, кирасирское отделение — пять человек — внизу, на первом этаже.

Командиры эскадронов переглянулись.

— Даже для меня это слишком, — заявил ротмистр Зузинский, — предлагаю отступить. Приказ нам был дан какой: оказать содействие в обороне города. А содействовать некому, ergo, господа, мы сами себе хозяева.

Любил он вставить латинское словцо.

— А здорово генералы растерялись. Да и что Михельсон за генерал… Помнится, ни Тембенчинский, ни Суворов ни разу не отдавали приказов в форме «оказать содействие», — заметил другой комэск, Сухарев.

— Виа тоже всегда четко указывает, чего хочет.

— Н-да, Михаила Петровича бы сюда. Вот уж кто умеет показать врагу кузькину мать.

— За чем же дело стало? — донеслось от дверей. Там князь Тембенчинский, вальяжно опершись на «ушки» ятагана, довольно потирал друг о друга свои огромные белоснежные крылья.

— Крылья я покрасил, — сообщил он, — все-таки у меня в них и немного черного было. Кто знает, как истолкуют. А то жене и напишут — проезжал-де человек зверовидный и в перьях, именуясь светлым именем князя Тембенчинского, а на деле диавол и крылья у него отчасти хоть и белого, но больше пошлого желтого цвета и черный тоже есть. Оный же диавол, посаженный по задержании на цепь в полицейском присутствии страшно ругается матом, так что просим нижайше его от нас изъять с целью выяснения… А так тоже пишут, что, мол, хоть и зубаст зело, да крылья имеет ангельской природы, а потому пропущен, а ежели надо задержать, то путь держит на станцию Дыринка. Ух, и дикие же места этот северный Урал!

— Бывают хуже, эччеленца, — серьезно отвечал Зузинский, — у этих просто служебное рвение. И некоторая темнота. Искренняя.

— А по мне, нет ничего хуже дорвавшегося до власти дурака, — встрял третий комэск, Чирков, до того полировавший паркет блестящим сапогом. Таких у пехоты просто не бывает! Три шага пешком — и хоть пылинка, но осядет на этом черном кривом зеркале дешевого воинского шика. Поскольку в отличие от товарищей одет Чирков был исключительно, как было положено от казны. Зузинский же и Сухарев являли собой пример предельной роскоши, дозволяемой уставом. Объяснялось это просто. Господа комэски были из разных отделов. О чем Чиркову немедленно и напомнили.

— Ты, Паша, конвой, — сообщил ему Зузинский, брякнув бриллиантовыми подвесками аксельбанта, — потому худшего бедствия, нежели дурак-командир, просто не представляешь. С твоей колокольни, это, видимо, так и кажется. Но есть ведь и другие высокие здания. И повернутые по другому. И где ты наблюдаешь простую глупость, я, например, везде вижу финансовые злоупотребления. А Никита, — Сухарев на аршин выдвинул грудь с андреевским крестом. «За Веру и Верность», — государственную измену. И пресекаем.

— Ты хочешь сказать, что Михельсон вор и изменник? Не слишком ли!

— Нет. Никоим образом. Но то, что он будет проверен — точно. Кстати, если бы он одержал полную победу — он тоже был бы проверен. На всякий случай. Такова наша метода…

Вошел Гудович. Должность его оставалась прежней — все так же состоял генерал-адъютантом. То ли дело Мельгунов, закатившийся в Новороссию генерал-губернатором! Но тот и был, при всем своем авантюризме, всегда скорее генерал, а вот Гудович — скорее адъютант. И не более того, в какие бы чины не вышел. Впрочем, личный порученец царя — это персона. А личный друг — тем более…

Так что генерал-аншеф Михаил Измайлов привстал навстречу визитеру, пожалуй, даже излишне порывисто. Вылезти, он из-за стола попросту не мог. И так глухо стукнула каска, пробив острым навершием очередную метку на новеньком паркете. Новеньком, как и все здание Кольца. Карта, развернутая на столе, стыдливо свернула угол, прикрыв разрисованное подбрюшье.

— Как обстановка? — буднично спросил Гудович, пожимая Измайлову руку. После чего нагнулся и вернул каску хозяину, — Ты бы полочку какую для нее сделал, а то как не прихожу — все падает. И твоим же сотрудникам внизу работать мешает.

— Ничего, они привыкли. Да и какая разница — чем прижимать эту чертову карту, если это что-то непременно должно весить полпуда. И кто только их там у Михельсона в штабе так скручивает?

Кто — Измайлов замечательно знал и сам, поскольку обязан был знать всех откомандированных офицеров-квартирмейстеров. Но ведь человек никак не виноват в том, что за три дня, проведенные в узком тубусе, карта сама норовит свернуться в рулон. А пожаловаться хочется. Плотную же и упругую бумагу для топографических карт Измайлов выбирал сам. А вот сейчас сам с каждой знакомился, прежде чем передать вниз, где данные с нее перенесут на Большую, а там и реплику сделают для князя-кесаря и обоих царей — подняв ее по новому, затушевав неинтересные в стратегическом масштабе подробности, и выделив другие.

— А обстановка мерзостная, — поморщился он, — как мои орлы снизу говорят: рисовать противно. Оренбург в осаде, Черкасск тоже. Под Казанью имеем один ландвер, Самара и Уфа вообще прикрыты символически, хорошо только Мельгунову, он переиграл к северу своих губерний все, что у него там стояло против турок. Император Иоанн, что особенно обидно, все время говорит о политическом решении. Как будто не ясно, что таковое неизбежно вытекает из военного. Питер оголять наши вожди боятся, кадровая армия урезана до изумления. Бывшим штрафным не доверяют. Приходится использовать против повстанцев черт-те что. Сводные кирасирские отряды, иррегулярных инородцев…

— Неприятно, — согласился Гудович, — но мы ведь побеждаем. Зараза более не распространяется.

— Так в газетах пишут. А ты ведь сам царю мои доклады таскаешь. Неужели ни разу не заглянул? Неужто тебе не присуще здоровое человеческое любопытство?

— Они ж запечатаны.

— Я имею в виду, через плечо.

— А… Каждый раз кто-нибудь приходит, мне приходится его перехватывать — а сам Петр молчит или отшучивается.

— Ну так сделай выводы сам.

Гудович вздохнул. Выводы он делать не любил. Поскольку они оказывались равно далеки и от того, что происходило на самом деле, и от того, что думало начальство мудрое.

— Не люблю голову сушить понапрасну, — заявил он, — не мучь. А то я на ночь «Набат» читал.

«Набат» был чтивом запрещенным. К изданию и распространению. За ХРАНЕНИЕ же номеров никто никогда наказан не был. Из этого Измайлов делал вывод — журнал, даром что издавался беглыми из тиранической России вольнолюбцами, был полностью подконтролен Аноту. А потому никогда им не интересовался. Зато «Набат» всегда можно было отыскать на столе у любого из двух императоров. Чем, очевидно, и пользовался его собеседник.

— Этот сборник пасквилей?

— Ну, зачем так то. Между прочим, иногда там пишут больше, чем в «Вестнике Анота».

Само собой. Измайлов в который раз мысленно снял шляпу перед княгиней Тембенчинской. Виа, по его мнению, организовала замечательную систему выброса информации. И, разумеется, далеко не все появлялось в газетных окнах на стенах Дома-на-Фонтанке, или выкриках газетчиков, раздающих «Ведомости». Многое уходило через небольшое издание для внутреннего пользования — «Вестник Анота», непременно выбивавшееся наружу. А теперь вот появился и «Набат».

Таким образом, контролируя всего три издания, Виа могла по своему усмотрению предоставлять разным группам населения разные же новости, причем довольно тонко и в обстановке полного доверия.

Простому обывателю достаточно «Ведомости» почитать. Само собой, недовольные сложившимися в России порядками будут верить всему тому, что есть в «Набате». Вхожие в первые этажи власти с гордостью процитируют «закрытое» издание. Скептики, сохраняющие ясность не затуманенного ненавистью к власти мозга, с глубоким интеллектуальным удовлетворением вычтут из публикаций запрещенного журнала не официальные опровержения, но тайные сообщения внутренней газеты. Сторонники нынешнего курса, обладающие некоторым цинизмом, точно так же проверят официоз «Вестником», получив несомненное удовольствие от того, что ими правят такие же умные и чуточку беспринципные люди.

Сам Измайлов читал исключительно немецкие газеты, по отношению к России сравнительно корректные. Правда, прусское Тайное Министерство до того старательно копировало ухватки Анота, что возникало подозрение — а не сговорятся ли они о совместной информационной политике? И не переходил на шведскую прессу исключительно из-за незнания языка.

Это, впрочем, ему бы ничем не помогло. Международная рассылка русских новостей от Аналитического Отдела, «Bulletin Russe», быстрая, острая и гарантирующая неопровержение, уже стала основой новостных колонок о России по всей Европе. Ею не брезговали не то что недоброжелатели — открытые враги. Если, конечно, о ней вызнавали. Потому как она тоже была немножко секретной — того самого рода секрет, о котором друзьям орут через улицу, а больше никому ни-ни. Рассчитана она была, разумеется, не столько на европейца, сколько на русского полиглота.

— По картам получается стазис. Состояние неустойчивого равновесия. И куда оно сместится — еще вопрос. Что касается Самары, я совершенно спокоен, — сказал Измайлов, — через нее собирается возвращаться Тембенчинский. Больше того. Зная князя, скажу — там то все и решится!

— И все-таки, князь, вам надо просто ехать дальше. Мы тут сами управимся, — настойчивость ротмистра Зузинского удивляла его самого. Еще полминуты назад он был счастлив, что команда перейдет к герою и титану, свалившись с его широких, но вполне человеческих плеч. Потому как подвиг предстоял титанический. Но это было до того, как он увидел конвой. Все выглядело нормально — собственная свита туземного князя, меха, выбивающиеся из под них красно-белые перья, кинжалы, колчаны — почему-то без луков, повизгивающая речь… Но Зузинский помнил ту историю с портретом из морского корпуса. По ней учили начинающих кирасир — как не надо думать логически. После чего плавно переходили к тому, что именно надо делать в условиях нехватки информации. Однако, кроме ожидаемого урока, Зузинскому в память запали и те приметы, которых не заметил цесаревич Павел. Конвой князя Тембенчинского состоял из тридцати девчонок.

Князь перехватил его взгляд.

— Понимаю, ротмистр. Я еще вчера радовался, что ко мне приставили почетный караул, а не гарем. Увы, насколько с гаремом было бы проще. Но — я уехать просто не могу. «Кирасир в отставке не бывает». Помните? Отослать девушек я тоже не могу. Не уедут. Разве только посадить в засаду. У нас винтовки есть?

— Найдем.

— Тогда я их рассажу по крышам. На случай уличных боев. Которых не будет. Это я начинаю ставить боевую задачу, господа, если кто-то этого еще не понял…

Выступили перед рассветом. Слева и справа от Тембенчинского, стараясь прижаться как можно ближе, скакали две телохранительницы — то ли самые храбрые, то ли наоборот. Сидеть по двое или по трое на крыше ожидая неизвестного — тут нужно немного другое мужество, не то же, которое достаточно для действия в общем строю.

Эскадроны смотрелись устрашающе — свесившие было носы кирасиры распрямились, глядели молодцевато и подтянуто. Амуниция блестела. Глаза светились доблестью.

— Как вы ловко настроение подняли, — похвалил комэсков Баглир, — научите, а?

— Ничего сложного, — ухмыльнулся Зузинский, — просто сообщил всем, что с нами две дамы! Причем совершенно приличные. Потому мы и держимся лучше, чем есть на самом деле. Кстати, эччеленца, а ведь такой искусственный подъем можно сделать постоянным, просто добавив по нескольку дам-офицеров в каждый полк!

— Ничего не выйдет, — разочаровал его Тембенчинский, — привыкнут.

— К женщинам привыкнуть нельзя!

— Это вы скажете и о своей жене?

— Нет у меня никакой жены, эччеленца! А глядя на вас — никак не скажешь что у вас в семье нелады. Хотя… Вы все по экспедициям… По эскападам…

— Все в порядке, — поспешно успокоил его Баглир, — все у меня в порядке. Просто я именно что не даю себе привыкнуть к тому волшебному существу, которое волей случая оказалось моей женой. Сперва восторг встречи, потом сразу горечь прощания… Так и живем, как в рыцарском романе! И пока нам удается убегать от того, что называется прозой жизни. Мы искренни и выспренни одновременно. Родные и чужие сразу. Мы хорошо знаем друг в друге большое и доброе. А вот мелких недостатков, которыми просто набит любой человек, не видим. Потому как смотрим или издали — или уж в упор, наспех и недолго. Чирков мне, например, только что рассказал интереснейшую вещь: оказывается, моя жена храпит! По крайней мере, если спит в карете!

— А не в карете?

— Не знаю! Я сплю ночами, привык, знаете ли, за десять лет к солдатскому распорядку. Даже и просыпаюсь сам. А у Виа, знаете сами, ночью самая работа.

— Я полагал, ей просто так удобнее.

— Нисколько. Измайлов, например, в случае войны будет работать точно так же. Вечером собрал сводки. Переработал за ночь в приказы. Утром разослал гелиографом. И спать пошел. Потому как, что из распоряжений вышло, выяснится из вечерних донесений. А у кирасир всегда война.

— Потому у нас самая быстрая карьера, самые хорошие товарищи, самое большое жалованье и самая короткая жизнь!

— Кстати о жаловании, ротмистр, бриллианты на вашем акселе стоят годовой получки. Хвастайтесь. Сколько денег спасли державе?

— По продаже конфиската — три миллиона на серебро. Награды, знаете, обычной пирамидкой — один процент рядовым, полпроцента офицерам, промиль эскадронному начальнику и полпромиля вашей жене. Прочее в казну…

— Тогда и в полных успехах разочаровались?

— Точно… Желаете выслушать историю моих похождений, эччеленца?

— Непременно. И девушкам переведу, так что старайтесь, ротмистр…

Тогда, еще зимой, Зузинскому здорово не повезло. Потому как эскадронный дал прошедшему негласную стажировку поручику самое бородатое и безнадежное дело. Помимо прочего — экономическое. Которое сводилось к простому вопросу — почему и отчего из России уходят деньги? А главное, по какому каналу на этот-то раз?

Проблема была настолько не нова, что, изучая опыт предшественников, Зузинский углубился сперва в архивы тайной канцелярии, потом — Преображенского приказа, и остановился, когда обнаружил себя читающим полууставные письмена времен опричнины. Выяснилось — деньги умеют покидать страну трояко — вместе с людишками, и сами по себе. К первым относились счета, создаваемые вельможами и первогильдейными купцами в западных банках на черный день, покупка иноземных предприятий. Вторые попросту уплачивались за иноземный товар. Третьи закапывались в землю. Зарывались, аки талант из библейской притчи.

Все три пути были торными и успели нанести российской финансовой системе немало подвздошин. Денег в стране постоянно не хватало, цены падали, товар гнил, но платить все равно было нечем! Отсюда громадные медные сибирские рубли, попытки печатать монету из платины — никто не брал. Налоги пытались платить натурой, жалованья — тоже.

И все триста лет по свержении ига, а то и раньше, чеканку-то монеты под татарами никто не прекращал, происходило одно и то же — рудники изобильно давали серебро, земля родила хлеб, свиньи нагуливали сало, исправно сводился лес, имелся и другой адамосмитовский товар — а денег не хватало!

Товар уходил за рубеж по дешевке, импорта почти не было, но за приходившие в страну крохи отдавали едва не весь бюджет всероссийский… Эту нехорошую ситуацию надо было преломить. Петр Великий пытался… Но ни порты на Балтийском и Черном морях, ни новые рудники и заводы ничего не изменили. У Империи денег не было точно так же, как не было их у Царства. К вывозу прибавилось отменнейшее железо, теперь вот появился русский фарфор. Но ничего не менялось! Казалось, все доходы в государстве обрываются в каком-то всепоглощающем жерле. А оно все жрет, и все ему мало…

Нынешний Петр тоже взялся за эту проблему, подошел к ней с другого конца — с таможенного. Закрыв для частного купца право на ввоз иноземного товара. И, соответственно, на отдание за него денег. А тот, на который разрешение давал, относился все больше к военному делу. Еще запретил всякий вывоз сырья. И цены на товар минимальные устанавливал на уровне среднеевропейских. Если такое в Европах делали. Если нет — цену брали по ближайшему аналогу. Разумеется, были взятки… Но это тоже наращивает цену! И сохраняет средства внутри страны!

«Хотите — сделайте сами!» Зузинский видел тут когтистую лапу Тембенчинского. Тем большие сомнения роились в его душе, тем более хотелось, плюнув на все, налакаться в зюзю. А как еще, с такой фамилией? Или перевестись в Туруханск.

Но однажды отчаявшийся вконец Зузинский понял — великие и гениальные на этом деле копья и зубы уже поломали. Осталось отдать ему, неприметнейшему мышу — авось сгрызет! А ежели и нет — какой спрос с серого?

Пограничная стража, представляющая собой отдельную бригаду кирасирского корпуса (ничего себе бригада в полтораста эскадронов), дело знала, лютовала так, что на всю Европу и Азию вопли стояли. Зато с Китаем получилось полное согласие. Даже, кажется, больше зауважали поднебесные жители северных варваров.

Зузинский решил — раз гении, Петр и Тембенчинский, взялись за вывоз, ему надо копать там же. Великаны — они всегда немного верхогляды. Могли не заметить чего-нибудь маленького, частненького — да важного. Ему, мышу аналитическому, это зернышко и искать.

Он и стал искать — где что-то не так. Нашел. В суконной лавке. Когда новый китель шить собирался. До того как раз корпел над отчетами иноземных промышленных концессий. «Иноземцу — двойное внимание, своему — полное». Эти самые слова произнес задумчиво вслух.

— Извольте, господин гвардии поручик, взгляните на это англицкое сукно! Оно истинно достойно вашего внимания! Даже и двойного!

Зузинский задумчиво ощупал материю. Точно, англицкое.

— А клеймо? — хитро спросил он. Всякий законный товар клеймился. Приказчик развернул отрез, показал.

— Клеймо вот.

— Так клеймо российского товара! Не таможенное! Уж не поддельное ли? — Зузинский положил руку на рукоять палаша. Нет, что подделку будут сбывать кирасиру, он не верил. А вот сбить нахмуренными бровями цену — вполне рассчитывал.

— Верно, господин поручик, клеймо российского товара. Но мануфактура сия англичанам принадлежит. Рабочие наши, станки и хитрости — ихние. Концессия. Так что, ежели не двойного, то уж полуторного внимания сие сукнецо стоит.

Китель пошил. А вот концессией суконной заинтересовался. Выяснилось — все чин по чину, вывозят прибыль не монетой, своим же сукном. В России же продают, сколько условлено, на плату рабочим, да казне процент налоговый натурой передают.

Снова пришла пора грызть ногти.

Тут явился старый друг, обмывать очередную «черную улитку», полагавшуюся за триста шестьдесят пять беспорочных ночных дежурств. В таком же новом кителе. Из того же сукна. Друг заметил цепкий взгляд.

— Э, брат, да мы в одной лавке сукно берем!

Оказалось — не в одной. Оказалось — полуанглицкое сукно есть во всех лавках города. Зузинский послал запросы — такое сукно имелось в изобилии во всех губернских городах, кроме, разве, Тобольска, до которого запрос еще не дошел, когда Зузинский понял — или у англичан серьезные накладные расходы, так что большую часть товара они продают на месте, или золотишко они таки вывозят.

Тут-то и пригодился парадный китель! Сама княгиня Тембенчинская отдала поручику одну из рот питерской пограничной стражи во временное владение. На британские суда, отходившие от причала компании, устраивались откровенные налеты. Но нет — на всех был только легальный товар! Аккуратно упакованный русский фарфор. Все документы, само собой, были в полном порядке. Пограничники взгрустнули. Но поручик был доволен.

— Мы их еще не поймали, господа, — заявил он, собрав весь личный состав, не исключая и рядовых, — но уже точно знаем, что рыло у них в пушку. В принципе, можно просить у начальства ордера на обыск фабричных зданий и складов. Но лучше доделаем дело сами, сколь возможно.

Все закивали. Делиться возможной наградой с присланным под занавес подкреплением никто не хотел.

— А почему мы знаем, что англичане мошенничают? — спросили его, — Документы у них были.

— Документы были, — согласился Зузинский, — сукна не было. А именно сукном компания должна была получать прибыль. Мы осмотрели все суда, вышедшие в Англию в течение месяца. Сукна не было. Это уже нарушение! Они вывозят прибыль фарфором. Значит, продают здесь лишнее сукно! Но это пока просто штраф. Такую комбинацию они могли провести и законно. Фарфор-то вывозить разрешается. Господа, у вас глаз наметан. Память тренирована. Что они еще могли вывозить? Ин рэ, то есть на самом деле?

Молчали. Думали.

— Упаковку, — сказал, наконец, один, — ящики. И ту дрянь, которую они туда набили, чтобы фарфор не разбился.

— Брус и льняное волокно! — хлопнул себя по лбу прапорщик-пограничник.

— Но и это не все, — заметил Зузинский, — это тоже мелко. Просто если англичане берутся за авантюру, то делают ее всесторонней и основательной. Что заставляет нас сделать банальный вывод. Мы трясли вывоз. Не пора ли проверить ввоз? Только сначала подождем месяцок. Пусть поуспокоятся.

— Да мы уже проверяли эти корабли! Пусть и не так тщательно. Поэтому можно сразу идти за наградой. Они ввозят готовое сукно. А фабрика так, работает для виду. Для нее везут немного шерсти.

Пришел черед удивляться Зузинскому.

— И вы пропускали?

— На сукне клейма этой фабрики. Объясняли — товар некондиционный, сбыть в Европах не удалось, желаем пустить в переработку на здешних предприятиях. Тут, знаете ли, соседняя концессия бумагу выпускает… Кое-кто из наших по такому случаю хотел прихватить по отрезу-другому. Утиль мол, что ему цена. Хорошо, комэск не велел. Сказал — в вопросах чести сумма не важна. Своровал полушку — миллион своруешь тем паче. Да, теперь бы не отмылись.

Так Зузинский раскрыл «заговор концессий». Тихое снаружи, но громкое в изолированных коридорах Дома-на-Фонтанке дело. Тут были ему и новые погоны, и первая, крохотная белая «улитка» раскрытого дела. Увы, обошлось без стрельбы и абордажей, да и вообще всю противную работу выполнили другие бригады кирасирского корпуса. Не аналитические.

Восставших встретили вскоре за последними пригородами, в ковыльной степи.

— Это называется — классические условия для кавалерии, — заметил Зузинский, прежде чем дать команду развернуться в одну шеренгу.

— Будь у меня рогатки и один батальон пехоты, я бы Самару хоть год оборонял, — протянул Тембенчинский, — это ж яицкие, у них пластунов нет. Пехота из них плохая, хуже турецкой. Интересно, какой дурак, мир его праху, командовал здешним ополчением?

— Может, их на марше прихватили!

— У хорошего командира, ротмистр, не бывает никакого «может». Ну, велите трубить атаку.

Это был в какой-то степени честный бой. Казаков было много, у них были длинные пики — а вот винтовок или хотя бы луков не было. Обычные гладкоствольные ружья были, но не у всех, да с их помощью врага не измотаешь. Бьют недалеко, перезаряжать долго… Так что повстанцы просто навалились массой — лоб в лоб, всей тактики хватило на небольшой охват флангов. И, право, не больно им хотелось думать при двадцатикратном перевесе.

У кирасир были свои преимущества. Броня, выучка, более длинное оружие, сильные кони, приученные к князю Тембенчинскому. О нет, издавать «крик страха» он не стал, по своим это ударило бы сильнее. Но само его присутствие немного помогало, заставляя шарахаться ближайших неприятельских лошадей.

Именно поэтому ни ему, ни Зузинскому не пришлось ни отводить пику клинком, ни дергать лошадь в сторону, уводя ее от удара. Телохранительниц князь все-таки спрятал себе за спину, и оттуда то и дело свистел дротик. Отравленный, разумеется.

— А калмыки стрелы травят? — поинтересовался Баглир, отводя очередному встречному саблю вбок, с тем, чтобы на последнем слове воткнуть ятаган беззащитному врагу в горло. В другой руке у него был наготове пистолет — на случай, если что пойдет не так.

Дротик пропел мимо уха Зузинского, и казак, собиравшийся с ним рубиться, вскинул руки к торчащему из глаза древку, но не донес, завалившись на конскую шею. Убитого отпихнули в сторону.

— Охотничьи да, — объяснил ротмистр, слегка вздрогнув, когда очередной снаряд проскочил над единственным погоном, — а военные нет. Почитают бесчестным.

Пистолет в руке Баглира грохнул. Он немедленно потянул из седельной кобуры второй.

— Не стоило тратить пулю, — крикнул спасенный выстрелом кирасир, — у меня сейчас лошадь свалится… Прощайте, товарищи!

Баглир тянул шею, пытаясь разглядеть фланги. После первого удара они подавались назад.

— Ступайте в тыл, рядовой! Сухарев, Чирков! Смыкайтесь друг с другом! Замыкайте наши фланги! — и, уже тише, Зузинскому, — Строй в виде кольца позволяет оказать друг другу поддержку и защититься от превосходящих сил. В сущности, это конное каре.

— Суворов рекомендует колонны!

— Колонны нужны при наступлении, прорыве… И тогда, когда плевать на потери. К тому же для конницы это клин. У клина открытый тыл. Нет, мне больше нравится кольцо!

Выпад! Ятаган направляется кистью, но ушки упираются в металл наручей, которые передают нагрузку на предплечье. Там уже достаточно крепкие кости. Острие уходит в грудь еще одного врага. «На последнем этапе развития кавалерии главным средством поражения противника при помощи холодного оружия следует, безусловно, признать заколы», — складывались в голове Баглира строки очередной статьи. Помимо прочего, они позволяют преодолеть легкую броню. А вот рубящий удар тяжелого кавалериста служит скорее для уничтожения оружия противника. Тяжелый палаш ломает саблю при столкновении клинок на клинок, так что все сражение тяжелого кавалериста с легким сводится к двум безыскусным ударам — рубящий, обезоружить, колющий, убить. Четыре секунды — труп. Бойня. Маэстро, урежьте реквием… Или вот, колокола. Откуда колокола?

Баглир мотнул головой, отгоняя начавший заливать ее кровавый туман рутинного смертоубийства. Вспомнил самолично означенный сигнал — раз бьют набат, значит, мятежники ворвались в город.

— Их хватило, — зло сказал Зузинский, не меняя устоявшегося ритма движений, — И нас задержать, и город занять. Когда ж они сникнут-то?

Именно что хватило. Убитые задерживали кирасир больше, чем живые — только поэтому им пришлось сомкнуться в кольцо, только поэтому бой все еще продолжался. Наконец, ожидающие своей очереди на заклание повстанцы в задних рядах начали пятиться, матерясь на атаманов, от свалки стали отваливаться сначала отдельные бойцы, потом целые ватаги.

— Господа комэски, — заорал Баглир своим лучшим командным голосом, — доложитесь о потерях.

Шестнадцать убитых. Шестьдесят девять раненых. Из них покалеченных одиннадцать, остальные остаются в строю.

— Прорываемся к городу, — объявил Баглир, — эскадрон Чиркова прикрывает раненых. Ловит коней для безлошадных. И для убитых. И сторожит всех остальных. К городу идем пешей колонной, церемониальным маршем, с песней. О моих талантах наслышаны все?

Согласный гул.

— Тогда представьте — там двадцать восемь таких вот голосистых. Уши затыкать бесполезно! Этот звук воздействует на организм в целом, никак не на мозги. Ясно? Шагом — марш!

Эти минуты ужаса пережившие их самарские обыватели — те, кто не успел или не смог бежать из города, запомнили надолго. Ужас накатывал волнами, вместе с пронзительными воплями опускаясь с крыш. Только вице-губернатор, при первых же признаках страха приложившийся к бутылке, до того парализовал свою нервную систему, что ему стало все равно. Осколки сознания он при этом сохранял, но действовать никак не мог. А потому взирал через окно отстраненным взглядом наблюдателя. Если бы он еще смог припомнить все, что видел! Увы… Но и сохранившихся обрывков хватало, чтобы, леча его похмелье коньяком из фляги Зузинского, кирасиры радостно хохотали, а охранницы Баглира улыбались с горделивым смущением.

В городе началось еще до того, как туда вошли мятежники. Собственный темный элемент справедливо полагал — повстанцы с ними делиться, возможно, и не захотят. А потому нужно собрать ценности первыми. Чего они не учли — это того, что снайпершам Тембенчинского не хватало практики. И, как только они уяснили, что внизу происходит поток и разграбление, а не просто паника, они начали тренировку. Действовали парами винтовка — арбалет. Винтовка по дальним целям, вдоль улицы. Откуда мстить не прибегут. Арбалет по ближним. Поскольку невидим и неслышим.

Когда в город вошли повстанцы и, еще соблюдая подобие порядка, покатились по улицам к центру, их встречали и провожали пули. Специальные пули, у которых в мягкий свинец сзади был вставлен стальной клин. Такую пулю не надо было заделывать — клин при выстреле распирал пулю, и свинец входил в нарезы. А сопровождали мятежников болты. Когда в город втянулся хвост колонны, началась паника. Тоскливые крики сводили с ума лошадей, заставляли мятежников бросать оружие. Иные ломались в дома — уже не для грабежа, а чтоб укрыться от напасти. Кое-кто преуспел, но помогло это мало. Ужас и смертная тоска одновременно… Если бы они не действовали на самих кричащих! Но грозный конвой князя Тембенчинского с первыми же криками превратился в кучку перепуганных до полусмерти девушек. Которые продолжали кричать уже от страха и безысходности.

В природе это заканчивалось с потерей сознания. И исходом всех существ в пределах слышимости. А тут… Как сказал Зузинский — у кирасир свои звуки есть. Сочиненные поручиком Державиным.

— В бою, в любви — нигде мы не бежали.

— Боже сохрани! Боже сохрани!

— Уж если мы падем в пылу батальи,

— Так, слава Богу, ляжем не одни!

— выводили эскадронные запевалы вместе с Баглиром. Потом вступило разом полтораста луженых глоток:

— Выступаем! Справа по три!

— Весяло! Ве —

— многие голос неуверенно осеклись, но спохватились и продолжили:

— сяло!

— Палаши вынимаем наголо! Наголо!

— Враг бежал без боя!

— Взяли мы сяло!

— Вашу мать!

— Ну, где же здесь вино?![3]

Песня закончилась. Кругом было тихо.

— Вот так, — заявил Баглир, — это называется переломить настроение! Эскадрон Зузинского! Пошли по чердакам искать моих красавиц. Эскадрон Сухарева! Собирайте пленных. И торопитесь. Их вдесятеро больше, чем нас…

9. Старт гонки

Баглир тихонько притворил дверь в детскую, сделал мягонький шаг в сторону — и тут бухнула дверь, а с лестницы раздался стук каблуков, частый и громкий, как барабанная команда на построение. Спустя секунду князь Тембенчинский был смят и пленен — объятиями и поцелуями жены. Как только смог продышаться, спросил:

— Родная, ты что? Дети же спят!

— Не такие уж и маленькие, на крыло скоро, — Виа любила гляделки глаза в глаза. В упор, нос к носу. Знала — именно так она совершенно неотразима, — Князья, опять таки. А настоящим аристократам одна дорога — в армию. А как они будут спать под гром пушек, если теперь их не приучить хотя бы к хлопанью дверей и копытному топанью матери… Кстати, мне докладывали о твоем эскорте. Совсем ты у меня от рук отбился! Что ты собираешься делать с бедными девочками?

— Не знаю… Всю дорогу думал, и придумал только, что решишь этот вопрос именно ты.

— Решу, — заявила Виа, грозно оскалившись, — еще как решу… Сожру всех от ревности! А если серьезно, Аноту невыносимо нужны крылья. И еще несколько пар лишними не будут. Только вот из выпишу из твоего нового городишки… Как его прозвали?

— Лаинский город? Дор-Иннин.

— Ясно, в честь прородительницы… Выпишу оттуда столько же молодых мужчин. Почему ты смеешься? Кирасирскому корпусу действительно очень не хватает крыльев! — Виа наскоро переменила тему, — И еще надо, наконец, построить дом. Тебе, может, и не надоела казенная квартира, а я-то постоянно тут сижу. Я уже присмотрела на том берегу Фонтанки отличное место. Так что приготовься развязять мошну… на то, что я хочу, жалования не хватит. Сам знаешь, Варфоломей Варфоломеевич[4] деньги только что не ест. Зато какие хоромины возводит!

— А нет у меня сейчас никакой мошны, — Баглир только руками развел, — прогорел я, ненаглядная моя.

Виа ослабила его объятия, отодвинулась на полметра, склонила голову набок.

— Так эта штука в Морском корпусе строится на твои деньги?

— От казны денег не дождешься, сама знаешь.

Княгиня Тембенчинская села за забумаженный стол, одной рукой подперла голову, другой принялась выстукивать когтями «Прощальный марш», сквозь сукно портя полировку.

— Хоть детей будет откуда на крыло ставить, — буркнула она с деланным безразличием, — и то…

Ресницы взмахивали часто-часто. Было видно — легендарная начальница Анота вот-вот готова разреветься. Как ребенок, которому пообещали игрушку. Но не купили… Баглир не знал, куда ему деваться. Потому как стыд выедал глаза хуже любой кислоты. Понял, не разумом, сердцем — хоть слезинка сейчас сорвется — не быть его счастью больше. Что ж… Решительно и громко бухнулся на колени, сравнявшись с сидящей женой ростом.

— Прости меня, дурака, — сказал, истово глядя в глаза, — что за походами ни кола, ни двора, не нажил, носился по миру, нос совал, голову подставлял, прожекты строил, о семье не думая… Прости, если можешь… Исправлюсь.

Потихоньку, не вставая с колен, подполз ближе, стал шептать в ухо:

— Аппарат я сразу после испытаний поставлю на коммерческую линию. И — верфь ведь тоже моя. Пока правительство поставит государственную… Я же работаю на грани, на пределе здешней техники, местами и за пределом. Премию за риск возьму. Только тепловой двигатель надежен, все же остальное — руками и головами местных гениев, откуда они только берутся? И еще есть мысли. Богом клянусь — через два года поставлю дворец том берегу, такой, как хочешь…

Виа резко повернулась. Она снова была похожа на себя.

— Черт с ним, с дворцом, — кривовато оскалившись, сказала она, — гори оно все огнем. Главное, что ты меня еще любишь. Среди всех этих чаровниц…

Сползла со стула и неопасно разревелась у него на плече.

— Уж нет, дворец напротив Анота я построю, — заявил Баглир, — пообещал, раз, и нам же нужен дом, в конце концов? Вдруг тебя со службы выгонят? В Дор-Иннин ехать далеко, и дыра этот Дор-Иннин пока. Это в третьих.

— А причем тут Дор-Иннин? — всхлипывая, удивилась Виа.

— А там нам уже один заложили…

— Я все-таки решил вашу задачу, Михель, — Эйлер сидел в кресле, привычная улыбка озаряла комнату. За креслом недовольным Цербером стоял один из сыновей математика. Тот, который врач, — Вот только слишком увлекся. Боюсь, от меня больше не будет толку…

В руках он теребил рассыпающуюся стопку исписанной бумаги.

— Я хотел сделать для вас экстракт, но не успел, свалился… Ну отчего математикам нужно такое железное здоровье? Так или иначе, дальше я работать просто не могу. Глупо, но у меня зрительное мышление, мне надо видеть свои записи. А я теперь совсем ничего не вижу. И врачи говорят — никаких шансов.

Еще бы. Сами удалили воспалившийся от чрезмерной нагрузки глаз. А вторая глазница была занята стекляшкой уже давно. В молодости Эйлер был точно таким же увлекающимся.

— И сотрите это соболезнующее выражение со своей лисьей морды, — добавил Эйлер, — я его не вижу, но догадываюсь, что оно там есть. Мой мозг остался при мне, а значит, я что-нибудь придумаю. И — радуйтесь! Я сумел не просто описать вашу проблему математически, я нашел решение. Общее решение, дружище! Один вывод занял полтораста страниц…

— Я уже отправил Ломоносову пакет с одной из моих девчонок, — сказал Баглир, — пусть найдет вам секретаря, владеющего высшей математикой. Не думаю, что это так уж сложно. Что же касается зрительного мышления — воображение, кажется, при вас осталось.

— И все-таки голос у тебя жалостливый.

— Что поделаешь, актер из меня плохой. Я действительно бываю излишне мягкосердечен. Самому противно. Но — поверьте, Леонард — то, что вы слышите, это не сострадание к инвалиду. Это совесть. Задачу-то подсунул вам я!

— И спасибо. Очень интересная. Такое не стыдно опубликовать. За секретаря тоже благодарю — но не сразу сейчас…

— Не то у отца будет воспаление мозга, — прошипел Эйлер-младший, — и вашей совести, Тембенчинский, прибавится работы.

— И сколько народа ты привез?

— Примерно десять тысяч.

Петр хмыкнул.

— Мало.

— Сколько было.

— Я ведь не в упрек. Просто — надо больше. Иначе просто не выдержим темпа. И вся грюндерская программа полетит под откос. Вся наша индустриализация. По переписи выходит, что в России живет восемнадцать миллионов человек. А надо хотя бы сто восемьдесят… Едут же к нам тысячами, не более. Немцы, греки, сербы, эти твои… лаинцы.

Баглир сложил руки за спиной, крылья же, наоборот, выпустил. Вальяжно прошелся до стены и обратно.

— Не мельтеши, — попросил император, — разговаривать неудобно.

— А я сейчас не разговариваю, а думаю, государь. Сидит в голове одна мысль, которая может отправить всю нынешнюю программу привлечения иностранцев в корзину для бумаг.

— Не от этой ли идеи ослеп сам великий Эйлер?

— От нее. Но решение нашел. Есть техническая возможность беженцев и эмигрантов из разных миров переправлять сюда. Точнее, сделать так, чтобы их ворота всенепременно выбирали изо всей Зоны Невозвращения именно Россию — и строго определенное место. Как бы вы отнеслись к колонистам, скажем так, необычного вида?

— Как ты? Побольше бы…

— Нет. Другого. Многих других и разных…

Баглир открыл дверь, оттуда ему услужливо вложили в руки альбом. Он подпорхнул к царю, развернул, стал пролистывать карандашные наброски.

— Вот такого, например. Называются вулпы. У них перенаселение. Любят, когда тепло и сухо. Любят возиться с землей. В городах не живут, зато урожай снимут хоть в Сахаре. Это — хэнниты. Война, не как у меня и лаинцев, а гражданская. Изящная урбанистическая культура, исключительно подземная. Утонченная философия, высокий уровень научного развития. Клабри. Климатические изменения, голод. Места им надо совсем немного, но очень способны к тонкой работе. Калкасы. Ну, эти просто лезут куда можно и куда нельзя. Неуемный народ. Зато дышащий водой. И воздухом тоже. И, кстати, холодноводный. Ринийцы. Примерно через десять лет их планета погибнет. Уж не знаю отчего. Скоро побегут во все стороны. Философические тугодумы. Но — физиологически честные существа. Врать не могут. И умалчивать, увы, тоже. Болтают непрерывно… Рархи. Их тираны приносят в жертву некоему злобному божеству сотни тысяч подданных. Именно методом засылки в никуда. Да, несимпатичные. Однако…

— Ты это не мне одному говори. И тем более показывай. Соберем безымянный Совет, тебя вызовем как временного докладчика. Хотя нет, я лучше сам. Брр, как же я буду есть в ближайшую неделю? И спать? Такого насмотревшись?

Это царь уже переигрывал. Рисунки как рисунки. По сравнению с чудищами Босха — прелестные создания. А полотна Босха Петр любил, копия «Сада Наслаждений» висела у него в кабинете.

А потому — вмах плюхнул альбом на стол, с интересом разглядывал чуждые виды.

— То, что позади…

— Их родная среда, государь. У меня за спиной был бы ледник.

— И как ты собираешься сюда доставить весь этот паноптикум? И не собираешься ли ты съездить туда сам?

Тут Баглиру пришлось попотеть. В конце концов Петр уяснил — «туда» отправиться невозможно. Какой-то физический закон, связанный с плотностью звездного населения. И наличие устройства, которое умели делать только загадочные Предтечи. Зато можно перехватить тех, кто направлен оттуда. Если будут пролетать мимо. А изгнанники и беженцы в виде чего-то вроде светового луча, которое Баглир называл самопреобразовывающимся волновым пучком, направляются в сторону Темной зоны, в которой и расположена Земля. И материализуются исключительно в пригодных для обитания мирах. И, подходит им, видимо, не только Земля, потому как иначе встречались бы они тут чаще.

— Я не исключаю, — заметил Баглир, — что Адам и Ева…

— Хорошо, что тут нет Ивана, — перебил его Петр, — и хорошо, что я лично присутствовал на твоем крещении. И что я верю в множественность миров, тоже хорошо. Неприятное исключение — мы не можем передавать своих смутьянов в виде волновых пучков!

— Зато мы можем принимать чужих. Сделать штуку, которая такие пучки приманивает! Больше манок — больше переселенцев.

— Размеры?

— От шкафа до большого дома. Больше Зименего. Первый даст три-четыре души в день. Последний — до полуста в секунду. Таким можно принимать большие миграции, вроде ринийской…

Разговоры, которые позволил себе в тот вечер маршал Брольи, требовали как раз такого маленького, уединенного охотничьего домика. О нет, блики умирающего вечернего света, стекленеющие на мраморных квадратах шахматного столика — и та паркете, такие толстые, что об них можно запнуться — они не обязательны. Обязательна защита от подслушивания. Егеря стареющего царедворца по-прежнему хорошо знали свое дело, и посторонних опасаться не приходилось, свои же сторонились маршальских тайн благодаря простому житейскому опыту, уверявшему, что почти все несчастные случаи если не в Европе, то уж во Франции происходят из-за неудовольствия их могущественного хозяина. Все еще всесильного, несмотря на отставку. Безусловно, временную.

Граф Брольи улыбнулся, вспомнив старые добрые времена. Прежде его выгоняли из-за королевских фавориток, а не из-за его собственных. Поначалу он вообще предполагал, что под новым королем разверзнется земля. Или, наоборот, ангелы заберут шестнадцатого Людовика на небо живьем. Или на охоте подвернет ногу королевский скакун. Но Франция уже пятнадцать лет жила при короле, добропорядочном до отвращения. Все прочие Бурбоны были развратниками.

— Надо было устроить мятеж, — пробормотал он.

— Как в России? — мягко улыбнулся собеседник.

— Да вы читаете мои мысли… Император Петр был такой же тряпкой, как наш теперешний король, но стоило его разок хорошо испугать — и мы имеем жесткого реформатора, волокущего Россию за волосы туда, где он хочет ее видеть. И ему не мешает даже второй царь.

— Петр довольно жесток. До переворота у него не было точки опоры.

— Зато теперь он взялся переворачивать землю. А мы ведем утонченные беседы. Интересно, римляне тоже так вот благодушно разглагольствовали, обсуждая личные свойства начавших обустраиваться на их границах гуннов и вандалов?

— Само собой. Сравнение — двигатель мысли, а римляне мыслить умели. Беда в том, что тогда они уже не умели ничего иного. К сегодняшней Франции я этого не отнесу. Она бурлит, и вот-вот плеснет через границы.

Брольи кивнул.

— И все-таки вы беспокоитесь.

— Именно. Только, граф, вы очень мягки. Я солдат, не люблю округлые словеса. Я боюсь. Я трушу, как последний новобранец, брошенный в лоб на прусскую батарею, который уже облился холодным потом, пернул, потом напустил полные штаны — и вдруг выяснил, что можно испугаться еще сильнее — а сделать-то ничего уже не может. Разве сдохнуть со страха.

— И кто же вверг вас в такое смятение?

— Сен-Жермен, не играйте словами. Вы сами знаете ответ.

— Только догадываюсь. Русские?

— Точно.

— У меня они не вызывают такого беспокойства, — заметил Сен-Жермен, — хотя бы потому, что эти, как вы выразились, гунны, очень малочисленны. И вообще — братский, в общем-то, народ, способный, с некоторой натяжкой, сойти за европейский. Половину столетия они ловко обезьянничали, мы все здорово повеселились, наблюдая их ужимки. Теперь им это надоело. Скатертью дорога… Или, маршал, вы и в правду полагаете, что Европа распространяется до Урала?

— На это мне насрать, — маршал, верно, от волнения оставил куртуазию, и стал выражаться казарменно, — как насрать на судьбу всяких немцев и шведов. Мне видится странная картина — через Рейн идут русские. Их мало, но мы просто не можем причинить им вреда. Армии, одна за другой, честно уходят на битву — и исчезают. Чудом выжившие лазутчики докладывают — все убиты, а как и чем — неясно. А в целом потерянные земли для нас как бы исчезают, и те же лазутчики почти не возвращаются. Та же судьба ждет и крепости, и вот русская неорда спокойно марширует к Парижу, а нам остается только считать дни — когда они пройдут Сомму, когда — Марну, когда — Сену… И поддерживать порядок на временно не оккупированной территории. Наверное, так себя чувствовали всякие ацтеки. Россия превращается в что-то совершенно другое. Непонятное, и, не исключено, опасное. Вне зависимости от численности населения.

— Мне нравятся ваши страхи, — заявил Сен-Жермен, — до сегодняшнего дня я полагал лишь две головы, способные оперировать этим уровнем бытия.

— Первая ваша, вторая…

— Тембенчинский.

Брольи изрыгнул несколько умеренной силы богохульств, заменяющих добрым католикам матерщину.

— И еще несколько сердец, которые, как орган, в отличие от лобных долей мозга, чисто животный, почти понимают суть — но выразить не могут.

— Так можно сделать-то?

— Можно многое. Только не хочется. Потому что все это многое сводится к превентивной войне, причем войне на уничтожение. На полное уничтожение нации, культуры. И людей. Не всех, только лучших. Таких немного, тысяч сто. Остальных — подмять, перекрестить, переязычить. И самое обидное — это все может быть совершенно не нужно! Даже скорее всего. Прошлая смена стаза прошла именно по этой схеме. Первой выклюнулась Голландия, остальные державы устрашились, навалились все разом…

— И получили в харю, — заметил Брольи, — черт с ним, с Тюренном, разбить французов на суше удавалось многим! Но тогда голландцы уничтожили английский флот — на вдвое меньших корабликах, их презрительно звали масленками, они троекратно уступали числом… А в конце войны де Рейтер спокойно плавал по Темзе, а от британского флота осталось два фрегата, скрывающихся в туманах Гудзонова пролива. Испания же и вовсе обескровела.

— Вот-вот. И во имя чего? Взгляните на нынешнюю Голландию. Кому она теперь угрожает?

— Никому. Но только потому, что дело было сделано, — отрезал маршал.

— Как сделано?! Голландия же победила!

— Некто Пирр однажды тоже победил… Те самые лучшие люди, о которых вы мне только что толковали — они тогда все равно погибли. Только не на кострах инквизиции, как надо бы, а за родину. Голландская история, можно сказать, мой малый ужас. История о том, что мы успели. Впритык. Потому и сами легли костьми. Как тогда Испания. Поэтому, граф, ударить надо как можно раньше. Прямо сейчас!

Сен-Жермен чуть за голову не схватился.

— Это невозможно. Пруссия и Швеция, хотя и охладели к союзнику, даже за нейтралитет запросят сейчас слишком много…

— Плевать, — сказал Брольи, — надо дать им все. Гляньте на глобус, граф — им же первым кровью обливаться!

Глобус имелся соседней комнате. Точнее — там имелось огромное северное полушарие, укрепленное в кольцевой выемке в полу. Земли антиподов маршалу, видимо, были безразличны. Сен-Жермен хорошо знал географию, геополитику же он в известной степени определял — но ноги сами принесли к этому гиганту.

— Лучше всего англичанам, — брюзжал Брольи, мусоля пальцем Альбион, — опять отсидятся, а после победы захапают львиную долю… Граф, что с вами?!

Сен-Жермен побледнел. Руки, пытавшиеся открыть табакерку для успокоительного чихания, дрожали, как у записного пьяницы.

— Воды?

— Нет, лучше вашего хересу…

— Уф, как вы меня напугали… Сердце?

— Хуже. Меня переиграли. Не просто так, в локальной стычке, а по-настоящему. Пойдемте к вашей полусфере, покажу…

Расставили ноги пошире, отставив зады, облокотились на атлантические хляби, изрисованные розами ветров и разметкой морских путей.

— Вот и вот, — обвел Сен-Жермен грифелем Скагеррак и Босфор, — и Британия ни черта России сделать не сможет. Даже — даже! — если пупок порвет. А она не станет надрываться. Не тот национальный характер. Возможные укусы в район Архангельска и Петропавловска-Камчатского — только для отвлечения внимания. Заметим — проливы перекрыты островными крепостями, так что помочь владычице морей применить свою силу с пользой мы не сможем. Да, Килитбахир занять можно. А с Принцевыми островами что делать прикажете? Шведов в качестве отдельной морской силы на Балтике рассматривать, увы, уже смешно.

— А когда это было не смешно? — спросил Брольи.

— В тринадцатом веке, — разъяснил Сен-Жермен, — и еще раньше.

— Эта седина веков… К чему отвлекаться?

— Обратим внимание на Кенигсберг, Либаву, Ригу. Снабжаемые по морю крепости списывают в утиль прусскую армию — да собственно, любую, которая попрется мимо них на Петербург. Примерно то же самое можно сказать и о южной крепостной линии. Чтобы перекрыть им подвоз, надо выйти к Дону — а до того что, топать по степи с подрезанными коммуникациями?

— Остается удар через Польшу и Карпаты.

— Вот именно. Путь в те самые пространства, которые поглотили не одно нашествие. Монголов поглотили, я уж не говорю о разных шведах. И заметьте — едва не за каждый дюйм этой границы я торговался с Тембенчинским! А получилось вот что.

Сен-Жермен так разволновался, что красными пятнами пошел.

— Все это вполне разрешимо, — заметил граф Брольи, — причем не столько моими методами, сколько вашими. Провокации, восстания… Ссоры с союзниками. Небольшие хитрости. Вот вам навскидку: английский флот может пройти в Балтийское море до объявления войны под шведским флагом, а в Черное — под турецким.

— Снаб-же-ни-е, — по складам напомнил Сен-Жермен.

— По суше. И из созданных загодя запасов.

— Они быстро закончатся.

— Это даже хорошо. В конце концов, мы обязаны думать о послевоенном мире. И побеспокоиться, чтобы влияние Англии в нем не было чрезмерно большим…

Карл Ранцев был немцем. Не то чтобы это сильно вредило или помогало по службе — скорее вызывало удивление. Начинали ходить глупые слухи, что никакой-де он не немец, а бастард в квадрате, но очень этого стыдится. Мол, принято же у признанных ублюдков отбрасывать первый слог фамилии. Так появлялись Бецкие — без Тру-, Темкины — без По-, другие достойные люди. А дедушку Ранцева звали-де По-Ме-Ранцев. И, верно, граф какой-нибудь. Иначе, почему Ранцев уже майор? Не прежние времена, когда через гвардию чины получались сами собой.

На грудь в орденах внимания почему-то не обращали. И на алые ромбики, прозванные слизнями, обозначавшие количество боевых командировок от штаба. Их, нашитых друг под друга, набралось уже пять. Что означало — этот офицер из огня не вылезает. Даже когда мир. Желтых слизней за ранения Ранцев почему-то не носил. А все шрамы прятались у Ранцева под штанами и рубахой. Потому закрепилась за ним репутация везунчика.

А род у него был древний, еще от языческих славянских витязей-бодричей, побежденных тевтонами во время очередного дранга нах остен и онемеченных веке в одиннадцатом. Почему недавний картограф генерального штаба оказался на анатолийском берегу Босфора? Дуэль-с. Хорошо, что насмешника не убил. Иначе, увы, таскал бы руду где-нибудь в Норильске. Родине нужен цинк. Интересно, а зачем Родине столько цинка? Ранцев, разумеется, знал его основное применение — латунь. Но зачем нужно столько латуни?

Так или иначе, дуэли теперь шли по новому кодексу, смертоубийства не допускающему. Вроде гейдельбергского. Неофициально поощряемому. Не то загнали бы в Оренбург. Или на кавказскую линию.

А Ранцеву досталось очень интересное назначение. На передовой оборонительный пост Босфора.

Сначала он принял это сооружение за укрепленный маяк. И почти не ошибся — наверху действительно стоял мощный фонарь. А заодно зеркала и линзы.

— Пролив просвечиваем, — объяснили ему новые сослуживцы, — чтобы никто не проскользнул. Но это не главное…

— А что у вас такое здоровое в щель торчит?

— Это тоже очень хорошая вещь. Телескоп-рефлектор… Слыхали? Очень нужная штука. Хотя тоже не главное…

Главное располагалось этажом ниже, под вращающейся башенкой.

На стене виднелось изображение пролива. Не рисунок. Там был сам пролив, живой и беспокойный, разве что чуточку бледный, с волнующейся рябью, ленивыми лодками перевозчиков, с отвесным европейским берегом и грозной батареей, над которой колыхался, не в силах развернуться полностью, Андреевский флаг.

Карл знал физику. И про эффект камеры обскуры был наслышан. Но такого никак не ожидал. Как ему рассказали позднее, тут был сходный эффект, но изображение шло от телескопа и усиливалось через систему зеркал светом от фонаря.

Полное подобие окна. Вот только сукно, на которое была спроектирована картинка, было расчерчено — квадратами, линиями, лихими загогулинами, цифрами и буквами четырех цветов.

— Зеленое — график ночного освещения. Синее — створы фарватера. Черное — разметка для корректировки артогня, у нас же за спиной тяжелая батарея, и на том берегу еще одна. А вот красное — это и есть главное!

Теперь Ранцев знал: главное — это реперы крепостного минного поля. Тут же, прямо перед проекцией с телескопа, стояла мебель, которую он когда-то принял за бюро, и которая была пультом управления воспламенением мин. Достаточно выждать, когда вражеский корабль подойдет к алой метке с литерой и цифрой, найти такую же литеру и цифру на пульте, несколько раз повернуть рукоять сбоку пульта, для чего есть специальный солдат, в бою будет крутить постоянно, и повернуть ключ. Латунный, между прочим.

Тогда станет громко и ярко… и можно будет уделить внимание другому вражескому кораблю.

— А мины что, на дне?

— Нет, какое, глубоко. Плавают. На якоре. А вот провод, он на дне. Там ему спокойнее!

На противоположной стене тоже была разметка.

— Это подходы с суши. Если повернуть телескоп — будет картинка. Вот только дверь мешает. Не могли сделать сбоку!

— Там тоже мины?

— Разумеется. Ведь это куда проще!

Потом Ранцеву показали батарею. Пушек было всего четыре, зато изрядного размера.

— Семьдесят два фунта, — сообщили ему, любовно похлопывая стальные стволы, — В зону разрыва шрапнельного снаряда лучше не заходить. А зажигательного — не заплывать. Пока снаряды не закончатся, взять нас можно только сверху!

— Или снизу, — пошутил Ранцев.

— Снизу нельзя, — отвечали ему так же весело, — там слуховая галерея… Ну что, понял, куда попал?

— Понял, — согласился Ранцев, и, просто, чтобы оставить последнее слово за собой, спросил, — А если воздушные шары налетят? И бомбы сбросят?

И увидел, как веселые лица становятся озабоченными и серьезными.

— Главный штаб, — отрекомендовал Ранцева полковник Засс, командовавший фортом, — Сразу видно уровень! Учитесь, лоботрясы. Зрит в корень, в курсе новейших веяний, фантазия раскрепощена… А мы тут настроили укреплений, а чтобы все это снести к черту в пролив, оказывается, развитым нациям достаточно просто попутного ветра! Сегодня же доложу о выявленной уязвимости, — и, повернувшись к малость ошалевшему от такого поворота Ранцеву, — А вы, майор, не сочтите за труд, разработайте к завтрашнему дню хоть какие временные меры для защиты форта от воздушного нападения.

Придя в отведенную ему на территории форта каморку, Ранцев плотно затворил дверь, завесил окно и принялся методично колотиться головой о стену. С той стороны немедленно постучали в ответ и возмущенно возопили, что обустройство на новом месте, это, конечно, хорошо. Но вот поручику Синицыну завтра стоять утренне-ночную «собачью вахту». А значит, ему надо отсыпаться, а соседям — совесть иметь.

— Что ж, — сказал себе Ранцев, — погоревали, и будет. Нет такого задания, которое настоящий немец не мог бы выполнить… Для начала разберемся в приказе, — он подтянул к себе стопку бумаги, стал задумчиво по ней карябать перышком, обнаружил, что забыл обмакнуть перо в чернила, возмущенно фыркнул, окуная перо в походную чернильницу, похожую на ранние пороховницы, — Память у меня хорошая. Временные меры — уже хорошо. Значит, жестких стандартов эффективности от меня никто требовать не будет. Суть задания — защита форта. Защита может быть пассивной и активной. Не уточнено. Активная, по определению, лучше. Значит, постараемся разработать активную, а если не получится, изобретем пассивную. Дальше. Защита нам нужна от воздушного нападения. Разберемся — что понимать под таковым нападением, кто и как может напасть…

И тут у Ранцева перехватило дыхание. Всплыли давние мысли о каторге. Цинк! Реагент для получения водорода из серной кислоты. Не единственный возможный, но из самых удобных. Дальше он работал уже всерьез, как настоящий офицер аналитического отдела, припомнив один из лозунгов Анота: «Бывших кирасир не бывает!»

Утром полковник барон фон Засс уже разбирал исписанные готическим почерком листки.

— Под воздушным нападением на объект мы здесь понимаем пересечение враждебным летающим аппаратом или существом, в дальнейшем противником, границ пространственной фигуры, образованной всеми нормалями к земной поверхности, пересекающими периметр обороняемого объекта, — прочитал он, — Атака может быть прямой, выражающейся в сбрасывании взрывчатых веществ, а также в спускании аппарата или существа внутрь объекта для вступления в наземный бой без преодоления его укреплений, или косвенной, выражающейся в разведке или корректировке артиллерийского огня. В обоих случаях наиболее эффективным способом противодействия нападению является уничтожение противника. Далее следуют — недопущение его в пространство над объектом, создание условий, при которых он не может выполнить свои миссии. Со всеми этими задачами может справиться солдат, способный к полету. Следовательно, в гарнизон фортов необходимо включить либо команды из способных летать солдат-лаинцев, либо летательные аппараты. Основное оружие форта должно быть модифицировано для стрельбы в зенит, особенно длинноствольные дальнобойные пушки, так как они смогут забросить снаряд достаточно высоко. Прикрытый путь и другие коммуникации и позиции внутри и по периметру форта должны быть закрыты сверху скошенною крышей, с которой бомбы могут скатываться в специально откопанные щели. Быстро исполнимые задачи — обучение солдат стрельбе по воздушным целям из нарезного оружия, оборудование безопасных коммуникаций, позиций и мест укрытия.

— Голова, — уважительно сказал полковник, — понятно, почему его к нам прислали. Какая дуэль? Наверняка тайная инспекция состояния укреплений…

После чего начал всячески обхаживать майора, пригласил к себе домой. Ранцев увидел дочь коменданта — и тут-то оказалось, что на пути к его счастью лежит гордая фамилия полковника. И отсутствие у того сыновей.

— Зассы старый род, — говорил барон, полковник и будущий тесть, — и он должен продолжиться, хоть и не по прямой линии… Когда вы поженитесь, вам надо будет взять двойную фамилию. Я даже добьюсь, чтобы к вам перешел титул! Разумеется, моя фамилия в этом слиянии должна стоять первой.

Ранцев спорил. Совал тестюшке под нос Бархатную книгу, доказывая, что его род ничем не хуже. Ничего не помогало.

— Карлушка, ты скоро станешь Засранцевым? — спрашивали его сослуживцы, поспешно поправляясь, — Свадьба скоро?

Майор терпел. Потому как не пожалел орленой бумаги, и теперь ждал ответа из канцелярии их величеств. Наконец, ему пришел толстенный пакет. Ранцев поспешно разодрал послание. Еще бы! Таких толстых отказов не присылают! Ему было высочайше разрешено поменять фамилию. Но не на «Таш», «ранец» по-немецки. Из-за поданных им новейших проектов императорская канцелярия предложила вариант «Сумской».

Засс-Сумской. Бывший Ранцев кривовато ухмыльнулся. Не то, что он хотел. Но юмор в новой фамилии получался не такой ядреный. А баронский титул убавит насмешников и прибавит завистников.

Классическая лондонская погода — дождь, пробивающийся сквозь туман. Капли, кокетливо подпрыгивающие над булыжной мостовой и отскакивающие чуточку вбок. Этакое допустимое по закону физики чудачество. Тут Сен-Жермену приходится вести совсем другой разговор.

— Я понимаю Брольи, с его галльской порывистостью, но вы? Чем лично вам мешает эта, не спорю, гнусная Россия?

Которая, несмотря на всю свою гнусность, может быть неплохим рынком.

— Мне? — Сен-Жермен пожал плечами, — Лично мне как графу Сен-Жермену — ничем. Она меня даже развлекает, если угодно. Мешает она вам, господин Питт.

Граф залез в карман и бухнул на стол премьера сверкающий изломами черный камень.

— Антрацит, — мгновенно определил Питт, — ну и что?

— У вас углем топят дома.

Питт кивнул. Ноздри его слегка расширились от нарастающего раздражения. У него столько неотложных дел, а Сен-Жермен так любит начинать издалека.

— А еще изобрели специальные машины, которые, поедая уголь, делают работу на мануфактурах. Это означает, что потребности английской промышленности превысили запасы обычных источников энергии — водяных колес, ветряных мельниц.

— Прогресс, — самодовольно отметил Питт, — достигается через преодоление затруднений. А не следование у них в поводу.

— Русские же изобрели машины, способные выполнять ту же работу, не поедая вообще никакого топлива. Они действуют от естественной перемены температур и возмутительно эффективны.

— Мы их непременно скопируем и изучим. Возможно, даже купим патент. В сущности, это очень хорошая новость.

Сен-Жермен только развел руками.

— Это уже было сделано. Увы, климат Альбиона слишком мягок. Западнее Вислы эти аппараты не хотят работать даже зимой. А если и работают, то — много хуже, чем у русских. Настолько, что конкуренция будет сильно затруднена. Пока — пока эти устройства стоят дороже паровых машин, и окупаются медленнее. Но они совершенствуются с каждым годом. В сущности, господин премьер-министр, у вас осталось не так уж много времени для того, чтобы спасти английскую промышленность от разорения. Боже упаси, к власти придет оппозиция — виги такого просто не поймут.

— Не такие уж они ослы, — буркнул Питт, — не такие… Но войну я бы им не доверил, это верно. И тем не менее, граф, в вашей логике есть изъян. Британская империя не замыкается в пределах одной только Англии. Если это будет экономически целесообразно, мы разместим основные центры нашей промышленности в Канаде, на побережье Гренландии — она сейчас почти бесхозна, на том новом южном материке, который открыл недавно один из наших лучших капитанов, Джеймс Кук.

— Я с ним разговаривал. Там недостаточно скверный климат.

— Еще что-нибудь найдем. Знаменитый неизвестный южный континент, например. Пока Британия правит морями, это не представит для нас проблем. Однако вы действительно заставили взглянуть на мою политическую систему по-новому. Вы уверены, что в пределах ближайших десятилетий конкурентоспособными останутся только экономики Британии и России?

— Возможно, еще Швеции и Дании.

— Ясно. Благодарю вас за разговор, но мне действительно пора мчаться в парламент…

Питт коротко кивнул и торопливо вышел. Сен-Жермен загадочно улыбался. Кого-кого, а уж Питта он видел насквозь. Включая роящиеся в мудрой голове мысли о британской монополии. Монополии на конкурентоспособную промышленность. Мастерская мира… не пора ли воплотить этот образ в жестокую действительность?

На этот раз собрались втроем, без совещательных голосов. Два императора и князь-кесарь.

— Ну, государи, и как вам второй меморандум Тембенчинского? — с порога поинтересовался Румянцев.

— Первый был подделкой, — заметил Иоанн, — а этот — действительно его работа?

— Именно. Скажу больше — первый написал я. Ну, не совсем я, а несколько моих борзописцев. Тот предназначался для публикации. Этот — не знаю. Как решим. Я бы пока не рисковал.

— Но там же изложены очевидные вещи! — удивился император Петр.

— Очевидных-то вещей люди более всего склонны не замечать, такова уж их природа, — откликнулся Иоанн, — тем более собрать их вместе и рассортировать в нужные кучки. Чтобы наглядность по глазам резала. И оставалось только соглашаться с автором.

— А мы с ним соглашаемся?

— Я — да.

— В части анализа обстановки — да. Но его рекомендации…

Документ, для простоты именуемый вторым меморандумом Тембенчинского, автором был обозван докладом «О соотношении темпов развития Империи, роста ее внутренних сил и внешней угрозы». И был чрезвычайно тревожен. Как грубо и коротко выразился Румянцев:

— Мы — мыльный пузырь.

А Европе пока еще кажется, что паровой каток. Тут помогла и всеобщая воинская подготовка, и быстрый промышленный рост, и агрессивная внешняя политика. Мыльный пузырь выглядел, как паровой каток, вел себя, как паровой каток — и казался всем паровым катком. До первого столкновения. Проблема была в том, что столкновение было неизбежным.

С населением в семнадцать миллионов человек трудно говорить о шансах отбиться от всего остального мира. Даже если этот мир замыкался в рамках Европы.

Низкое народонаселение сдерживало и промышленный рост. Найти вольнонаемных рабочих становилось все труднее и труднее. Стальной плуг, позволивший — наконец — поднять черноземы и степную целину, свободная раздача государственных земель в обработку сделали свое дело. Освобожденные с малыми наделами, крестьяне перебирались на новые места, но не в города, а туда, где давали большие земельные участки. Это позволило создать три новых казачьих войска. Зато граф Строганов, как глава коммерц-коллегии, уже не раз требовал ввести работную повинность наподобие воинской.

А дела требовалось воплощать одно другого масштабнее.

Постоянная армия, чтобы не лежать на работающем населении бременем, была сокращена до девяноста тысяч. Из них двадцать держали проливы, десять охраняли столицу, тридцать — изображали резерв, прочие были равномерно размазаны по необъятной границе. Гарнизонную службу несло ополчение с переменным составом. Еще сто тысяч. И это было все. Королевская же Франция, бившаяся в Семилетнюю войну явно спустя рукава, последовательно бросала в сравнительно маловажный для нее конфликт по двести-триста тысяч человек в год. Фридрих их уничтожал — по частям, но через год ему приходилось начинать все сначала.

А еще у Европы был резерв в виде Турции. Шестьсот тысяч она могла выставить — снабжать не могла. Потому слала в бой по частям. Если эти силы упорядочить и перевооружить — судьбы русских укреплений в Босфоре становились сомнительными.

А еще были колониальные войска. Их пока ни разу не использовали в Европе. Но могли и привезти!

— Дети теперь меньше мрут, — сообщил Иоанн, — но, как тут верно замечено, вырастут они только через полтора десятка лет. И то на первое поколение земли хватит.

Естественный прирост в этих условиях даст нам паритет с Европой к середине следующего столетия. Воевать же придется лет через пять. А то и раньше.

— Традиционные иммиграционные проекты дают триста-четыреста тысяч в год, — отметил Румянцев, — к нам едут немцы, сербы, греки и остальных понемногу. И я не вижу принципиальной причины ограничивать проект этими нациями. Машина миров даст нам приток населения, который Тембенчинский оценивает в десять миллионов за год.

Но обычной уверенности в его голосе не было. Дело было в том, какое население должна была предоставить машина миров. Аппарат, созданный по принципу от противного. Средство для того, чтобы любое существо, уходящего из своего мира в темную зону, попало в ближайшие окрестности машины миров. Не передатчик, а приемник разумных существ.

— Вот такого вот населения, — император Петр бухнул на стол толстенный альбом, — и заметьте — все существа, здесь изображенные, немного искажены. Чуть облагорожены, малость приукрашены. Это художница из свиты князя рисовала. Причем по памяти с книжных миниатюр.

— А у Тембенчинского уже есть собственная свита? — буркнул Румянцев, — Он, кажется, пока не царь…

— Ну, я сказал немного не так, Петр Александрович. Всякий большой человек обрастает командой. Ты, что ли, исключение?

Иоанн между тем пролистывал акварельные зарисовки.

— Чудовища, — констатировал он, — как и сам князь. Теперь я понимаю, что он просто похож на человека. И очень хорошо притворяется.

Петр пожал плечами.

— Если судить по Платону, что человек есть петух без перьев с плоскими ногтями, то нет. А если он тело, обладающее душой — то да. Кстати, тут есть еще человекообразные. Но я полагаю, надо принять принципиальное решение. Принимать всех, или попытаться обойтись собственными силами.

— Это не совсем так. Нам надо определить, являются ли они хотя бы просто созданиями Божьими. Я уж не говорю про образ и подобие…

— А что, образ и подобие — это две руки, две ноги, между ними брюхо? — спросил Румянцев, — Тембенчинский мне всегда не нравился как подчиненный. И всегда нравился именно как человек. И обратите внимание — все изображенные здесь существа выглядят целесообразно. Естественно, если угодно. Это не химеры.

Иоанн с придирчивым сомнением стал снова рассматривать изображения иномирян.

— Симпатичные чудовища, — согласился он, — но надо сначала посмотреть живьем. Пустим по паре каждого вида. Посмотрим, как уживутся. А там будем решать.

— Но встает вопрос — а не устроят ли против нас крестовый поход?

— Непременно. Доказано, — Румянцев хлопнул «Меморандумом» по столу, — даже хуже. Тотальную войну организуют. Геноцид, — и скривившись, добавил, — неделю назад я слов-то таких не знал. Спал, государи, спокойно…

— Итак, проводим испытания потенциальных подданных. Где наша не пропадала! Сколько времени?

— Год.

— Год много. Шесть месяцев.

— Петр Александрович, мало! Надо еще приемник строить!

— Нам же надо, чтобы до войны они успели прижиться, обрусеть…

— Это еще неизвестно, они обрусеют, или мы в них растворимся. Если принимать по десять миллионов в год.

— Наша земля кого хочешь обрусит…

Решение было принято.

Снова Сан-Суси. Давно он не видел короля Фридриха. Пожалуй, с тех самых пор, как он обзавелся прозвищем Великий. Впрочем, прежде Фриц был веселей.

— Откровенно говоря, русских мне даже жалко, — заявил он, вдоволь надорвав нервы Сен-Жермена игрой на флейте, — люди работают, строят. Стазы меняют, выражаясь вашим языком. Тут появляетесь вы и начинаете все рушить. Не отбирать даже — уничтожать. Некрасиво. Я, поверьте, действительно руководствуюсь в своей политике некоторыми принципами. Сохранение и умножение культуры является одним из них. Русским прискучила наша, захотели создать свою — пусть. Их право. Не исключаю, что Пруссия со временем поступит так же. И тогда на нее тоже дружно обрушатся все соседи? Право, граф, я всегда готов отхватить плохо лежащий кусок у соседа, это врожденный инстинкт приличного короля, но устраивать истребительную войну я не желаю. Я для этого слишком бережлив.

Сен-Жермен на секунду прикрыл глаза, чтобы спрятать вспышку гнева.

— Дело не в культуре, а в уровне развития, — тоном терпеливого учителя повторил он, — в том, что мы не сможем защититься.

— А отчего вы взяли, что мы не сможем защищаться? — удивился Фридрих, — У меня, например, есть все то же, что и у русских. А если мы немного и отстаем технически, то исключительно из экономии. Нет смысла брать на вооружение новейшие образцы, если не собираешься воевать немедленно. Пусть эти расходы несет союзник. Пусть он выявит недостатки — за свой счет, пусть он их устранит — вот тут-то мы и развернем производство! Главное, граф, это промышленный потенциал. За годы союза с Россией он у меня вырос вшестеро. А все потому, что я скопировал их таможенную политику и договорился о разделе чужих рынков. Что же касается русских тепловых двигателей, то эту проблему удачно разрешил еще мой отец, выдав дочь за шведского короля. Концессий на экстерриториальные прусские предприятия в Норвегии и нескольких арендованных крепостей мне пока хватает.

— А территориально вы прирасти не желаете?

— Почему нет? Но ввязываться в нечто вроде минувшей войны? Нет. Я решительно предпочитаю разделы. И потом — прирастание за счет России обойдется слишком уж дорого. Но вот у шведов абсолютно пустая казна. Средства до нее попросту не доходят я полагаю. Еще бы — при парламентском-то правлении! Не исключено, что я у них некоторые области попросту куплю. Да, граф, за последние несколько лет могли бы и привыкнуть — теперь Пруссия решительно предпочитает мир.

— Смотрите, ваше величество. Пруссия не так уж и велика. В схватке истинных бегемотов ее могут и затоптать.

— Угрозы? Мне? Я бы разозлился, но вы меня откровенно насмешили. Я бил и Францию, и Австрию. Один! И с русскими в тылу, вот уж были стойкие ребята. О нет. В предстоящем конфликте Пруссия будет нейтральной. По крайней мере, на первых порах.

— Если куш не будет стоить риска.

— А что может стоить такого риска?

Сен-Жермен широко улыбнулся. Так улыбается вербовщик, высыпая золото перед рекрутом-деревенщиной.

— Штральзунд и Голштейн. Вместе с каналом, разумеется. Тогда вы сможете стать на Балтике номером первым.

— И мишенью номер два.

— Я рассматриваю Пруссию как европейское государство!

— А Англия будет рассматривать как конкурента, Франция с Австрией — как главного врага. Или вы полагаете, они не смогут объединиться без вашей помощи?

— Они слишком устанут от войны.

— Если Англия, на своем острове, устанет, что будет с бедной маленькой Пруссией?

— Нейтралитет — не лучшая политика. Вспомните хотя бы Ливия и Макиавелли.

— «Без надежды и без чести сделаетесь наградой победителя», — по памяти процитировал Фридрих, — но вы не учли одной мелочи, граф. Сущей мелочи, право. У меня оборонительный договор с русскими. И я дам им понять, что, оставаясь нейтральным, я увеличиваю их силы, экономя русским экспедиционный корпус и регулярно выплачивая, как невоюющий союзник, существенные субсидии, высвобождаю многие полки, закрывая их границы телом своего нейтрального государства. Мне кажется, они поймут. И будут благодарны, несмотря на мое неучастие в войне.

Сен-Жермен так и уехал, своего не добившись. Фридрих пожалел и его — что поделаешь, германская сентиментальность. Да и было что-то трогательное в этом искреннем крестоносце галантного века. Фридриху тоже временами хотелось взгрустнуть над прошедшей молодостью, над той веселой жизнью до Кунерсдорфа. Право, кто не жил тогда — не жил вообще… Но еще больше хотелось перейти в новую, индустриальную, эпоху вместе с Россией. Вот тогда Пруссия точно станет номером вторым. А для этого, пока другие будут биться насмерть, он займется маленькими имперскими княжествами. Из-за такой мелюзги, да под шумок, никто даже ноты протеста не объявит. И северными землями. Во время большой войны слабые страны — это просто территории. А Швеция — это слабая страна, и надо постараться, чтобы большая ее часть отошла именно к Пруссии. Хотя бы и по польскому варианту. А строительством великой державы займется его сын. Или внук. А ему, Фридриху, рано. Зато надо еще и еще округлять границы. Курочка по зернышку клюет. Горе забывшим этот принцип Прусского королевства.

Сен-Жермена кирасиры задержали прямо на сходнях. Он еще заметил, что «задержали» — слово удивительно неподходящее к ситуации. Потому как после «задержания» человека обычно очень быстро куда-то влекут. Например, в карету без окон.

— Вы правы, — согласился усаживающийся с ним в карету офицер, двое капралов запрыгивали в седла, чтобы скакать по бокам, — тем более, что «задержанию» обычно придается негативный смысл, и оно понимается почти как арест. Часто так оно и бывает. Но в нашем случае будет вернее сказать, что ваше сиятельство будут препровождены для беседы с лицом, служебное время которого расписано до секунд. И окна в нашей карете имеются, просто завешены. Привычка. Позвольте…

За запыленным окном возник вечерний Петербург, покуда — до главных улиц — состоящий из темнеющих в полумраке стапелей, лесов и заборов.

— Стройки, — сообщил офицер буднично, — растем, как всегда.

— А это…

— Газгольдеры. Фонари, сударь, не святым духом работают. Вон, кстати, шар полетел. На том же самом светильном газе. Шестнадцатый полет, ночной! — гордо заявил он.

Сен-Жермен поинтересовался:

— А почему не на водороде?

— Это вы, граф, в Академии спросите. По мне — им просто лень его делать. Надо бочки с железной стружкой, кислота, трубы всякие… Взрывоопасен! Четвертый-то шар как рвануло! Хорошо, не над городом. Куда проще светильный газ! Взял баллон, сунул под оболочку, открыл вентиль — и лети. И взрывается менее охотно.

Кирасир говорил с интонацией человека, для которого купить баллон со светильным газом в магазине на углу — привычное дело. По-видимому, так и было. Про то, что для производства светильного газа нужна целая отрасль промышленности, сей бравый воин явно не подозревал. И его было бессмысленно расспрашивать, откуда в Петербург привозят уголь. Что газ делают из угля, Сен-Жермен знал. А вот что в русской столице появился газовый завод — нет.

Привычная перспектива Невского украсилась опрокинутыми пирамидами газовых фонарей. На только возведенных триумфальных рострах вообще огонь пылал постоянно. Над сияющим изнутри Домом-на-Фонтанке опять что-то сооружали. Работа кипела, невзирая на позднее время.

— Глаз, — пояснил кирасир.

— Какой глаз?

— Обыкновенный. Как бы око недреманное. В сущности, просто фонарь такой затейливый. Пока постоит на крыше. А со временем поставим на Дворцовой площади шпиль, чтобы возвышался над городом. Там еще подпись будет помпезная. «Зрю все». Но ее никто не разглядит…

В коридорах было ярко, стерильный газовый свет, рожки через шаг. И, наконец, заочно знакомое лицо.

— Устраивайтесь удобнее, граф. Разговор будет долгий.

— Полагаю, да.

Виа Тембенчинская встала из-за стола и принялась задумчиво мерить шагами кабинет. То же самое делала полусотня ее отражений в зеркальных стенах.

— Я отчего-то думала, что вы нас уже не навестите без нескольких европейских армий, — заявила она, — тем не менее, я вас вижу здесь, причем приплывшего не тайно, для организации очередного подполья, а едва не официально — под самым своим распространенным именем. Значит, граф де Сен-Жермен, вы напрашиваетесь на разговор. В то самое время, когда мне кажется, что все слова уже сказаны, а война прошла важнейшую стадию дипломатической подготовки.

— Создание союза из нескольких государств еще не означает войну.

— При постоянном балансе сил. А мир стал очень изменчивым. Знаете, мой муж рассказал мне любопытную историю. Во время Лондонского конгресса его зазвали на ужин в фамильный замок к одному аристократу. Там на стенах висело оружие времен столетней войны. Мечи, щиты, итальянские арбалеты, хитрые французские пики с крюками. И английские длинные луки — как же без них. Они красиво висели на стене, в обрамлении колчанов со стрелами. Хозяин выпил довольно много, стал многословно хвастаться славой английских лучников. Снял со стены висевшее там сотни лет украшение, вложил стрелу… Она едва перелетела заросший травой сухой ров замка, оставшийся с неспокойных времен. И другие стрелы тоже не хотели лететь дальше. Гости стали смеяться. Но хозяин замка велел принести другой старый лук, который хранился в оружейной комнате ненатянутым. Изготовил к бою, выстрелил — и убедительно доказал древнюю славу английских луков. Лук не должен быть всегда натянут. Только перед войной или охотой. Так и ваш союз. Он выстрелит — или развалится.

— Я не коллекционер, — заметил граф, — и мне безразлична судьба древних раритетов, если они не приносят пользу. И я вовсе не хочу такой войны, как та, что неизбежно на нас накатывается. Я принял меры — на тот случай, если наш разговор не получится. Если же все будет в порядке — никакого западного союза не будет, а будет несколько полузабытых, почти салонных бесед о некоем отвлеченном предмете.

Виа недоверчиво фыркнула. Зато перестала бегать и привалилась к стене. Кого-то ее повадка графу напоминала. Ну да. В конце концов, муж и жена просто должны быть похожи.

— Звучит так, будто вы собираетесь выставить нам ультиматум. Не рано? Обычно это делают по пришивании последней пуговицы на последний мундир…

— Такие ультиматумы выставляют только слабым. Вы сильные. И ваша сила растет с каждым месяцем. А наша более постоянна, увы. Поверьте, я готов признать за вашим Севером право быть одной из великих держав. Даже — сильнейшей. Но — не единственной реальной силой. А именно это нас ожидает в ближайшие годы.

К его удивлению, княгиня Тембенчинская медленно кивнула. Мол, продолжай, зерно в твоих рассуждениях есть.

— Мы тоже бы этого хотели, — согласилась она, — избыточная сила опасна. Это соблазн, избежать которого могло слишком мало народов.

— Если вы найдете способ сохранить достаточный баланс сил, состояние мира сохранится, — закончил Сен-Жермен.

— Экий вы хитрый, — нахмурилась Виа, — вы тут общие материи рассуждаете, а мне — вынь да положь вам решение проблемы… Дело в том, что выход есть, лежит он на поверхности и нами давно реализован. А вы его упорно не желаете замечать. Мы не прячем свои технологии. Мы их продаем. Дешево продаем, могли бы взять дороже. Даже возможным врагам. Потому что иначе они их раздобудут у наших друзей. Берите. Работайте с ними. Совершенствуйте! Но нет. Все кричат, что мы плохие. Слишком умные. Пруссаки вон так не считают. Засучили рукава… Вы ИХ не боитесь? Я уже немножечко боюсь.

— Это так. Но вы пустили под откос всю общественную систему страны. Новой пока нет. Россия, да уже и Пруссия сейчас, извините за химический термин, метастабильны. Щелкни — взорвутся! А я не хочу, чтобы Европа была… газгольдером! И жить рядом с газовым заводом тоже не желаю.

— А придется. Если на этот раз уже вы не предложите мне выход.

— Снизьте скорость.

Виа фыркнула. Как норовистая лошадь.

Сен-Жермен поинтересовался:

— Это фырканье, щелканье зубами, улыбки необъятной зубастости у вас с мужем благоприобретенные? От жизни на чужбине?

— И от искреннего желания выглядеть чудовищами, — согласилась Виа, — в глазах тех, кто видит нас именно такими. Ну и инструмент, конечно. Собеседник всегда немного теряется, видя зубы, крылья, когти…

— Так как насчет некоторого замедления?

— Не могу! То есть — Империя не может! Как раз из-за, как вы сказали? — метастабильности. По большому счету, мы делаем русскому обществу операцию под наркозом, в качестве которого выступает искусственно вызванное остолбенение от быстрых перемен. Своего рода футурошок, хотя вы, кажется, с этим термином пока не знакомы… А вы предлагаете обезболивающее убрать и взять скальпели потупее! Вот тут-то и грохнет.

— Лишь бы не слишком громко.

— Нас-то разнесет. А Запад, граф, нам уже почти безразличен. Скажу больше. Война, которой вы нам грозите, нам будет неприятна, но приведет лишь к ускорению гонки — и к гибели большого количества людей. То есть обстрел нас устраивает больше, чем внутренний взрыв.

— Который вы могли бы пережить. В отличие от войны насмерть.

Виа отлепилась от стены и неловко плюхнулась в кресло.

— Предложенный вами вариант отклонен, — решительно сказала она, — вместе с угрозами. Есть еще предложения?

— Устройте мне встречу с императорами, — попросил граф, — возможно…

— Они окажутся более вменяемыми?

— Более разумными. Или более человечными.

— В каком смысле человечными? — удивилась и немного обидилась Виа, — А, гуманными. Не та у них служба, поверьте. А встречу можно и устроить…

Английская эскадра стояла возле острова уже несколько часов. Если вдуматься — подвиг. При хищных ветрах и течениях, обитающих в Датском проливе, при тамошних плотоядных скалах, на которых каждый год тонул каждый сотый корабль северной Европы, просто стоять, а не быстро и осторожно пробираться к нужному выходу было актом истинной моряцкой отваги. Корабли бухнули в воду тяжелые якоря, чуть-чуть не доходя до зоны обстрела главного калибра форта Лесё.

— У нас что, война, командир? Или просто нервы треплют?

Полковник Ростовцев отвлекся от созерцания потенциального противника и, перевернув бинокль другим концом, уставился на своего умаленного начштаба, как солдат на вошь.

— Кто у нас связью командует? — удивленно спросил он, — Это ты все должен знать!

— Датская гелиографическая линия молчит. Шведская тоже. Про объявление войны бы передали. Но, может, у них просто туман в Тавасталанде, и сигнал не доходит.

— Угу. Может, ИХ посол сейчас вручает ноту об объявлении войны Румянцеву. Если хорошо высчитать время, можно и приличия соблюсти, и напасть внезапно.

Он протянул начштаба бинокль — прекрасную замену придумали немцы зрительной трубе! Тот жадно приник.

— Что делают! Взгляните! — и вернул прибор обратно.

На палубах кораблей ставили странные системы из бочек, рядом как-то слишком упорядоченно валялись груды провощенной тафты.

— Тот раритетец, книжонка Засранцева об отражении атак с воздуха, у тебя? — размеренно спросил Ростовцев, не отрываясь от окуляров.

— Именно.

— Тогда — бегом читать! И воплощать построчно! И вообще — БОЕВАЯ ТРЕВОГА!!!

Голос у коменданта был куда мощнее тревожного горна.

Это была разведка. Всего лишь разведка! Но рисковые люди, согласившиеся срисовать сверху форт, застрявший в проливе, как кость в глотке, были подданными Великобритании. Если бы шар упал сам — о чем и говорить? Но адмирал сам видел шеренгу над куртиной, вздернутые к небу винтовки. Наблюдатели — муравьи на люстре — возились, выпуская песок из балластных мешков. Длинное аханье залпа, неловкие языки пламени на оболочке. Спрыгнувшие вниз живые факелы.

— Господин адмирал, сэр. Они убили двоих англичан.

Если уж кадеты напоминают адмиралам об их долге…

— Вы, как ни удивительно, правы, Горацио. Что бы я только ни отдал за то, чтобы именно на этот раз вы не были правы… — тут адмирал перешел с внутреннего шепота на командный голос, — Передайте на эскадру — пусть следующие баллоны будут боевыми.

Ветер нес новые шары к русским укреплениям. Навстречу били стройные залпы. Безуспешно!

Вдруг один из шаров вспух огнем, став недолговечной моделью Солнца. Вниз падать после этого было нечему. С русских позиций донесся восторженный рев. Тут разорвало еще один шар. Потом целых три разом.

— Это не от нашей стрельбы! — удивленно вскрикнул кто-то.

— Адские машины, — отметил начальник штаба, — или ветер не рассчитали, или часовой механизм неточный. Возможно, просто фитиль. Но один-два рванут над нами — хотя бы из закона больших чисел.

Голос у него был отстраненный. Как всегда, на время боя он превращался в сущего зануду. Которым в более спокойной обстановке отнюдь не являлся.

— Телескопу, господин полковник, конец. Поле наблюдения занесет дымами. От орудий и мин получится немного проку.

— Остаются еще винтовки. И штыки, — решительно ответил Ростовцев.

В башню он не пошел. Предпочел стоять на бруствере.

Приморские крепости в России строили несколько иначе, нежели сухопутные. Вместо рва использовалось море, а потому укрепления были, увы, возвышены, и доступны настильному огню неприятеля. Правда, пушки установлены были в защищенном трехметровой толщины литым камнем кургане, после выстрела скатывались вниз, в каземат с потолком, укрепленным стальными балками, на перезарядку, что усложняло их уничтожение. И вынырнуть они могли из совсем другой бойницы. Зато для пехоты такой роскоши не предусмотрели. Насыпали горнверки, отделали прикрытый путь деревянной опалубкой — и всего.

Приезжавший полгода тому с инспекцией крепостей Суворов заявил, что крепость сильна не камнем, а гарнизоном. А если гарнизон жив, то и камень не очень нужен. Потому велел только расширить вал, а огневые позиции и прикрытый путь в нем прокопать. Потом прошелся по получившимся позициям, втягивая носом смолистый запах свежеободранных еловых жердей, которыми укрепили траншеи.

— Помилуй Бог, если бы так был укреплен Очаков, мы б его не взяли!

И не поймешь, то ли шутил, то ли серьезно.

Ростовцев расчетливо торчал из-за земляного бруствера ровно наполовину. Ту, которая была одета в панцирь и каску. Начальник штаба бравировал меньше, но и обзор в перископ был хуже. Что так, что так, не было видно ничего. Оставалось полагаться на уши. Не донесется ли осторожное хлюпанье весел? Весла — это шлюпки, шлюпки — это десант.

Один из ординарцев устроился рядом с полковником.

— Сашка, не бравируй, — сказал тот ему, — если меня убьют, кто будет фортом-то командовать?

— Кирилл Петрович, Алексей Юрьич, Сандр Никитич… — бодро принялся тот перечислять по старшинству офицеров. Начальник штаба чуть поморщился — в этом списке он был едва не последним. Так было с некоторых пор заведено — команда переходит к штабному, только если полегли ВСЕ полевые офицеры.

— Вишь, сколько. А если тебя убьют, кто будет приказы по форту таскать?

— Ну, Николя… — назвал тот второго ординарца и замялся.

— Вот. А связь — это наше все, нервы войны… Так что ты ценнее.

Дым. Потрескивание еловой опалубки. И, наконец, тихие, осторожный всплески. Полковник ухватил ординарца за плечо.

— Живо в башню! Пусть рвут мины разом! И пушки пусть палят хоть в божий свет, хоть…!

Он и еще кое-что добавил. На бумаге неприводимое. Зато уже через три минуты над его головой, расталкивая шипящий о его горячие бока воздух, ушло в неизвестность первое ядро. Потом второе. Потом два разом. Артиллеристы соблюдали статью устава, требующую с целью экономии огнеприпасов пристрелочный огонь вести одиночными выстрелами.

Капитан Мэтьюз был изумлен. Уже третье русское ядро пробивало борт его линкора. О нет, особой опасности в этом не было. Таких попаданий добрый «Резонабль» мог вынести еще немало, но терять людей и орудия, не имея возможности дать сдачи, было обидно. Тем более обидно, что остальные корабли эскадры не получали вообще никаких повреждений. И чем это русским так приглянулся его невзрачный линкор третьего класса? Он не учел, что выпустив боевые баллоны, несшие их корабли уступили место в первой линии судам с десантом. И его корабль занял то самое место, на котором русские еще полчаса назад видели флагман английской эскадры…

То ли брызги способствуют осаждению дыма. То ли просто время вышло, и запас горючего в дымовых бомбах вышел. Но когда столбы воды, поднятые взрывом крепостного поля, осели, за ними вырисовались четкие силуэты британских кораблей. И новая порция воздушных шаров. А на воде даже щепок не плавало.

— Похоже, мнительными мы стали, — заметил Ростовцев, — нас вовсе не хотели брать приступом… Но я сам слышал плеск!

Отряхиваясь от белесой каменной крошки, явился из башни гарнизонный кирасир.

— Ступайте обратно, — посоветовал ему начштаба, — тут, конечно, интересно, но вот-вот станет слишком. Видите, на этот раз они готовят нормальный десант.

— Ничего я не вижу, в башне всю оптику разнесло, — пожаловался кирасир, — просто после подрыва всего минного поля мы остаемся очень уязвимыми, да?

Ростовцев пожал плечами.

— Сдавать форт я не собираюсь.

— Я не про то. Просто — постарайтесь продержаться, пока сойдет дым. Я несколько раз повторю на шведский берег гелиограмму о нашем положении. И дам подробности. Какие успею.

Ростовцев резко кивнул.

— Продержимся, поручик. Уж столько мы и на штыках продержимся.

Еще Маккиавелли писал, что гораздо разумнее ставить бойцов не на стене, а за стеной. Чтобы спокойно уничтожать пролезающего через верх и бреши неприятеля. То, что еще ловчей разместить своих людей в стене, и стрелять врагам в спину, придумали позднее. Вот генерал-лейтенант Сипягин, построивший форт Лесе, и придумал. В самом деле, ну не строить же казармы вокруг главной башни. Из казематов которой настолько адски дышали пороховыми газами два тяжелых орудия, что гарнизон оглох бы, задохнулся, поджарился и приплюснулся ударной волной еще на первых же учениях.

А потому казармы разместил с тыльной стороны вала — еще внутри форта, но вдали от огнедышащего соседства. Неприятель же, попавший внутрь позиций, оказывался в капкане, сравнить который можно разве с прорывом через ворота русской крепости шестнадцатого века. В место, называемое захаб. О, простой ловушкой из опускных решеток хитрые московиты не довольствовались уже тогда. Они строили длинный внутренний участок стены, шедший параллельно с внешней стеной, и в пространство между ними открывали внешние ворота. Въехав во внешние ворота, надо было проехать по захабу, повернуть за угол — и только там обнаружить новые ворота. Которые открывались только тогда, когда закрывались внешние.

Только на новом этапе развития роль захаба играло все внутреннее пространство форта. Взятие вала еще ничего не значило, пока казарменный комплекс внутри продолжать держаться. Все склады были помещены под землю. Башня соединялась к казармами несколькими тоннелями.

Именно поэтому свои позиции на гребне вала русские оставили без сопротивления. Заранее. С тем, чтобы появившегося на валу врага встретили разрывные снаряды двух обитающих в башне бронзовых чудищ. Да, бронзовых. Хорошей стали еще не хватало!

Сначала он не хотел начинать штурм. Как ни подзуживали датчане, как ни рвалась в сражение собственная молодежь. Потому и послал на вельботе под белым флагом парламентера. Мол, прекратите сбивать мирных воздухоплавателей. Тогда мы перестанем посылать на вас летучие брандеры. Но когда русские истратили все свои мины на уничтожение парламентера — адмирал решил, что они сошли с ума от воздушной атаки. Датский генерал уверял, тыча в карту пальцем, что мин у русских больше нет, что здешние рыбаки денно и нощно наблюдали за островом, замечая любые проводимые на нем и возле работы — вот тогда он и разрешил датчанам попробовать штурм. Была у него надежда выдать это за отголосок русско-датской войны, дать Британии шанс остаться в стороне. Все-таки семилетняя война была еще так недавно!

Приступ с самого начала пошел удачно. Несмотря на некоторые потери при высадке — а как без этого? — волна рыжих мундиров захлестнула вал, ворвалась в скромные русские укрепления, со слышным с флагмана ликующим воплем перехлестнула за них. Судя по крику, следовало ожидать датского красно-белого флага на главной башне форта в ближайшие минуты. Но, кроме слабых щелчков, будто кто-то сухую гальку в ладонях пересыпал, не было слышно ничего. Потом солидно грохнул главный калибр русских. Легко, ухарски, не с той натугой, с которой метал тяжеленные ядра в сторону эскадры.

— Кажется, картечь, сэр, — безразлично пояснил флаг-капитан. На него восхищенно уставился кадет. Которому наконец довелось стоять на квартердеке во время настоящего сражения. И слушать, как рождается рисунок боя в скупых словах адмирала. Но на этот раз адмирал промолчал.

И снова перетирание гальки. И снова рыжие муравьи, но на этот раз ползущие обратно. Впрочем, вельботы уже ушли за второй волной десанта, и тем пришлось вернуться на вал, в брошенные русскими траншеи.

— Вы, кажется, завязли, — старательно ровняя голос, сказал адмирал датчанину.

— Передовые части переувлеклись, — ответил тот, — бывает. Сейчас пойдет вторая волна. Все достаточно хорошо.

Через два часа он так уже не говорил. Датчане сохраняли за собой изувеченный воронками от русских же снарядов гребень вала. Что только обеспечивало им постоянные потери от прямого огня орудий башни. На вершине башни что-то сверкало. Нет, высверкивало. Гелиограф!

— Кажется, мы влипли в войну, сэр, — заметил флаг-капитан, когда датчанин отошел для напутствия четвертой волны десанта.

— Не случилось еще ничего, что при желании не мог бы исправить Уайтхолл, — отмахнулся адмирал, — другое дело, что если политикам придется переутрудиться, нам придется перенести их неудовольствие. А оно у Питта тяжелехонько. Но что-то я не думаю, что он захочет утруждаться по этому поводу. Так что вся работа, как и всегда, достанется Королевскому Флоту. А вот славой нас, конечно, заставят поделиться.

— Вы о чем, господа? — спросил их подошедший датчанин.

— О пользе восстановления вашего контроля над Штральзундом, разумеется, — отвечал адмирал, — о чем же еще!

— Но один берег остается шведским, — напомнил тот.

Адмирал промолчал. Если уж начнется настоящая война, у такой слабой и стратегически расположенной державы, как Швеция, не останется ни малейшего шанса остаться в стороне. И если она выберет нужную сторону — о чем жалеть? А нет, то, при их слабосилии, жалеть все равно придется шведам!

Форт продержался почти сутки. Эскадру пригласили погостить, отмечая победу, в Копенгагене. Но адмирал, высадив датчан, рванул, поставив опасное количество парусов, обратно в Северное море. К своим базам. Чем может закончиться стоянка в Копенгагене, англичане знали слишком хорошо!

Когда гелиограмма достигла Петербурга, безымянный совет собрался почти мгновенно. Все были на месте, словно чего-то ждали. Смотрели только на блестящие лбы, на напряженные губы правителей — чего-то изрекут.

— Лесе пал, — сообщил мрачный Чернышев, — а это значит, что одна из «затычек Тембенчинского» выбита. Неважно, придется нам воевать прямо сейчас, или дипломатам удастся выбрехать, не теряя достоинства, еще год-другой предвоенного состояния. Ясно, что войны малой кровью не получится. Мы можем выбирать между полным поражением, частичным поражением — или резким и внезапным усилением нашей армии.

— Не думаю, что вопрос стоит так остро, — заметил Петр, — помнится, вы мне говорили что-то насчет военного искусства…

— При двадцатикратном перевесе противника искусство бессильно. А ополчение у нас ничем, пожалуй, не лучше даже и турок. Против нашего технического и позиционного превосходства неприятель, как мы видим, нашел свои приемы.

— Но мы не можем содержать большую, чем сейчас, армию! Даже если мы отобьемся, — вступил Шувалов, — мы проиграем. Если вы забреете еще хоть сколько людей, мне придется гнать рабочих на заводы насильно. А у оставшихся крестьян забирать весь хлеб. Силой. Потому как иначе взвинтят цены. И тогда начнется такое, что яицкий мятеж покажется премилым светским скандальчиком!

— Зимой можно больше… — вставил Иоанн, напоминая, как славно удалось пугнуть Европу в конце турецкой войны.

— А вернутся они все? А весной что, капитулировать?

Над уютным залом повисла короткая тишина. Которую обычно разрывают исторической фразой. Но — все сидели, сверлили друг друга взглядами. И молчали. Наконец, Румянцев хлопнул рукой по столу.

— Надо форсировать план Тембенчинского. Заодно и проверим, кто там у него чего стоит.

— Всех в солдаты? Не дав прийти в себя? Не слишком ли, Петр Александрович? — впервые за последние несколько месяцев Виа встряла в обсуждение. А не сделала доклад.

— Добровольцев. Остальные пусть их кормят. Как в указе было: кто защищает землю, тот и владеть право имеет. Будем сначала брать одного из десяти. А там посмотрим. Так и экономику сохраним, и от врагов отобьемся. Другого выхода не вижу.

— Так и сделаем, — торопливо согласился Иоанн.

— Раз ты за… — протянул Петр, — решено!

— Так воюем? — спросил Чернышев, — Или оттягиваем?

— Ну нельзя же так вот рьяно рваться в драку, Захар Григорьевич, — попенял военному министру Шувалов, — да и у Петра Александровича, вижу, глаза горят. А между тем остров-то потеряли вы! Будь он защищен надлежащим образом…

— Но весь наш флот Немецкого моря прикрывал Канал. А Соединенный Флот торчит в Мраморном море. Через Дарданеллы турки не пропускают! Эскадру же для Штральзунда вы мне за год даже заложить не соизволили!

— У меня есть более важные дела, чем наращивание непроизводительных морских сил.

— Ну да, шпионство вы считаете более производительным! И столбы с глазами на площадях!

— Шпионство, как выражается, Захар Григорьевич, — нарочито повернувшись от раскрасневшегося оппонента к царям, своим самым занудным голосом мороженой рыбы разъяснил Шувалов, — действительно дает некоторую прибыль. Своевременно полученное известие в любом деле крайне важно, а при игре на биржах и подавно. А мы с некоторых пор игрываем… и не настолько безуспешно, чтобы некоторые менее удачливые игроки не начинали подумывать о конфискации принадлежащих России зарубежных дел. Возможно, они и провоцируют! А вот нам воевать еще рано. Вы говорили о переселенцах, как о готовых солдатах и рабочих. К тому же питающихся святым духом. Иначе, соизвольте подсчитать, за сколько дней они сожрут наши провиантские запасы на случай лихолетья? Но солдатам нужны ружья и пушки, а рабочим станки. Тут у нас есть запас. Небольшой. Но ружья употребляют порох, станки жрут энергию. Нужно перекрывать реки, ставить климатические двигатели, пороховые заводы, арсеналы. Это годы работы. Иначе ваша орда в решительный момент останется без патронов.

— Можно ввести трехсменную работу, — рассматривая потолок, заметила княгиня Тембенчинская, — что даст утроение производства на том же оборудовании.

— А освещение? — Шувалов аж с места встал, хоть было и не принято, — Идея хороша, но для возможности такой мобилизации нам нужны газовые заводы. При лучине много не наработаешь. Господа военные! Дайте мне пять лет на подготовку, и воюйте хоть с преисподней!

Торжественно взмахнул рукой и сел на место.

— Остров надо отобрать, — твердо сказал Иоанн, — того требует честь России.

— И стратегические соображения, — напомнил Румянцев, — это одна из важнейших наших оборонительных позиций.

Которую за семь лет так и не успели сделать неприступной. Все находились другие дела.

— Но без войны, — констатировал Петр, — что невозможно. А значит, это хлеб князя Тембенчинского. Ему и поручим. От вас же, господа, требуется полное ему содействие. Даже если потребует под стол залезть и кукарекать…

— Не потребует, — повеселев, заявил Чернышев, — у него имеется вкус. Причем отличный от вашего вкуса, государь!

Готическая атмосфера кабинета из давящей вмиг стала воздушной, мерцающие лучи света стали перерисовывать на столе картинки витражей.

— Михаил мне что-то такое рассказывал, — сообщил, нарочито тяжело роняя слова Румянцев, — А, о роли флейты в восточном военном искусстве. Два раза при помощи флейты был достигнут решительный успех в совершенно безнадежном положении. В обоих случаях командиру приходилось на этом инструменте играть. Так что я бы и от кукареканья не зарекался…

Похохатывая, совет стал торопливо разбегаться по своим присутствиям. Остались только двое императоров. Петр, как всегда, распахнул окно и принялся набивать трубку. Несмотря на голую брусчатку под окнами, простирающуюся до самого Кольца Генерального Штаба, откуда-то пробивался запах цветущих лип. А возле колонн Зимнего немного вразвалку бегала знакомая суматошная фигурка князя Тембенчинского. Ждал жену. Дождался, налетел, ухватил на руки, сунул в карету…

— У нас на носу война? — хмыкнул Иоанн, — Это глава Аналитического Отдела? И специалист по невозможному? Царская затычка?

— Зная эту парочку, могу предположить, что едут они в Дом-на-Фонтанке. Да и нет у них пока другого дома… Не удосужились. Отчего ты их не переносишь?

— С чего ты это взял? Хм, я намылил пару раз Виа шею. На Михаила поорал. Так и что? Дело начальственное, да и полезное, чтобы себя не забывали. А так… просто завидую, наверное.

— Так женись. И пусть завидуют тебе, — Петр выпустил затейливое колечко.

— И мне повезет, как тебе в первый раз.

— Зато второй вышел удачный. Ну?

Иоанн поскучнел.

— Кризис закончится, тогда.

Петр задумчиво разглядывал булыжники, заготовленный для столпа государева ока постамент.

— А как это все вообще будет выглядеть через несколько лет? — тихо спросил он, — А? По этой вот площади будут сновать наши доверенные люди: вульпы, калкасы, рархи, ринийцы, весь этот паноптикум! И над всем этим — огромный глаз синего пламени. Ты представляешь?

— Нет, — твердо ответил Иоанн, — не представляю. А вот окрестить их постараюсь…

— Лето же! Отчего и почему такой возмутительный холод!

Сен-Жермен улыбнулся. Ледяной ветер, как всегда, облетал его стороной. Зато соседям доставалось в полной мере. И все равно — жалобы именно датского посла на холод ингерманландского лета казались ему вещью, достойной улыбки. К чему было бравировать закаленностью скандинавской натуры и являться в одном лишь раззолоченном официальном камзоле? Все прочие закутались в плащи и надвинули на глаза треуголки. Да, это закрывало обзор. Но смотреть-то, в сущности, было не на что. Буро-зеленая неухоженная трава. Грязноватого цвета песок. Невысокая тягучая рябь на водах мышиного цвета озера. Строения посеревшего дерева — то ли бараки, то ли сараи. Одно из них, самое большое, плавало близ берега, поддерживаемое понтонами.

Русские обступили послов, на вопросы только пожимали плечами. Сен-Жермен, как старый знакомый, поймал было князя Тембенчинского, и попытался выяснить, что же именно происходит. И какое отношение все это стояние на берегу Ладожского озера имеет к обещанной ему аудиенции.

— Будет нечто вроде парада, — разъяснил ему тот, — будут и оба императора.

Сен-Жермен видел в нем некоторую неуверенность. Видимо, то, что русские прятали до поры в своих неказистых сооружениях было или не слишком эффектно, или не слишком исправно. Скорее второе.

— Кажется, нас будут пугать, — предположил британский посол со старательно скрываемым презрением, — хотелось бы только знать — чем? Все лучшее русские собрали в крепости на Лесе, а она пала, расколовшись подобно гнилому ореху!

Вольно ему было называть форт — крепостью, а тридцатичасовой штурм — легкой победой. Впрочем, историю всегда пишут победители. А Англия последние сто лет исключительно побеждала. Отсюда и надменная зашоренность. Которую не поколебала действительно случайная неудача при Копенгагене.

Поскольку явились оба царя, князя-кесаря не было. Цари же явились со всем двором. Откуда-то из воздуха появились столы, уставленные всевозможной снедью, оркестр, грянувший нечто помпезное, морской шляхетский корпус примаршировал в полном составе, застыл — ротными квадратами с замершими в промежутках преподавателями — командирами. Ветер, мерзавец, стал только сильнее.

И вот князь Тембенчинский метнулся к царям, отрапортовал, выслушал августейшие пожелания, отвесил второпях преувеличенный энтузиазмом поклон и отмахнул в сторону плавучего барака.

— Да его просто колотит, — заметил датский посол.

А на Лондонской конференции он казался таким спокойным. И на фронтах под пулями не дергался. Что же проняло так его стальные нервы?

Одна из стен рухнула в воду — и на свет показался громадный аэростат. Подобно морскому кораблю, бочком выбрался из эллинга на свободу. Длинный ребристый корпус нетерпеливо теребил привязные канаты. Именно корпус! Не было привычной мягкой оболочки. Ткань была жестко натянута на шестнадцатиреберный каркас. Канаты были отпущены, и аэростат, превосходящий размером любой линкор, с достоинством, приличествующим его габаритам, поднялся над озером. Более удаленная его часть окуталась вдруг черным дымом. Но, вместо того, чтобы сгореть, аэростат неторопливо двинулся вдоль берега.

— Ну и что? — спросил датчанин, — Летающая колбаса. Самокоптящаяся…

Английский посол не зря представлял морскую нацию — он уже заметил, что русский аппарат летит против ветра, и теперь смотрел во все глаза, пытаясь запомнить все различимые на таком расстоянии детали конструкции. Это, разумеется, работа военного атташе, но вдруг тот чего упустит?

Над озером вспыхнули огни, и дирижабль начал облетать их один за другим, заодно показывая возможность висеть на месте, лететь при боковом ветре, по ветру, под любым углом, разворачиваясь, спускаясь и приподнимаясь.

Раз — и нос его резко опустился к самой воде, зрители ахнули, ожидая катастрофы, но нос тут же поднялся кверху и ту же эволюцию проделала корма.

— Это достигается через манипуляции с балластом, — объяснял Тембенчинский всем желающим, — балласт можно перемещать по продольной оси воздушного судна. А воздух он гребет вон теми винтами, что позади дымящей гондолы… Внимание! Мерная миля!

Отчаянно чадящий дирижабль — вырывающиеся из протянутых назад труб дым стал гуще и чернее, но искр не было, поскольку использовались свежеизобретенные гасители, рванулся через облако пиротехнического зеленого дыма, обозначавшего начало мерной мили. Английский посол нажал кнопку собственного хронометра. И снова щелкнул ею, когда миля закончилась и нос корабли окутали красные дымы.

— Двадцать один узел, — и при этом ведь еще старательно округлял вниз.

— А можно и так, — заметил Тембенчинский.

Дирижабль снова заходил на мерную милю. Только на этот раз — опустившись к самой воде, едва не чертя по ней моторной гондолой. В воду упал длинный вал с маленьким, таким отличным от воздушных, винтом.

Скорость резко возросла. Дирижабль мчался, как ошпаренный, и потому выскочивший из воды, кит. Уже перед самым концом мили он чуточку зарылся носом в волны, но сразу же выправился, хотя скорость и потерял.

— Тридцать четыре узла, — убито подтвердил англичанин сообщения русских.

Дирижабль между тем резко снизил ход, подполз к ангару и сбросил причальные концы. Когда за ним, наконец, закрылась стена эллинга, Баглир подошел к английскому и датскому послам.

— Господа, — заявил он им, — вас желают видеть государи. Я ожидаю вручения нот с требованием передачи острова Лесе под законный российский суверенитет…

Потому поспешившие к царям дипломаты не видели, как к Тембенчинскому, только собравшемуся потолковать с графом Сен-Жерменом, подскочил моложавый человек в морской форме и начал на него грозно орать. При этом фельдмаршал и светлейший князь только разводил руками, потом нашептал что-то человеку на ухо, и тот ушел, по-прежнему недовольный, но спокойный.

— Кто это был? — поинтересовался Сен-Жермен.

— Неужто не догадываетесь? А где ваше всеведение?

— Оно мне страшно надоело! Всегда загадки… Голова потом болит. Ну, ладно. Кулибин?

— Нет. Он все еще совершенствует параболический прожектор. И остается штатским человеком…

— А вы теперь все в мундирах. Тогда кто там остался? Голенищев-Кутузов? То-то он и кадетов привел посмотреть.

— Именно.

— А отчего он кричал, если не секрет?

— Вам скажу. Все равно ведь разнюхаете. Во время второго прохода мерной мили воздушный корвет «Опытный» серьезно повредил набор в носу, и сжег одну передачу. Многие фермы каркаса прогнуты — те, что металлические, — или сломаны — те, что деревянные. Рамы с пропеллерами сдвинулись во время прохождения мерной мили, оси винтов сместились, и скорость упала вдвое. Вот Иван Логинович и пришел мне попенять, что я сырой и не вполне готовый корабль перед всем миром показать решил. Сам он нагрузки наращивал методично и осторожно. Так же постепенно совершенствовал конструкцию. Ни одной аварии за полгода. А тут… Я его утешил, обещал, что помогу выговорить средства на постройку еще двух воздушных судов — меньшего и большего. Это, конечно, в мирное время. В случае войны нам придется строить копии «Опытного», улучшая их по мере возможности… Это я вас так пугаю. И вообще, граф — неужели вам хочется жить в скучном, предсказуемом мире? Европа останется Европой, даже и с дирижаблями.

— Это будет гонка, — вздохнул Сен-Жермен, — безумная гонка. И, в конце концов — все равно война.

— Но не сейчас.

— Не сейчас. Когда вас догонят.

Баглир фыркнул.

— Гонка будет увлекательной, — сказал он, — а вот война — подлой и ужасной. Но если у нас будет время, мы что-нибудь придумаем. Иначе, зачем нам с вами головы, граф, а?

Сен-Жермен его веселья не разделил.

— Дело не только в головах, — заметил он, — одних мозгов, глаз да языков нам, увы, будет мало. Вы ведь ведете дело к усложнению мира. Пока так получается, что Европой, а следовательно, и остальным миром, может управлять дюжина человек, у половины из которых на головах короны. Это близко к пределу, за которым управление становится невозможным. Один раз это уже случилось полтораста лет назад, и, чтобы вернуть управляемость, пришлось пожертвовать религией. Эдикты о веротерпимости убили огонь веры. Сейчас на ее месте вызревает что-то настолько гадкое, что изобретающих это господ энциклопедистов, видимо, после смерти погнушаются взять даже в ад… Если же одновременно произойдет потеря управления — мы получим повторение тридцатилетней войны. Читывали?

Баглир снова фыркнул.

— А вы плохой ученый, граф, — заметил он вдруг, — гениальный и в то же время плохой. Собственно, как все нынешние алхимики.

Сен-Жермен не выдал возмущения, смолчал, ожидая пояснений. Разве ноздри чуточку уширились.

— Вы кое-что умеете. Получше меня. О да, вы выбрали не погоню за золотом… Но — вы художник, и этим все сказано. Художник вы гениальный! Но именно поэтому вы проигрывали Миниху. Петру. Фридриху. Питту. Мне. Дилетантам, в отличие от вас, осознающим главное. Основа искусства — расчет. Вы же читали Бэкона! Но предпочитаете оперировать ощущениями! Так как вы можете рассуждать об усложнении системы и о управлении, не привлекая высшей математики? Или, хотя бы, корректных аналогий. Вы превращаетесь на глазах в тончайшего ремесленника от политики, а ремесленники всегда норовят решить задачу на низшем уровне, потом и кровью. И за иное берутся разве от безысходности. Больно смотреть, право. Так вот, пока у тенденций есть ненулевые производные, нужно влиять на них. Как бы высоко не пришлось забраться! Это кропотливая и тонкая работа, но может быть выполнена тем меньшими силами, чем выше уровень работы. А вы… По-вашему, королевские министры и фаворитки, серые кардиналы — это последняя степень абстракции? Не потому ли вы боитесь энциклопедистов, что они заняли другой уровень, и получили над вами преимущество, какое имеют чайки над людьми? И вашими методами тут ничего не добиться. Если хотите физическую аллегорию, их рычаг длиннее.

— Но пока они поворачивают рычаг, можно нанести короткий и быстрый удар в зубы.

Баглир захохотал.

— Можно. И это тем проще и эффективнее, чем длиннее рычаг супостата… Но право, это не ваш стиль!

— Мне уже не до стиля, — сухо заявил Сен-Жермен, — если будут нужны костры инквизиции, значит, будут костры. Если будет нужна война, значит, будет война. Чем раньше, тем меньше убитых и сожженных… Скажите, Тембенчинский, раз вы тянете время, на что-то вы надеетесь?

Баглир пожал плечами.

— На чудо, разумеется. Только вот я не надеюсь. Я в нем уверен.

И откланялся.

— «Опытный» взорвался, эччеленца иллюстра!

— Учту. Пока — стандартная процедура.

Разумеется. Сама же и подожгла. Еле успела. Не к чему отвлекаться от рапорта таможенной службы. К тому же такие эпизоды создают легенды о булатных нервах Черной Княгини. И никто потом не замечает, как она закусывает губы и терзает когтями собственные ладони во время настоящих кризисов.

Такова уж была печальная судьба «Опытного». Сен-Жермен хоть и витийствовал благожелательно, но приготовил к первому публичному рейсу воздушного корабля между Петербургом и Москвой такую череду неприятностей, что предотвратить катастрофу было просто невозможно. Самым же для Виа неприятным вариантом была гибель все еще очень ненадежного аппарата от естественных причин. Или причин, неотличимых от естественных. Для нее — да и для публики — это было бы одно и то же. Класс же работы графа безусловно подразумевал именно исход, при котором следственная комиссия придет к выводу, что дирижабль погиб сам по себе. Из-за собственной порочной конструкции, на ровном месте. В лучшем случае — от небольшой небрежности. Например, раскуренной в гондоле под наполненной этим взрывчатым водородом оболочкой трубки. Это могло создать предубеждение и отсрочить наступление эры воздухоплавания, а то и вовсе ее предотвратить.

Виа же подсунула в носовой отсек бомбу. Настоящую адскую машину, такую, чтобы обломки сохранились обязательно. Чтобы у комиссии не осталось сомнений — диверсия! А от бомбы и обычный корабль затонуть может. И потеря дирижабля будет воспринята как пощечина, нанесенная Империи злокозненными супостатами. И все будущие потери — от любых причин — станут не доказательством несостоятельности судов легче воздуха, но объяснятся кознями врагов. Которые необходимо преодолеть.

— Рейс перенесен на три дня.

— А что, «Секундус» уже готов?

— Никак нет, эччеленца. Просто повреждения оказались невелики. Враги просчитались! Диверсия — совершенно точно установленная диверсия — не преодолела систем безопасности…

Бомба сработала, когда «Опытный» собирался принять пассажиров. Носовая часть его вдруг раскрылась, точно выплеснулся из бутона созревший огненный цветок. Этим и завершилось — огненный шар пылающего газа вырвался вверх, неловкие язычки пламени, начавшие было лизать завесу второго газового отсека, быстро угасли. Дирижабль просел, немного клюнул носом, потом выровнялся, когда балансировщик перегнал половину балласта в хвост.

Противопожарные завесы оказались эффективны. Идея заполнить пространство между водородными баллонетами азотом принадлежала Голенищеву-Кутузову. Несмотря на ожидавшее «Опытный» коммерческое будущее, строил он изначально боевой корабль. А то, что в бою могут летать не то что пули, а брандскугели или разрывные снаряды с дистанционной трубкой, директор Морского корпуса прочувствовал на себе, еще командуя линейным фрегатом при Тенедосе.

Поэтому, глядя, как поврежденный, но управляющийся корабль понуро вползает в эллинг, Иван Логвинович испытывал чувства истинного триумфатора. Система выдержала. А «Опытный» — он на то и первенец, чтобы с ним случались штуки. Все его неудачи подготовят успех следующих за ним. Уже «Секундус» на четверть крупнее, вдвое мощнее и во много раз крепче. А как только достроят новый стапель, появятся настоящие боевые суда…

И через три дня Виа позволила «Опытному» пройти через все опасности дальнего перелета. Раз он такой прочный и живучий. И даже не интересовалась полетом — больше, чем положено особе с ее обязанностями. Далось ей это тяжело, и не только из-за вложенных в дирижабль денег. В конце концов, дворец для нее был куда менее важен, чем небо…

— Случай с русским кораблем ничего не доказывает, кроме того, что машины этого рода достаточно живучи. А это значит, что наш флот — как все флоты — можно разбирать на дрова. Скорость морского линейного корабля по ветру редко превышает девять узлов. У него сотня пушек, восемь сотен матросов. А если его догонит воздушная фитюлька в двадцать тонн, ему конец. Две тонны греческого огня сверху вниз — это более чем серьезно. Посол в Петербурге описывает свои впечатления очень ярко. Хотя обычно не может связать в отчете и трех слов. Британия в настоящий момент беззащитна, достопочтенные господа! Тот же «Опытный» может спокойно прилететь в Лондон. И никто его не остановит. И вывалить, скажем, на Парламент, все те же две тонны греческого огня. Или — дерьма. Или, если русским хватит благородства, просто воды — чтобы остудить ваши, достопочтенная оппозиция, головы. А ведь мишенью, Боже сохрани, может стать и Букингемский дворец! Остров Лесе русским придется отдать — как приз победителя в технической регате.

— И что, господин премьер-министр, мы совсем ничего не можем сделать?

Питт тяжело развернулся, имитируя на челе раздумье. Реплика была заготовленной заранее. А то, что выкрикнута со скамей оппозиции, так это просто значит, что не все виги дураки. Некоторые понимают, что иногда ради блага страны надо, не демократничая, работать вместе. А кое до кого дошло и то, что эта суровая пора наступила именно сейчас.

— Я этого не сказал. Мы можем построить верфи, и эллинги, и много водородных заводов. Мы можем создать новый флот. Флот, достойный Британии. Флот, который позволит нам править не только морями, но и небом. Мы можем исполнить то, что предписано свыше человеку — встать над гадами морскими, зверями земными и птицами небесными. И я несказанно рад, что выполнить этот завет суждено именно нам. Но каждый день, на который будет отложено принятие пакета законов, в том числе и новых налогов, нужных для создания воздушного флота, задержит создание нашей мощи и позволит нашим соперникам вырваться вперед хотя бы ненадолго. А это грозит не просто войной. Это грозит поражением без всякой войны…

— А первыми все-таки были мы, — довольно отметил Людовик Шестнадцатый, — просто не сразу разобрались, где бесплодное ученое любопытство, а где истинная государственная польза. Вот вы, маршал, все ругаете русских, а они сделали немало пользы для Франции.

— Это когда, Ваше Величество?

Брольи изобразил приличествующую смесь удивления и внимания.

— Сейчас, маршал. Сию секунду! Брольи, неужели вы не понимаете? Или делаете вид? Все-то вам надо прожевать. Черт с ними, с русскими! У нас есть ШАНС. Все флоты мира, все армии мира уже ничего не значат. Надо создавать новые. Вспомните жалобы Сюффрена на географию! Наш новый флот более не будет разделен на два театра. Потому что сможет пролететь над сушей так же легко, как… Брольи, а ведь Ла-Манша тоже больше нет!

— Как это нет? — маршал несколько опешил. То ли король шутит, то ли сошел с ума, как английский Георг.

— А вот так. Полевая армия и флот теперь одно и то же. Наземные силы, маршал, сведутся к гарнизонам. Все остальное будет летать по воздуху! Ну, и чем теперь поможет Альбиону эта полоска воды? Так что — хватит изображать младшенького друга англичан и готовиться к битвам с азиатскими ордами. Теперь все будут против всех, пока воздушные флоты не выстроятся по ранжиру, подобно прежним морским. Только тогда придет время союзов.

— Но русские…

Король погрозил ему пальцем.

— Я не тиран, но если вы собираетесь со мной спорить — извольте спорить аргументировано. Русские, да хоть китайцы — все сейчас в равном положении. Идет игра с чистого листа.

— Не совсем, ваше величество. Обычные армии и флоты еще чего-то стоят! И они не исчезли в никуда оттого, что нашему послу показали ОДИН воздушный корабль. Будь их хотя бы десяток — другое дело. А пока наша обычная, или, если угодно вашему величеству, старая армия может растоптать иванов. Раньше, чем они успеют построить флот.

Король недовольно фыркнул.

— Маршал, прежде чем спорить со мной — пошлите домой за мозгами, что ли… Я привык держать вас за всестороннего государственного мужа, а слышу голос обычного вояки. Если мы будем не то, что воевать — просто СОДЕРЖАТЬ старую армию в прежнем размере, мы или не сможем создать пристойных размеров новую, или дождемся бунта. А если мы не создадим новую — чего будут стоить наши победы? Третий радующийся — слыхали о таком?

Тут короля понесло. Он разглагольствовал об успехах физики, о своем вкладе в развитие воздухоплавания, о перспективах, встающих перед страной… Брольи терпел, жалея, что нет под рукой вездесущего Сен-Жермена. Обычно тот появлялся при всяком кризисе — и здорово выручал маршала, короля и Францию.

И граф явился. К вечеру, когда злой и усталый маршал стащил мундир и напялил ночной колпак. Сен-Жермен вообще выглядел тенью. С него сошла даже привычная мудрая полуулыбка, оставив вместо себя изгиб усталого самодовольства.

— У вас не найдется лишней кровати? — спросил он, не здороваясь, — Лет сорок не спал. Но сегодня…

Все вопросы пришлось оставить до утра, когда Сен-Жермен, вновь обратившись в самого себя, изрек:

— Войны не будет. А дирижабли будут. И как я не догадался, что она в состоянии устроить диверсию на собственном объекте?

— По-французски можно? — попросил Брольи.

— Этот пернатый мерзавец начал техническую гонку, — со снисходительной терпеливостью начал разъяснять Сен-Жермен, — а техническая гонка, хоть и является довольно простой, по сути своей, штукой, до последнего времени встречалась очень редко. Но бывала, бывала… Главная особенность такой гонки — соревнование уходит от численности армий в область их оснащенности. Вот, например, Брольи — у вас есть маленькая армия, а у вашего врага есть армии куда большего размера. Но у вас, кроме того, есть деньги. Что вы будете делать?

— Это очевидно! Найму еще солдат.

— А если есть и время?

— Нападу первым, чтобы не кормить свою орду зря.

— Н-да. Что ж, маршал, поздравляю, у вас есть понятие об экономике! Большинство людей на вопрос о времени спрашивают: «Какая разница?». А вы понимаете, что большую армию кормить дорого. Но у задачи есть и другие решения. Например, «разработаю новое оружие». Вот ситуация, когда одна из сторон предпочитает именно вариант с разработкой нового оружия, и называется технической гонкой. Гонку можно принять. От нее можно и отказаться. Вот только отказавшийся чаще всего проигрывает. Если только отказ не носит характер сокрушительного удара превосходящими силами. Разрабатывать можно не только оружие. Но и средства его разработки. То есть, теоретическую науку. Средства его производства — вместо простого умножения мануфактур. Такой путь засасывает, знаете ли. А главное, он нестабилен. Сегодня первым в табели один, завтра другой что-то придумывает… Война в таких условиях вопрос времени и регулирования. Но кто начнет, в союзе с кем, кто окажется сильнее — заранее предсказать нельзя. А начинать серьезную драку, а не обычные колониальные попихушки, в таких непредсказуемых условиях не стоит. Можно ненароком и проиграть. Так что некоторое время будет мир. Столько, сколько я смогу удержать. Но я не вечен, маршал, а преемника у меня нет. Калиостро — фигляр и революционер. На прочую масонскую братию и вовсе смотреть скучно.

— Так что, мы проиграли? — спросил Брольи, — Я в смысле новой страны, России, беременной монстрами, и тому подобного?

— Пока нет, — заметил Сен-Жермен, — Тембенчинский просто уменьшил наш выбор решений, сократив самые очевидные. И, возможно, самые простые. Не исключу, что и самые гуманные. Возможно, истребительная война — истинное благословение по сравнению с экономической войной и технологической гонкой. А главное, что выйдет из этого конфликта вместо старой доброй Европы? Я не доживу, и, пожалуй, немного этому рад.

Увидев, как понурился маршал, Сен-Жермен поспешил его приободрить.

— Но может быть, эта новая Европа будет лучше нынешней во всех отношениях? Создавать ее будем мы, маршал, так давайте сделаем свою работу как следует!

— Циттен, ты уже придумал способ использования гусар в воздухе?

— Разумеется, мой король! Мы — легкая кавалерия, а с учетом ограничения по весу, в воздушный транспорт гусар войдет больше!

Фридрих улыбнулся.

— А вот коней вам придется оставить. И взять в руки штуцера.

— Мой король! Ради вас мы пойдем даже на такую жертву. Хотя на эту жертву мы пойдем только ради вас.

— Учитывая историю с «Опытным», приходится заключить — пули хорошо спроектированному воздушному кораблю не опасны. Это в меньшей степени касается ядер и картечи, которые могут вызвать серьезные разрушения. Особо опасны разрывные снаряды, одно-два попадания — и вместо корабля имеем костер. Так что — вооружение у воздушных судов должно быть пушечное, основой боезапаса становится разрывный снаряд, возможно, также картечь и книппель.

Адмирал Грейг говорил увлеченно, напористо. Большинство остальных адмиралов морщились. Не хотелось им менять морскую службу на воздушную. И отнюдь не из-за повышенной опасности. Адмирал на квартердеке флагмана — мишень. Иной раз в битве гибло до полудюжины адмиралов! Но — есть разница, командовать настоящими кораблями, с полутысячным экипажем, с полусотней орудий на каждом — или вот этими рукотворными облаками.

О нет, с размерами как раз все было в порядке. Но, при всей громадности, полное измещение — правильнее, грузоподъемность, но моряки упрямо сохраняли старый термин — наибольших их них никак не превышало шестидесяти тонн! Даже если их будет много — ну что удастся на них уместить?

— Какой калибр предполагаете? — поинтересовался Шувалов. Он тут представлял экономику страны. Собственно, и на самом этот совещании настоял тоже он. Чтобы не строить много ненужных кораблей. Мол, я опишу, что могу, вы уясните, что вам надо. Глядишь, и сойдемся.

— 24 фунта, — заявил Спиридов, — будет с избытком. Облегченных, сколько возможно. Тут толстых деревянных бортов нет.

— Или вообще единороги, — заметил Грейг, — в упор будет безразлично. А сблизиться теперь просто. Минуты.

Он исходил из привычных для морских флотов дистанций боя — дальняя, в полмили, средняя, в четверть мили, ближняя — менее кабельтова. Иной раз вовсе сходились борт к борту, не брезговали абордажем.

— По-моему, — встрял Тембенчинский, — проектировать суда нужно, исходя из тактики их использования. Как воевать-то будем, господа?

Зузинского кирасирская судьба вдруг выдернула из уютного кабинета, и отправила в Смольный. При этом разъяснили, что все объяснения будут даны на месте, что подразумевало событие либо совершенно пустяковое, отданное Аноту только из-за того, что княгиня Тембенчинская числилась в попечительском совете института благородных девиц, либо неописуемо ужасное. Такое, что подробности нельзя было доверить своему курьеру. В подчинение ротмистру дали двух прапорщиков, которые казались слишком бестолковыми для собственно аналитической бригады. Зато исправно пыхтели в затылок. Зузинский сначала хотел их вовсе прогнать, но передумал и оставил — для солидности.

Узнав, что бесследно исчезла одна из воспитанниц, Екатерина Молчанова, ротмистр подкрутил несуществующий ус, и осведомился, разыскивается взрослая девушка или ребенок. Услышав ответ, понял — худший вариант. Самая грань. И то, и то. Велел — скорее для порядка — еще раз осмотреть здание. Узнав, что пропавшая вела дневник, велел узнать — на месте ли? Оказалось — нет.

— Побег, с дневниками не похищают, — констатировал Зузинский, — причем не на крышу, с целью вызвать переполох, а всерьез. Теперь надо искать причину. Надо поговорить с другими воспитанницами. Узнав почему, поймем, куда. Любовь исключена?

Сам понимал — любовь никогда быть исключена не может. И все-таки ему хотелось другой версии. Менее тривиальной.

Пока ему расписывали местные монастырские строгости, думал. Пока не наткнулся на точную копию «Опытного», только поменьше в сто раз. Копия первенца воздушного флота висевшая среди физического кабинета, удерживаемая заменяющими толстенные тросы нитями, была не совсем точной. Паровые машины были больше, чем им полагалось бы, в несколько раз.

— Ее работа, — перехватила взгляд классная дама.

— Летает? — спросил Зузинский, — То есть, что внутри водород, вижу. А двигатели?

— Действуют. Но неизменно оказывается на потолке.

— Удивительно, что не на полу. Модель по объему близка к пределу, за которым вес оболочки уже нельзя скомпенсировать самым легким газом.

А сам просчитывал. «Опытный» показан публике три месяца назад. А день у воспитанниц расписан поминутно. Выходит, девочка тратила на модель все свободное время. Нехарактерное увлечение, но, похоже, она сходит с ума по аппаратам легче воздуха. Что же связанное с воздухоплаванием происходило на днях? Спуск «Секундуса»?

Давно, еще до побега. Формирование Воздушного кадетского корпуса. И перевод туда всех желающих из Морского.

Оставалось послать прапорщика к начальнику вновь образованного корпуса. Да объяснить ему, что в число кадетов, возможно, затесалась девица. Как? Позаимствовав мундир какого-нибудь кузена. Который решил остаться моряком. А заодно использовав и его имя. Спустя всего-то три часа после получения дела Зузинский отчитывался перед самой Виа в его благополучном завершении. Начальница немедленно пожелала видеть Молчанову. Та, коротко остриженная, в морском мундире казалась совершенным мальчишкой. Разве что малость узкоплечим.

— Хочешь — служи, — сказала ей Виа, — но знай, ты будешь единственной девушкой на курсе. И вообще в Воздушном корпусе. Это означает особые условия. Потому — ты обязана быть лучшей. Или, хотя бы, одной из. Выбора тут никакого нет. Исключения ради средненьких и плохоньких не делаются. Кстати, исключения в области ценза не будет. Возжелается замуж — изволь дослужиться до корветтен-капитана. Зато, — улыбнулась Черная Княгиня, — форма у тебя будет красивая. Сама позабочусь. Теперь — ступай, госпожа кадет.

— Есть ли смысл делать таран?

— Вертикальный маневр сделает его бессмысленным.

— Зато тот, кто окажется выше, будет иметь лучшие шансы!

— Но точность бомбометания зависит от высоты. Чем ниже, тем точнее.

— Ваше мнение, эччеленца альтецца?

Великий князь Павел слушал все это уже третий день, от завтрака до ужина. Собственно, это и составляло его работу как генерал-адмирала. Поскольку воздушный флот вырастал из морского, совещались почти одни адмиралы. И еще князь Тембенчинский, не чуждый как морской войне, так и воздушной стихии. Шувалов с Румянцевым, поставив задачу, ушли решать свои сиюминутные проблемы. Требовалось: разработать типы воздушных судов. Состав флота. Причем такой, который не перегрузил бы экономику.

Павел встал, начал прохаживаться вдоль длинного стола. Пусть у адмиралов опыт и слава — принимать решение ему.

— Подведем итог, к которому мы пришли, господа аэрадмиралы. Сущность действия, которое должен совершить воздушный флот — генеральная баталия с чужим флотом. По принципу всё против всего. Вторичные действия, ставящие целью вызвать врага на такое сражение — возможность бомбардировки наземных объектов и морских судов. Флот должен включать суда, приспособленные как к первому, так и ко второму. Это должны быть разные суда. Для сражения, которое будет протекать на максимальной высоте, одни, для бомбардировок со сравнительно небольших высот — другие. Бой будет, очевидно, носить более маневренный характер, чем бой на море, но основой боевого порядка остается линия, а основным вооружением — пушка, стреляющая разрывным снарядом с дистанционной трубкой. Измещение кораблей первого класса составит около шестидесяти тонн. Второго — сорока. Третьего — двадцати. Стоимость классов различается на порядок.

Суда в составе эскадры: линейные корабли и линейные фрегаты для линейного боя, протекающего в форме охвата головы противника, а также бомбардировочные корабли — для вынуждения неприятеля к бою угрозой разрушения важных объектов, например, воздушных и морских портов. Самый быстрый корабль — линейный фрегат. Линейные корабли и фрегаты — первый класс. Бомбардировочные — второй, не стоит тратить них избыточные средства.

Суда вне эскадр — корабли чистого неба, для принуждения разбитого в воздушном бою противника к капитуляции. Условное наименование — корвет. Могут быть специализированы для атаки наземных, морских и воздушных целей. Последние могут быть использованы и в эскадренном бою, как более легкие варианты линейных фрегатов, а значит, должны обладать высокой скоростью. Назовем их фрегатами линейно-легкими. Эти все относятся ко второму классу.

Наконец, суда присутствия. Носители флага. Их работа — занимать место, не отдавая его без боя. То есть войны. Еще — помогать внутренней страже и кирасирам. От них требуется некоторое вооружение, и некоторая автономность. Но не скорость. Это третий класс. Сюда же отнесем посыльные суда и иную небоеспособную мелочь.

Кажется, все. Если что-то упустили, то немного.

Линия? Кто-то говорил про коммерческую линию? Чисто физически «Опытный» мог бы держать линию Петербург — Нижний Новгород — Москва. Но выяснилось, что вельможи куда чаще желают в Ораниенбаум и Петергоф, и что без дирижабля с параболическими фонарями немыслима любая хорошая иллюминация. Задним числом Тембенчинскому покрыли из казны треть расходов, и обещали то же для каждого вновь закладываемого коммерческого судна — если на нем предусмотрят крепления под орудия, а двигатели обеспечат достаточную скорость. В случае войны все они попадали под мобилизацию, зато в мирное время комплектовались военными экипажами — к тому лучшими. Потому как обычных боевых дирижаблей в небе еще не было. Зато эллинг Тембенчинского выплевывал по кораблю в месяц. «Секундус» был немедленно арендован таможней. «Облако» стало учебным кораблем Воздушного корпуса, «Туча» оказалась на посылках у Главного Штаба, и швартовалось прямо к Оку, установленному на Дворцовой площади.

Все они, кроме маленького «Опытного», относились к классу линейно-легких фрегатов. А вот на государственных эллингах только что были заложены первые линейные корабли. В это самое суматошное время и началось строительство Порта Встреч. По обыкновению, строить стали не где надо бы, а где удобнее — на окраине столицы. Напротив Дома-на-Фонтанке тоже стало расти что-то высокое и ажурное. Растрелли сумел блестяще совместить барочный стиль и причальную вышку для дирижаблей.

Кужелев привычно не вылезал из Арсенала, разрабатывая новые пушки для воздушных кораблей. Там его и явившийся с посланием от княгини Тембенчинской Скуратов. Развернул Кужелев пакет с тяжелой душой — хотелось немного отдохнуть от авантюр, а ничего другого от своих пернатых друзей он не ждал. После кругосветного-то путешествия. Потому как из Квебека пришлось выбираться все в том же, восточном направлении. Сначала — судно, тайком перевозившее из Франции оружие. Капитан был совсем не рад навязанным ему квебекцами гостям. И решил сделать из пассажиров — пленников. Внезапность и численность были на его стороне, а вот победа — нет. Если бы он решился их перебить — шансы бы у него были. Но капитан не был пиратом или контрабандистом. А офицер королевского флота, пусть и выполняющий необычное задание, должен был действовать по инструкции. Инструкция требовала подозрительных лиц захватывать. И никак не оговаривала тот случай, когда их лишь чуточку меньше, чем его матросов.

Увы, пока на корабле шел усобный бой, время для прорыва в океан было упущено. И французский корвет был перехвачен английской эскадрой из двух линкоров третьего класса. Тут показал себя Скуратов. Бой был достоин Андреевского флага, а не лилейного французского. Собственно, шансов никаких не было, одна игра в увертки да потяжка времени — пока не стих ветер. Тут Скуратов и продемонстрировал главную особенность русского военного искусства — войну как тяжелую работу. Это ведь весьма нелегко — тянуть на веслах целый фрегат. Но линкор на веслах и вовсе не потаскаешь. Даже и повернуть трудно. Всего у англичан имелось сто сорок орудий. У Скуратова — тридцать шесть. Но, повернувшись бортом к двум носам, он смог действовать из шестнадцати орудий против четырех! Англичане тоже спустили шлюпки. Началось неравное соревнование — кто быстрее — русские обплывают линкоры, или линкоры поворачиваются?

Скуратову пришлось рискнуть и подойти почти вплотную. Тогда англичане оставили в покое фрегат, и принялись палить по тянущему его вельботу. Командовавший этим двигателем Мирович вместе со своими казаками проявлял чудеса хладнокровия. Пока не оказался в воде. Когда они — кто уцелел после прямого попадания, отфыркиваясь, влезли на борт, Кужелев окончательно зафиксировал ситуацию, подбив последнюю из британских шлюпок. Теперь все зависело от того, когда снова подует ветер. И от того, успеет ли он до того сбить англичанам такелаж.

Ветра не было долго. А кадеты и уже слегка обросшие лаинцы, вызволенные из ирокезского плена, показали себя неплохими канонирами. Так что он сумел снести все восемь неприятельских мачт, и начал было лупить по корпусам в районе ватерлинии, когда его остановил Скуратов.

— Затонут, — предупредил он, — и придется их спасать. Морской закон. А нам не надо чужих на палубе. Ведь верно?

— К нам эти, — Кужелев дернул подбородком на залитую кровью палубу, — хоть и моряки, отнеслись без благородства.

— И это вышло им боком. Ей-ей, лучше вести себя хорошо. Море это учитывает.

Вместо Бордо Скуратов привел корабль в Стокгольм. Там и продал его личности посомнительнее. Которую не интересовало происхождение судна. И до самого Петербурга жаловался, что, в кои-то веки, совершив подвиг, да еще и исполняя при этом обязанности капитана корабля, остался совершенно не замечен начальством. И разъяснял всем, что это, ежели б на глазах у адмиралов, да просто не в эпизоде, который нужно замолчать, был бы орден, а также и повышение в звании немного погодя. Отчего стал Кужелеву скучен и даже немного противен. В бою герой, храбрец и умница, а после — хоть уши затыкай.

Самое смешное — все он получил. Сначала Кужелев порадовался за хорошего офицера. Потом начал беспокоиться. Князь Тембенчинский на глазах приобретал все свойства хорошего монарха. Служба за ним не пропадала, свой карман он путал с государственным, причем в пользу последнего. Теперь вот Скуратов и орден получил. Лаинскую «Яростную Славу». А еще он получил под команду второй в мире дирижабль, «Секундус». Это означало налет, которого у других офицеров быть просто не могло, и скорое повышение. По слухам, один из спешно строящихся линкоров был ему категорически обещан лично генерал-адмиралом цесаревичем Павлом. Как подобное всемогущество сочетается с наличием в стране еще двух императоров и князя-кесаря, для Кужелева оставалось загадкой.

Скуратов заглядывал через плечо, заразительно лучился довольством. Против ожидания, в пакете ничего авантюрного не оказалось. Официальное приглашение на процедуру постановки баглировых отпрысков на крыло.

— Мне она такого не вручила, — заметил Скуратов, — Ага, вот и приписка: поскольку сам-де летать еще не умеешь, явись на «Секундус»… Так что пошли. Буду тебя на крыло ставить. Нелетавших на церемонию не допускают.

— Какое крыло? — опешил Кужелев, — О чем ты? У меня нет ни крыльев, ни перьев. Как я буду летать?

— Сверху вниз, — ответил Скуратов. Совершенно серьезно ответил. И рожа была живая, не каменная, сдерживающая хохот.

— Шутишь? — все-таки вознадеялся Кужелев.

— Да какие тут шутки! Я сам летал, скоро всех воздушных кадетов на крыло поставим… Только цесаревич пока не летал — государи говорят, пока еще опасно. И зря, потому как на дирижаблях он уже ходит. А летание — как раз вопрос безопасности. Ты, например, наверняка думал, что если нас подобьют из пушек, подобных тем, что ты отливаешь, нам придется выбирать только между сгореть или разбиться? Уж нет. Придумана такая штука, называется парашют…

Детей Тембенчинского Кужелев не видел уже давно. Помнил он кого-то вроде котят… а тут были хоть и маленькие еще, но уже люди. Завернуты они были в нечто под наименованием «традиционные лаинские одеяния». За которыми были видны только головы. Теорию он понимал. Мол, развернутся и послужат стабилизации полета. Что бы это ни значило, на первых порах любая помощь может быть полезна.

К люку в гондоле «Секундуса» первой подошла Виа, нырнула, уже в падении развернувшись, превратившись в одно живое крыло, нелепый свиток лаинского наряда обернулся хвостом воздушного змея… Так полагалось. Отец выбрасывает в воздух, мать ловит, если что. Впрочем, этих детей выбрасывать из люка не пришлось. Сами прыгнули. Даже и девчонки. Княжны визжали отчаянно, но — прыгнули сами. Если верить Баглиру, аристократическая традиция, иначе просто нельзя. Счастливый своей ненужностью отец торопливо сиганул следом. Обратно семейство забиралось через тот же люк, едва не одновременно. В лаинских одеяниях все они смотрелись разноцветными бесформенными кульками. Устремились в пассажирский салон, где уже был сервирован праздничный обед.

— Я, кстати, в свое время орал, — рассказывал, расплываясь от гордости за потомство, Тембенчинский, — интересно — никто в первом полете не кричит пугалкой. Отчего бы? Петр, у тебя, я вижу, есть соображение на этот счет?

— И так страшно. Я даже не понял сразу, что лечу. Уже, наверное, выше «Секундуса» поднялся, а все думал, что падаю.

И все такое. Воспоминания о пережитом ужасе, свежие и не слишком.

— А вы, Николай Сергеевич, — поинтересовалась Виа у Скуратова, — наверное, еще больше боялись? Мы все-таки приспособлены к полету. А вот как вы решились…

— Мне дали под зад, иллюстра, — честно ответил тот, — иначе я бы никогда не прыгнул. Но кольцо от страха дернуть не забыл. Благодаря чему так же помог нашему пушкарю. У него, наверное, до сих пор побаливает.

Дети с любопытством слушали взрослый разговор, не вмешиваясь — заговорить без приглашения взрослых был вернейший способ остаться без сладкого.

Кужелев поморщился. Помимо прочего, действительно еще поднывало. И как тогда Скуратов не вылетел вместе с ним. А вот Мирович, кажется, от первого прыжка получил исключительно удовольствие. И формировал теперь воздушную пехоту, соперницу, а то и преемницу морской, в который уже раз позабросив поэзию с архитектурой.

— Но с тех пор я прыгал уже десять раз. Удовольствия не получил, но в бою, если придется — прыгну. Кстати, а зачем вам-то, крылатым, парашюты? Это же ваше изобретение?

— Если кто-нибудь будет ранен в крыло, ему что, разбиваться? — спросила Виа.

— В сущности, все бескрылые теперь перестали быть нелетающими, а получили статус раненых в крыло, — улыбнулся Баглир, — вот погодите, поселятся у нас калкасы, всех дышать водой научат.

Княжеское семейство заулыбалось, а вот Кужелеву стало как-то не по себе.

— Вы серьезно? — настороженно переспросил он.

— Шутим, шутим, — наперебой принялись успокаивать его Тембенчинские.

— А то посмотрим, — предложил вдруг Баглир, — Николай Сергеевич, сколько у нас займет путь до Дор-Иннина? Там уже действует небольшая установка по приему эмигрантов.

— Суток пять, — хмыкнул капитан, — не меньше. Топлива не хватит, придется ловить попутные потоки.

— А у нас у всех дела. Так что — на калкасов посмотреть получится только после того, как они там слегка приживутся и решатся нас навестить…

Когда нос дирижабля соприкоснулся с причальной вышкой, и довольные пассажиры стали перебираться со сходен на ее винтовую лестницу, князь Тембенчинский немного задержался, оглянулся на Скуратова. Уже на полуобороте лицо его осуровело, насупилось, хохолок на голове поднялся совиными ушами.

— И вот еще что, Николай Сергеевич, — сказал он капитану сухим, деловитым тоном, таким непохожим на недавнее веселое щебетание, слова словно выцарапывались из горла, — соизвольте зайти ко мне сегодня вечером. Есть работа.

И, снова обратившись из главы Евразийской транспортной компании в счастливого отца семейства, кубарем покатился вниз по ступенькам.

Заходить пришлось все туда же — в Дом на Фонтанке. Виа находилась на службе, детей тоже слышно не было. Тембенчинский, однако, сидел уже не один, а со своим бывшим адъютантом и несбывшимся гетманом Украины.

— Вот, — указал он Скуратову на Мировича, — новый управляющий безумными проектами нашей компании. Будет выполнять при мне ту же функцию, что я играю при государях. Разница — я свои проекты придумываю сам, Василию же предстоит расхлебывать плоды моей фантазии, что делает его работу еще более сложной. Видишь ли, мне с некоторых пор нужны деньги. На флот, на дворец, на машину миров, на строительство Дор-Иннина — город не сразу встанет на ноги, придется помогать. Правда, о том, что я им помогаю, я лаинцам не сообщу. Пусть думают, что сами. А то, чего доброго, привыкнут к доброму дяде. Так или иначе, мне нужны средства. Запустить лапу в казну не позволяет совесть. И жена, по должностным обязанностям. Не для того же мы в стране порядок наводили, чтобы самим воровать! Сейчас у нас идет перевооружение. Я решил скупить — якобы, как сырье — старые гладкоствольные ружья, пушки, заряды к ним и продать все это иноземцам. Конечно, так, чтобы России боком не вылезло. Следствие: продавать придется далеко. Так что со следующей недели начинаем дальние рейсы. Пока — для ознакомления с потенциальными покупателями. Первый визит — в Майсур, к Хайдару Али, в Хайдарабад и к маратхам. Жена моя говорит, яицкое восстание никак не обошлось без британских агентов. А долг платежом красен…

Скуратов остолбенел. Скажи это кто-нибудь другой, он потребовал бы у собеседника пойти посмотреть на карту. А лучше — на глобус. Для наглядности.

— Вопрос один, — продолжал меж тем Баглир, — лучше лететь от Оренбурга или от Астрахани? Это я оставлю на ваше усмотрение, так же, как и организацию воздушного порта на юге. Он там все равно нужен, так что помощь от казны обеспечена…

— Это хоть вообще возможно? — тихонько спросил Скуратов.

— Ну а почему нет? Да, большую часть пути придется проделать по ветру. Николай Сергеевич, вас же кругосветки не удивляют?

— Нужен уголь!

— Уголь для полета по ветру? Я это слышу от офицера флота? От Монреаля до Стокгольма мы на угле давеча дошли? — ехидно спросил Мирович.

— А водород вам действительно нужен. Но он так хорошо сжимается, что взять его с собой можно будет достаточно, — умиротворяющее прибавил Тембенчинский.

— Тогда зачем лайнеры делают остановку в Нижнем? Сразу из Петербурга в Москву не могут? По ветру-с?

Тембенчинский поморщился как человек, уставший повторять одно и тоже. На человеческом лице была бы, верно, видна неприятная брюзгливость, но перья отразили только утомленное снисхождение.

— Там другое дело. Там надо выдерживать расписание. В зной и ветер, в туман и грозу… От вас я ничего подобного не требую. Надо просто долететь и вернуться. Понадобится неделя — летите неделю. Понадобится месяц — я не тороплю.

И так вышло, что ругался Скуратов, и перебирал аргументы против безумного предприятия, уже шагая к эллингу, а подсознание прикидывало объемы необходимых в дальнем путешествии грузов. Когда же к нему зашел Мирович — уточнять детали, корветтен-капитан ловко ухватил его за пуговицу.

— Значит, ты теперь невозможным занимаешься? — прошипел в лицо, — Что ж, начинай творить: мне нужен промежуточный воздушный порт на пути в Индию. Фергана, Бухара, Хива, Коканд… Выбирай сам!

Мирович задумчиво хмыкнул.

— С ханами мы вряд ли договоримся, — заметил он, — придется силой. А вот с Яицким, пардон, ныне Уральским казачьим войском — вполне. Охотников я подберу тысяч до десяти, и доведу. Твое дело будет снабжение и огневая поддержка. Ну и вообще — висеть в воздухе для поднятия духа. А также распугивать туземные войска. Пушки их уже не пугают. А вот если дирижабль?

Скуратов отпустил пуговицу, изобразил мышление, наморщив лоб.

— Нам надо прибыль заработать, — напомнил, — а твои казачки задарма не пойдут.

— Уральские пойдут. У них хивинцы вот где, — черкнул рукой по шее Мирович, — да и из остальных войск охотников найдется. Козаки — не москали. Стенька Разин в походах на Персию большое жалованье, ты думаешь, платил? А те, кто брал Азов, Крым жег? На кочах на утлых перся незнамо куда? По собственной, заметь, инициативе, безо всякого приказа. Из удали, ради добычи, ради славы — все вместе! Вот только это затянет дело, надо светлейшему сказать…

К походу на Хиву и Бухару Баглир отнесся благосклонно.

— Порт подскока, — запустил он новенькое словцо, — это хорошо, это правильно. Именно сеть портов подскока будет определять пространство войны и власти в ближайшем грядущем. Что ж. Компания имеет право заниматься международной торговлей и владеть землей за границей. Я поначалу подразумевал землю под воздушные порты — но это можно истолковать и как дозволение на завоевание новых территорий. Дерзайте господа, и вы станете вице-королями. Хотя у нас же не королевство, у нас Империя. Вице-императорами! Но себя не забывайте, вспоминайте судьбы конкистадоров. Зверства да грабеж чести и счастья не приносят… А я свое отгулял. Буду сидеть в столице и ждать ваших реляций. А ежели меня что-нибудь и вытащит с насиженного места, это будет уже совсем другая история!

Примечания

1

Документ такой, от 4 июля 1762 г. существует. Отставку не приняли. Но Ломоносов, как «петровец», до конца жизни оставался в некоторой опале.

2

Державину приписана песня Ю. Кима. Ну не прижало его в нашей истории таким образом… Не довелось стать диссидентом…

3

Стихи Ю. Кима. Небольшая правка, Sacre nomme заменено на «Вашу мать». Причина — славяно — и германо-, а не франкофильский характер общества.

4

Растрелли.

Content

Кузнецов Владислав Артурович Крылья империи

Владислав Кузнецов Крылья империи

1. Явление

2. Недопереворот

3. Аналитический отдел

4. Шеф

5. Генерал

6. Посол

7. Командующий

8. Конкистадор

9. Старт гонки

Примечания