Турве Татьяна

Испытание на прочность

Турве Татьяна

Испытание на прочность

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. А ВЫ ВСЕ В ТРУДАХ, МОЙ ГОСУДАРЬ…

Глава первая. ДР

Бренчу монетами, смеюсь,

Хожу на крыши и в кино,

И никуда не тороплюсь…

("Ночные снайперы")

Галька всё выжидательно на нее смотрела, накручивая на палец прядь cмоляных волос и помаргивая прямыми черными ресницами. Всем своим видом выражая подруге несогласие, Яна обреченно вздохнула и нажала на кнопку вызова. "Галя могла бы и сама позвонить, так нет же, меня подставила! Только б не напороться сейчас на маму…" — взмолилась мысленно. Подействовало: папа поднял трубку почти в то же мгновение, словно нутром почуял что-то не то. И сходу припер к стене, не успел даже поздороваться:

— Ты где?

— Я у Гали… — растерявшись от его натиска, Янка немного помедлила и отчаянно выпалила — мол, будь что будет: — Я остаюсь у нее ночевать.

— Это с какой такой радости? — на удивление спокойно отреагировал отец.

— Просто, мы собираемся отмечать…

— "Мы" — это кто?

Сидящая с ногами на табуретке Галька красноречиво сморщилась, как среда на пятницу, и протестующе замахала на нее руками. "Неправильно, — догадалась Яна, — и вообще как-то неубедительно получается. Как будто бы я оправдываюсь!"

— "Мы" — это кто? Подробнее! — звенящим стальной струной руководящим голосом потребовал отец. Вся эта цивилизованная до предела беседа — не то, что с мамой! — с каждой секундой всё больше и больше смахивала на допрос с пристрастием. По идее, всё должно происходить с точностью до наоборот: надо было небрежно поставить его перед фактом, а он должен был спокойно и мирно со всем согласиться. Еще и пожелать "спокойной ночи" и всяческих благ.

— Галя, Маша, Юлька и Алина, — послушно перечислила Яна, оставив последние попытки к сопротивлению. (Не в таком она сейчас положении, чтобы качать права…) Галька в ответ благосклонно покивала, выковыривая из литровой банки с компотом сочные коричневые вишни, и издали показала ей пятерню с растопыренными пальцами. — А-а, еще Зая, — спохватилась Янка. — Уже поздно возвращаться, темнеет ведь рано, ты сам говорил. Да и в лицей потом будет удобнее…

Вот это был хилый аргумент: от Галькиного дома до лицея нисколько не ближе, разве что пару минут выиграешь, да и то если припустишься галопом. Думай, Яна, думай! Единственная спасительная лазейка, по любому раскладу, — этот самый ДР. Можно невинным голосом сослаться на него и выклянчить себе незапланированную поблажку: "Могу же я хоть раз в году!.."

День рожденья свой Янка никогда не любила. Более того, каждый год терпеливо пережидала, когда же это неприятное событие пройдет, как грозовая туча над головой, и можно будет снова расслабиться и жить дальше. Обычно под эту самую "дату Х" случалось что-то напряжное, ну или просто ее колбасило не по-детски: было грустно и одиноко, жизнь казалось серой, беспросветной и лишенной хоть какого-нибудь смысла. К тому же на улице с завидным однообразием из года в год лил занудный мелкий дождь, и угораздило же родиться в конце октября!.. Всё один к одному, полный джентльменский набор.

Что интересно, уже в первых числах ноября депрессия обычно улетучивалась без следа, будто корова языком слизала. Яна еще в детстве наполовину в шутку заключила с распорядителями своей судьбы своеобразный пакт о ненападении: так уж и быть, несколько дней под ДР она может погрустить, раз Они так хотят и без этого никак не обойтись… Но взамен пускай все остальные триста шестьдесят дней в году на душе будет солнечно и светло, вроде заслуженной компенсации.

Однажды она вычитала в случайно подвернувшемся под руку астрологическом журнале, что приступы хандры именно под ДР могут быть связаны со звездами и планетами, что в момент ее рождения восходили над горизонтом. Вот против них, пожалуй, не попрешь… Там еще как-то по-хитрому всё объяснялось — поврежденное Солнце, что ли. (Кто его так жестокосердно повредил, Яна уже не помнила: на тот момент не показалось настолько важным, чтобы делать резервную копию в память.)

Хотя вполне возможно, эти ее заморочки начались намного раньше, не стоит так глубоко копать — звезды, планеты, гороскоп с повреждением… Достаточно припомнить первый свой сознательный день рожденья — ей было года четыре или пять, около того. В тот день Янка проснулась с радостным ожиданием, что вот сейчас откроет глаза и увидит у своей кровати отца. (Он как раз был в рейсе, но обещал именно на день варенья вернуться, для верности еще и секретным рукопожатием скрепили перед отъездом.) И мама тоже пообещала, наговорила с три короба…

Но отец не приехал. Яна прождала у двери весь день, в гостиной без ее участия вовсю веселились какие-то едва знакомые и подвыпившие (как она сейчас понимает) родственники. Время от времени кто-то из гостей вспоминал про виновницу торжества, Янку вылавливали из прихожей и заставляли петь изрядно набившие оскомину детсадовские песни. Ну, или декламировать "на бис" дурацкие стихи, час от часу не легче… Что хуже всего, ежесекундно порывались погладить по голове и слюнявили поцелуями, особенно одна необъятная тетка в цветастом платье, с усами над верхней губой, в точности как у пирата. Усы эти, помнится, напугали Янку чуть не до истерики: из последних сил от любвеобильной мадам вырывалась, но та держала крепко и оглушительно хохотала ярко накрашенным цыганским ртом — от уха до уха… А мама и не думала защищать, наоборот, сердилась, называла ее "букой" и с очаровательной улыбкой всем своим залетным гостям объясняла, что "это у малышки от Владимира". (Не от нее, словом, — чтоб, не дай Бог, не подумали!..) Точно, это было Янино пятилетие, потому мама и решила пышно отметить — рассудила, что по всем меркам юбилей.

Папа тогда вернулся из плавания только через месяц. Лишь намного позже Яна окольными путями выяснила, что в последнюю минуту начальство всё переиграло и его судно отправили куда-то в сторону Африки. Позвонил он на следующий день после того злосчастного ДР, когда Янка уже все глаза себе проревела. Мама с обычным своим упорством пыталась подсунуть ей новую куклу — точно такую же, как в витрине ЦУМа, они добрую сотню раз мимо нее проходили по дороге из сада. Притворно таинственным голосом матушка убеждала, что это "прямиком от папы". (Она всегда разговаривала с Яной, как со слабоумной, даже в том нежном возрасте напрягало. Не могла уже выдумать что-нибудь правдоподобнее!)

Времена сопливого детства давным-давно прошли, страсти улеглись, и все равно Янка каждый год мечтает на двадцать девятое октября уехать куда-нибудь далеко-далеко… Чтоб никто и словом не вспоминал про этот ДР и был самый обыкновенный будничный день. Или наоборот, чтобы все разом вспомнили и рвали на себе в отчаянии волосы: "А где же наша Янка?!.." Ну-ну! Как говорится, "свежо предание, но верится с трудом".

Хотя есть еще одна причина, почему Яна не горит желанием возвращаться домой — только ох как не хочется в ней признаваться! Даже самой себе. (Как сказала бы Маргарита Павловна из любимых "Покровских ворот": "Хоботов, это мелко!") Дело в том, что ненаглядные предки устроили в эту среду конкретную головомойку — и конечно же, по поводу Янкиных вечерних загулов. Не так-то много их и было, всего три-четыре: сперва с Сережкой, потом с Богданом и компанией. И, главное, благопристойно все до невозможности: два раза сходили на концерт, раз в кино и на дискотеку, никаких излишеств… (Ну, почти что никаких — все мы люди, все мы человеки.) И возвращалась домой она не так уж поздно, около полуночи — ну, максимум в час или два, — могли бы уже великодушно закрыть глаза. Так нет же, взъелись так, что с Янки только перья полетели!

Больше всех бушевала мама: "Распоясалась! Шляется неизвестно где!.." Папа не кричал, только ледяным до безразличия тоном объявил свои условия: с сегодняшнего дня, сказал, она должна быть дома до десяти и ни минутой позже, а не то наживет себе крупные неприятности. В этом месте Яна не удержалась и позорно пустила слезу, вот за это сейчас стыдно… (Просто обидно стало до предела: посадили под домашний арест, как бесправную малолетку!)

Папа от ее хлюпанья, кажется, растерялся, но вмешалась мама: принялась кричать, что Янка ими всеми манипулирует и крутит, как цыган солнцем. Так что правило про комендантский час остается в силе, никакие крокодильи слезы тут не помогут. Вот Яна со зла и ляпнула, персонально для отца: "Игры в демократию закончились!" А тот обиделся, на весь вечер закрылся в Славкиной комнате. Да что там говорить, безобразнейшая вышла сцена… И как раз перед днем рожденья, не могли хотя бы несколько дней обождать!

Но и это еще не все: брательник Ярослав, морда, стоял на протяжении всей расправы с самой равнодушной физиономией, ни разу не заступился! Точно воды в рот набрал, еще и смотрел осуждающе, как последняя ханжа. Папу-то понять можно — родитель, как-никак, — но брателло!.. У самого же рыльце в пушку: бывает, заявляется домой под утро, и никто ему слова в поперек не скажет — а как же, он ведь парень, не девчонка! Короче, со стороны Ярика это было чистым предательством.

Возвращаясь к ДР: свою давнишнюю мечту она в этом году все-таки осуществила. После лицея домой и носу не сунула, сразу же окопалась у Гали. Подруги скинулись своими скромными девчачьими финансами и подарили ей острые, как бритвенное лезвие, фирменные коньки — видно, прозрачно намекали на открывшийся летом в Комсомольском парке каток. Если честно, то Янка больше обрадовалась не конькам — она и кататься-то на них не умеет, этого девчонки не учли! — а самому факту. Это ж надо: переживали, рыскали по магазинам и, как пить-дать, друг с другом перегрызлись, пока наконец решили, что ей вручить. Значит, любят, ценят и уважают, ну что еще от этой жизни нужно?.. Хоть кто-то ценит.

Что подарили ей родители и Ярик (если вообще что-нибудь подарили!), Яна была пока что не в курсе — народ лишь очень сдержанно поздравил с утра, когда она только-только глаза со сна продрала. А посему пребывала в крайне сардоническом расположении духа, прямо на физиономии было написано… Наверно, как раз из-за этой маленькой детали домашние все, как один, ограничились короткой по-армейски поздравительной речью и быстренько из ее комнаты улепетнули. Один только Ярик блеснул на выходе нерастраченными залежами остроумия: "Счастья, здоровья и творческих узбеков!" Они-то, скорей всего, рассчитывали, что именинница после занятий прискачет домой, и дай-то Бог, в более человеколюбивом настроении. А "телепузик" сделал такой финт хвостом… Ну и ладно! Все же лучше, чем фальшиво улыбаться и старательно делать вид, что ты дико счастлива, захлестывает с головой от неслыханной радости и энтузиазма.

По поводу "как отмечать" разгорелась целая баталия, да что там — Бородинское сражение, Ледовое побоище, битва при Ватерлоо! Юлька хотела на дискотеку и купаться (Яна от души понадеялась, что это она не всерьез, а просто вошла в лицейскую клоунскую роль и забыла из нее выйти). Галя гнула свою несгибаемую линию и всячески упирала на вечеринку с разлюбезными одиннадцатиклассниками (чему Яна нисколько не удивилась). Зая же больше всего переживала на тему торта, маленький Пятачок. Алька с Марианной снисходительно молчали, так что ничего другого не оставалось, разве что обратиться к Яне, как в последнюю инстанцию. Но Янка не хотела вообще ничего, встала в позу обиженной жизнью: "Ах, оставьте вы меня!.." Основательно всех помариновав и помучив неопределенностью, под конец милостиво согласилась, что торт — это мысль. "Уже кое-что!" — мученически вздохнула Галька и поплелась в районную кондитерскую, оплакивая на ходу идею элитной вечеринки.

Короче говоря, решили взять в прокате какую-нибудь комедию и зависнуть просто так на всю ночь, благо Галина мама не возражала, еще и гору хавчика наготовила… Она к Яне относится, как к родной, даже неудобно иногда бывает перед девчонками.

— Я за тобой заеду, — после изнурительно долгого молчания отозвался в трубке отец. Его интонации Янке что-то не сильно понравились, не внушили особого доверия, так сказать.

— Не надо! Мы уже всё запланировали, вон даже гадать собираемся, — перебила она с поспешностью.

На том конце провода опять помолчали, затем папа с подозрительно задушевными нотками попросил:

— А ну, дай мне сюда Галю.

Галька только этого и ждала: мигом выхватила у Яны из-под уха трубку и бархатным грудным голосом заворковала прямиком в мембрану:

— Вы не переживайте, у меня даже мама дома! Ага… Я за ней прослежу, — и голос при том серьезный до убийственности, а рожи тут же на месте корчит такие, что закачаешься! Талантище.

— Порядок! — Галька прямо-таки лучилась от самодовольства — было видно, что аж распирает: — Родители меня любят.

"Эх, мне бы так! — с неожиданной завистью вздохнула Янка. — Вроде и делаю то же самое, а результат прямо противоположный. Хотя на то она и Наполеон, по соционическому типу… Куда уж нам, Есениным, с Напом-то тягаться!"

— Вы там скоро? У нас уже всё готово! — с нетерпеливыми нотками в голосе потребовала из гостиной Машка.

Володя отключился, не попрощавшись, — надоело с этими двумя красавицами спорить. (Они с самого детства при малейшей опасности извне сбивались в могучий непробиваемый фронт, стоило лишь собраться вдвоем.) Ему как-то в одночасье стало все равно — хотя, может, следовало бы дочке прямым текстом разъяснить, в чем дело, обрисовать ситуацию… Опять заела эта спесивая гордость, которой еще с незапамятных времен успели отличиться многие Вишневские! (Если верить невнятным семейным преданиям.) Он уже столько за свою жизнь от этой надменной сдержанности натерпелся, и всё равно туда же…

О чем Янка не подозревала, так это о том, что своим непредвиденным исчезновением сорвала мамины наполеоновские планы о домашнем банкете, своеобразная попытка примирения. Целый день на плите жарились-шкварились ее, Янины, любимые лакомства и дожидался в холодильнике своего часа огромный кокосовый торт. Марина, очевидно, твердо для себя решила, что пятнадцать лет — вполне круглая дата, достойная отмечания с королевским размахом. Володя невольно женой залюбовался в этом пылу бурной куховарской активности: вот такая она, его неудержимая Львица-Тигрица! Ее всегда кажется немножко слишком много: "Лечить так лечить, любить так любить, гулять так гулять!.."

Но Янка домой не пришла. Позвонила после последней пары, торопливой скороговоркой сообщила, что задержится, и бросила трубку, словно опасаясь каких-то с ними разборок. А потом еще и этот ход конем — гадать они собираются!.. Теоретически к ней не придерешься: Марина ведь держала все приготовления в строгом секрете, хотела устроить малой сюрприз. Но всё равно заметно приуныла. (Приуныла?.. Это еще мягко выражаясь. Опустила руки и разом потухли зеленые колдуньи глаза — расстроилась Марина…) Да и его, Володю, настолько наплевательское к ним отношение сильно покоробило, незаметно для себя стушевался и затих, оставив в сторону свои привычные шутки.

Нет, за тот трудный разговор с дочерью и ультиматум с комендантским часом он себя не винил — давно уже следовало ее приструнить, а то слишком девица-красавица разгулялась, на голову вылезла! Да только время они с Мариной выбрали неудачное, за два дня до Янкиного дня рожденья. Ну что ж, и метла раз в году стреляет, накипело…

Один Ярик обрадовался нарисовавшемуся свободному вечеру и удрал на мотоцикле со своей Еленой Премудрой, следуя старинному пилатовскому принципу "я умываю руки". А они с женой сидели в гостиной за накрытым белоснежной скатертью столом и приличия ради ковыряли серебряными сервизными вилками наготовленный ею ужин из шести перемен, включая десерт.

— Ну и как это всё называется?! — через минуту не выдержала Марина. — Теперь уж яснее ясного, что она нас и в грош не ставит! Нет, выкинуть ТАКОЕ!..

Володя достаточно мирно возразил — злость на малую уже успела перегореть:

— Меня другое беспокоит. Если она на свой собственный день рожденья не захотела приходить домой, это тревожный знак. Выходит, не так уж ей здесь хорошо, раз возвращаться не хочет. Может, это и моя вина тоже…

Но Марина расслышала только "не хочет возвращаться" и "вина", ну и, естественно, приняла все на свой счет. Это ж надо быть настолько зацикленной на себе!..

— Конечно, кто у нас остался крайним? Мать во всем виновата, мать не такая! Мать пашет в поте лица…

Владимир ничего не ответил, подхватил тарелку с тортом и тяжелой моряцкой походкой направился в свой кабинет (а по совместительству Славину комнату). Там, судя по характерному раскату грома из динамиков, включил свой ненаглядный компьютер и на весь вечер выпал из реальности. Так что Марина осталась совершенно одна в обнимку с телевизором.

— Шляться по ночам ей, видите ли, не разрешили! Характер показывает! — воскликнула в сердцах. Никто не услышал, только развалившийся на диване кот Гаврила проснулся и с неудовольствием перевернулся на другой бок.

Девчонки уже расселись по-турецки вокруг большого синего тазика с водой, умыкнутого Галькой из ванной. Юлия без лишних предисловий возбужденно сообщила (она была самым большим фаном этого гадания и теперь переживала, как бы всё не сорвалось):

— Это для тебя! Сейчас будешь смотреть.

Не слишком-то Яна это дело приветствовала — тем более, что приближался Хэллоуин, она никогда его не жаловала. (Ведь даже американцы по-честному называют этот так называемый праздник не "День всех святых", как официально значится в календаре, а просто, без обиняков — "День всех чертей". А это что-нибудь да значит: нечего будоражить враждебные силы…) Нет, ну угораздило же ее родиться как раз под этот Хэллоуин! Хорошо еще, на пару дней раньше, не в самый канун. Вполне возможно, именно этой опасной близостью и объясняются некоторые ее Скорпионские заморочки… Во всяком случае, что-то в этом есть.

Следует сказать, что идея насчет гадания была Галькина (а кого же ещё? Это Галина батьковна у них в компании главный любитель острых ощущений!). Последние несколько дней Галя от Янки ни на шаг не отставала: вцепилась мертвой хваткой, как тренированный бульдог, и ездила по мозгам, пока подруга не сдалась. ("Всё равно Наполеоншу не переспоришь, гиблое дело!" — решила Яна и покорилась своей судьбе. Что ни говори, а приятно иногда выступить в роли всемогущей пророчицы, пощекотать свое Скорпионское самолюбие.) Да и девчонки так этого дня ждали, едва не за неделю начали свои таинственные приготовления… Не очень-то красиво получается, если вдуматься: "У тебя сегодня день рожденья, так что будешь нам гадать. А ну, Яночка, давай, развлекай народ!.."

"Да ладно уж! — Яна решительно разогнала эти мрачные мысли: — Пускай порезвятся. Сказала "а" — значит, будь добра проехаться по всему алфавиту."

Сидящие на полу девчонки с неподдельным уважением поглядывали на нее снизу вверх, точно на оракула, — все босоногие, в длинных ночных рубашках, с художественно распущенными волосами. (Конечно, у кого есть что распускать. Самые длинные шевелюры у них с Алинкой, у остальных скорее вариации на тему. А Юлька испокон веков со стрижкой, ни с какой другой прической ее и представить себе невозможно.) Кроме того, Юлия единственная была в клетчатой пижаме, потому как юбок в любом их виде принципиально не признавала. Зато Алина превзошла саму себя: кроме обычного марафета щедро накрасила губы ярко-фиолетовым блеском. В полутьме да в сочетании с прямыми, соломенного цвета волосами выглядит оч-чень эффектно… Только помела ей сейчас и не хватает!

— Ладно, помните мою доброту, — выдержав паузу, притворно сдалась Яна, присела рядом с Галькой на ковер и не мигая уставилась в темную воду с едва заметным запахом хлорки. Девчата затаили дыхание и застыли каждая на своем месте столбиками, как тушканчики в пустыне. Хоть бы не окаменели, вот смешные!

— Ви-и-жу… — загробным голосом забубнила Янка себе под нос и вытаращила для пущего эффекта и без того большие ясно-карие глаза.

— Что видишь? — испуганным птенцом пискнула Аля.

— Счастья и любви не избежать… ВСЕМ!!!

Но подруг это не устроило, в один голос запротестовали:

— Так нечестно!

— А конкретней?

— А кем я была в прошлой жизни? — перекрыла весь этот гам Юлька.

— Что, ОПЯТЬ? — с многозначительным нажимом переспросила Яна, но Юлия, как известно, от излишней застенчивости не страдает. Пропустив мимо ушей Янкин ехиднейший тон, она продолжала заунывно канючить:

— Ну пожа-алуйста, ну скажи-и!.. Я больше ничего спрашивать не буду, честное слово! Всего одна жизнь, — и закрутила в воздухе указательным пальцем, наглядно показывая, что именно одна, не больше: — Последняя.

И в ту же секунду словно шлюз прорвало: Яна и не хотела никуда "въезжать" (как выражаются у них в лицее), но в голове уже понеслись в бешеном танце обрывки беспорядочных картинок и фраз, почему-то на английском. На Юльку ей всегда было легко "смотреть", она и сама не знала, отчего.

— Ты была парнем, хиппи. Такая прикольная, длинные волосы… — Янка показала руками, какие, взмахнула на уровне Юлькиного плеча. "Так вот почему у нее теперь ухватки мальчишеские! И даже фигура, просто отголоски прошлого…" — промелькнула молниеносная яркая мысль. Тут уже все-все, как по заказу, в одно мгновение припомнилось, завершали эту вереницу Юлькины любимые джинсы с дырками на коленях. Яна вслух рассмеялась и плотно зажмурилась, чтоб не отвлекаться.

— Что там такое? — Юлия изнывала от нетерпения. — Где я жила?

— Америка, где-то шестидесятые. Или семидесятые… На границе. Я поняла, поэтому тебе английский так легко дается!.. — мельтешащие перед глазами картинки замедлили свой ход и плавно потекли одна за другой, давая возможность себя рассмотреть. Круглая зеленая лужайка, залитая солнцем; молодежь, лежащая и сидящая в полу-обнимку на траве — девушки в длинных юбках, с распущенными волосами, длинноволосые парни в распахнутых на груди рубашках. На головах у всех яркие венки из полевых цветов, даже у парней…

— Я бы тоже в хиппи пошла, если б жила в то время, — проговорила Янка вслух, словно в забытьи. Там на поляне кто-то пел под гитару, и мелодия до боли знакомая… "California dreaming", как же она могла не узнать?

— Не отвлекайся! — Юлька настойчиво потеребила ее за край белой сорочки. — Что там дальше… — и запнулась: — Подожди, тут не сходится. Я ведь родилась… — она беззвучно зашевелила губами, что-то про себя подсчитывая. — Это что, так рано умерла?.. — И принялась беззаботно болтать, как только она одна умеет: — Я была наркоманом, умерла от передозировки, ха!

Кто-то из девочек на нее зашикал, Юлька всмотрелась Яне в лицо:

— Ты как привидение увидела! — и на пол-слове осеклась: — Что, правда? Мне иногда такие сны идиотские снятся…

А Янку уже подхватило и понесло, и сила была не такая, как обычно, а странно недобрая — пронизывающий до мозга костей ледяной ветер. "Не хочу!" — изо всех сил беззвучно закричала она, но вырваться не смогла: темнота немного рассеялась и на внутреннем экране замигала красным неоновым светом какая-то вывеска. С огромным трудом удалось ее прочитать: "Black Swing" или что-то в этом роде, буквы никак не давались, прыгали перед глазами. Бар, наверное?.. Скорей даже притон: вон толпятся на углу подозрительные помятые личности гангстерского типа… А вот и Юлька, или как ее здесь зовут? Парень в черном лет двадцати пяти, волосы цвета вороньего крыла до плеч, лицом неуловимо напоминает Юльку. И одновременно Брэндона Ли в его последнем фильме, когда он погиб. "Не ходи туда! — хотела крикнуть Яна, но не смогла издать ни звука. — Я здесь только наблюдатель, не имею права вмешиваться…"

Юлька уже зашла… зашёл в этот притон, энергетика там была просто ужасающая. Яне моментально захотелось обратно на свежий воздух, но она, переборов себя, упрямо устремилась следом. Полутьма, неподвижные скрюченные фигуры по углам, им явно плохо: глаза жутко закачены до синеватых белков, на лицах застывшие гримасы… Под ногами противно хрустят шприцы — ну и заведеньице!.. Юлька кого-то здесь ищет… Нашла, резко остановилась у примостившегося в углу парнишки лет семнадцати, не больше. И как таких сюда пускают?.. Юлька схватила мальчишку за плечи и с неженской силой потрясла:

— What are doing here?? Where did you get this? (Что ты здесь делаешь? Где ты это взял?) — Юлька подняла что-то с пола, темные фигуры у барной стойки угрожающе зашевелились и двинулись к ней сразу с нескольких сторон. Вот тут Яне стало совсем жутко…

— Where did you get this? Are you high? (Где ты это взял? Ты под кайфом?) — эхом повторила она вслух над своей хлорной водой.

— Чего? — слабым голосом переспросил кто-то очень издалека.

— Янка, мне страшно! Возвращайся, — жалобно сказала Галя, и куда только весь гонор подевался…

…В руках у них были кастеты или еще что-то металлическое, оно невыносимо ярко в полутьме блеснуло — да так, что даже братишка очнулся, закрутил с усилием головой и заворочался на стуле, пытаясь подняться. Это Юлькин брат, значит… От барной стойки у стены к ним бежал, точно в замедленной съемке, щуплый мальчишка-японец, и лопотал что-то по-своему, испуганно размахивал на этих темных руками…

— Всё, хватит! — Галя с силой хлопнула Янку по спине и рывком выдернула из кошмара. Да, не зря Яна ей на днях рассказывала про "удар Нагваля", которым можно сместить точку сборки — вот когда пригодилось!.. Нужно будет сказать отдельное спасибо Мартыну, руководителю их Клуба кастанедовцев, — а то еще неизвестно, чем бы сейчас все закончилось…

— Ты хоть сама поняла, что сказала? — одна Маша оставалась спокойной, как пластмассовый слоник.

— Я что-то говорила? — пробормотала Яна. Обычные слова давались почему-то с трудом, язык словно распух от жажды и еле ворочался.

— Ага, по-китайски или ещё по-какому-то! Хуа ше… Хуа че…

— Повторить можешь? — деловито спросила Галя, она уже полностью пришла в себя. Яна все ещё наполовину в трансе помотала головой, Галька в сильном возбуждении вскочила на ноги: — Надо было диктофон включить! Ну как это я не додумалась?!

— Что там было? — это уже Алина, кажется. Голоса подруг опять доносились издалека, будто сквозь толстую пуховую подушку, Янкину старую знакомую. Или это в ушах шумит?.. Только сейчас Яна заметила, как сильно устала за эти несколько минут: была б ее воля, легла бы и заснула прямо на полу, растянулась бы во весь рост рядом с этой миской, как Гаврюха… А перед тем неплохо бы подкрепиться. Странно, она ведь была совсем не голодная… Надо пойти проинспектировать остатки "Наполеона" на кухне.

Янин взгляд случайно упал на Юльку, та с начала "гадания" не двинулась с места. Сидела по-турецки на полу, беспомощным движением уронив руки на острые коленки, и пристально смотрела прямо перед собой в пустоту. Никто не обращал на Юлию никакого внимания: девочки возбужденно жестикулировали и одна другую перекрикивали, обсуждая этот китайско-японский инцидент. Разумеется, никто никого не слушал и не слышал, обычный птичий базар… Янка тщетно пыталась словить Юлин взгляд, наконец та подняла глаза и тихо сказала, обращаясь только к ней:

— Если не хочешь, можешь сейчас не рассказывать. Как-нибудь потом.

Девчонки разом замолчали, опять словно по чьей-то беззвучной команде, да так и остались сидеть, избегая смотреть друг на друга. Верней, избегая смотреть на нее, Яну.

"Зачем я всё это затеяла! Не надо было туда лезть, я ведь чувствовала… — с запоздалым раскаянием закрутились в голове мысли. На этот раз понурые и виноватые, как пес с поджатым хвостом: — Сейчас девчонки разбегутся по домам и Галька скажет, что это всё из-за меня… Ведь никто же за язык не тянул!"

— Давайте гадать на воске! — преувеличенно бодрым голосом предложила Алинка, и стало полегче.

Глава вторая. Архангел Михаил и другие

Слишком сильно опережая время, ты рискуешь

разорваться пополам.

(Козьма Прутков)

Проснувшись, Янка спросонок долго не могла сообразить, где же она находится и что, собственно, здесь происходит? Почему она разлеглась на полу?.. Лишь через минуту потихоньку начали проявляться воспоминания о вчерашнем дне — точнее, вчерашней бурной ночи. Хотя бурной ли?.. Спиртного практически не пили, только пригубили неудачно выбранное Галиной кислющее красное вино. (Помня о своем печальном опыте на дискотеке, Янка заранее настраивалась, что не будет пить. Так и случилось, опять глаз-алмаз…) Из вежливости никто и словом не обмолвился, что вино не из лучших, единодушно решили не расстраивать хозяйственную Гальку. Зато потом как сговорились, дружно налегли на горячий шоколад домашнего производства — вот им-то, видать, и упились до размягчения мозгов… Самозабвенно дрались подушками, танцевали вокруг того самого Янкиного тазика индейский танец племени апачей, визжали на всю квартиру и хохотали от смешной негритянской комедии с Эдди Мэрфи в главной роли. А когда разошлись, то уже и без комедии, только пальчик покажи… Лишь далеко за полночь одна за другой отрубились и попадали, как героически павшие на поле боя бойцы, прямо на пол. К вящей радости Галиных родителей.

Рядом с Яной на плотно сдвинутых матрацах спали Маша с Юлькой. Машка сжалась в тугой комок и накрылась до самого носа одеялом, только прядки спутанных рыжих волос угадывались на подушке. Юлька же, напротив, вольготно раскинула во сне руки, заметно посапывала и счастливо улыбалась, до смешного походя на накормленного и напоенного младенца. Яна немного на них полюбовалась, особенно умилила Юлькина улыбка — наверное, что-то приятное снится, уже очухалась от того леденящего душу эксперимента с гаданием, будь оно неладно… Затем отправилась разыскивать остальных. Галька с Алиной прочно окопались на кухне: шутливо переругивались из-за почетных остатков торта и пили остывший кофе из термоса. Шоколада никому не хотелось.

Что и говорить, Зая много пропустила, когда ускакала вчера вечером домой, побоялась осложнений с родителями. Только и успела, что захомячить немелкий кусок своего "Наполеона". Хотя кой-какой резон в этом был: они даже первую пару, геометрию у Елены Аркадьевны, пропустили безбожно всей шайкой. Когда ближе к девяти нечеловеческими усилиями растолкали двух спящих красавиц — Юльку с Машенцией, — торопиться стало уже незачем и некуда.

Вот разве что Юлька Яну сильно растревожила: еще толком не проснувшись, со своей счастливой младенческой улыбкой принялась ей и только ей — никто другой не слышал — рассказывать свой сон:

— Представляешь, снится мне, будто сзади подходит какой-то человек и втыкает нож прямо в грудь… Убивает, в общем. Но я почему-то не боюсь, поворачиваюсь и смотрю ему в глаза, и нет никакой… ну, там… злости или обиды, так спокойно на душе!.. Ну, может, немного жалко, что всё так получилось, что ничего еще не успела сделать и надо всех оставлять. Потом вижу себя со стороны и вроде как сверху: тело лежит скрюченное на полу, а я плаваю над ним и поднимаюсь всё выше и выше, и так хорошо внутри, прямо петь хочется…

— Белый тоннель, да? — вставила свои пять копеек Яна.

— Нет, тоннеля я не видела. Появилась широкая лестница прямо наверх, я по ней карабкалась и становилось всё светлее и светлее, и радостно так на душе, будто возвращаюсь домой… Ещё музыка такая красивая, и по сторонам стоят какие-то люди, я их вроде как всех знаю. Они сразу же бросились меня обнимать, и я тоже, как триста лет друг друга не видели… Все были мне так рады!..

Юля помолчала (видимо, еще раз переживая этот экстремальный сон про себя), потом неожиданно спросила, требовательно уставясь Яне в зрачки:

— Ты ведь еще не рассказала! Что ты вчера увидела?

Тут Янка потерялась совершенно, принялась что-то невразумительное в ответ мямлить — к счастью, набежали подруги и сразу перевели стрелки на другую тему. Так этот разговор и заглох до поры-до времени.

Из-за сна этого Юлькиного Яна не то чтобы расстроилась, а отчего-то пришла в смятение, словно почву выбили из-под ног. Плохого здесь, конечно, ничего нет, скорей наоборот: будет с кем эту деликатную тему обсудить, не рискуя прослыть в миру сумасшедшей. Только вот странно до предела: у Юлии даже инициации Рейки нет, неужели так неожиданно все началось? Неужели у Юльки тоже открывается ясновидение?.. И непонятно, что она, Яна, должна теперь делать: помогать, указывать и просвещать, читая длинные подробные лекции на тему эзотерики, или лучше оставить всё как есть? Дескать, не томи свою душеньку, опущайся на дно! Вот если бы еще не Юлька, а кто-нибудь другой… Как-то не улыбается ей эта перспектива — перед лучшей подругой корчить из себя гуру на полставки!

От такой усиленной мозговой деятельности через пять минут разболелась голова, Янка расшифровала этот внутренний сигнал правильно и постаралась переключиться на что-то нейтральное, житейски ненапряжное. Подействовало, голова сразу же затихла.

Поравнявшись со своим подъездом, она по привычке бросила быстрый взгляд на кирпичную стену рядом с подъездной дверью: цела ли историческая надпись, которой гордится весь дом? (Ну, может, и не весь, прогрессивная его часть.)

Заварилась эта каша прошлой весной. Однажды зябким утром Янка галопом выскочила на улицу — как всегда, опаздывала в лицей — и выхватила краем глаза на самом видном месте лаконичное:

"Вася

дурак".

Да еще не безобидным мелом, а жирно, конкретной белой краской! На следующий день, видать, тот самый таинственный оскорбленный Вася внес свои коррективы:

"Вася НЕ

дурак!"

Но противоположная сторона тоже за словом в карман не лазила, подошла к поставленной задаче с размахом и фантазией. С тех пор на подъездной стене красовалось торжествующее:

"Вася НЕ

дурак!

А дурак немалый."

Настроение от этих "Вась" образовалось самое радужное. Янка гигантскими, через две-три ступеньки, шагами поднималась наверх по давно примелькавшейся лестнице на свой седьмой этаж (лифтом до сих пор и не пахло). По ходу дела пришла про себя к неоспоримому выводу, что ДР, оказывается, иногда может быть очень даже ничего, если над ним хорошенечко поколдовать…

Кроме нее, дома еще никого не было. Янка первым делом почапала к холодильнику, забыв по дороге разуться, хоть мама вечно из-за этого ругалась: что-то после Галькиного "Наполеона" прихватил зверский голод. Открыла натужно скрипнувшую перетруженную дверцу и глаза уперлись в горы блюд, подносов и тарелок, обернутых прозрачной липкой пленкой. Под ней угадывалось что-то съедобное и на вид очень аппетитное, даже в таком полу-мороженном виде… Настоящая трехмерная иллюстрация к сказке про скатерть-самобранку. Чего-чего, а этого Яна аж никак не ожидала: ладно уж, если б небольшой "Пражский" торт и аскетическая коробка конфет, но чтобы такой размах!.. Настроение катастрофически спикировало до самой земли: все-таки очень по-свински получилось… Янка даже торт не стала себе отрезать, решила в порыве самобичевания, что не заслуживает.

Что самое во всем неприятное, впереди маячили два выходных, так что ее обычная метода "забудется-утрясется" теперь по-любому не сработает. Хошь-не хошь, а опять придется держать перед обиженными родителями ответ: они ей еще все по пунктам припомнят, ни одного ляпсуса за последние недели не пропустят! "Да и подарков мне теперь не видать, аки собственных ушей!" — поддала жару грустно-меркантильная мысль.

Завершало эту симфонию внезапное соображение, что она уже недели три не появлялась в своей старой музыкалке. Хоть как ни клялась в последний раз учительнице, неутомимой Пчеле Майе, что возьмется за ум… Всученные в минуту Янкиной слабости преподавательские ноты до сих пор лежали аккуратной стопкой на компьютерном столе, успев припасть тонким слоем пыли. Да и компьютер, кстати сказать, тоже… Кто-то с утонченным чувством юмора уже потрудился запечатлеть на нем дико остроумную дарственную надпись: "Wash me". (Помой меня.) Или Ярик, или папа — одно из двух!

Как бы там ни было, засесть за пианино еще ни разу не возникло ни малейшего желания. Более того, при одной только мысли о музыкалке у Яны где-то в районе селезенки просыпалась жажда активного действия, причем сугубо практического. ("ИБД, имитация бурной деятельности", как это называется у них в лицее.) Во время первого приступа ИБД Янка навела порядок на столе и в книжном шкафу, во второй — вылизала до зеркального блеска почти всю квартиру (как обычно, до своей комнаты руки уже не дошли). И с чувством выполненного долга повалилась на диван отдыхать: понятное дело, что на пианино не осталось ни сил, ни времени.

"А что, неплохая идея! Как сказал бы Мартын, на энергии этого "не хочу" можно горы свернуть, если направить ее в нужное русло. Вон сколько всего переделала!.. Надо научиться этим пользоваться", — наполовину в шутку решила она тогда.

Еще оставались висеть мертвым грузом за плечами рекомендованные Мастером Ольгой серьезные книги по Рейки. (Яна с тех пор осилила только одну, самую тоненькую брошюру о фиолетовом пламени. Да уж, негусто…) На их прочтение никаких временных обязательств не налагалось и Янка по загадочной для самой себя логике принялась именно за них. (А не за пианино, хотя там уже давно и не по-детски поджимает! Так нет же, всякий раз знакомая песня: выбирает то, где нет обязаловки и можно чувствовать себя посвободнее.)

Янка с опозданием сообразила, что Майя Станиславовна совершила серьезную тактическую ошибку, когда не назначила ей точного времени для проверки — обмолвилась только зайти в музыкалку в субботу. А во сколько, ну и какого года-месяца, уточнить-то и забыла… С ней, Яной, так нельзя: надо ставить четкие временные рамки и не оставлять перед носом ни единой щелки. Да и вообще держать в ежовых рукавицах, как утверждает одна вредная соционическая книженция…

Чтобы отвлечься от приступа самокритики, Яна поскорей нырнула с ногами в любимое красное в крапинку кресло и раскрыла первую попавшуюся книгу Мастера Ольги. Опять самая тоненькая, скорее брошюрка, а не книга — не потому ли она за нее первую и ухватилась? (Лень-матушка, как известно, раньше нас родилась!) А название прямо-таки интригующее: "Как работать с ангелами". Коротко и по существу.

Надо заметить, в существование ангелов Янка пускай и верила каким-то небольшим краем сознания, но все равно относилась к этой теме слегка юмористически. С самого детства так сложилось: папа воспитывал их на принципах буддизма и "Агни-йоги", а там про ангелов негусто. (Если что-нибудь похожее и упоминается, то в красивой формулировке "незримые помощники" или "Высшие сущности Света".)

Брошюра же эта рейковская самым неожиданным образом переворачивала с ног на голову все Янины представления: оказывается, рядом с нами со времен сотворения мира существуют эти самые "сущности", в христианской традиции ангелы. Судя по всему, обретаются они в другом, невидимом для глаза измерении, потому и улавливают их присутствие только люди с повышенной чувствительностью. В голове тут же закружил целый ворох мыслей и ассоциаций: "Может, кастанедовские "союзники" — тоже примерно из той же оперы, только в другой терминологии? Надо будет Мартына расспросить. Хоть бы смеяться не начал — "ангелы"!.."

Янка усилием воли вернула себя к книжке: по ней выходило, что основная цель существования ангелов — помогать людям, просто работа такая. Поддерживать в трудные минуты, защищать, когда надо; наставлять на путь истинный. Единственное пограничное условие: существа они крайне деликатные — как и все сущности Света, утверждала брошюра — и неукоснительно соблюдают уже известный Яне закон свободной воли. (Которым она в свое время размахивала перед маминым носом в виде транспаранта, а мама в ответ заводилась, как от красной тряпки. Значит, и действительно что-то такое существует! Опять ее мощная интуиция не обманула, ай да Яна!.. Дошла до всего своим умом.)

Она опять спохватилась и принялась читать дальше: другими словами, пока человек сам четко и ясно не призовет на помощь, ангелы не имеют права вмешиваться, свято соблюдая тот самый закон свободной воли. Будут стоять рядом и кусать себе локти от бессилия, но ничего не смогут сделать, пока не получат разрешения… Так что в этом смысле атеисты правы на все сто, когда заявляют, что ничего "сверхъестественного" не существует, что все это бред и антинаучно. Вот именно для них и не существует, больше того — вся жизнь может обернуться сплошным тому подтверждением. Как цитирует откуда-то из своих источников Мартын, руководитель их Клуба кастанедовцев: "Во что мы верим, то и становится нашей реальностью".

В очередной уже раз Яна вернулась к книге: еще там говорилось, что мысли обычного среднестатистического человека большую часть времени невнятные и сумбурно-запутанные. ("Внутренний диалог, опять перекликается с Кастанедой!" — обрадовалась она.) Поэтому в нашей жизни и происходит так мало чудес: ангелы не могут разобрать, о чем именно мы просим. Потаенные мечты и желания перемешиваются со страхами, все это накладывается друг на друга и звучит со стороны как чудовищная какофония. Чтобы удвоить и утроить силу собственной мысли, можно использовать особые призывы… Янка увлеклась всерьез и принялась вслух негромко читать просьбу о защите — предполагалась, что она из всех молитв-призывов самая сильная и именно с нее следует начинать. На слух вопринималось как задорная детская считалка:

"Михаил впереди, Михаил позади,

Михаил справа, Михаил слева,

Михаил вверху, Михаил внизу,

Михаил, Михаил, везде, где иду!

Я ЕСМЬ его любовь, защищающая здесь…"

Перед глазами все мерцало и переливалось ослепительно-голубым светом — те самые вскользь упомянутые Мастером индиго-способности разыгрались не на шутку… Наконец от этого яркого без видимого источника света стало невозможно читать, Яна решила передохнуть и подняла от книги глаза. И замерла, затаив дыхание, с приоткрытым от изумления ртом: перед ней стоял прозрачно-бестелесный всадник в сверкающих голубых доспехах, с высоким гребнем на голове — кажется, такие были у римских воинов… Или это шлем? Только откуда она знает про шлем?..

"Архангел Михаил, первый из воинства Божьего!" — без тени сомнения вспыхнуло метровыми буквами в голове. Всадник глядел на нее неразличимыми в щелках шлема, но все равно строгими глазами, затем беззвучно потребовал: "Читай!"

Яна послушно затянула во второй раз:

— Михаил впереди, Михаил позади…

Слова вылетали изо рта и мгновенно превращались в серебристые шарики энергии, но далеко не улетали, вихрем кружили вокруг нее, ежесекундно ускоряя свой бег. Получалась какая-то бешеная джига. С каждым Янкиным словом Архангел вскидывал нестерпимо-яркий огненный меч и со свистом взмахивал над ее головой, потом за спиной, потом под ногами у самого пола… Девочка от страха зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела очерченную огненными силовыми линиями "защиту". Она помещалась как раз внутри нее — такой себе подарочек в мерцающей коробке, новогодняя упаковка бесплатно…

Страх бесследно пропал, Яна спокойно и отстраненно подумала, что теперь ее никто не сможет энергетически "пробить", пусть как бы ни старался. Она сейчас находится под защитой и покровительством Архангела Михаила, "равного Богу", как было сказано… Опять эти посторонние и обычно пугающие ее до панического состояния "не свои" мысли в голове! Надо никому о них не проболтаться, ну и держать рот на замке обо всем, что видит и слышит, а не то еще точно определят по назначению в одно веселое заведение с решетками на окнах… Девочка, которая слышит "голоса"! Звучит многообещающе.

Серебристо-голубой всадник с явной иронией покрутил стальной головой и где-то в глубине мозга опять послышались слова:

— На сегодня хватит, отдыхай. Ты больше сил тратишь на сопротивление, чем на работу.

И стремительно без предупреждения растаял — наверно, помчался по другим своим неотложным Архангельским делам. Янка и рта не успела раскрыть (верней, только и успела вернуть на место упавшую челюсть). Ну что ж, придется привыкать, что Они — ее наставники, защитники и Учителя — заявляются вот так неожиданно и точно так же исчезают без последнего "гуд бай"…

Комната уже выглядела просто комнатой, а книга — просто книгой. Может, просто-напросто почудилось от переизбытка сахара в крови?.. От этого соображения Янка рассмеялась вслух, и секундой позже отчаянно запиликал погребенный под бумажками на столе телефон, трубным голосом возвещая возвращение в реальность. Прошло минуты полторы, не меньше, пока она разгребла свои макулатурные завалы и освободила механизмус из плена, но телефон все не умолкал. Он вообще был из настойчивых. Яна нащупала трубку и решительно устремилась на кухню приложиться к маминому кокосовому торту — его стойкий дух до сих пор разливался по всей квартире. Вот нервишки-то и не выдержали… Ну и в любом случае не помешает подлечить стресс.

Сережка был сегодня особенно нервный и взвинченный, Яна добрый десяток раз успела пожалеть, что согласилась на вечернее рандеву. Чтобы развеять натянутую до предела атмосферу, потащила его в старое полуподвальное кафе "Captain Jack", где по выходным публику развлекала группа брательника Ярослава. (Давно уже Янка их не слышала, с самых Славкиных сборов…) Кроме того, на выбор сегодняшнего места дислокации повлияла довольно-таки эгоистическая мысль: может, Ярик при случае подтвердит, что "этот байкер" (как презрительно отзывается про Сережку отец) — вполне нормальный парень. И нечего было такой тарарам с занесением в личное дело устраивать!..

— Группа "Архив", прошу любить и жаловать! — она заправским конферансье махнула на импровизированную сцену в глубине кафе. Сергей ничего не ответил, по-прежнему насуплено молчал и косился на нее исподлобья. "Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня?" — вспомнив любимый папин прикол, хмыкнула Янка. — Зачем же он тогда звонил и вытягивал срочно в Центр, если за все это время только десяток слов и процедил сквозь зубы?"

У самой стены в гордом одиночестве восседала Славкина Елена, подтверждая белокурой головой широко известную в народе истину: "Ничто так не красит девушку, как перекись водорода!" Хотя шутки шутками, но такого монументального бюста у Яны, наверно, никогда не будет, пускай даже приблизительного… "Как сказал наш бывший президент, "маемо що маемо!" Или нет, тут скорей "чего нэма, того нэма", — хихикнула про себя Янка, не особенно по этому поводу расстраиваясь — мол, какие там наши годы! — Да и неудобно с ними, наверное: на животе уже не поспишь и нормально не побегаешь…" Сережка внезапно оживился и задержался на Ленке весьма заинтересованным взглядом — никак не меньше, чем на несколько секунд. Яна помимо воли негодующе фыркнула и демонстративно бухнулась на первый попавшийся стул у входа. "Карма мне такая, что ли? — промелькнула в голове шутливо-серьезная мысль. — Тоже ведь в кафе Богдану глазки строила, было-было…"

Сергей, кажется, про карму уловил, потому как довольно оскалился и уселся к Ленке фасадом. Вот так и пришвартовались по-скромному, придвинув к себе за ногу ближайший расшатанный столик, и Ярик наконец-то соизволил ее заметить. Заметив же, как-то нехорошо обрадовался и поманил к себе рукой. (В самый раз, ничего не скажешь! А то Янка почти было решила, что брателло настигла в цвете лет звездная болезнь.) С другой стороны, лезть сейчас на сцену и особенно перед густой субботней толпой не возникало особого желания… Она изо всех сил протестующе замотала головой, но Ярик не отступался: шепнул что-то короткое на ухо Антону, своему рыжему Санчо Панса, тот пошарил по столикам глазами и направился прямиком к ней. Подойдя вплотную, без единого слова нежной клешней вцепился в локоть и потащил за собой в направлении сцены. Не устраивать же сейчас на все кафе акцию протеста!..

— Вторым голосом, песню ты знаешь, — негромко бросил брательник, впопыхах забыв поздороваться. (Видимо, это у них семейное.) Янка негодующе затрясла головой, порываясь хоть что-нибудь сказать, но не успела: зазвучали первые аккорды и пришлось с ходу включаться. Времени на страхи и переживания больше не оставалось, да и песня была любимая, супер-хит прошедшего лета:

— На седьмом этаже, за семь часов счастья

Спасибо тебе, и знаешь, теперь

Увидеть бы вновь тебя —

Я точно знаю, что такое любовь…

Сережка смотрел на них с Ярославом очень внимательно, с прищуром, вроде неподкупный налоговый инспектор, и ни разу не улыбнулся. Хотя могли бы пойти всякие вольные ассоциации — седьмой этаж, то, сё…

В последний год Ярик начал писать свои собственные песни — судя по всем признакам, наконец проявился отцовский стихотворный талант. (Чему Яна временами втайне завидовала, как у них еще с детства повелось: все-таки в плане музыки он поодаренней нее будет, ничего уж тут не попишешь!) Иногда Ярик под особенно хорошее настроение исполнял что-нибудь для нее или той же Ленки, выходило сильно и даже талантливо. (Янку однажды аж мурашки по коже продрали, такая в песне была энергетика…) Но на сцене изо дня в день привычно играли чужую музыку — наверное, он никак не мог преодолеть этот психологический барьер перед публикой. Яна прекрасно его понимала. Неизвестно ведь, как отреагируют: а вдруг снисходительно покивают головой и опять вгрызутся в горячие бутерброды с капуччино?

И все равно Славкины песни были в сто раз лучше и красивее любых других, пускай даже самых популярных, со знанием дела раскрученных. Единственное, не слишком попсовые, аж никак не коммерческие — перегруженные смыслом и оттого немного грустные. Типичный бард нового поколения: интересно, что из него получится лет этак через десять? А еще интересней, что получится из нее лет через десять…

В любом случае в грязь лицом она не ударила, спела вполне прилично. Только Сергей не слишком поразился, все так же мрачно на нее взирал из-за стилизованного бочонка с пивом, что красовался на каждом столике (должно быть, для антуража). Жаль, глаз в полутьме не разглядишь, но что до сих пор не улыбнулся, это точно… Несмотря ни на что, Янка была страшно собой довольна, чуть ли не подпрыгивала на месте от перевозбуждения:

— Я вот думаю, надо пойти к вам в группу! Вам тут женской энергии не хватает, я сразу почувствовала…

Верзила Антон не оставил это скромное заявление безнаказанным, Андрюша номер два:

— Ну да! Типа, на подтанцовку.

Яна с чувством замахнулась на него микрофоном, но тот стоял нерушимым столбом, пригнуться и не подумал. Напротив, заухмылялся с издевкой еще шире, демонстрируя надетый чуть набекрень передний зуб.

— Байкер? — осведомился Ярик и мотнул головой в Сережкину сторону, и взъерошил папиным жестом на затылке светлые вьющиеся волосы. Яна с превеликой осторожностью кивнула:

— Ага…

И возникло откуда-то смутное подозрение, что отец уже все про Сергея разболтал (не исключая самых личных подробностей, что Янка в порыве откровенности ему выложила), и Ярослав теперь далеко не в восторге. Неужели встанет сейчас в позу много повидавшего старшего брата?.. Будет что-то новое, полюбуемся!

— Смотри, — Ярик тронул ее за плечо и махнул рукой куда-то вглубь зала. Янка послушно обернулась: Сергей независимым шагом направлялся к выходу, презрительно демонстрируя ей обтянутую коричневой кожей спину.

От неожиданности она часто заморгала, словно от рези в глазах: все-таки не предполагала такого поворота… Всего на пять минут отошла к друзьям — и он уже гордо удаляется! Пишите письма вашей тете!

— Чего это он? — беспомощно спросила, ни к кому особенно не обращаясь.

Парни-музыканты сочувственно молчали, а Ярик уже въехал в роль старшего-многоопытного:

— И часто он так делает?

— Бывает… Уже несколько раз.

И в самом-то деле, раза три или четыре!.. До последнего закрывала на всё глаза.

— Как по мне, это знак, что он просто не уверен в себе, — глубокомысленным тоном объявил Ярик. — Ты хочешь за ним бегать?

— Не хочу, — Янка замотала от ужаса головой, представив себе в красках эту картину — как она вприпрыжку несется за Сережей, умоляя того вернуться. "Ну уж нет, вот этого не дождутся!.." — не взирая на весь притянутый за уши воинственный настрой, на душе стало изрядно паршиво. Она взглянула на Ярика снизу громадными и уже немного мокрыми глазами (хорошо, что остальные ребята деликатно отошли хлебнуть кофе-чай):

— Что мне теперь делать?

За все это время Янкин брат посмотрел на него, Сергея, всего лишь раз, да и то с откровенным неодобрением, как бы говоря: попадись ты мне ночью в темном переулке!.. Или так показалось, кто этих Вишневских разберет?

Добила окончательно Янка, когда стояла на сцене перед ударными — его и взглядом ни разу не удостоила! — и бесстыжим образом заигрывала с рыжим хвостатым гитаристом. (Еще одна оглобля метра в два.) Смотрелась рядом с ним совсем крохотной, даже на своих обычных каблуках, тянулась подбородком вверх и почти что на цыпочки вставала, пыталась соответствовать…

В общем, сдали нервы. Стоит теперь дурак дураком под кафе, курит в темноте и ждет у моря погоды. С какой-то блажи для себя решил, что если она сейчас выскочит выяснять, в чем дело, то у них еще что-то может получиться. А если нет… Ну что ж, тогда как в грузинском анекдоте: "На нэт и суда нэт"! И все равно нестерпимо хотелось, чтобы выскочила — пускай бы начала скандалить и обвинять во всех смертных грехах, он бы как-нибудь перетерпел. Хоть стало бы ясно, что он для нее что-то значит, не пустое место.

…Должно быть, именно так себя чувствует отец, когда малая переминается нерешительно с ноги на ногу и смотрит снизу вверх с невыносимо жалобным лицом Кота в сапогах из мульта про Шрэка. Янка об этом своем характерном выражении вряд ли догадывается, а не то бы опять пришла в ужас и принялась переживать, скакать перед зеркалом, изучая свою физиономию. Он-то, Ярик, хорошо эту мамзель знает. Уже не раз критиковал отца за его попустительство: говорил, зря ты малую балуешь, пускай становится крепче и сильнее, жизнь-то потом гладить по головке не будет. А тут на тебе, и сам в первый раз на собственной шкуре испытал! Когда хочется утешить и защитить (а если что, и нос при необходимости вытереть), и прикрыть собой от житейских бурь…

Даже к Ленке он ничего подобного пока не испытывал, та ведь привыкла строить из себя крутую и независимую бизнесвумен. А малой и строить ничего не нужно, без того убедительно: хрупкая глазастая мышка со спадающей на лицо шевелюрой, а шевелюра-то в половину ее роста. Вон даже с волосами своими управиться не может, совсем в них запуталась: стоит и почти не шевелится, только плечом иногда поводит, чтоб не усугублять ситуацию. Ей бы в Барби играть да с плюшевыми медведями в обнимку спать, и все равно туда же — свидания, понимаете ли!..

Хотя сегодняшнюю программу никто не отменял, уже и Антонио, лучший друг, корчит издалека многозначительные рожи и вскидывает косматыми брежневскими бровями: ну что там еще, закругляйся!.. Вспоминая Фредди Меркьюри, show must go on. Ярик покровительственно обнял сестренку за плечи и подтолкнул к Ленкиному столику неподалеку от сцены:

— Посиди пока с Леной.

Подруга проявила завидную чувствительность и гостеприимно Янке заулыбалась, усадила рядом с собой. А Ярику за ее спиной незаметно подмигнула — не переживай, мол, присмотрю по первому разряду… Свой человек Елена.

Яна потихоньку приходила в себя: было нестерпимо, до звона в ушах стыдно, что разыгралась эта безобразная сцена прямо на глазах у всех! Одно утешение, в ее сторону никто вроде не пялился и пальцами не тыкал — может, просто не заметили, пропустили по причине плохого освещения… Ну дай-то Бог! Девчонки-малолетки за соседним столиком, расфуфыренные и разукрашенные, покрытые толстым слоем грима, как для ночного шоу в "Мулен Руж", с фанатическим блеском в глазах пожирали Ярослава. Оказывается, брателло обзавелся фан-клубом, вот это новость! Ленка их жалкие потуги надменно не замечала и смотрела только на Ярика, не отводя глаз, и улыбалась через ползала для него одного. "Кажется, у этих двоих все по-настоящему", — словила себя на мысли Яна, и навалилась откуда-то вселенская грусть, еле высидела до конца.

Вернулись домой около одиннадцати. "Вот тебе и комендантский час!" — позлорадствовала про себя Янка, но благоразумно смолчала, ни разу Ярослава не поторопила. Пускай теперь брателло сам отдувается, побудет в ее шкуре! Хотя ему уже девятнадцать (это, конечно, аргумент), и самое главное — он парень, а потому все позволяется. Средневековье какое-то!..

Ярик посадил за свой мотоцикл Ленку (нетрудно было угадать), так что Яне пришлось трястись за спиной у Антона, бас-гитариста. Тот такую неподражаемую рожу скривил от элементарной просьбы ее подвезти, что она совсем было примерилась идти пешком. Не пошла, не успела: всем кагалом — без нее, разумеется! — ребята принялись дружно Антонио уговоривать, тот поломался для приличия еще минуты две и сдался. В ответ на этот наглый выпендреж Янка не замедлила отплатить той же монетой: выбрала самый неподходящий момент и на всю улицу запела: "Если кошке по пути, отчего б не подвезти!.." Парни оглушительно загоготали, а Антон непонятно отчего покраснел. Даже в темноте в свете единственного уличного фонаря было заметно, как его лицо слилось по цвету с волосами.

Наконец-то тронули. По прибытии в пункт назначения Антонио шумно, с нескрываемым облегчением вздохнул и быстренько смылся в неизвестном направлении — очевидно, чтоб не припахали еще. А с ней попрощался дивно содержательной фразой из советского мульта ("Жил-был пес", кажется):

— Ну, ты это… Того.

Куда ни плюнь, у всех гипертрофированное чувство юмора!

Славка с Еленой Прекрасной на прощание долго с упоением целовались и о чем-то секретном перешептывались, Лена то и дело томно вздыхала и дурацки хихикала. Янке стало неудобно и она решила никого не дожидаться, поднялась по темной лестнице одна. Услышала вслед надрывный вой мотора — Ярик повез свою Ленку домой, и охота ему мотаться туда-сюда! Не оставляя себе времени на саможаления, Яна бесшумно прокралась в свою комнату и умостилась спать (а то эти утренние пробуждения с каждым разом все больше и больше смахивают на изощренную пытку времен инквизиции).

Казалось, сутки не сулили уже ничего хоть мало-мальски интересного, но затем в полудреме завертелось яркое многоцветное продолжение сегодняшнего "разговора" с Архангелом Михаилом. (Что самое любопытное, Янка еще не спала, так что всё было отчетливо и пугающе наяву.) Сбоку у ее кровати образовался кто-то высокий и темный, в длиннющем черном балахоне с капюшоном, закрывающим глаза. Яна не на шутку запаниковала — раз он черный, то значит… Что ему от нее нужно?!..

К счастью, вовремя вспомнила про Михаила и со всей мочи беззвучно позвала на помощь. Тот явился в ту же секунду и озадаченно (так показалось) на нее посмотрел. Был уже без шлема и своего верного Буцефала, налегке — Яна сообразила, что он сейчас не на "страже", а зашел просто так проведать. Встал плечом к плечу рядом с черным незнакомцем и мирно с ним о чем-то загомонил. Янка не могла уловить ни слова, хоть как ни старалась…

Но вот в голове возникла добродушная и как бы с легким смешком мысль от этого балахонного товарища: тот извинялся, что напугал, и пояснил по ходу дела, что он просто-напросто монах, потому и в черном. "Форма одежды такая", — в одно неуловимое мгновение Янке почудилось, что при этих словах он хитро подмигнул Михаилу. И с опозданием представился: сказал, что зовут его Варфоломей.

Яна внезапно вспомнила, уже привычная молния цвета сварки осветила все внутри: он один из монахов Киево-Печерской Лавры. (А может быть, и святой, не просто монах — вот какой гость к ней пожаловал на ночь глядя!..)

В Лавре она была уже несколько раз, папа с детства приобщал их к культурным — ну, и архитектурным тоже — ценностям. Янка точно помнит, как во время последней поездки в Киев долго блуждала в душной полутьме подземелья, решив на сей раз обойтись без экскурсовода. Начисто забыла о своих дивных способностях к ориентированию (тем более под землей) и чуть не заблудилась, зашла в такую глушь, куда ни одна живая душа не забредала. Да уж, приключеньице…

Не успела толком испугаться, как вышла обратно к людям и свету, и отчего-то потянуло в ничем не примечательный угол, словно мощный магнит кто-то по соседству включил. (После инициации Рейки Яна приучилась не отмахиваться от подобных необъяснимых импульсов что-то сделать или куда-нибудь пойти — за этим всегда скрывается что-то важное… Мир подает тебе знак, как сказал бы Кастанеда.) Прикоснулась пальцами к неприметному темному саркофагу у стены и застыла на несколько минут с закрытыми глазами, не обращая внимания на снующих туда-сюда туристов. По всему телу забурлила-забушевала энергия, отдаваясь гудением в ушах, — два мощных вихря вверх-вниз… А на табличке было именно это имя — Варфоломей, — прямо бросилось в глаза!.. А дату она не разглядела, поторопилась скорее выбраться из подземелья.

Между тем на мысленном экране послушно высветилась та же самая картинка с саркофагом, и медленно стали проявляться неразборчивые цифры, как на свежепроявленной пленке, — восемнадцатый век, что ли? Ого-го!.. Наверно, потому этого Варфоломея и выбрали: в тот самый момент в Лавре между ним и Яной протянулась незримая связующая нить… И теперь он ее Учитель, пришел все-таки, как Мастер еще летом обещала!

Варфоломей в ответ на Янкины сумбурные мысли одобрительно покивал старческой (судя по всему) головой в капюшоне, только поправил, что он ПОКА ее Учитель. А что будет дальше — это одному Творцу известно. И предупредил, что Михаила ей сегодня показали не просто так для развлечения, а по делу. Теперь она должна призывать его перед каждой "такой" работой — без призыва о защите не имеет права ничего начинать. И отдельно подчеркнул: чтоб не подвергать опасности себя и других… Скорей всего, намекал на вчерашнюю вылазку в Юлькину прошлую жизнь, когда Галя лишь чудом выдернула обратно. (Во всяком случае, именно этот образ промелькнул у Янки в голове…)

Наставник немножко помолчал, давая Яне возможность все переварить, и добавил, что теперь она может спрашивать обо всем, что ее беспокоит. А он-де постарается помочь. В памяти сразу же всплыла Юлька:

— Что мне с ней делать, как себя вести?

Старец неторопливым размеренным голосом проговорил:

— Поставь себя на ее место. Если бы у тебя сейчас неожиданно открылось ясновидение, чего бы ты хотела?

"Чтобы кто-то помог и все объяснил, чтобы не было так страшно… Чтобы кто-то сказал, что я нормальная, а не тю-тю на Воркутю! Значит, все-таки гуру…"

Эту последнюю мысль она едва додумала, медленно уплывала из своей комнаты все дальше и дальше, плавно покачиваясь, будто в лодке где-то на середине Днепра. Успела еще вдогонку уловить от Варфоломея:

— Вот видишь, и сама все прекрасно знаешь. Только не спеши, потихоньку, полегоньку… Тише едешь — дальше будешь.

— От того места, куда едешь, — почти автоматически пробормотала Яна спросонок. Он лишь вежливо улыбнулся и незаметно растаял в воздухе — вероятно, рассудил, что содержательная часть беседы закончилась. А она заснула уже всерьез, опять не успела ничего записать…

Глава третья. Папа

Если хочешь быть счастливым — будь им!

(Козьма Прутков)

Проснулась Яна от непонятной тяжести где-то в районе головы, еще в полусне приподнялась, не раскрывая глаз, и вскрикнула от неожиданной боли. Искать виновника столь раннего пробуждения долго не пришлось: Гаврюха примостился прямо на разбросанных по подушке волосах, навалился тяжелой тушкой, приглушенно мурлыча от удовольствия, и вставать явно не собирался. После недолгой возни Янка его все-таки прогнала, кот оскорбленно мяукнул и гордо удалился из комнаты, виляя щуплым задом. (Скорей всего, направился на кухню, где гремела кастрюлями мама.)

А на кровати расположился еще кое-кто из посторонних личностей: полуметровый игрушечный слон из розового плюша, с кокетливым бантом на шее и гигантскими висячими ушами. (Пожалуй, что именно он сперва и вызвал Гаврюхин живой интерес — съедобное-не съедобное…) В массивных слоновьих лапах красовался самодельный плакат, намалеванный от руки кривоватыми буквами с изгибом наверх: "Раздача слонов без перерыва!" Невольно копируя излюбленную отцовскую привычку, Янка в недоумении поскребла указательным пальцем в затылке: значит, папа развлекается, а кто же еще?.. (Ну, разве что Ярославушка слегонца подсобил, такие финтеля как раз по его части!)

Каждый год на день рожденья отец дарит ей мягкие игрушки. (Он как-то раз сам над собой пошутил, что лет через пятьдесят надо будет выделять для этого богатства отдельную комнату.) Следовательно, Янино вчерашнее (да и позавчерашнее тоже) злостное поведение на подарках никак не отразилось, это радует! Она словила себя спросонок на мысли, что если бы папа подсунул ей этого слона не сейчас, задним числом, а на самый день рожденья с утра, то все могло бы сложиться иначе. Может, никуда бы и не сбежала, примчалась бы домой, как миленькая…

Хотя с выводами она поторопилась: мама еще до конца не отошла. Даже подарок ей вручила чересчур сдержанно и чопорно — им оказался охламонистый черный свитер в разноцветную горизонтальную полоску (которая, как известно, полнит), да к тому же размера на два больше. (Что называется, "на вырост". Она никогда не одобряла дочкиного Скорпионского увлечения всем коротким и облегающим.) Янка вежливо поблагодарила и из чувства вины разыграла бурный продолжительный восторг — вот с ним, пожалуй, переборщила, мама-то ведь тоже с мозгами… А про себя твердо решила, что в лицей это страхолюдие ни за какие деньги не наденет, нечего позориться!

Следующим подоспел Ярик, сунул под нос компакт-диск неизвестной Яне зарубежной группы c неудобочитаемым названием, она в первый раз про такую слышала. (Стало невыносимо смешно: до чего же это на него похоже! Ну что еще, скажите на милость, брательник мог ей подарить? Колесо от мотоцикла не в счет.)

Но Славка на простом вручении своего уникального диска не успокоился и с горящими фанатическим пламенем глазами взялся подробно по пальцам перечислять, чем именно этот концерт такой супер-пупер замечательный. Минуты через две папа отодвинул его в сторонку и ко всему сказанному присовокупил, что если именинница не против, то они сегодня могут прошвырнуться по городу, подышать свежим воздухом. Ну и по магазинам, естественно.

— Now you're talking! (Мне нравится ход твоих мыслей!) — удовлетворенно отозвалась Яна, накладывая себе на тарелку целую гору маминых салатов, каждого по ложке. (Фраза была из вчерашнего фильма с Эдди Мэрфи, выскочила некстати из закоулков памяти.) И боковым зрением успела ухватить, что мама у окна недовольно поморщилась — то ли от Янкиного пижонского английского (она эти игры терпеть не может), то ли от самой идеи шоппинга. Но говорить ничего не стала: видать, по случаю прошедшего праздника решила сдержаться, честь ей и хвала…

А папа без всякого предупреждения взялся за ее, Янино, воспитание, чего она с утра (да еще в воскресенье) аж никак не ожидала:

— Что-то я тебя вижу по большим праздникам! Или ночью, когда уже спишь, или утром, как еще не проснулась.

Янка дипломатично промолчала, сметая с тарелки остатки вчерашнего пиршества, не стала углубляться в эту более чем скользкую тему.

— Молчание — золото! — сам себе ответил отец и притворно вздохнул. Яна вместо ответа неопределенно повела бровями, да так, что сразу и не разберешь: то ли поддержала, то ли в мягкой форме выразила свое полное несогласие.

В некоторых вопросах Янка отличалась маминой консервативностью: не успев еще закрыть за собой дверцу машины, потребовала, чтобы ехали в "ее бутик". (Тот самый, который на пару опустошали месяца два назад, сразу после Володиного возвращения с рейса.) Нельзя сказать, чтобы он сильно воодушевился от этой идеи, слишком уж навязчивой показалась в прошлый раз продавщица — из молодых, да ранних. Но разбавить слегка натянутую обстановку не помешает: дочка до сих пор держится с ним подчеркнуто официально, с заметной прохладцей. Вот ведь Скорпионище, теперь еще год будет вспоминать!..

В магазинчике на сей раз пронесло: их встретила уже не блондинка "а ля Мэрилин Монро" с остро отточенными красными ноготками, а черненькая и востроносенькая девица с прической под Мирей Матье. Правда, и щебетала без умолку высоким пронзительным голосом, у Володи после первой же рулады основательно заложило уши. Но Янка не обратила на все эти неудобства никакого внимания и с раздувшимися от азарта ноздрями ринулась в женский отдел. Под предлогом неусыпного родительского ока он поспешил следом за дочкой, но оторваться не удалось. Востроносая девица, должно быть, истосковалась за утро без человеческого общения и теперь энергично наверстывала упущенное, комментируя каждое дочкино движение от одной вешалки к другой. Через пять минут Владимир приспособился и слушал ее как включенное на весь день радио: про погоду — так про погоду, про урожай зерновых или бахчевых — тоже милости просим… Привычный шумовой фон.

Да только рано расслабился: болтушка испуганно пискнула, поперхнулась очередным словом и крепко сжала бордовые губки. Володя машинально проследил за ее взглядом: из внутренней двери магазина выскочила стройная и со вкусом одетая женщина лет под сорок-тридцать семь, тщательно накрашенная и подмазанная. (Такой бы утренний променад совершать где-нибудь на Елисейских полях, а не обретаться в их провинциальном — хоть и уютном, никто не спорит! — городе.)

При первом же взгляде на Володю глаза у "француженки" полыхнули синим огнем и он ни с того ни с сего почувствовал предательскую слабость в коленях, хоть и был не из робкого десятка. Это тебе не бесхитростные заигрывания юной блондиночки, тут уже сама Хозяйка с повадками опытной охотницы! За квартал видать, что незамужняя или разведенная (что еще вероятней), если вздумает выйти на тропу войны… Неужели в их славном городе настолько туго с мужиками?..

Янка между тем уже успела напялить на себя сверкающую чистым золотом курточку и самозабвенно крутилась перед зеркалом. Ну чисто тебе сорока, первым делом тянется ко всему блестящему! Или это возраст такой?.. Пока Володя раздумывал, как бы дочуру потактичнее вразумить, вмешалась Хозяйка. Приятнейшим интеллигентным контральто возразила:

— Курточка, конечно, стильная, но сливается с волосами. Так они совсем не выделяются. Здесь нужно что-нибудь контрастное, чтоб их подчеркнуть. Раз уж досталась такая красота, — и ослепила при последних словах чарующей коммерческой улыбкой. Причем совершенно бесплатно.

К его огромному удивлению, подействовало. Янка безропотно вернула раскритикованную в пух и прах одежину на законное место и после секундного колебания подцепила рядом другую: точно такого же фасона, со множеством змеек и заклепок, но на этот раз нестерпимо серебряную. Володя и стоящая рядом с ним женщина с едва уловимым классическим ароматом "Шанель" невольно переглянулись и еле заметно друг другу улыбнулись — казалось, подумали об одном и том же. "А вот это становится опасно… — озадаченно подумал Владимир, и с самой сердечной улыбкой отодвинулся от Хозяйки на полшага. — В мои планы в любом случае не входит…" Дочка мудро расценила их молчание как знак согласия, заявила через плечо, что "теперь надо выбрать штаны", мгновение покопалась среди вешалок и скрылась в примерочной, задернув за собой волнистую темно-вишневую штору. "Француженка", по всей видимости, была психологом высокого класса, потому как негромко ей вдогонку бросила:

— Красивая девочка.

Янка расслышала и высунула курносый нос из-за своей ширмы, чтоб на всякий случай проверить: а вдруг это про кого другого?..

"Ишь ты, сразу двух зайцев подстрелила! И папахен доволен, и ребенок сияет, — поневоле усмехнулся Володя. — Пора уже отсюда сматывать удочки, а то если она и за меня с таким же рвением возьмется…" Что будет в этом случае, Володя додумать не успел: Хозяйка сбоку заглянула ему в глаза и мягко вскинула безупречной формы бровями, и тряхнула завлекающе ухоженными каштановыми локонами. "Полная противоположность Марине: высокая шатенка, и глаза светлые, разрез необычный", — словил себя на открытии. Как спасение, из примерочной прихромала Янка показывать свои штаны, на сей раз для разнообразия из матово-черного атласа и предельно натянутые на пятой точке. Сокрушенно вздохнув, посетовала, что очень красиво и размер точно ее, только почему-то неудобно ходить…

Что и говорить, Володино милое и местами застенчивое чадо с поразительной скоростью освоилось и выкаблучивалось вовсю — чуть ли не театр одного зрителя устроила! (Хотя вполне возможно, что без всякой задней мысли устроила, экспромтом.) Дочка минуты две сосредоточенно натягивала на ногу длиннющий коричневый сапог, отдающий примерно таким же лакированным блеском, что и недавние штаны. (Любимый Янкин формат: сияет, как начищенный армейский сапог, и кое-где переливается.) Володя с "француженкой" зачарованно наблюдали за этой сложной процедурой, точно два кролика под глубоким гипнозом. А у Янки что-то не заладилось: вытерла бисеринки пота на взмокревшем от трудов праведных челе и огорченно протянула:

— Кажется, у них размеры разные. Правый бот как раз, а левый маленький…

Хозяйка переполошилась, всплеснула руками и забегала вокруг малой, напоминая взволнованную наседку. В интеллигентном контральто прорезались откуда ни возьмись кудахтающие нотки:

— Не может быть! Я каждую партию сама проверяю, собственноручно.

Янка что-то про себя прикинула, наморщив мраморной белизны лоб (что было у нее признаком напряженной работы мозга). Затем облегченно вздохнула и принялась с усилием неподатливый сапог стаскивать, покряхтывая от напряжения:

— Relax, ложная тревога! Я с правой ноги носок сняла, а с левой нет… Пап, ну чего ты смеешься?! Наверно, это знак.

Что за знак, Володя не спросил: слишком обрадовался перспективе скорого освобождения из тряпичного царства.

На улицу выбрались только через час, с Владимира уже семь потов успело сойти. Дочка явно постановила себе перемерить весь наличный в магазинчике ассортимент — на миллион можно поспорить, что ни одной самой захудалой одежины не оставила без внимания! Володино вселенское облегчение за дверью бутика Янка не заметила, прижимала к сердцу вожделенные пакеты и улыбалась с полузакрытыми глазами. На ступеньках едва не споткнулась и с трудом удержала равновесие — вот такой рассеянный с хорошо известной улицы…

И опять он просчитался, во второй раз за этот день. В машине Янка неожиданно выдала, пристально разглядывая замысловатые пыльные узоры на лобовом стекле:

— Как она на тебя смотрела, а?..

— Кто смотрел?

— Хозяйка бутика.

Володя покосился на дочь с подозрением: похоже на то, что телепузик научился придуриваться и правдиво до слез разыгрывать святую невинность! А по-простому, очаровательную маленькую дурочку. Не исключено, что это ценное качество ей в дальнейшем еще ой как пригодится, но на нем подобного рода эксперименты ставить не надо. Вот так играючи обвести отца вокруг пальца!..

— И все равно мама лучше! В сто раз красивее, — с ревнивыми нотками объявила на его молчание Янка. Володя про себя улыбнулся: ну хоть в чем-то еще ребенок…

Когда совсем стемнело и Город зажегся тысячей цветных огней, папа по старой памяти выдвинул предложение по пути заехать в пиццерию. И застал ее врасплох, Янка испуганным воплем враз заглушила громыхающее чем-то иностранным радио:

— Нет, только не туда!!!

Отец от неожиданности резко затормозил — видно, не ожидал настолько бурной реакции — и вопросительно на нее воззрился. Глупо, конечно: можно подумать, Богдан там работает официантом! Могли бы спокойно зайти и сто пудов бы никого не встретили, но было уже поздно: папа на нее больше не полагался, а без лишних рассуждений завернул в греческий ресторан. Сказал, что там она еще не была. Вышло все равно неподалеку от той самой пиццерии на улице Энгельса, которую Янка с недавних пор обходит десятой дорогой. Как поет один их любимый бард: "Смешно, не правда ли, смешно, смешно…"

Хорошо еще, девчонки пока что не в курсе ее глубоких шекспировских переживаний! А то б засмеяли в два счета: тайная влюбленность в парня, которого она раза три-то от силы и видела. Мало того, что студента (да еще и третьего курса, если верить Галькиной информации), за которым все девчонки в универе бегают, и плюс ко всему из навороченной семьи… Шансов у нее ноль целых, ноль десятых, нечего себя обманывать! Да и встречается она вроде как с Сережей — теоретически встречается, поссорились же вчера…

У самого входа в ресторан Яна замедлила шаг, закрыла на секунду глаза и от всей души загадала, чтобы там не оказалось никакой симпатичной гречанки. (А то вторую отцовскую поклонницу за один день она уже просто не переживет!) Сработало: их столик обхаживал колоритный горбоносый грек с д'Артаньяновскими усами и жгучими вишнями-глазами. Разговаривал, однако, без акцента — может, никакой и не грек, а кто-то из кавказских народностей. Или не из кавказских, а всего лишь умело обыгрывает внешность. Грек, в совершенстве владеющий русским — так даже не интересно! Нечего будет завтра рассказать девчонкам, пристанут ведь с расспросами: ну что, куда ездили, что тебе подарили?..

Да и вообще греческая кухня пришлась Янке не особенно по вкусу (а может, настолько неудачно выбрала в меню заковыристое длинное название, что показалось самым красивым). Папа с видом прожженного знатока рекомендовал совершенно другое, но она настояла на своем, уже из чистого упрямства. В результате пол-вечера просидела, в задумчивости ковыряя вилкой в чем-то неприятно распаренном до соплеподобного состояния: на вкус вроде баклажаны, помидоры, зеленый перец, и что самое ужасное, ненавистный еще с детства маринованный лук. Несостыковочка вышла…

Папа из-за этой неудачи заметно расстроился и по второму разу предложил закусить пиццерией. Янка еще минут пять посомневалась и согласилась, все-таки слаб человек!.. Здраво рассудила, что время позднее, а посему никакой опасности ее любимое заведение из себя больше не представляет. Завтра-то день рабочий и тем более учебный, вряд ли хозяева станут так над собой измываться…

Благодаря счастливому совпадению им достался последний свободный столик: по случаю выходного оба зала пиццерии были набиты битком. "Уже и третий рядом пристраивают — значит, неплохо бизнес-то продвигается!.." — разомлев от тепла и, главное, от неслыханного везения, благодушно подумала Яна.

Разумеется, кухня была перегружена на час вперед — охранник еще с порога их честно предупредил, прикрывая широкой форменной грудью пиццерийную дверь. "Как Александр Матросов амбразуру!" — хихикнула Янка, прячась за отцовскую спину. А папа этому квадратному охраннику с бритой наголо головой и дико интеллектуальным выражением лица вежливенько так разъяснил, что они никуда не спешат, спокойно могут подождать. "Вон как старается, чтоб сегодняшний день закончился как можно более приятней…" — у Яны от избытка чувств защипало в носу, для маскировки она подхватила со стола меню и с преувеличенным усердием принялась его изучать. (Хоть давным-давно знала назубок, за столько-то съеденных пицц…)

Отец перебрасывался короткими ресторанными фразами с подоспевшим официантом, Яна краем уха уловила что-то смутно знакомое и удивилась, что на них как-то слишком быстро отреагировали. Обычно едва не полчаса ждать приходится, пока соизволят подойти… Оперативно работают, так что нечего было прибедняться, лить сиротские слезы: "Много заказов, кухня перегружена!.."

— Ну как, уже выбрала? — поторопил папа. Янка вместо ответа что-то невнятно пробормотала и в сильном недовольстве подняла глаза. (Она ужасно не любит, когда ее вот так бесцеремонно подгоняют в шею. Ну копуша она, сама прекрасно знает, так что ж теперь?.. У каждого свои недостатки.)

Официант был непривычно длинный, баскетбольного типа, возвышался над их столиком под самую люстру. Яна закинула голову, пытаясь разглядеть его лицо, и неслышно про себя ахнула: Богдан собственной персоной, это ж надо так!.. Как же она сразу по голосу не узнала? Только с ее рассеянностью и возможно… Он, наверное, решил, что старая знакомая высокомерно задирает нос. (Хотя какая там знакомая! Пару раз виделись случайно в кафе да раз колбасились в одной компании на дискотеке…)

Мысли метались в полнейшей панике, как бильярдные шары. "Кудрявый мальчик" смотрел на них сверху вниз сквозь девчоночьи, как у Ярика, ресницы, и улыбался стандартной вежливой улыбкой. Вероятно, одна из наработанного арсенала радушного хозяина: Яна для него всего лишь очередная клиентка, которую нужно хорошо обслужить, не больше и не меньше. Это как на Западе: дети в свободное время помогают родителям в ресторане или в магазине, вон в американских фильмах никакой работы не гнушаются… На кассе стоять — пожалуйста, бюргеры жарить — милости просим! Может, и зарплату за это получают… Богдан вопросительно приподнял темные и четко очерченные, как у недавней Хозяйки, брови, и Янка поспешно ткнула пальцем в самую середину меню (не успев толком рассмотреть, куда именно).

Вняв ее беззвучным мольбам, Богдан наконец-то удалился с заказом, а Яна немного отдышалась и принялась соображать дальше. У нее еще с самого детства в некоторых особо нагруженных случаях, бывает, срабатывает замедленная реакция. Как в том анекдоте:

"Здравствуй, мальчик! Как тебя зовут?"

"Здрасьте."

"Ты что, тормоз?"

"Вася."

"А где твои родители?"

"Сам ты тормоз!"

Ну как же она сразу не обратила внимания?! Одет этот Галькин мерседессный принц не в униформу здешних официантов — белый верх, черный низ, — а в демократичные джинсы и сине-голубой стиляжный свитер (очевидно, под цвет глаз. Что-что, а подобрать прикид по моде да по фигуре он умеет, Яна еще при первой встрече поставила в этой графе "плюс". Достаточно редкое для парня качество, кстати сказать! Или, может, просто мама его, владелица сей славной пиццерии, вовремя подключилась, приложила женскую руку…). По любому раскладу, Богдан подошел к их столику только из-за нее, Яны: увидел знакомое лицо — или знакомый затылок! — и решил сказать дружеское "хай". Ну кто ей мешал хоть какое-нибудь приветствие из себя выдавить, хотя бы вежливо помычать в ответ, как обделенный судьбою Герасим?..

А затем подоспела нервная разрядка. "Кудрявый мальчик" на горизонте больше не появлялся — неужели обиделся? — по идее, можно бы и расслабиться… Но Янку стала бить мелкая заячья дрожь, она еле успела судорожно спрятать под стол руки, чтобы папа не разглядел. (Хотя тот все равно посматривал на нее с нескрываемым весельем, словно о чем-то догадывался.) Ничего остроумного, впрочем, не изрек, в виде исключения деликатно промолчал. (Да-а, это вам не Ярик, тот бы сейчас от горячо любимой сестрицы одни рога да нога оставил!)

Янка еще несколько минут по инерции краснела, бледнела и нездоровым цветом зеленела, а одновременно с тем тихо про себя порадовалась, что по какому-то наитию перед уходом мазнула щеки пудрой. Интуиция, стало быть, сработала — ну прямо как чувствовала!.. Папа при виде этой богатейшей цветовой гаммы забеспокоился уже всерьез, то и дело порывался через стол потрогать ее лоб, но Янка изо всех сил отбивалась. Не хватало еще, чтоб на людях!..

И опять, как спасение свыше, в самый отчаянный момент прибыл заказ в исполнении томно-медлительной официантки, знакомой по прошлому набегу с Галькой и компанией. (С таким же термоядерным загаром, кокетливо сложенными сердечком губами и в неизменной форменной мини-юбке, на которую позарился в прошлый раз донжуанистый красавчик Андрюша.)

"Интересно, почему это она так радостно улыбается? Про "листья салата" вспоминает? Узнала, выходит… Или у меня с лицом что-то не то?.." — похолодев от ужаса, Янка неловкими от волнения пальцами полезла в сумочку за походным зеркальцем (оно же по совместительству служило компактной складной расческой, папин подарок из последнего рейса). Но физиономия была в сравнительном порядке, разве что ядреный румянец на всю щеку, признак здоровья.

Выбранная Яной строго по методу научного тыка пицца оказалась с кальмарами. Те были против обыкновения жесткими и мало-съедобными, но она мужественно все прожевала (пускай и не до конца), а под конец лицемерно похвалила. (Персонально для папы, чтобы он не расстраивался.) Богдан до самого их ухода больше не появлялся — может, и впрямь на нее обиделся за это высокомерное молчание… Янка почувствовала себя глубоко несчастной и никому не нужной, даже прибывший через пять минут после пиццы замысловатый фруктовый десерт в виде Триумфальной Арки не смог поднять поникший боевой дух, хоть как ни силился.

— Ну, теперь твоя душенька довольна? — как всегда, скрывая за шутливым тоном беспокойство, спросил папа. Удалось выдавить из себя жалкое подобие улыбки, вряд ли он на нее купился…

Глава четвертая. "Орлы"

Уважающий себя шпион меньше, чем на три

разведки, не работает!

(Козьма Прутков)

Все утро, занимаясь скучными гигиеническими процедурами, которые при определенной сноровке можно совершать на автопилоте — как-то умывание, расчесывание и чистка зубов, — Янка проигрывала про себя вчерашнюю встречу с Богданом. И в который раз пришла к выводу, что он поразительно похож на папу лет этак двадцать-двадцать пять назад — пускай и не всеми чертами лица, а общим типажом. Такая себе выигрышная комбинация: темные волосы — голубые глаза — высокий рост. На нее действует почище, чем запах мускуса на быка. Вполне возможно, что если бы вместо Богдана ей подвернулся кто-нибудь другой такого же типа, она б точно так же в него втрескалась по самые уши…

Настроение последние несколько дней скакало, как капризная стрелка барометра: сперва "ясно и солнечно", а через пять минут "ожидайте дождя"… Чтоб не раскиснуть на весь день, Яна запретила себе об этом думать: пора уже воспитывать силу воли, давным-давно пора!

В лицее пары тянулись тоскливо и скучно, как изжеванная до потери вкуса жвачка. Ничего заслуживающего интереса не происходило, ну хоть ты тресни! Может, оттого, что сегодня первой и второй парой были химия с геометрией — следует сказать, точные науки никогда не вызывали у Янки особого душевного трепета. Кроме, разве что, высшей математики, которую им поставили спецкурсом с сентября, очередное нововведение директора. Все остальные ребята были страшно недовольны, пыхтели, что слишком мудрено, а ей нравилось. Всё же есть какая-то необъяснимая прелесть во взятии интегралов и бесконечно-малых величинах… Как решила в минуту озарения Янка, математические законы во всей Вселенной действуют, грубо говоря, одни и те же (если она не ошибается, конечно, не Лобачевский ведь!). Но если это действительно так, то прямо дух захватывает от мысли, к каким глубинам они прикасаются неискушенным лицейским умом…

Единственное хоть мало-мальски стоящее событие наметилось после первой пары: не успел оттрезвонить звонок после химии, как подошла для чего-то Машка. Помялась с полминуты, попереминалась с ноги на ногу возле их с Галькой парты, а потом ни с того ни с сего бухнула напрямую:

— Ты что, на меня обижаешься?

Яна от удивления чуть не подавилась радушно подсунутым Юлькой яблоком самого вкусного в мире сорта — темно-красное с розовой сочной мякотью. Только надумала предложить Машке его укусить (заодно бы и тема для разговора нарисовалась), а тут такое заявленьице!

— Я? На тебя?? Я думала, это ты на меня обиделась…

— За что? Придумаешь еще! — фыркнула Маша. Не пренебрежительно, как всегда, а скорей примирительным тоном.

Выяснив, что никто ни на кого зла не держит, они на радостях по-сестрински обнялись. У Яны словно камень стопудовый с души свалился: так бывает обычно после мучительной затяжной ссоры, когда помиришься наконец и вприпрыжку хочется скакать от приступа щенячьего счастья! Ну, или еще того лучше — крутиться на одном месте, как глупый молодой пес, гоняясь за собственным хвостом. Машенция, впрочем, успела бросить молниеносный косящий взгляд на галерку: никто там в их сторону случайно не пялится, не хихикает втихаря?.. (Наверно, все-таки задело в прошлый раз Каплино ехидное замечание про "неправильную ориентацию"!)

Под влиянием этого происшествия Янка твердо для себя решила, что все ее фантастические сны и видения — это одно, а реальная жизнь, оказывается, — нечто совсем другое. Как говаривал в свое время Свирид Петрович Голохвастов: "Это вам не что-либо как, а как-либо что!" На всякие смутные предчувствия и воспоминания о прошлых жизнях (в одной из которых они с Машей, по идее, рассорились) тоже нельзя полагаться вслепую. У Машки-то ничего плохого и в мыслях не было, а она, Яна, уже успела себе вообразить неизвестно что! "Дошла до ручки", сказала бы в подобном случае мама — весь последний месяц со старинной подругой едва разговаривала. Стыдно, господа-товарищи!

А может, это всего лишь ее неумеренная фантазия? Отголоски прочитанных в детстве книг (она ведь их глотала тоннами без разбору), поразивших воображение фильмов или песен, и ровным счетом ничего больше! Проверить-то как? Никак не проверишь. Следовательно, и доказательств никаких нет…

Янка мучилась своими гамлетовскими сомнениями всю геометрию, а на большой перемене подоспел для нее личный персональный сюрприз, хоть как-то разбавил однообразное существование. Мимо их с Галькой парты прогулочным шагом продефилировал злостный "инквизитор", он же Стас Капля, и на какую-то долю секунды замешкался. Со спины было не разглядеть, зачем… У Яны внутри зашевелились очень нехорошие подозрения и она со всех ног ринулась проверять: не подсунул ли опять чего? (После той дурацкой записки про Фантомаса от него можно ожидать чего угодно!) Вариантов было превеликое множество: осу в спичечном коробке, жвачку под парту, щедро вывалянную в меле тряпку на стул… А может, традиционную (всех времен и народов) кнопку, это уже на случай полного отсутствия мозгов!

Как ни странно, ничего похожего ни под партой, ни на парте не обнаружилось. Янка еще минут пять ходила кругами вокруг места преступления, напоминая себе плохую пародию на великого сыщика с Бэйкер-стрит. А Капля со своей почетной "Камчатки" за всем наблюдал (разве что без бинокля!) и довольнейшим образом на ее бесплодные старания ухмылялся. Завидев его ухмылку, Янка рассердилась уже всерьез и принялась лихорадочно ворошить разбросанные по всему столу тетради — свои вперемешку с Галиными, — пока из одной не выпала длинная плитка шоколада.

Капля застеснялся и спрятал бесстыжие глаза, а Яна и здесь не сразу поверила: тщательно сей загадочный предмет со всех сторон изучила и даже обнюхала. На всякий пожарный: а вдруг он какую-то вонючую гадость под обертку подсунул?..

Но шоколад был запечатанным, как полагается, на первый взгляд все без подвоха. Стас уже пересмущался и исподлобья на нее посматривал, для конспирации развернувшись всем корпусом в противоположную сторону. Янка издали милостиво ему улыбнулась и под благодушное настроение слегка прижала руку к сердцу — поблагодарила, значит. И не без самодовольства подумала, что в следующий раз надо заказывать белый с орехами, он вкуснее. (Ну, или на крайний случай молочный с изюмом, тот тоже ничего.)

Вот тут-то и настигла расплата за потрясающие своей скромностью мысли: из коридора налетели подружки и мигом ее шоколадку переполовинили, только клочья фольги во все стороны полетели. Янка, в общем-то, и не возражала: позаботиться о фигуре тоже не помешает, а то она с такими темпами скоро ни в одну дверь не пролезет! Разве что в двойную парадную. Капля при виде этой вопиющей неблагодарности оскорбленно засопел (даже с "Камчатки" было слышно) и презрительно продемонстрировал ей спину в черном свитере и темно-русый стриженый затылок — обиделся, надо понимать. Так попытка примирения и сорвалась, не успев толком развернуться…

После этики нагрянула, как снег на голову, их классная Оксана Юрьевна — хоть английского сегодня не предполагалось, — и во всеуслышание объявила, что четвертая пара отменяется. Терпеливо переждала, пока стихнут радостные девчачьи визги и зычное казацкое улюлюканье, и без лишних предисловий погнала их всем колхозом во двор на уборку территории. Девчата без промедления заныли по поводу супер-уложенных волос (Макарова), колготок и мини-юбок (они с Галькой), ну и длинных ногтей, разумеется (это уже к Алине). Но классная и слышать ничего не хотела, пришлось со стенаниями подчиниться. Тем более, что погода как-то незаметно нарисовалась довольно теплая и по всем параметрам приятная — ни за что не скажешь, что уже начало ноября!

Они повыскакивали на улицу в одних свитерах, про куртки и пальто никто даже не вспомнил (хоть как Оксана Юрьевна на них не ругалась, что "вызовет к директору создателей"). И только подлила масла в огонь: заслышав про "создателей", ребята уже окончательно впали в свое знаменитое на весь лицей невменяемое состояние. В результате англичанка махнула на них рукой — дескать, делайте, что хотите, только меня не трогайте! Лишь раздала перед уходом руководящие указания: раздобыть у завхоза грабли (для девочек) и лопаты (для мальчиков) — так несколько раз и подчеркнула назидательным тоном. (Видимо, чтоб по простоте душевной не перепутали!) А сама покрутилась для порядка еще минут пять и убежала по своим делам, сказала только, что к концу пары придет проверит.

Словом, главная опасность миновала, можно было с чистой совестью расслабиться и наслаждаться погодой. Одна только Машка-Марианна продолжала на все лады зудеть, ворчать и возбухать, но никто из подруг ее не поддержал: слишком лучезарное наклевывалось от мягкого осеннего солнца настроение. Юлька смешно пошевелила ушами — это ее любимый трюк, во всем лицее никто больше так не умеет, — и со знанием дела подключилась:

— I hate Mondays! (Ненавижу понедельники!)

"Шрэк-2", Бандерас в роли Кота в сапогах!" — почти что автоматически щелкнуло у Янки в голове. У них в лицее это считается особым шиком — вставлять при разговоре расхожие фразы из мультов (как старых советских, так и современных голливудских). А если еще и на английском, то ва-а-ще крутизна! Честно говоря, Яна только ради этого и берет иногда у Оксаны диски с англоязычными фильмами без озвучки — чтоб при случае блеснуть перед честным народом эрудицией. А англичанка на первом же родительском собрании в этом году расхвалила донельзя за невиданное учебное рвение, только поставила перед всеми в неудобное положение! Зато мама еще неделю после того цвела и пахла — ну хоть какая-то вышла польза…

Настроение царило сугубо нерабочее. Пацаны нагребли со свежей по-летнему травы гору ярко-желтых кленовых листьев, свалили их на манер египетской пирамиды и устроили прыжки в длину с разбега. Девочки со снисходительным видом на их запорожские забавы посмеивались, но когда мальчишки устали и разбрелись кто куда, то безбашенная Юлька тоже подключилась — просто не могла упустить эту шикарную возможность! Разбежалась, высоко закидывая длинные и даже в джинсах заметно голенастые ноги, и в полном блаженстве развалилась на листьях, раскинув руки. И настолько счастливая у нее была физиономия, что Янка и себе не удержалась, присоединилась вторым номером — "все побежали, и я побежал…"

Оказалось, ни с чем не сравнимый кайф: когда разбегаешься изо всех сил и падаешь спиной на мягкое и шуршащее, прямо с размаху и не глядя, на авось… Про неспортивную свою юбку Яна совершенно забыла — хорошо, хоть никто из пацанов не пялился, — но это была самая малая из всех бед. Когда наконец из гостеприимной кучи выбралась, задыхаясь от смеха и в прямом смысле на карачках, подруги с обычными шпильками и смешками принялись вылавливать у нее из шевелюры сухие листья. А Макарова ядовитым голосом с безопасного расстояния сообщила, что поехали сзади колготки… Доигралась, короче.

Подружки не проявили абсолютно никакого сочувствия, радостно хихикали и дергали Яну за волосы сразу с нескольких сторон. Галька осталась верной себе, съюморила по-доброму, подкрашивая перед зеркальцем губы и кося на нее одним глазом:

— Гагарин долетался, а ты допрыгаешься!

Янка заметно приуныла: ну не ехать же ей сейчас через весь Город в таком экзотическом виде! Светить в маршрутке дырками, всю жизнь мечтала… Докрасив губы и критически оглядев себя со всех возможных ракурсов, Галя в конце концов над нею сжалилась и потащила в корпус. Там с большим трудом разыскали в каморке у спортзала завхоза дядю Пашу (сегодня трезвого, как стеклышко, а потому крайне недовольного судьбой), выпросили у него силикатный клей и капнули на стрелку. Попали, правда, не с первого раза, и даже не со второго. ("Дрогнет рука молодого хирурга", от души веселилась Галька и от смеха опять капала мимо. Понятное дело, колготки-то не ее, не жалко…)

Короче говоря, через минуту они обе измазались до ушей, как первоклашки, больше всего досталось Янкиным волосам. На все справедливые упреки Галя резонно возразила, что нечего было их распускать — лезут тут куда не надо! Яна в ответ засомневалась: а поможет ли?.. Средство-то, по всему видать, из народных. Но Галька, смывая со щеки следы клея, авторитетно заявила, что в отличие от некоторых у нее имеется кой-какой жизненный опыт и уж в этом-то она разбирается! "Некоторые" скромно промолчали и инцидент был исчерпан — не хватало еще из-за подобной мелочовки ссориться…

Когда через полчаса (как минимум) с визгом и хохотом отмыли холодной водой из плюющегося крана в туалете руки и вернулись на покинутый боевой пост, весь десятый "А" уныло трудился в поте лица под Оксаниным надзором. Англичанка покосилась на них с Галей очень неодобрительно и громко предупредила, что в следующий раз этот номер не пройдет, пускай даже не надеются!..

Работать не хотелось совершенно — тем более, что грабли Янке достались ужасно неповоротливые и чересчур тяжелые, с десяток кило. Девчата за их отсутствие расхватали все хоть мало-мальски легкие и удобные, а волейболистка Остапенко с ростом под метр восемьдесят выбрала себе самые миниатюрные, почти что игрушечные. (А они с Галькой, следовательно, два районных Геркулеса!) Макарова по-прежнему ехидно пасла ее глазами и пересмеивалась со своей компанией — Янка издалека не расслышала, о чем речь, но по привычке напряглась.

Из всех девчонок десятого "А" Катька Макарова изводит только их с Алиной: как прицепилась пиявкой два года назад, так до сих пор не может отцепиться! Пожалуй, с тех самых пор, как они повадились опаздывать на первые пары (или тогда еще уроки), а учителя и однокашники почему-то им все прощали. (Один только Денис Кузьменко, остряк-самоучка и Каплин верный друг, несколько раз виртуозно проехался насчет блондинок, их отличительных признаков и умственных способностей. Не успели толком обидеться, как он резко отстал — скорей всего, потерял интерес. "Творческие натуры — они такие, нигде надолго не застревают", — добродушно шутила про себя Янка. И сама ведь точно такая же "творческая", йоксель-моксель, — ничего не может довести до конца! Становится неинтересно и начинает что-то другое, в результате сотня начатых дел и никакого сдвига в нужном направлении…)

Зато Макарова после тех вполне невинных опозданий двухлетней давности вцепилась с удесятеренной силой, и уже совсем на другую тему. Под обстрел до сих пор регулярно попадают Янкины короткие юбки и даже волосы — мол, отрастила, а они теперь электризуются, и на метр не подойдешь!.. А также Алинкины длинные ногти с художественной росписью — "притча во языцех", обзывает их историчка Римма Гергиевна. Алинка на изощренные Катькины выпады обычно лишь посмеивается и подчеркнуто вредительницу игнорирует, а вот Яну, бывает, здорово цепляет. Раза два в отчаянии пробовала заедаться, но потерпела в этой битве языков полное поражение: все-таки Есенин может быть кем угодно, только не боевой единицей!..

"Завидует, что мы с Алькой такие красивые! И умные, — Яна разошлась уже вовсю и принялась про себя дурачиться: — И скромные! А какие трудолюбивые, жуть!.." Алина как раз с изяществом облокотилась на свои грабли и внимательнейшим образом изучала поврежденный от непривычной деятельности накладной ноготь.

— Ты смотри, она еще и ножку отставила! — не преминула заметить в Алькину сторону добрая душа Катюша Макарова.

А в Янку вселился уже знакомый дух противоречия — благо, Оксана опять незаметно куда-то испарилась. Для очистки совести девочка быстро озирнулась, но в радиусе километра не наблюдалось ровным счетом ничего подозрительного, можно было действовать. Она с трудом разыскала среди живописно развешенных на дереве девчачьих сумок свою, белую со стильной серебряной пряжкой, как раз из вчерашнего бутика, и выудила из нее мобильник. Ну, а дальше пошла жара!.. Повысив голос, Янка торжественно объявила подругам, что желает запечатлить свое трудовое рвение, увековечить, так сказать. И желательно прямо сейчас, не отходя от кассы. Проще говоря, если кто-нибудь да когда-нибудь осмелится обвинить в лентяйстве, то можно предъявить фото в виде документа — вот вам, такая-то и такая-то с рабочим инвентарем! Макарова, стоя в сторонке, пренебрежительно хмыкнула, но не нашлась, что бы на это съязвить.

Фотографом вызвалась неугомонная Юлька, усердно клацала мобилкой, сопровождая каждый кадр исчерпывающим комментарием в самое яблочко (девчонки только за животы от смеха хватались). Янка настолько увлеклась фото-сессией и Юлькиными хохмами, что напрочь забыла про все горести и огорчения сегодняшнего дня, и даже про свои неподобающего вида колготки. Девчонки гурьбой столпились вокруг — чуть ли не всю траву в радиусе ста метров вытоптали! — то и дело лезли в кадр и наперебой сыпали творческими идеями: а что, если грабли наперевес, как винтовку со штыком? Или в качестве помела? Про помело Янка сдуру взяла да изобразила… А вредная Машенция на весь сквер завопила, что можно смело отсылать в "Плэйбой": назвать "Девушка с граблями", очень сексапильно!

Пацаны у самого корпуса про "Плэйбой" расслышали и навострили с интересом уши, так что Яна решила, что пора уже закругляться, хорош дуреть… И вдруг за Юлькиным плечом увидела Богдана, причем не мираж в виде легкой дымки, а опять собственной персоной и во плоти. В том же самом вчерашнем ясно-синем свитере, что выделялся ярким пятном на фоне размытого осеннего пейзажа. "Будто кусочек неба спустился на грешную землю… — поплыли в голове поэтические ассоциации. И сама себя подколола: — Ну-ну, Малевич повело!"

"Кудрявый мальчик" стоял в десяти шагах бок о бок с неразлучным Андрюшей и очень оптимистически им всем улыбался. При этом поглядывал то на грабли, которые Янка с перепугу уронила на землю, то на ее колготки со стрелками и белесыми пятнами от силикатного клея. Хотя какое ему дело до этих стрелок, с другой стороны?..

— Солнце светит, негры пашут… — жизнерадостно подал голос Андрэ. (Как раз вовремя, а то Яна уже стала переживать, не случилось ли там чего с речевым аппаратом!)

— Все бы так пахали! — перебил его Богдан, и оба "орла" залыбились еще лучезарней. Янка недовольно фыркнула и нахмурилась, хоть и знала, что ей это не идет — выражение лица становится плаксивым, все так говорят. А Богдан взялся за нее всерьез — неужели так соскучился за ночь?..

— Смотрю, на тебе много не наработаешь.

Пришлось сознаваться:

— Я и физический труд — это две несовместимые вещи!

— А мы их сейчас совместим! — Андрюша ногой лихо подцепил Янкины позабытые двухметровые грабли, едва не угодив себе по лбу. Непонятно вот только, что с ними намеревался делать… Яна на всякий случай отодвинулась подальше.

Макарова от возмущения сдавленно чихнула, выручила малявка Зая. С непередаваемой важностью пискляво провозгласила:

— Большие женщины созданы для работы, а маленькие для любви!

Андрей разом оживился и смерил Заю нахальным взглядом с ног до головы:

— Так то женщины! А то дети.

Фраза показалась на удивление знакомой, неужели Стругацких читал? Ай да Андрюша! А так на вид вроде и не скажешь…

Красавчик Андрэ ее злопыхательских мыслей хоть и не расслышал, но ответный удар исправно нанес. Небрежно обнял Галю за талию и с добродушием обронил в Янкину сторону, картинно встряхнув пшенично-русой головой:

— Такие каблуки тебе не идут.

Жертва сама доверчиво устремилась в ловушку, невинно хлопая глазами:

— А какие идут? — неужели сейчас разорится на комплимент?..

— От пятнадцати сантиметров и выше!

Галина батьковна коротко хохотнула, с блаженным видом прижимаясь к своему ненаглядному. Остальные благоразумно промолчали, но Янка неожиданно для себя рассвирепела: еще бы, удар по самому уязвимому месту! И знают же оба прекрасно!.. (Не исключено, что именно поэтому Андрэ и жалит, грех такой случай пропустить.) От обиды она вся изогнулась, как дикая кошка, и разъяренно на него зашипела:

— Шкаф трехстворчатый, с антресолями!

Что такое антресоли, Янка представляла себе довольно смутно, и вообще это был запрещенный прием — наезжать на личность и тем более на внешность. Удар ниже пояса, на соревнованиях ее б за такое дисквалифицировали в два счета! Если честно, то подобного рода вольностей она себе обычно не позволяет (хотя бы из врожденного человеколюбия), но этот сам напросился!.. Так что получайте-распишитесь!

Только через минуту, когда девчонки пересмеялись, а боевой пыл поулегся, Янка с опозданием сообразила, что Богдан спокойно мог принять ее остроумие на свой счет, он ведь с этим клоуном одного роста… Но "кудрявый мальчик" если и обиделся, то виду не подал: с насмешливой улыбкой развернулся к Андрею, как будто девчат здесь и нет:

— Всего Задорнова наизусть знает! Я давно заметил.

"О-го! А вот с этим надо держать ухо востро, — попрекнула себя за языкатость Яна. — Он хоть много не распространяется, но зато как скажет!.. И наблюдательность там хорошая, даже слишком хорошая, как по мне. Ну что за привычка: сперва говорим, а потом уже задним числом думаем!.."

Подавив горький вздох, она заметила на отшибе Каплю с Денисом Кузьменко, те прогуливались взад-вперед строго по прямой. Вид у обоих был настолько безразличный, что и спрашивать не надо — все слышали с самого начала. И такое у Капли было при этом лицо… Яну аж мурашки по коже продрали: такое выражение бывает у незаслуженно обиженного училкой ребенка. Она ощутила тоненький, но весьма болезненный укол совести: все-таки расстроился… Может, просек насчет Богдана, у влюбленных ведь интуиция обостряется в десятки раз. (Ну или не влюбленных, просто увлеченных, не одна ли малина!..)

"Теперь будет мне плохая карма, — кисло пошутила про себя. — Да что это со мной, прямо переклинило с этой кармой! Последняя стадия." И в который раз тайком пожалела, что сердцеедки (как еще с детства пророчила мама) из нее точно не получится — даже, Яночка, и не мечтай! Чересчур трепетная: если кого ненароком и зацепит своим острым языком, то потом сама себя триста раз изгрызет, Скорпионы-то как раз этим и славятся. Еще и извиняться прибежит. А хотелось бы хоть раз почувствовать себя могущественной укротительницей мужских сердец!..

Что касается Андрюши, тот уже успел переключиться на Алину — очевидно, только рассмотрел. Или решил, что так будет безопаснее… Вперил свои красивые, исконно славянские голубые глаза в Алькины ярко-салатные когти нечеловеческой длины (в тон свитеру, догадалась Яна):

— Зеленые ногти? Это хорошо! Зеленый — это цвет жизни. — Неожиданно развернулся к Янке и трагическим голосом воскликнул: — Что у тебя на голове? — и театрально, двумя пальцами вытащил из ее волос короткую сухую щепку: — Это что такое?

Похолодев от ужаса (ну здрасьте, что о ней сейчас подумают?!), Яна обеими руками схватилась за голову, прощупывая каждый сантиметр волос. Взглянуть хоть краешком глаза на Богдана не решалась: ох и ситуация, ничего не скажешь…

— Это мы в листьях валялись, — лениво протянула Алина, оперевшись на свои грабли и щурясь на яркое дневное солнце. Янка ей с благодарностью улыбнулась, постепенно приходя в себя. Даже смешно стало: подумаешь, какая трагедия! Со всеми бывает.

— Они, я вижу, тут времени зря не теряют, — подвел итоги Богдан и подошел почти вплотную. Уж чего, а такого поворота событий Янка аж никак не ожидала и в растерянности попятилась, словно от ползущего прямо на нее танка. (Глупо получилось до невозможности!) "Кудрявый мальчик" на эту комедию небрежно краем рта усмехнулся и протянул ей без объяснений какой-то пакет — с самого начала держал его в руках, а она только сейчас заметила.

Унюхав, что назревает что-то интересное, девчонки слетелись плотной стаей и галдели взволнованным курятником, пока Яна не выудила из пластиковой сумки что-то длинное в синей подарочной упаковке. Неуклюжими от спешки (или смущения?) пальцами разорвала бумагу и выудила из коробки изящную декоративную куклу в роскошном платье из сверкающей золотой парчи, расшитой тончайшими кружевами. Янка и сама не почувствовала, как расплылась в счастливой улыбке: волосы у красотки были тоже золотистые, ниже пояса и закрученные спиралями вроде барашка. Не кукла, а мечта! И сходство "кое с кем" практически полное, только глаза голубые, как это обычно бывает у кукол. А платье подозрительно напоминает те пышные кринолины из ее придворных снов — неужели он тоже что-то вспомнил?.. Такой себе символический жест: никто другой не поймет, что имелось в виду, только они вдвоем.

Зато второе соображение было куда менее приятным: похоже на то, что подарок-то из дорогих! От кого-то Яна краем уха слышала об этих декоративных куклах — от мамы, кажется. Мечта любой женщины от шести до шестидесяти… А знать ее Богдан почти что не знает, и вообще в четвертый раз видит!

"А может, не настолько оно и дорогое, показалось…" — успокоила себя Янка, чтобы не портить это сказочное от игрушки впечатление. Обиженный Капля на горизонте больше не маячил, и до нее вдруг дошло, что шоколадка-то его сегодняшняя — тоже подарок на ДР… Не зря ведь в начале года Оксана запрягла ее, как художницу, оформлять плакат с днями рождений. Яна в порыве вдохновения изобразила их разноцветными квадратиками неровной дорожкой по месяцам, для себя выбрала любимый желтый цыплячьего оттенка. Повесили-то плакатец на самом видном месте у двери, вот и соображай теперь!..

— Сколько это тебе стукнуло? — вполне миролюбиво поинтересовался Андрюша, белокурая бестия. Видать, запасы остроумия на сегодня иссякли, поистощился Андрэ!

— Пятнадцать, — опередила подружку Юлька, как гордая мамаша.

— Старая вешалка! — и наглая Андрюшина морда предусмотрительно укрылась за Богдановой спиной. Такой истощится, жди-надейся!.. Янка совершенно невпопад забормотала себе под нос:

— Малевич попустило…

И как назло, все расслышали и вылупили в ее сторону глаза!

— Ты чего?

— Какой Малевич?

— Ты чё, перегрелась?

Одна Юлька догадалась:

— Это из КВН-а, да?

Глава пятая. Попытка не пытка

Прежде чем дать человеку совет, неплохо бы

извиниться.

(Козьма Прутков)

Богдан еще издали ее заприметил, только-только подошли с Андрюхой к темно-красному лицейскому корпусу. Она, похоже, любит одеваться ярко, чтоб за версту выделялось (и упаси Бог, не сливалось с толпой!). Сегодня нарядилась "татушкой" с рекламного плаката, что висели по всему городу несколько лет назад: белый свитер, короткая шотландская юбка и тяжелые бутсы типа армейских на тонких ногах. (Только клетчатого галстука для полноты картины не хватает.) А за плечами струится золотистая грива, при каждом движении посверкивает на солнце расплавленным золотом… Ну, может, вкуса там поболее, чем у "Тату", есть такая надежда.

И до чего же маленькая!.. Особенно издалека, когда стояла посреди травы в обнимку с граблями, а грабли-то величиной с нее. На глаз где-то метр шестьдесят с копейками, ну, максимум шестьдесят один. Потому и с каблуков своих не слазит, а ходить на них быстро не умеет, Богдан еще в самую первую встречу заметил. Вон Андрюха чуть не до слез довел, он это дело любит — хлебом не корми, дай только поиздеваться над какой-нибудь девчонкой (и желательно покрасивше). А эта плюс ко всему сопротивляется изо всех сил, отстреливается сердитыми репликами — самое для Андрея удовольствие. И зря она, кстати, переживает: во-первых, смотрится это довольно трогательно, а во-вторых — может, еще и подрастет… Времени-то вагон и маленькая тележка.

Другой вопрос, трудно вот так с ходу определить, какие чувства этот милый ребенок к нему питает. Или никаких не питает: за всю перепалку с Андреем ближе, чем на три метра, к нему принципиально не подошла! Чего в Богдановой практике еще не случалось: ну не боится же, в самом-то деле?.. Зубастый серый волк и несовершеннолетняя Шапочка. Зато когда сболтнула от злости про "шкаф трехстворчатый", который с антресолями, он чуть было не развернулся и не отправился на все четыре стороны! В последний момент передумал, решил повременить.

С другой стороны, была бы к нему равнодушна, вряд ли бы вчера в ресторане так отчаянно краснела, точнее, слабо розовела под изучающим родительским взглядом. Приятный во всех отношениях родитель, только суровый на вид. (Недаром Галя им по большому секрету раззвонила, что он мужик не простой, бывший военный моряк.) Такой пусть и улыбается тебе благосклонно Янкиной улыбкой, а все равно тянет вытянуться в струнку, руки по швам, да доложить, кто такой и по какому делу… Богдан в первый раз в жизни пожалел, что уродился рослым: и наградил же папахен генами!.. (Да и мама у него далеко не маленькая, сойдет под фотомодель.) А затем в виде озарения посетила здравая мысль, что надо загрести в кафе — присесть, одним словом, пускай это милое дитя попривыкнет. Все же не такая разница в росте.

Как он планировал, так всё и вышло: забрали девчонок с "плантации" (по Андрюхиному меткому определению), погрузились в воняющую бензином маршрутку, идущую в Центр, а там решили срезать угол через Ленинский парк. Никто толком не мог сказать, куда они этим дружным табуном направляются — то ли на набережную к воде, то ли на Суворовскую, самую центровую у них в Городе улицу. Но до нее не добрались: следом за Янкой для чего-то обошли кругом городской дуб и зарулили наконец-то в "Лакомку".

Дело близилось к вечеру, все столики погабаритней были заняты, пришлось втискиваться за один маленький на четыре персоны. А посему сидели впритык, как огурцы домашней засолки в литровой банке. Лялька по крайне удачному совпадению пристроилась рядом с ним и сперва даже не стеснялась, но потом между Андрюхой и незнакомой рыжей девчонкой втиснулась крутыми бедрами Галя, и места стало совсем в обрез. Янка с забавным упорством все пыталась уклониться от его колена, но в конце концов сдалась, потихоньку освоилась и доверчиво посматривала сбоку темными глазищами. Богдану прямо цыганщиной какой-то пахнуло, хоть вроде и вполне европейский ребенок…

И маленькая, даже вот так сидя заметно! Больше похожа на куклу, особенно когда к чему-то постороннему прислушивается: замрет на месте, склонит по-птичьи голову на плечо и похлопывает в такт длинными ресницами. Воспринимает, значит. Только вот улыбается редко, не то, что пустоголовая Барби. Или это только с ним такая серьезная? Черт возьми, ну не влюбился же он, в самом-то деле?!.. Не было печали.

В детстве его любимой книгой были "Три толстяка" — не весь опус целиком, а большей частью про куклу, похожую на живую девочку. Ну или наоборот: про девчонку, похожую на ожившую куклу в человеческий рост, в представлении маленького Богдана она выглядела точь-в-точь как эта большеглазая Лялька. Лет до шести каждый вечер требовал требовал от матери, чтоб та читала на ночь с чувством и выражением — а что по двухсотому разу, так это отпрыска нисколько не волновало… Иногда мама пыталась схитрить и втихаря пропускала целые куски текста, чтоб побыстрее отстреляться, но любимое чадо ни разу не удалось провести: возвращал на первую страницу и усаживал читать по второму кругу. И как только матушка все эти выбрыки терпела?..

Дошло до того, что однажды утром на полном серьезе он принялся выпрашивать у родителей "большую куклу", было и такое! Мама сперва грешным делом подумала, что сын, зеница ока, сестру требует, и едва в обморок не упала от ужаса. (Она всегда сильно переживала о своей фигуре — потому, наверно, сейчас и выглядит от силы лет на тридцать.) С тех пор Богдан про эту наивную коммунистическую сказку больше не вспоминал, как-то поистерлось из памяти. А тут пошло-поехало, экскурс в прошлое!

Еще никогда за свою жизнь он ни в кого не влюблялся — ни на минуту, ни на полминуты. Привык считать себя самовлюбленным Нарциссом и с участью своей смирился, а под конец и возгордился: единственный ребенок в семье, ничего уж тут не поделаешь!.. А все мамина заслуга: хоть и рано его родила, совсем девчонкой, но любила в детстве так, как другим, наверно, и не снилось. Соответственно, избаловала дальше некуда, никаких сил на это благородное начинание не пожалела. Сама теперь за собой признает, что был по молодости такой грех, а великовозрастный отпрыск уже и не против: что ж в этом плохого, когда чувствуешь себя эксклюзивным экземпляром, в количестве один на миллион? Тем более, если весь мир подпевает дифирамбами, как тут не поверить…

Вот в него влюблялись, это было, и не раз было. Караулили под домом, забрасывали истеричными письмами по обычной почте и электронке, а напоследок рыдали безутешно в самую трубку. Или устраивали истерику при большом скоплении народа (в университетском дворе, к примеру), да и похлестче случалось…

Нельзя сказать, чтобы это доставляло ему "садистское удовольствие" (как одна экс-подруга заявила прямо в лицо). Скорей наоборот, периодически чувствовал себя последней свиньей. Другая экс-гёрл-френд в приступе злости чуть ли под машину его не бросилась — драматическая актриса, ё-маё! У Богдана еще полчаса тряслись в нервной лихорадке руки: всё представлял, чем бы эта милая история могла закончиться. И тут вдруг маленькая глазастая десятиклашка — почти ребенок, малолетка, — словно бумеранг за всех обиженных когда-то девчонок… Возвратился с залихватским свистом и угодил прямиком по высоумному лбу.

Ну, хоть кукла Кукле понравилась, уже начало.

В кафе никто никого не слушал, девчонки в возбуждении перекрикивали друг друга, верещали стаей горластых ворон и наигранно громко смеялись. Еще бы, таких кавалеров удалось подцепить! Это вам не желторотые мальчишки-лицеисты — и тем более, надоевшие хуже горькой редьки одноклассники, — тут сами студенты!..

Одной Янке было не до смеха: казалось, еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько скованной и неуклюжей. Как мелких габаритов слон в фарфоровой лавке: стоит лишь неловко повернуться, и заедет в этой тесноте кому-нибудь по уху, или отдавит нечаянно ногу, или самое кошмарное — опрокинет на колени горячий чай… Яна с тоской озирнулась на фигурные часы с кукушкой над барной стойкой, но было слишком рано. По домам точно никто не захочет, куда там, только в раж начали входить…

Потеряв всякую надежду на спасение, она мысленно взмолилась: "Только бы сейчас не покраснеть! Тоже мне, "гуру психологии", ничего не скажешь!.. Как выдала бы сейчас Юлька, мокрая тряпка на голове." ("Гуру" ее торжественно величает та самая Юлия Александровна, лучшая подруга. А иногда заворачивает и того покруче — "Мозговой центр". Знала бы Юлька, что у этого хваленого "центра" сейчас творится в его мозгах!)

Кто хоть немного скрашивал картину общего ликования, так это Андрюша: тоже сидел смурной и непривычно молчаливый, на Галины приставания не реагировал, хоть как та ни старалась. Из-за чего Галька нисколечко не расстраивалась — это ж надо иметь настолько легкий характер! Забавно было смотреть, как она, скособочившись, левой рукой худо-бедно придерживает чашку с обжигающе-горячим кофе, а правой прочно вцепилась в Андрюшин рукав.

"Мы для них слишком маленькие, детский сад. Со стороны особенно заметно… Представляю, что они сейчас про нас думают!" — горестно заключила Яна и нечеловеческим усилием заставила себя повернуть голову к Богдану. Тот смотрел на нее сбоку и сверху, точно так же пристально, как в самую первую встречу в кафе, когда устроили под Сережкиным носом игру в гляделки. И улыбался своей белозубой голливудской улыбкой с видом полнейшего добродушия, вроде пионервожатый из старых образцово-показательных фильмов: "Ах, какие славные попались детишки!.." Судя по всему, в упор не замечает, что Юля только ради него и изощряется в остроумии, изо всех сил пытается привлечь его внимание. Ярослав уже забыт, как вчерашний день, вон с каким рвением набросилась на мрачного, словно туча, Андрэ! И опять что-то киношное — трудно сразу вспомнить, откуда:

— Андрюша, хочешь заработать… миллиард?

Но Андрэ до комментария не опустился, одарил обидчицу убийственным красноречивым взглядом и уткнулся обратно в свою колу. Юлька обиженно шмыгнула носом:

— Что-то он на контакт не идет!

— Это ненормально, — встряла из-за Андрюшиного плеча Галя, с шумом прихлебывая кофе, и девчонки опять вразнобой засмеялись. А Янку потихоньку начало "попускать" (и надо же было сморозить при всех эту глупость про Малевича!..) Кое-как оправившись от смущения, она принялась незаметно — во всяком случае, так простодушно понадеялась — присматриваться к сидящему рядом Богдану. И самое главное, к чему-то едва различимому внутри себя прислушиваться… Для удобства она полуприкрыла глаза, чтоб не мешал свет от слишком яркой при дневном освещении люстры, и общая картина стала потихоньку проясняться. (Насколько это возможно среди непрерывного гама и суматохи, конечно.)

Ужасно отвлекало ощущение тепла, почти что жара в том месте, где они с Богданом соприкасались коленями — простора ведь за столом мало, не развернешься. Надо же, стоит лишь мельком дотронуться друг до друга, чисто случайно, и чуть не искры снопом сыпятся… Американцы в шутку называют это явление "сhemistry", химическая реакция между влюбленными. Странно, с Сережкой такого бурления страстей у нее вроде не случалось, там все было поспокойнее… Яна в последнее время ясно ощущала, что он влюблен всерьез (потому и психует, ревнует к каждому столбу), а она только позволяет себя любить. Зато теперь, кажется, все наоборот… Ну что ж, допрыгалась, как мрачно напророчила сегодня Галька, Кассандра местного разлива.

Но всё же о Богдане: истинное, энергетическое впечатление от этого "кудрявого мальчика" было совершенно другим — ни за что не поверишь, что перед тобой тот самый голливудский персонаж с нереально красивым бесстрастным лицом! На первый взгляд вроде такой сдержанный и немногословный, подыгрывает Андрюше второй скрипкой — классический тандем "рубаха-парень и его молчаливый друг". Зато при детальном рассмотрении становится предельно ясно, что Андрэ только языком больше всех треплет (этого у него не отнимешь!). А на деле все послушно направляются туда, куда предложит Богдан, да и события будто невзначай выстраиваются так, как нужно ему. Вот как сейчас, например: почему они выбрали для тусовки именно эту "Лакомку", кто всех привел?..

"Наверно, у него есть что-то в Скорпионе, отсюда эта скрытая притягательность. Типичный серый кардинал: держится по-скромному в тени, лишний раз не высовывается, только в нужный момент дергает за ниточки", — отчего-то с несокрушимой уверенностью определила Янка. Сама себе сделала комплимент, что называется: тоже ведь Скорпион, а манипуляторскими способностями что-то не сильно отличается… (Хотя мама говорит, как раз наоборот, отличается. Хотя мама много чего говорит!)

Еще от Богдана исходило неясное, словно бы приглушенное свечение, как от солнца сквозь толщу облаков — признак сильной ауры и развитой энергетики, уж в этом-то Янка собаку съела. Неужели он тоже чем-то занимается?.. Инициации Рейки у него точно нет, такое бы она сразу уловила. Тогда что же это?.. Под конец фантазия разыгралась уже на полную силу и повеяло чем-то необузданным, почти что первобытным: ей вдруг ясно привиделся мустанг с развевающейся гривой, скачущий по американской прерии. "Что-то в стиле Майн Рида, — не удержалась от улыбки. — Надо же, а внешне все так гладко и благопристойно! Скорпион, ни один другой знак так не ощущается!.."

А у Андрюши, кстати сказать, полная противоположность: внешние понты и издевательски задранный нос, зато изнутри кажется на диво мягким и миролюбивым, как избалованный домашний котенок. Типичный мужчина-Весы — небрежная изысканность, доходящая до франтоватости, и общая смазливость тоже оттуда. (Считается, что Весы — самый красивый знак Зодиака. Вот к примеру, у нее, Яны, Венера в Весах…)

"Ну-ну, сама себя не похвалишь!.. — мысленно фыркнула она. — Про Андрэ все как будто сходится, кроме одной ма-ахонькой загвоздки: он-то еще и язва редкостная! — Янка не на шутку задумалась, разгадка пришла через несколько секунд: — Близость Скорпиона, из-за этого острый язык! Меркурий в Скорпионе, точно. Как у меня… Развелось их тут, понимаешь!.. Скорпион на Скорпионе сидит да Скорпионом погоняет."

Возможно, именно поэтому Андрюша с Галькой так хорошо спелись: обычный феномен, когда парни помягче и покладистей притягивают к себе активных пробивных девчат — таких, что и коня без проблем остановят, и в избу, соответственно… (Или как там?.. "Слона на скаку остановит и хобот ему оторвет!" — цитировала откуда-то из своих источников Юлька, девчонки на полу валялись от смеха.) Галина батьковна-то как раз из начальственных Овнов, смело может фронтом командовать. А всяким божьим одуванчикам типа Яны Владимировны полагается кто-то посильней да понадежней…

— Кто ты по знаку? — осмелев от своих астрологических размышлений, Янка неожиданно развернулась к Богдану. В ответ на его удивленно приподнятые брови поспешно уточнила: — По Зодиаку.

Тот с отсутствующим видом пожал плечом — м-да, после столь теплого приема с расспросами больше не полезешь, отпадает всякое желание… "Тогда точно Скорпион, они любят напускать туману. И на личные вопросы так запросто не отвечают, ходят вокруг да около", — это Янка по себе знает, уже не раз ставили в известность. Она однажды при знакомстве даже имя назвала другое, брякнула на автомате — Алиса. Еле выкрутилась, с позором убежала домой, недоумевая, что это вдруг на нее нашло, какая муха укусила? И телефон свой из-за этого не дала, хоть парень попался вполне нормальный…

Мастер Ольга именно от таких полетов фантазии ее и предостерегала на последнем семинаре по Рейки — сказала, что она, Яна, должна научиться соблюдать кристальную честность. Врать нельзя ни при каких обстоятельствах, а не то себе дороже получится: придется за все сказанное отдуваться, причем очень скоро… Вполне возможно, уже на следующий день. (Ты обманул — тебя обманут! Вселенский закон, действие равно противодействию. Если сформулировать в двух словах, то чем более развит человек в плане духовности, тем большая ложится на него ответственность. И тем скорее придется расплачиваться за ошибки, отсрочку уже не дадут…)

Хотя если так подумать, чисто логически: а вдруг в какой-нибудь прошлой жизни Янку звали именно Алисой? А тот парень оказался как раз оттуда, ее старый знакомый из прошлого, вот имя взяло и выскочило самопроизвольно! Если так, то не слишком-то она и наврала, лишь немного отклонилась от истины…

Но все же о Богдане: одна незначительная деталь упорно не вписывалась в радостно подсунутое ее воображением описание мужчины-Скорпиошкинда. ("Нашла чему радоваться! — тут же одернула себя. — Два Скорпиона в одной банке ни за что не уживутся, прописная истина… Не стоит и пытаться.") Но эта его манера распорядительно задирать подбородок с глубокой ямкой и смотреть на собеседника немного сверху вниз из-под надменно опущенных ресниц — здесь что-то другое… Скорпионы так не делают, у них своя метода: впиваются гипнотизирующим взглядом собеседнику прямо в зрачки и изъясняются приглушенным, полным таинственности голосом. (Где-то она что-то похожее читала, в каком-то астрологическом сборнике. Да и богатый жизненный опыт подтвердил.) Ну что ж, рискнем! Хоть бы не попасть сейчас пальцем в небо…

— Телец? — не попала, его брови полезли наверх уже основательно:

— Тебе что, Галя сказала? Хотя я ей тоже не говорил.

— Думаю, Луна в Скорпионе, поэтому… — Янка была довольна собой до смешного, так и подмывало сплясать индейский победный танец с магическим припевом: "Ай да я!"

— Так значит, ты у нас ясновидящая? — он недоверчиво и довольно-таки снисходительно улыбнулся, что раззадорило Яну еще больше. С детской обидой пропищала внезапно истончившимся голосом:

— А что тут такого?..

"Не иначе, Галька им с Андрюшей все раззвонила!" — ахнула про себя. Богдан по-светски вежливо улыбнулся, как учитель бальных танцев в царской семье:

— Да нет, ничего такого! Самое обычное явление.

Яна для подстраховки изобразила на лице неопределенную улыбку: а вдруг он над ней издевается? Трудно так сразу понять, как Андрюшин "лепший друг" ко всему "этакому" относится… На всякий случай будем держать в полной готовности плацдарм для отступления, не повредит!

А он уже включился в обычную для Янки игру: пока что события развивались до скучного предсказуемо, как в простейшей шахматной партии. Ход черными…

— Про меня что-то можешь сказать?

— Зачем тебе? Просто поиграться? — возразила она.

— Ну почему поиграться?.. Научный эксперимент.

— Ну, раз научный эксперимент… — на удивление легко сдалась Яна. Следовало бы для приличия хоть немного поломаться, построить из себя важную шишку, но что-то внутри подсказывало, что эта партия может принять оч-чень интересный оборот! Такой, что все рты пораскрывают. Неспроста ведь это волнение в груди, похожее на трепетание сотен стрекозиных крылышек — прямо подзуживает на какое-нибудь безумство! Профессионализма хватило лишь на то, чтобы честно предупредить:

— Только я не знаю… Ко мне обычно само собой приходит. А так, чтоб по заказу, еще не было.

— Попытка не пытка, — "кудрявый мальчик" ловко отодвинулся на стуле от остальной компании и жестом пригласил ее за собой. "Джентльмен, хоть бы дамский стульчик передвинул!" — саркастически хмыкнула Яна. Девчонки в их сторону многозначительно захихикали, а Юлька затянула что-то про "совет да любовь" — вот кто умеет проигрывать достойно… Янка прониклась глубоким к Юлии уважением.

Богдан устроился поудобней на жестком кафешном стуле с металлической спинкой, вытянул длинные джинсовые ноги, загородив весь проход между столиками, и воззрился на нее с истовым вниманием. Совсем как девчонки во время гадания под Хэллоуин, ну и дела! Неужели он и вправду всерьез, не насмехается?.. Еще и понукает, нетерпеливый какой!

— Ну, так что я должен делать?

— Подожди, дай соображу… Смотри мне в глаза.

Вот это был неверный ход: он придвинулся ближе, голубые глаза чуть сузились, от чего стали еще ясней заметны девчоночьи длинные ресницы, в уголках сильно вырезанных губ играла затаенная улыбка. Янкины мысли улетели в далекие дали — куда угодно, только не в нужную сторону! Чтобы скрыть смущение — и особенно залившиеся жарким румянцем щеки, — она поспешно от него отодвинулась и всеми силами разыграла на лице напряженную работу мозга. Жаль, не видно, как получилось:

— Сперва надо настроиться…

Знать бы еще, КАК настроиться! Мартын всегда говорит, что нужно "отключить мозги" и попытаться пробиться в состояние внутренней тишины. Мастер — что надо держать сознание ясным и пустым, как чистый альбомный лист, и тогда на нем начнут проявляться образы или слова. Анализировать их нельзя, иначе ничего не получится, достаточно лишь пропускать через себя и выдавать слушателям. Как медиум во время сеанса. Плохое сравнение, "Агни-йога" таких вещей не одобряет…

Легко сказать — "не анализируй!" Если она сейчас именно этим и занимается: разнообразной внутренней болтовней и переливанием из пустого в порожнее. Вспомнив про Архангела Михаила и его наказ, Яна поспешно позвала: "Архангел Михаил! На помощь! На помощь! На помощь!" (Понятное дело, мысленно, не вслух, а то новоиспеченный "пациент" и так зыркает своими поднебесными очами с сильным недоверием!) От произнесенного защитного призыва как будто внутренний рубильник кто-то дернул на себя — перед глазами все привычно засветилось и замерцало, как освещенная лучом прожектора сцена в театре. Так вот оно что: без Михаила ей теперь ничего не будут показывать…

Мерцание дошло до самого яркого предела — так, что глазам стало больно смотреть — и в какой-то неуловимый момент исчезло. Мир принял свою обычную форму, только очертания предметов и снующих мимо по сложным траекториям людей были немного размытыми. За каждым движущимся человеком оставался неяркий серебристый шлейф, смутно похожий на хвост у кометы. Хозяин пролетал мимо, а его светящийся двойник застывал в воздухе на секунду-другую и прямо на глазах медленно таял, рассыпался на мелкие звездочки-блестяшки. Яна от восхищения приоткрыла рот, повторяя про себя беззвучным припевом: "Мамма мия, до чего же красиво! Божественно…"

А потом стало не до этих комет и тем более не их до хвостов: откуда ни возьмись возникла красивая темноволосая женщина — та самая "незнакомка", словно сошедшая с картины, которую Янка видела недавно в пиццерии. Хотя возникла не так, как давеча Михаил, не материализовалась прямо из воздуха, а незаметно проявилась на мысленном экране — чистом бумажном листе… Легким движением опустилась на стул напротив них с Богданом, но Яну как будто не видела, смотрела только на него, подперев зеркальным жестом подбородок. И что-то с испанской страстью объясняла, горячо и быстро умоляла о чем-то, да только слов не было слышно… Одни беззвучные картинки и образы, иногда застывшие, а иногда скачущие рывками, только успевай за всем следить.

"Немое кино", — еще успела огорошенно подумать Яна, а через секунду перед глазами понеслась кинолента с рваными обрывками чужой жизни — мысли, чувства, страхи и переживания вперемешку со слезами и упреками…

Она крепко зажмурилась и еле слышно забормотала, постепенно погружаясь в транс:

— Ее зовут Наташа, Натали, она так говорит… Ага, это для меня… Знакомится. Она очень красивая, длинные кудрявые волосы…

Каким-то невероятным углом зрения она успела выхватить, что Богдан по-прежнему улыбается беспечным плэйбоем, только глаза не смеющиеся, настороженные. (Что ж это с ней творится, дополнительная пара глаз появились на ушах, или как?..)

— Мать мою ты и так видела, ничего в этом сверъхестественного! Дешевый номер, — бросил он с небрежностью и нервно забарабанил пальцами по столу.

По всем правилам неписаного кодекса женской чести следовало бы обидеться и замолчать, а может, и того больше — развернуться и уйти с гордо поднятой головой. Но Яна с нарастающей паникой поняла, что уже не владеет собой, как в кошмарном сне, когда хочешь проснуться, закричать изо всех сил, но не можешь издать ни звука… ЭТО оказалось сильней нее: что-то невидимое и сверхмощное подчинило своей воле. Может быть, и не злой, но от этого было не легче… Янка еле внятно забормотала, уставясь в одну точку перед собой:

— Она вышла замуж очень рано, в девятнадцать лет. Всегда думала, что по любви, а потом поняла, что еще не готова, надо было подождать… Она пытается тебе сказать, чтобы ты не спешил и не повторял ее ошибок, а вдруг это заложено в роду? Но ты не слышишь… Она не хочет… Ей часто бывает страшно, ты ее самая большая любовь, и единственная… Муж работает с утра до вечера, она часто бывает одна. Ей одиноко, она плачет — сейчас тоже плачет, но говорит, чтобы я не обращала внимания… Машет руками, я не должна это передавать. Не буду. Когда все уходят, она звонит подруге и жалуется, что как птица в золотой клетке… Она знает, что ты давно хочешь уйти жить отдельно, видит, что вам трудно ладить с отцом. Но очень боится остаться одна в пустом доме. Она просит тебя подождать, хотя бы немножко… Ей в последнее время стало полегче, когда начала заниматься рестораном… Появилась какая-то цель.

— Все, хватит! — негромко вскрикнула Яна. Силы таяли с каждой секундой, как тает слепленная детишками снежная баба на солнце. Скоро останутся одни глаза-уголья, как в романсе Вероники Долиной: "Была я баба нежная, а стала баба снежная…" Янка эту песню никогда не понимала, а теперь вдруг выскочило из памяти и не отпускает… Она закрыла руками лицо и изо всех сил затрясла головой, но темноволосая женщина не уходила, умоляла о чем-то еще. Яна сдалась и бесцветным голосом прошелестела — так, что Богдан наклонился к ней вплотную, чтобы расслышать:

— Ей очень не нравится одна девушка из твоих знакомых, такая… С каре, каштановые волосы, — взмахнула руками на уровне плеч. — Вот теперь все, благодарит. Ушла!

Янка потихоньку приходила в себя. Неведомое "что-то" милостиво — на этот раз! — отпустило, лишь по телу разливалась неприятная безвольная слабость, особенно в ногах. Те ощущались без всякого преувеличения чугунными. Секундой позже утробно заурчало в желудке и засосало от голода под ложечкой, как всегда после похожих случаев с глубоководным погружением неизвестно куда — за один присест готова барана смолотить! (Хоть ясновидящим вроде как полагается быть вегетарианцами, Мастер уже раз деликатно намекала. А потом сразу спохватилась, что организм у нее, Яны, растущий, то да сё, так что можно пока не напрягаться.) Нет, тогда лучше здоровенную пиццу из пиццерии на Энгельса, горячую, с пылу-с жару, с подрумяненной аппетитной корочкой… Желательно бы с курицей и грибами, ее любимую, и майонез "Шашлычный" вишневыми лужицами по всему коржу, и растопленный сыр кое-где проклевывается, и пахнет, пахнет до умопомрачения…

Она судорожно сглотнула слюну и спохватилась, вспомнив про Богдана. Робко, едва ли не с испугом покосилась на него сбоку: как он это всё перенес? Для нее-то все эти выпадения из реальности уже стали обычным делом — ну, почти обычным, — рутиной, можно сказать, а он человек свежий, непривычный… Его огромные ясно-голубые глаза придвинулись вдруг близко-близко, в них метался раненым зверем страх, смятение и боль. Яна на мгновение плотно зажмурилась: стало невыносимо в эту распахнутую душу смотреть.

Проходили часы, месяцы и годы, проплывали через сознание столетия и эоны, наконец она невероятным усилием заставила себя посмотреть в эти глаза. Богдан уже отодвинулся и закрылся судорожно скрещенными на груди руками, пытался даже улыбаться прыгающими беспомощными губами, только лицо белее мела… Ей стало невыносимо жутко, горло перехватило судорожным спазмом: до чего же похоже на Юльку, когда после гадания та сидела истуканом и смотрела невидящим взглядом в одну точку!.. Что же она наделала?!

Канула в лету целая вечность, пока он не взял себя в руки, недавние распахнутые озера-глаза превратились в узкие голубые щелки. В них плавал арктический лед и в ближайшие несколько тысячелетий таять не собирался…

— Откуда ты знаешь? — процедил сквозь зубы Богдан, глядя на нее исподлобья, как на заклятого кровного врага.

— Прости, я не должна была… Я не имела права, опять!.. — Янка в отчаянии хлопнула себя раскрытой ладонью по лбу: это ж надо быть такой непроходимой дурой! Не было сил смотреть в это ненавидящее ее застывшее лицо, конан-дойлевская желтая маска… Она рывком вскочила со стула и со всех ног припустилась к выходу, судорожно сжимая в руках сумку. Старый испытанный способ — бегство! Скороговоркой успела пробормотать:

— Извини, мне надо идти.

Подруги возмущенно заверещали ей в спину, даже стеклянная дверь не спасла от их обиженных воплей:

— Ты куда?!

— Что это с ней?

— Что ты ей сказал?..

Андрюша ради такого случая вышел из прострации и победно взревел, перекрывая этот гам:

— Со всеми бывает, но не у всех проходит!

Сердобольную Юльку Яна уже не услышала: та принялась что-то объяснять, да так и замолчала на середине фразы:

— У нее сейчас трудный период… — и оборвала саму себя: — Короче! Forget it. (Забудьте.)

Весь оставшийся вечер Янка бесцельно кружила по городу, ни разу не вспомнив про свои разодранные до колена колготки (из-за которых еще днем срочно рвалась домой). Не до стрелок было, как в народном сказании про Вовочку: "Мне бы ваши проблемы, Марья Ивановна!.." Для чего-то вернулась к Дубу, постояла, мысленно изливая перед ним душу, и минуты три ждала ответа. Но он сегодня казался молчаливым и отчужденным, ее будто не слышал. Швырнул в лицо пронизывающим до мозга костей ураганистым ветром с мелкой трухой из сухих листьев, а там и солнце спряталось за свинцовые грозовые тучи, стало совсем холодно. Весь мир выражал свое несогласие с тем, что Яна Владимировна так доблестно успела "начудить", как приговаривает обычно мама. Одно сплошное нарушение всех мыслимых и немыслимых правил: ну как ей могло даже в голову прийти так бесцеременно влезать в чужую душу?!..

Когда продрогла до самых внутренностей — так, что перестала ощущать свои пальцы, вцепившиеся в новую стиляжную сумку, которой еще утром страшно гордилась, — ноги загадочным образом вывели к набережной. Яна уселась на холодные каменные ступеньки, ведущие к воде, и надолго замерла, зачарованно глядя в темную осеннюю воду. Не замечала ни редких парочек, что прогуливались короткими перебежками от одного причала к другому, ни того, насколько замерзла, только ежилась под порывами ветра и пыталась натянуть на колени куцую юбчонку. Без особого успеха, надо сказать… Но вот над Днепром стремительно сгустились сумерки, и эта подсмотренная чужая жизнь начала потихоньку в ее памяти бледнеть и гаснуть, как океанская волна отступает в час отлива. Яна поняла, что можно идти домой.

Глава шестая. Дождливый день

Наверное, так должно быть,

Но я так не играю:

Не всю ведь жизнь

Петь об остановках!

И трамвая нет в городе нашем,

А только грязь да остановки,

Но без трамвая…

("Ночные снайперы")

Мама сидела в гостиной перед телевизором, на нее и краем глаза не взглянула. По всей видимости, была сегодня не в духе. Может, до сих пор злится по поводу испоганенного дня рожденья? Или оттого, что Янка опять после лицея задержалась, заявилась домой в половину девятого — "лазит неизвестно где!" "Ну вот, все к одному! — Яна раскисла уже дальше некуда. — Хоть бы обошлось без скандала… А то я сейчас как расстроенная скрипка: только пальцем тронь, и закачу концерт по заявкам!"

Мужчин — Ярика и папы — до сих пор не было дома. "Ну да, им, значит, можно до самой ночи где-то лазить, а ко мне сразу претензии! — не могла отделаться от мыслей, в результате чего и настроение испортилось уже безнадежно. — И доказывай после этого, что эмансипация, двадцать первый век! Даже Гаврюхи нигде не видно — а как же, он ведь тоже мужчина, ему разрешается!.."

Через полчаса Янка запереживала всерьез и обшарила в поисках кота всю квартиру, даже в духовку заглянула на всякий случай: ну не слинял же он с седьмого этажа, в самом-то деле?! Только бы не улизнул в коридор и не проехался с кем-нибудь из добрых соседей в лифте, с него станется… (Это при условии, что лифт работает, а то она сегодня не проверяла, по привычке сразу же потопала на лестницу.)

Самостоятельные Гаврюхины прогулки в последние месяцы строжайшим образом воспрещались — после того как кот однажды весной пропал на четыре дня и вернулся домой ободранный и облезлый, и, кажется, побитый. Приполз, волоча по земле одну лапу, хоть и был почти что котенок, всего лишь полгода — у кого на такого рука могла подняться?.. Янка убивалась над ним целый день, но Гаврила вычухался, откормился, позабыл о всех пережитых лишениях и в скором времени опять начал мурлыкать своим характерным гулом самолета, идущего на посадку. (Мама это басовитое гудение называет по-украински "мурчание".) Только на бывшую больную лапу Гаврюха до сих пор иногда припадает, но ветеринар успокаивает, что это по привычке, с животными иногда бывает. Стоит ли говорить, что особого желания выходить во двор кот больше не проявляет, да никто и не настаивает… Рассудили, что целее будет.

Чего только Яна ни делала в поисках кота! Цокала и трещала языком (что обычно было позывными на обед), звала на все лады самым ласковым голосом, пока Гаврила не соизволил объявиться. Спрыгнул с высоченного кухонного шкафа, где Яне и в голову не пришло его искать! (Там-то и места под потолком было всего лишь на одного лежащего кота.) Янка никак не могла сообразить, как же он туда попал: допустим, сперва запрыгнул на стол, этакая пантера, потом на телевизор, затем на шкаф… Все равно слишком высоко: не кот, а ниндзя под прикрытием!

Гаврюха покормился, вылизал до блеска серые бока, но все равно оставался каким-то кислым: пугливо жался к Янкиным ногам и в волнении дергал шикарным распушенным хвостом. Пока не повалился прямо на ее домашние фиолетовые тапочки с помпонами и задрал кверху все четыре лапы — просил внимания и любви. Яна присела перед ним на корточки, потеребила нежное белое брюшко и горестно спросила:

— Она тебя ругала, да?..

По спине пробежала мгновенная холодная дрожь, как будто бы кто-то сзади просверлил осуждающим взглядом. Почуяв неладное, Янка медленно повернула голову к двери, уже зная в глубине души, кого сейчас увидит… Мама стояла над ней в своей обычной воинственной позе, крепко расставив ноги и сложив руки на груди, но в глазах застыла точно такая же немая боль и обида, как сегодня у Богдана.

Ничего не сказав, мать круто развернулась на каблуках и вышла из кухни вон, раздраженно хлопнув дверью, а затем весь вечер Яну подчеркнуто игнорировала. С одной стороны, и правильно — свинтус она поросячий! — но с другой… И так на душе кошки скребут, а тут еще эта игра в молчанку, час от часу не легче… Лучше бы сразу поговорили, Яна бы все объяснила, покаялась и попросила прощения, и можно было бы отправляться спать со спокойным сердцем. Ничто так не изматывает и истощает энергетически, как эти многодневные обиды друг на друга! Излюбленная мамина тактика.

Уже ближе к десяти позвонила Юлька, участливым до фальшивости голосом спросила:

— Ну как ты?

— Хорошо, — мужественно соврала Яна, и обе замолчали. (Вот те на, впервые за три года им с Юлькой нечего друг другу сказать!)

— Я завязываю, — выдержав паузу, мрачно бухнула Янка, и с шумом вздохнула в самую мембрану, не сдержалась.

Юля, кажется, перепугалась:

— С чем завязываешь?

— Со всей этой… оккультикой-эзотерикой! Оно мне надо… — Яна сердито посопела в трубку, подыскивая подходящее сравнение, и для образности добавила: — Как собаке пятая нога! Одни только неприятности.

— А-а-а… — неопределенным голосом протянула Юлька. Но ни о чем расспрашивать не стала, за что Яна была ей бесконечно благодарна.

Распрощались. Янка держалась до последнего: чтоб отвлечься, засела за недописанное в воскресенье сочинение по мировой литературе, но через полчаса все равно раскисла, забралась с ногами в кресло и принялась себя жалеть. Поначалу всухую, но когда примерно в одиннадцать вернулись с довольными выгулянными физиономиями папа с Яриком, она уже утопала в потоках слез.

Появление "мужчин" только подлило масла в огонь, обострило полузабытый детский страх: а вдруг папа любит Ярика больше, потому что он сын?.. За свои мелочные мысли было немного стыдно, а еще боязно, что отец, верный рыцарь, бросится ее защищать и начнутся разборки с мамой. А та ведь ни в чем не виновата, если так посмотреть… Яна быстренько побросала в сумку тетради, улеглась в постель и притворилась, что спит, а они все поверили… Никто и не вздумал заглянуть к ней перед сном, хотя бы из чистой формальности спросить самое элементарное: к примеру, "как прошел твой день?"

Сон всё не шел, Яна временами проваливалась в тяжелую полудрему, но то и дело опять просыпалась и ворочалась в постели. В голове беспорядочным хороводом без начала и конца кружили мысли — каждое слово, каждый взгляд или самая пустяковая интонация за прошедший день прокручивались десятки, если не сотни раз. "У попа была собака, поп ее любил…" Заснешь тут, как бы не так!

Да и Гаврюха аж никак не способствовал процессу засыпания: забравшись под одеяло, шумно сопел и всю ночь норовил прижаться поплотнее. Наваливался волосатой подушкой прямо на живот и время от времени недовольно ворчал — наверное, снилось что-то плохое. Только из этого соображения Янка его терпела, не хватало твердости прогнать на законное кошачье место в изголовье кровати. А завтра в лицей с самой первой пары, английский почти что на весь день!.. Как сказала бы по такому случаю Юлька, "полная труба".

Когда стрелка на будильнике у кровати доползла до единицы, а усталость и отчаяние достигли своей пиковой точки, Яна принялась звать всех подряд, о ком недавно читала в книжке по Рейки: Архангела Михаила, Архангела Гавриила, Богородицу… И параллельно про себя рассуждала, что если они теперь больше не хотят иметь с ней дела (после той глупой истерики по телефону!), то их прекрасно можно понять, никаких обид…

Наконец вспомнила про Варфоломея, из всех позванных явился он один. Встал у кровати в своем длиннющем "форменном" балахоне и принялся что-то длинное втолковывать, да только Яна не смогла разобрать ни слова — одно беззвучное шевеление губ.

— Я что-то сделала не так, отчего это?.. — но по-прежнему ничего не слышала. Видимо, не смогла очистить сознание и успокоить мятущиеся мысли, без этого ведь никак… Через несколько минут их одностороннего общения Учитель сдался, грустно покачал седобородой головой и куда-то пропал. Вместо него на втором кошачьем месте — прямо в ногах — появился Янкин старый знакомый, тот самый седоватый индеец со смешной тонкой косичкой, что уже являлся ей несколько раз в видениях. Давненько Яна его не видела…

Индеец уселся по-турецки на кровати — или НАД кроватью? Та под его весом нисколько не прогнулась! — и взирал на девочку непривычно сурово, без Варфоломеевского христианского сострадания. Под его насмешливым острым взглядом бедлам в Янкиной голове более-менее попритих — с перепугу, не иначе. "Может, сам дон Хуан визит нанес?.." — подумала не без хвастовства, застывшие в глазах слезы чудесным образом высохли и отчего-то стало смешно до невозможного. (Точно, типичная истерика — из смеха в слезы и обратно…) Хотя индеец Янкиного веселья не поддержал, застыл с невозмутимым выражением на широком коричневом лице, отчего еще больше стал похож на экзотическую статуэтку из сувенирного магазина. Наконец пошевельнулся и принялся что-то странное на одних пальцах показывать. По его знакам выходило, что Яна сейчас должна сесть на кровати и неотрывно смотреть прямо перед собой — примерно так, как они делали с Мартыном во время поездки в лес. Упражнение на расфокусировку, следовательно… Сидеть нужно будет долго и терпеливо, по возможности неподвижно, и самое главное — без мыслей. А то она в таком разобранном состоянии, которого он (индеец то есть) еще и не видывал!

В полудреме Янка с трудом приподнялась в постели и попыталась устроиться в точности так, как этот призрачный пришелец показывал. Но сидеть было неудобно и маятно, через несколько секунд затекла шея, за нею заныла спина, и Яна в изнеможении плюхнулась обратно на подушку. "Дон Хуан" неодобрительно покачал головой и бросил что-то отрывистое. Яна успела ухватить короткий обрывок мысли, да и то не с начала: "…два главных врага Воина — чувство собственной жалости и чувство собственной важности". Как будто бы это они сейчас делают ее слабой, что-то в этом роде…

Заслышав его обвинение, Янка непонятно отчего возмутилась и то ли мысленно, то ли вслух заявила, чтобы ей дали поспать и вообще оставили в покое! Ну не в состоянии она сейчас, неужели не видно?.. Да и какой с нее Воин! Курам на смех, приговаривала в детстве бабушка. Или "отставной козы барабанщик" — а это уже из дедушкиного репертуара, его любимая байка…

Наутро голова была чугунная — чего и следовало ожидать! — а глаза если и раскрывались, то с большим скрипом и не до конца. Ко всему прочему чесались бесчеловечно, точно в них насыпали полные пригоршни песка. Помимо этих маленьких прелестей, день начался с неудачи: Янка умудрилась посеять в ванной контактную линзу и минут десять ползала на карачках, прощупывая каждый миллиметр пола. Без линз поездка в лицей накрывалась медным тазиком: ни по какому, пускай даже самому магическому раскладу она не выйдет на улицу в очках!..

Линза каким-то необъяснимым чудом все же нашлась. У Яны осталось сильное подозрение, что над ней попросту сжалились: на десятой минуте поисков вспомнила про Архангела Михаила и изо всех оставшихся сил взмолилась, чтоб хоть как-то помогли, подсказали… Буквально через несколько секунд глаза наткнулись на что-то мелкое и скукоженное возле умывальника: вот это повезло! (А то бы еще полдня так искала, ползая на карачках и протирая колени — прозрачное стеклышко на коричневатом пестром линолеуме, иголка в стогу сена…

На первую пару Янка опаздывала уже безнадежно, и тут позвонила Галя. Причем не на мобильник, а на домашний — это, по всей вероятности, означало, что звонок официальный: обиделась после вчерашнего панического бегства с "Лакомки". Она на подобные выходки всегда обижается, воспринимает слишком принципиально — кто не с нами, тот против нас…

Яна как в воду смотрела: Галина была "по делу". Предельно сухим тоном поставила в известность, что Оксана сегодня заболела, так что в лицей можно не приходить. Вообще.

"Ишь ты, Оксана вчера нас стращала, а сама вон как!.. — невпопад подумала Янка. — Все-таки не зря говорят про позитивное мышление, а то чего боишься, то с тобой потом и случается…" Развивать свои здравые мысли перед Галей, естественно, не стала — не в таком подруженция сейчас настроении! Только примирительно спросила:

— А биология тогда как?

— Усё у порядку, с Молекулой мы договорились! — с уморительной гордостью перебила Галька и многозначительно кашлянула, как бы говоря: что бы вы все да без меня!.. Наверное, ждала восхищения и горячей благодарности с аплодисментами, но у Яны для этого слишком раскалывалась голова. Как следствие, Галина распрощалась весьма прохладно — вот ведь Наполеонша, не оказали ей должных почестей!

"Молекулой" испокон веков прозвали биологичку Ирину Алексеевну, кокетливую и миниатюрную, как фигуристка. Макарова со своей свитой после каждой биологии подробно смаковали "молекулярную" прическу и новый прикид — больше нечем людям заняться, дурью маются…

Есть, правда, у них в лицее прозвище еще покруче — старый физик Колобок. No comments, комментарии излишни! Он еще и маленький, где-то с Яну ростом. (Все-таки для мужчины невысокий рост — это почти катастрофа, зато для женщины — так себе, легкое неудобство.) В их десятом "А" физик прославился тем, что в первый же день на замене обозвал Катьку Макарову "МакАрчиха" — та слишком часто (и без повода) раскрывала рот. На возмущенный Катюшин визг (который, без сомненья, было слышно и на лицейском дворе) Колобок добродушным голосом пояснил, что так было заведено в старину по украинским селам: ПузырчИха, МельничИха, МакАрчиха…

Должно быть, проницательный Анатолий Иванович с лёту распознал Катькин скандальный характер — уж такой не замаскируешь никаким ультра-модным прикидом да авангардным макияжем, невооруженным глазом видно… С тех пор эта "Макарчиха" закрепилась за Катериной намертво — все-таки есть на свете справедливость! А то уже каждому второму в классе успела кровь попортить: взять хотя бы ни в чем не повинного Каплю, или Петю, или Дениса Кузьменко, которого Катька обзывает Мамаем за его восточный разрез глаз…

Самым неожиданным образом на горизонте замаячил свободный день, но Янка ему нисколько не обрадовалась. Наоборот, скисла и принялась про себя возбухать: ну вот, только-только настроилась на трудовой день и с огромным трудом нашла эту несчастную линзу, а тут опять всё переиграли!.. Чтобы добить уже полностью, на улице припустился однообразный мелкий дождь — из таких, что зарядили с утра и на целый день. Если сидеть дома безвылазно, то вообще волком завоешь!

Пока что этот вторник рисовался самым сумрачным и беспросветным за всю Янину жизнь. Впрочем, ничего особо драматического не происходило, дома все было подозрительно тихо и спокойно (опять затишье перед бурей!). Но тогда откуда взялась эта беспричинная тоска и чугунная тяжесть в груди — еще со вчерашнего вечера или уже сегодняшняя, свежего разлива?..

Янка промаялась до полудня, бродила без цели по квартире, вяло отмахиваясь от тревожных отцовских расспросов и энергичных Гаврюхиных приставаний. (Кто-кто, а Гаврила этой ночью выспался на пять с плюсом…) Ярик с утра слинял по каким-то своим неотложным делам — может быть, дисциплинированно поехал в универ, а может, забил стрелку с Еленой, ему и дождь не помеха!

Помыкавшись туда-сюда и растеряв от уныния всякую гордость, Янка пристроилась в гостиной рядом с мамой перед новым плазменным телевизором. Матушка увлеченно следила за перипетиями незнакомой Янке мыльной оперы со смуглыми черноглазыми красавцами-актерами, похожими друг на друга как две капли воды. Даже имена этих жгучих брюнетов звучали вариациями на одну и ту же тему: Анджело, Антонио, Микаэло… "Все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор!" — кисло пошутила она про себя. То ли перевод был не самый удачный, то ли сюжет не блистал новизной и хотя бы минимальной оригинальностью, но больше десяти минут Яна не выдержала, поплелась обратно на кухню.

Мама досмотрела свой сериал, надраила до блеска плиту на кухне. А там, видно, забеспокоилась от Янкиной мрачной байроновской физиономии, в виде исключения смягчилась и минут десять пыталась запихнуть в нее дежурную порцию супа со словами: "Свежий, куриный!" Но все безуспешно, на что матушка совершенно не обиделась и — о чудо! — ни разу не повысила голос. По какой-то неведомой причине Яне сегодня прощалось все…

Короче, за неимением под рукой Ярослава вся нерастраченная родительская любовь и внимание сосредоточились на ней одной — иногда очень не кстати бывает! В скором времени к маме подключился отец: как всегда в критических случаях, пытался развеселить своими фирменными приколами из жизни кота Беремота и бравого вояка Швейка. (На сей раз с комически-серьезным лицом поведал о том, как поручик Дуб заседал в общем туалете: "После обнадеживающего шуршания бумажки прошло еще двадцать минут…") Но обычного действия его анекдоты не возымели: Янке лишь стало неудобно, что все папины гомерические старания идут насмарку.

Фазер скоро сдался и оставил ее в покое, удалился в Славкину комнату и занялся своим драгоценным компьютером: что-то в сотый раз устанавливал или переустанавливал, от удовольствия неразборчиво мурлыкая себе под нос. При виде этой довольной до предела отцовской спины Янке немного полегчало, с трудом стряхнула с себя апатично-вязкое оцепенение и решила выбраться в город. Пускай будет холодно, пускай целый день проторчишь под проливным дождем, все равно — можно побродить по улицам, поглазеть на разноцветные деревья, ну или просто посидеть у реки, как вчера. (Если позволит резкий ноябрьский ветер.) А на самый крайний случай, если стихия совсем уж разыграется, можно укрыться где-нибудь в кафе, выпить горячего шоколада или чаю с лимоном — но только чтоб не в пиццерии и не в "Лакомке"… (Да, такими темпами в Городе скоро ни одной кафешки не останется, куда б она могла зайти не скрываясь!)

В спешке Яна никого не предупредила, побоялась, что под родительским давлением передумает и проторчит дома до вечера. "Теперь мама точно по возвращении даст прикурить, — думала с тоской, шлепая по лужам до троллейбусной остановки неподалеку от дома. — А ведь только-только начали друг с другом разговаривать, эх!.." Но самая главная неприятность обнаружилась уже в маршрутке: только-то и всего, что забыла дома зонтик. Ничего не скажешь, голова…

К счастью, дождь решил дать городу передышку, сквозь низкие чернильные тучи проглянул краешек ясно-голубого неба. Добрую половину пути, пока автобус не свернул, Яна не сводила с него глаз. От нечего делать пыталась мысленно его расширить, растянуть на весь горизонт, то раздвигая с усилием грозовые тучи, то выметая небо воображаемой метлой. И надо же, минут через десять чистый безоблачный островок окреп и заметно разросся, лишь над рекой по-прежнему стояла темная завеса.

Сегодня, в отличие от вчерашнего дня, весь мир был с ней заодно. Казалось, тысячи невидимых помощников столпились у Янки за спиной, беззвучно утешали и что-то неразличимое в оба уха нашептывали. Если незаметно повернуть голову назад и немножко так постоять, привыкая к слабому мерцанию за спиной, то можно их увидеть — светлые полупрозрачные тени в струящихся длинных одеждах, похожие на людей. Или на ангелов, только без крыльев…

Одновременно с фантастической мыслью про ангелов ей внезапно почудилось, что кто-то из той молчаливой толпы за спиной тихонько рассмеялся и дружески похлопал по плечу. Как это ни удивительно, Яне было совсем не страшно — может, здравый смысл настолько притупился под влиянием дождя и свинцово-серого настроения?.. Как последний аккорд в этой симфонии, в голове зазвучали негромкие слова (Янка приноровилась уже различать, что они не свои, а явственно "посторонние"). Невидимый голос мягко заверил, что с ней все в порядке, не стоит так переживать. А вот день сегодня непростой, она со своей чувствительностью это уловила: в пространстве сейчас происходит нечто значительное.

"Ага, оттого меня и колбасит… — догадалась Янка и, разумеется, тут же мысленно поинтересовалась: "А что в пространстве происходит?" Но "Они" вдаваться в подробности не стали, покровительственным тоном ответили, что этого ей знать не следует, незачем. Единственное, что от Яны сейчас требуется — это без лишней нервозности и трепыханий дождаться вечера: конфигурация планет изменится и станет полегче, напряжение спадет. И еще есть для нее одно маленькое поручение, но об этом чуть позже… (Именно так и подумалось, с "конфигурацией" и "трепыханием". Вряд ли бы ангелы стали настолько фигурально выражаться!)

На всякий случай Янка мысленно спросила: "Я теперь что, всегда буду видеть вас рядом с собой?.. — И из вежливости прибавила: — Кто бы вы не были."

Посторонний голос в голове жутковато — оттого, что звук шел изнутри — рассмеялся и вежливенько так заверил, что нет, видеть будет не всегда, никаких причин для паники! Просто сейчас она намного восприимчивей, чем обычно, потому "Они" решили воспользоваться случаем и кое-что показать. Не успела Янка сообразить, радоваться ей или огорчаться, как вышла прямехонько к Ленинскому парку. До Дуба рукой подать — может, эти граждане-невидимки именно его и имели в виду?..

Дуб сегодня почудился еще более грустным и неприкаянным: стоял себе сиротливо на ветру и терял последние коричневатые, с волнистыми оборками листья. Крона его заметно уменьшилась в размерах, Янка присмотрелась повнимательней и ахнула: на месте прежних роскошных веток отчетливо виднелись свежие срубы. И до того ей стало жалко свой Дуб, своего старого верного друга, что на глаза навернулись слезы и нестерпимо защипало в носу. (Еще бы, она ведь сегодня "восприимчивая", глаза на мокром месте!) Нашептывая ласковые слова, девочка положила руки на изрезанный глубокими морщинами ствол дерева, но Дуб не откликался — молчал, словно вдруг онемел. Наконец в мозгу зашевелились его слабые и непривычно отстраненные мысли, без прежнего тепла и мягкой дружеской поддевки. Яна от неожиданности вздрогнула:

"Я уже старый…"

"Ничего ты не старый! — преувеличенно бодро возразила. — Вон какой большой, один ствол чего стоит, не обхватишь…"

"Я слабею с каждым днем, мое время уже прошло. Больше сюда не приходи", — последние слова прозвенели с ледяным безразличием, словно посторонней, случайной прохожей в парке… Яна его равнодушию не поверила: он просто пытается от нее отгородиться, наверняка из гордости — не хочет, чтоб его видели в этом жалком состоянии… Как все сильные люди.

"Люди? — он с натугой рассмеялся. — Я не человек, но мое время тоже ограничено. К тому же…" — он разом замолчал, Янка успела уловила где-то за мыслями, что он не хочет ее расстраивать.

Но было поздно, она опять куда-то "въехала": перед глазами разноцветной каруселью завертелось множество ярких картинок, будто стопку фотографий кто-то швырнул веером в лицо. Десятки, тысячи людей, они каждый день приходят к Дубу и о чем-то умоляют… Жалуются, стенают о болезнях и неудачах или просто отдыхают под его гостеприимной кроной. Он никому не отказывает, всякий раз наполняет своей светлой энергией до самых краев, и они уходят радостные и облегченные, едва не вприпрыжку, как неразумные малые дети. А Дуб остается один в полном опустошении, и не хватает времени отдохнуть, чтоб восстановить силы — вот уже толпятся у подножья очередные страждущие… И так изо дня в день, из столетия в столетие!

"Не расстраивайся, в этом нет твоей вины", — его голос потеплел и смягчился, совсем как раньше.

"Конечно, нет моей вины! Я ведь тоже просила для себя!.." — запричитала в отчаянии Янка, потеряв над собой всякий контроль, не соображая больше, мысленно говорит или выкрикивает вслух. Дуб ее перебил:

"Хорошо, что ты зашла, я хотел попрощаться. Ко мне больше не приходи, я ничем не могу помочь. Наоборот, рядом со мной может быть опасно, слишком много вокруг скопилось негативной энергии. Я не успеваю очищать…"

"ПРЕКРАТИ! — беззвучно закричала Яна ему прямо в лицо. Или в поредевшую полуголую крону: — Не смей так говорить!!!"

Он словно бы не слышал, спокойным размеренным голосом продолжал:

"Есть молодой дуб в Комсомольском парке, ты его видела. Он с каждым месяцем будет становиться все сильнее, можешь приходить к нему. Этот молодой со временем станет новым Хранителем города."

"Все равно я не верю!.. — слишком уж кошмарной казалась мысль, что можно однажды забрести в парк и не увидеть его на привычном месте… Только широкий неровный сруб в подтеками золотистой смолы. — Что я могу сделать?"

"Маленькая храбрая девочка, — он улыбнулся, Янка это отчетливо уловила, ощутила всей кожей. — Ничего ты не можешь сделать, с рогаткой против танка… — И в который раз терпеливо повторил, как бы пытаясь втолковать ей занудный урок: — Сюда больше не приходи, это может быть опасно. Ходи другой дорогой."

"С рогаткой против танка, с рогаткой против танка…" — бездумно твердила Янка про себя, скорчившись на неуютной низкой скамейке в глубине парка. Руки и ноги закоченели от холода, но плакать уже не хотелось. Вместо горечи и отчаяния в душе осталась огромная пустота, которая с каждой минутой становилась все больше — теперь-то ее ничем не заполнишь…

Где-то она это слышала — про рогатку и про танк, — кто-то раньше так говорил… Кто-то, очень сейчас важный, неимоверно важный. Какой сегодня день?.. Ах да, вторник, как раз собирается их группа Рейки в арендованном зале в детсаду на Таврическом… Последний месяц Яна никак не может туда попасть, вечно вклинивается что-нибудь непредвиденное: то пары, то свидания, то посиделка с девчонками, а то и попросту лень. (К тому же после последней дискотеки со "злоупотреблением", скажем так, ее что-то не слишком тянет показываться Мастеру Ольге на глаза.) А сегодня как раз свободный день… Эврика!!!

"Рейкистов" в зале собралась целая толпа — человек пятнадцать или двадцать. Большей частью были незнакомые, но Янка в своей нетерпеливой горячке не стала ждать, пока все проснутся да наговорятся всласть на отвлеченные темы, а ринулась напролом. Путаясь от волнения в словах, сбивчиво принялась рассказывать про Дуб и его срезанные ветки, о том, что он с каждым днем теряет энергию… Но никто почему-то не воодушевился. Только Мастер, сидя по-турецки на своем нарядном, расшитом иероглифами коврике, слушала внимательно, чуть раскачивалась со стороны в сторону — к семинару так готовилась, наверно? — и с непонятным выражением улыбалась. Янка же потеряла последнее терпение и принялась "хватать за горло" каждого по отдельности — даже тех, кого раньше и в глаза не видывала. (И куда только вся хваленая Есенинская застенчивость подевалась?..) Но народ дружным хором отнекивался, по-скромному потупив глаза, и с поразительной ловкостью придумывал все новые и новые отговорки.

Да что там говорить, Яна далеко не в первый раз убедилась, что эти взрослые ничем не лучше их, так называемых "детей". Рассуждать о всеобщем благе, наступающей Эпохе Света и энергиях любви — это все горазды, но как только дело доходит до конкретной работы!.. Моментально все разбегаются по кустам, как зайцы. Хоть как Яна ни пыталась напустить на себя деловой до безразличия вид (будто она совсем и не расстроилась из-за своего прокола!), но все же почувствовала себя разочарованной до глубины души.

Справедливости ради постаралась эту неповоротливую рейковскую братию хоть как-то оправдать: во-первых, день рабочий, многие еще не ужинали, да и народ большей частью занятой, семейный… (Небось дома-то и кот не валялся — впереди маячит готовка, стирка и ещё Бог знает что.) Самые сознательные стыдливо отводили в сторону глаза и предлагали "подождать до выходных". Но Янка пребывала в твердой уверенности, что раз надумали что-то делать, то именно сегодня и никаких гвоздей! Как раз сегодня у Дуба есть шанс.

В результате ее — не самых блестящих — переговоров из двадцати участников группы Рейки до Дуба добрались всего четверо, включая Яну и Мастера Ольгу. Третьей стала Любаша (как ее здесь называют по-простецки), ужасная болтушка где-то возраста Яниной мамы, четвертым — незнакомый насупленный мужичок с седоватым ежиком волос на макушке. Но Янка не унывала: важней всего, что в их великолепной четверке блистает сама Мастер, уж она-то стоит десятерых!

С пугающей скоростью над парком сгустилась почти зимняя темнота. Вокруг Дуба по причине плохой погоды никто не бродил, окрестные лавочки были девственно пусты, только колыхались в свете редких фонарей зловещего вида тени от голых деревьев. Темноты Янка обычно не боялась, но поневоле ощутила, что покрывается гусиной кожей, словно от холода. Как все-таки хорошо, что она сейчас не одна в этой темнотище!.. И особенно, что рядом плечо к плечу стоит Мастер и от нее разливается волнами невидимое глазу, но ясно различимое тепло и уверенность…

Времени никто не засекал, оттого, наверно, и померещилось, что работа — как "рейкисты" называют подобные мероприятия — растянулась на целую вечность. Еще летом Яна сделала открытие, что время в разных точках Города течет по-разному: то ускоряется, то ползет улиткой, замедляя свой бег. Сейчас же оно просто остановилось. Они стояли вчетвером, обняв Дуб руками и прижавшись лицами к его стволу — еле-еле удалось соединить вытянутые руки, до того он был огромный…

Янка расставляла всех сама, только позже сообразила, что получилось строго по сторонам света. Народ, бедный, никак не мог врубиться: чего от него, собственно, хотят и почему нельзя стоять как попало?.. Но через пару-тройку минут рейкисты смирились, перестали задавать наводящие вопросы и дело сразу пошло на лад. Мастер по каким-то своим причинам ни разу не вмешалась, безропотно позволяла Янке командовать остальными, да и сама послушно разворачивалась без малейших нареканий.

Когда рейкисты (особенно говорливая Любаша) наконец-то все обсудили, попритихли и настроились на Дуб, с неба снизошел ярко-золотой поток света и обрушился прямо на них. И прошел через них, и слился с ними, Яна ещё никогда ничего подобного не ощущала… На короткое мгновение они четверо стали одним целым с Дубом, друг с другом и с этим золотистым сиянием, и до чего же не хотелось возвращаться обратно, чтоб обнаружить, что ты опять одна-одинешенька во всем мире…

Поток внезапно иссяк, как будто кто-то без предупреждения снял силовое поле, и сразу же стало холодно и неуютно в сырой промозглой тишине. Они расцепили руки и, не сговариваясь, молча направились к остановке, незаметно ускоряя шаг. Под конец припустились почти что бегом, обгоняя друг друга — прочь, прочь из этой темноты!

"Вот поэтому люди так одиноки… Мы каждый сам по себе", — отрешенно думала Янка, зачарованно следя за своими мелькающими туда-сюда кроссовками. (Те даже в кромешной тьме приглушенно светились ярко-синим — люминесцентные они, или как иначе объяснить?..) И на полушаге остановилась — так, что шагающая рядом Люба от неожиданности споткнулась на ровном месте, — секунду поколебалась и побежала обратно к Дубу. Впервые за весь вечер обратилась к нему напрямую (а то раньше было точь-в-точь как в операционной: врачи сосредоточенны и молчаливы, больной под глубоким наркозом):

— Мы решили отдать тебе то, что ты нам столько лет дарил просто так!

— Спасибо, — с небольшой заминкой отозвался Дуб. По-стариковски натужно покряхтел (или так почудилось?) и с интонациями капризной барышни заворчал: — Все равно зря вы это затеяли, только энергию потратили! Мне ее знаешь сколько нужно?..

— Тихо! Будешь выступать — еще придем, — до смешного нелепо пригрозила она вслух, но тут сзади подошли остальные и пришлось поспешно замолчать. Не захотели ехать без нее, значится, — неужели они вчетвером так быстро сбились в команду, за какой-нибудь час?..

Мастер — вероятно, по старой профессиональной привычке — все-таки устроила по горячим следам "разбор полетов". Принялась допытываться, кто чего необычного видел, слышал или ощущал — Янке бы придержать язык да подождать, что скажут другие, так нет же!.. Влезла на пьедестал первая и принялась расписывать во всех подробностях, размахивая в такт руками:

— У него есть лицо, никто не заметил?

— У кого? — кругленькая и крепко сбитая, как колобок, Люба простодушно округлила глаза, уж это было заметно даже в темноте.

— У Дуба, — со старанием уточнила Яна. — Иногда появляется посредине ствола, такое большое и морщинистое, древнее… И губы шевелятся, и глаза есть… А потом он как будто бы прячется, уходит внутрь, остается одна кора.

— Ты "Властелина колец" когда в последний раз смотрела? — неожиданно вмешался еще не проронивший ни слова насупленный мужичок, таким вот занудным оказался! Янка обиделась со страшной силой:

— Причем тут "Властелин"?.. Все, больше ничего не буду рассказывать!

Короче, опять обнаружилось, что остальные ничего сверхъестественного не видели, не слышали и не ощущали, зато она в очередной раз зарекомендовала себя выскочкой! Мастер со своей непонятной улыбкой пробормотала что-то про поколение индиго, но объяснять по-человечески ничего не стала. (Хотя что тут объяснять, и так все понятно… Как будто бы. Цитируя Юльку, всё ясно, как в тумане.)

Любаша с тем ехидным товарищем, похожим на сотрудника КГБ из старых советских фильмов, сели на первую же маршрутку в Речпорт и укатили домой. А Мастер окинула Яну проницательным взглядом и предложила зайти в кафе, пропустить по "рюмке чаю" — то бишь погреться и кое-что обсудить. (Интересно, просто так про эту рюмку ввернула или с умыслом?..) До кафе, однако, не дошли: зачем-то уселись на скамейке неподалеку от Дуба и Мастер словно бы невзначай стала допытываться, что Янка в последнее время видит, кто именно приходит и что говорит? Та обрадовалась возможности высказаться без утайки, с подробностями, а то за эти недели столько всего накопилось!.. На пять романов хватит.

— Один сейчас стоит возле нас — вроде ангел, такой высокий, и в руках что-то держит… Как будто бы он у них главный. Говорит, что пришел ненадолго, для них это тяжело — находиться в атмосфере города… Слишком низкие вибрации, это он так объясняет. Хорошо, что город у нас зеленый, много парков, только это и спасает. В кафе бы он не появился, им туда хода нет… — Янка спохватилась и до боли прикусила язык, но отступать было некуда: и так уже все разболтала! Придется продолжать: сказавший "а", как известно, должен сказать и "б"… Всё бы хорошо, да только вот Мастер смотрит как-то аж чересчур заинтересованно, подавшись всем корпусом вперед — с чего бы это?..

— А Вы что, не видите? — прямолинейно брякнула Яна, не успев придумать ничего более дипломатичного.

Наставница, к счастью, от ее неслыханного наезда нисколько не оскорбилась, улыбнулась понимающе:

— Каждый видит свое, на индивидуальном уровне. Да и не всем показывают… Значит, сейчас это важно именно для тебя. Спроси, как его зовут!

— Этого главного? Говорит… Ариэль, что ли? Как порошок! — Янка ни к месту хихикнула, но Мастер на ее фривольные шуточки и бровью не повела. С учительски-строгим лицом поправила:

— Ариил?

— Точно, Ариил. Кивает. И улыбается, довольный!.. Про порошок понравилось. А кто он такой?

— Архангел Ариил. На досуге сама почитаешь, это долгая история. Думаю, не зря он явился именно к тебе…

Мастер, похоже, хотела добавить еще что-то важное, но промолчала, перевела разговор на какие-то повседневные пустяки. Стала расспрашивать про лицей, про учителей, куда она думает поступать в следующем году, а Янка ни с того ни с сего — как всегда невпопад! — вспомнила про свои прогулы и хронические опаздывания на первые пары. Следом за тем и директор лицея привиделся отдельным силуэтом, с его пронзительно-тихим голосом и указующим гневным перстом, направленным на дверь. От картинки этой взгрустнулось, так что быстренько закрыли не самую лицеприятную тему и засобиралась домой. Всю дорогу от парка до остановки на Суворовской Мастер хитро улыбалась в свете случайных ночных фонарей: может, специально ввернула про лицей, чтоб остудить Янин пыл? Ясновидящая ведь, как-никак! А может, это у нее просто лицо такое, глаза от природы узкие и будто смеющиеся, как у Дениса Кузьменко…

Через несколько минут Мастер Ольга прервала их сосредоточенное молчание, воскликнула с заметным волнением:

— Ты даже представить себе не можешь, как много тебе дано! Думаю, ты пока не осознаешь до конца, возраст еще не тот… Это редкий дар, мало кто может им похвалиться.

— А что в нем такого особенного? — переспросила Янка самым невинным голосом, втайне надеясь услышать нечто для себя приятное, как в прошлый раз, — расхвалили ведь по самое не хочу…

Но Мастерица ничего не ответила, не поддержала эту игру. Только на прощание ввела в глубокий ступор: усаживая Яну в плотно утрамбованную по вечернему времени маршрутку, заявила негромко, но со значением:

— Никогда в жизни ты не будешь пить ничего крепче вина! Да и то понемногу, в редких случаях.

К превеликому счастью, автобус тронулся в ту же минуту, не пришлось этот щекотливый вопрос обсуждать в присутствии двух или трех десятков пассажиров… У Янки в один миг вспыхнули от стыда уши, будто исправно отремонтированный светофор.

"С другой стороны, и слава Богу, что все раскрылось! Не надо ничего скрывать, лишний раз трепыхаться…" — думала она, прилепившись лбом к затемненному почти дочерна окну. (Сидячих мест, как водится, не оказалось в наличии, пришлось стоять по-моряцки, широко расставив для равновесия ноги и вцепившись обеими руками в поручень. И хорошо еще, не в "позе Рэкса", как это бывает в слишком низких маршрутках!)

"Значит, вино все-таки можно, хоть не сухой закон…" — подвела итог Янка и окончательно успокоилась, а там и место у окна исправно освободилось, красота… Судя по всем косвенным признакам, черная полоса неудач и всяких мелких неприятностей в ее жизни закончилась, теперь по всем правилам причитается белая.

Домой добралась уже в начале одиннадцатого, было до умопомрачения параллельно, кто чего ласкового скажет. На сегодня пронесло: из гостиной доносился приглушенный звук телика — следовательно, мама с головой погрузилась в просмотр своей очередной, уже вечерней "Бедной Розы". Из Яриковой комнаты вообще ничего не было слышно — загадочно, загадочно… "Наверно, заседают с папой за компьютером", — с определенной долей ревности предположила Янка. Просунув нос в дверную щель, утвердилась в своих подозрениях: сдвинув головы вплотную, едва не стукаясь лбами, два доморощенных хакера накрепко застряли в сети. (Теперь-то их и Царь-пушкой не дозовешься, куда там!) И опять вспомнилось из Юлькиного репертуара (откуда она только берет свои байки?):

"Алё, Васю можно?"

"Вася здесь больше не живет. Он покинул наш мир."

"Он что, умер?!"

"Да нет, к Интернету подключился."

С легким сердцем и с чувством выполненного долга Янка в одиночестве от души налопалась вкуснющего маминого плова — чего себе обычно не позволяла, на ночь-то глядя — и умостилась спать. Но сон от пережитого возбуждения никак не шел. Донельзя довольная собой, она принялась предвкушать: вот сейчас кто-то из "них", из вчерашних, как придет, да как начнет хвалить!.. Еще бы, день-то какой выдался плодотворный! Столько всего сделала — чуть ли не больше, чем за всю предыдущую жизнь до этого лета… И не заметила, как заснула уже привычным крепким сном без сновидений.

Глава седьмая. Компаньоны

— А Вы все в трудах, мой государю!

(Из к-ф "Иван Васильевич меняет профессию")

На следующий день в среду Янка проснулаcь ни свет ни заря, еще до рассвета. Крутилась в постели волчком, сбивая в сторону и без того изжеванную простыню с легким одеялом, но сна было ни в одном глазу. В четверть седьмого она сдалась, неохотно сползла с кровати и в одной пижаме почапала в ванную надевать линзы. (Вот ведь неудобство, что без них нормально и не почитаешь! Временами ей становилось жутко, до чего же она стала зависимой от этого хитроумного оптического приспособления… Но по старинной привычке старалась от всех неприятных мыслей отмахиваться, как от ничего не значащей ерунды.)

— Щось вэлыкэ у лиси здохло! — поприветствовала ее в коридоре мама, завидев ненаглядное чадо в столь неурочный ранний час. Яна не стала вдаваться в полемику, наскоро умылась и, вооруженная линзами и растянутой отцовской мастеркой, доходящей ей как раз до колен, засела в Интернете. Не выходили из головы слова Мастера Ольги про вчерашнего гостя, Архангела Ариила — он же Ариэль, он же Араил, как гласила страничка выхваченного поисковиком вэб-сайта. "Имя Ариил означает "Лев или львица Господа", этот Архангел часто ассоциируется со львами. Когда Ариил рядом, вы можете увидеть образы или очертания львов вокруг себя. На некоторых картинах у Ариила львиная голова. Этот Архангел также связан с ветром — поэтому, когда Ариил рядом, вы можете ощутить или услышать ветер, как знак его появления."

А был же ветер, был!.. Яна от удовольствия аж руками всплеснула и, подобрав с изяществом полы мастерки на манер вечернего платья, исполнила по комнате несколько замысловатых па. (По чистому везению никто из любопытствующих родственников не околачивался в непосредственной близости, пока что можно расслабиться.)

По всему выходило, что Ариил занимается защитой окружающей среды, в особенности водоемов — рек, озер, морей и океанов. Как уж тут не вспомнить Янкину стойкую привязанность к воде! Чуть только прижмет-прикрутит — и сразу же на набережную к Днепру снимать стресс… И что самое интересное, каждый раз помогает, точно вода cмывает и уносит с собой все ее печали да неприятности.

А дальше в этой солидной Интернет-статье начиналось что-то волшебное, из серии "сказки для взрослых" (для взрослых — потому что сайт вроде как из серьезных, со всякими эзотерическими прибамбасами): "Ариил также присматривает за эльфами — природными духами, связанными с водой. Эльфы близки феям, и цель их — поддерживать здоровую окружающую среду вблизи океанов, озер, рек и прудов. Архангел Ариил может вступить с вами в контакт, чтобы попросить помощи с делом очистки этих вод и их обитателей. Если вы поможете Ариилу в его миссии, в награду можете получить чудесные манифестации и магическую силу."

В мозгу поразительно четко всплыла уже знакомая по ощущениям "посторонняя" мысль: "Проси!"

Янка поневоле растерялась: "Что просить?.."

"Чего хочешь."

"Это за Дуб?"

"За Дуб."

Как назло, именно в этот момент абсолютно ничего не хотелось! Яна прикидывала в уме и так, и сяк, но ни одно привычное желание не казалось настолько важным, чтоб заявлять о нем вслух. Пока не возникла странная до невозможности мысль, что у нее и так уже все есть… Жаль, за всеми размышлениями не догадалась засечь время — не будут же эти невидимые благодетели полчаса ждать, пока она что-то надумает!

"Благодетели" вежливо молчали, на глаза показываться не спешили. Скорей всего, не хотели ее пугать. Она уже собралась махнуть на все рукой и отправиться на кухню завтракать, но тут накатило озарение: встрепенувшись, Яна решительно объявила в пустоту комнаты, уставясь в синеву монитора, как в чьи-то глаза:

— Я хочу, чтобы папа никуда не уезжал! Остался дома.

Свернувшийся калачиком в кресле Гаврюха от звука ее голоса проснулся, с явным неудовольствием на усатой морде зевнул и выскочил в коридор, раздраженно дергая хвостом. Из компьютера не ответили — наверняка ушли, не стали дожидаться. У них ведь тоже свой график работы, по-видимому…

"Вот так всегда: пока что-то надумаю, уже поздно!.." — довольно-таки глупо расстроилась Яна и все утро была крайне невнимательна, да и рассеяна больше обычного (хотя, казалось, куда уж больше!). Еле сдерживалась, чтоб не повздорить за завтраком с мамой: ну почему каждое слово с ее стороны воспринимается как обидная шпилька? И ладно еще, если б только сегодня, когда она встала в несусветную рань, не выспалась по-человечески, а то практически всегда. Психологическая несовместимость у них, что ли? Иначе не объяснишь…

Малая в коротком платьице из синего джинса упоенно вертелась перед зеркалом. Критически разглядывала себя со всех сторон, ежесекундно поправляла волосы, перекидывая волнистые светлые пряди с одного плеча на другое, и с непередаваемой скромностью под нос напевала: "She's Miss California, the hottest thing in a West LA…" ("Она — Мисс Калифорния, самая горячая штучка в Западном Лос-Анжелесе".) Заслышав сие скромное заявление, Ярик не сдержался и издевательски-громко захохотал. Сестра, как водится, искренне возмутилась и запустила в него расческой. Ярослав даже пригибаться не стал — естественно, промахнулась на добрые полметра и угодила в старую колченогую этажерку. (С глазомером у нее всегда было туговато.) Нисколько не стушевавшись от конфуза, Янка величественно задрала к потолку курносый нос и выплыла из комнаты, изо всех сил отпихнув его в дверях плечом.

— Мисс Калифорния в масштабе ноль-пять! — поддразнил он в удаляющуюся сестренкину спину. Янка замерла на месте и на несколько секунд задумалась — видать, пыталась сообразить, как это будет выглядеть в реале. (Надо сказать, что при всех своих вундеркиндовских способностях в чисто логических вопросах она иногда догоняла не сразу.) Наконец просекла, что это нечто оскорбительное, и с душераздирающим воплем бросилась на него. Ярик только этого и ждал, рванул на высоком старте прямо с места: все равно малая не догонит, кишка тонка! Завязалась обычная утренняя потасовка, как и полагается, в результате Яна опять опоздала… Называется, покаялась!

В лицее с самого утра на голову посыпались неожиданности, как из античного рога изобилия. Да если б еще приятные!.. Не успел сварливо оттарабанить звонок с первой пары, как над Янкиной головой уже сгустились зловещие черные тучи. Все-таки не зря она вчера вспоминала про директора c его повадками сталинца-чекиста, вот вам и результат: общее собрание в спортзале. Для всех десятых и одиннадцатых классов явка обязательна, остальная малышня по желанию. (Стоит ли говорить, из "молодежи" ни один человек не объявился — кто ж по своей воле сунется на экзекуцию!)

Стояли, как заведено, нестройными рядами и колоннами, традиционной буквой "П"- их директор всегда питал слабость к линейному построению. Среди общей неразберихи и толкотни Янка успела краем глаза выхватить вроде как заболевшую Оксану Юрьевну: нос у той был заметно распухший и покрасневший от жесточайшего насморка — что подтверждал изящно прижатый к лицу носовой платок, — а глаза порядком перепуганные. Перехватив Янин взгляд, вездесущая Юлька забубнила ей на ухо интимным шепотом, от которого начали оборачиваться стоящие по соседству "бэшники":

— Ты представляешь? Оксану специально сегодня утром вызванивали, секретарша такой раздолбон устроила! Типа, за прогулы. Она сейчас, бедная, боится… — Юлия тяжко вздохнула и философски заключила: — Ну, что нам влетит за биологию — это само собой!..

Галя раздраженно на них двоих шикнула: в дверях величественно возник Михаил Васильевич, грозный директор Городского академического лицея. (Грозный-то он грозный, а вот ростом примерно с их Заю будет… А та ведь малявка известная.) Но зато характерище — во! Полная достоинства походка, несгибаемая по-военному спина, характерный поворот головы — одним словом, залюбуешься! И самая яркая во всей палитре черта: говорит он подчеркнуто тихо, на пределе слышимости. Иногда от этого становится в прямом смысле страшно: когда стоит перед тобой, неторопливо раскачивается взад-вперед с пяток на носки, глаза под стекляшками очков посверкивают молниями Зевса… А голос едва различимый, хоть через каждое слово переспрашивай.

— Ну что, орлы, — в зале в один миг воцарилась тишина, чей-то несвоевременный смешок испуганно заперхал и заглох. Стало слышно, как пронзительно завывает за окном (где-то в далеком и безоблачном гражданском мире) пожарная сирена. Довольный молниеносным эффектом, Михаил Васильевич еле заметно издали улыбнулся:

— Кто знает, о чем мы сегодня будем говорить? — со стороны крутых одиннадцатых кто-то неразборчиво выкрикнул что-то дерзкое, но явить народу лицо не решился. (Этим одиннадцатым все по барабану: еще бы, какие-то несчастные полгода — и тю-тю, родной лицей! Нечего терять.) Директор препотешно приставил к уху ладонь, разыгрывая добряка Чарли Чаплина. Никто не засмеялся: — О чем?.. Ну-ну, смелее! Пра-а-а-вильно! — И отчеканил по слогам: — Дис-цип-ли-на!

По ребячьим рядам пронесся легкий шум вперемешку со сдержанными смешками, Янка и себе позволила в открытую улыбнуться: ну, это еще куда ни шло! Могло бы быть намного хуже: если бы он взъелся сейчас за прогулы… А Михаил Васильевич уже затянул свою обычную лебединую песню: любой лицеист (и даже самый мелкий лицеистик!) знал ее назубок — со всеми многозначительными паузами, покашливаниями и верчением острого указательного пальца в воздухе:

— Предупреждаю в последний раз! Не дай Бог, увижу кого-нибудь с сигаретой на территории лицея! До конца года спуску не дам, каждый день по ведру бычков!

Несмотря на серьезность момента, Машка радостно хихикнула и от души пихнула Галю в спину. (Из всей компании курит одна только Галина батьковна, девчонки каждый божий день по этому поводу веселятся. Чуть что — и "ведро бычков вокруг лицея!") Но Галя и бровью не повела, лишь презрительно скосила на Машенцию один глаз. Яна про себя отметила, что Галька сегодня особенно, подчеркнуто холодна, будто ее только-только извлекли из морозилки, где безжалостно продержали всю ночь.

Тем временем на импровизированной сцене посреди спортзала, в самом центре горячо любимой директором буквы "П" еще советского разлива, разворачивалась красочная шоу-программа. Опять-таки знакомая с восьмого класса до мелочей: все те же негромкие рубленые фразы, отмеряемые для разнообразия взмахом сухой ладони:

— Имейте в виду! Мобильники во время занятий должны быть отключены! Словлю кого-нибудь во время пары — конфискую телефон на неделю! На две недели! Никакой пощады!..

Напряжение потихоньку сходило на нет, становилось скучно. Устав изучать Петину массивную, обтянутую серым свитером крупной вязки спину перед своим носом и Галькин надменный угольно-черный затылок, Яна обреченно вздохнула и как можно более небрежно осведомилась:

— И долго ты так будешь?

Петя покосился на нее через плечо дикими глазами, но ничего не сказал. К величайшему Янкиному удивлению, разобиженная в пух и прах Галя обернулась, ловко шмыгнула за Петину спину, а там схватила Яну за локоть и с силой потрясла. И-и пошло-поехало:

— В следующий раз я с тобой разговаривать не буду! Еще раз так сбежишь, и все!..

Янка на ее грозный ультиматум не на шутку оскорбилась: ну здрасьте, еще одна будет ставить ей свои условия! Мало того, что дома изо дня в день мозги компоссируют… Нахмурившись, она выставила вперед аж никак не волевой подбородок с отцовской ямкой и огрызнулась:

— И что тогда?

— А ничего, — Галька резко успокоилась, ну в точности как мама после дежурного скандала на пустом месте! "Может, мама у нас тоже Наполеон по соционическому типу? — не ко времени задумалась Янка. — А что, пока по всем повадкам сходится с Напом: "Всем лежать полчаса!.."

Галина, игнорируя ее выразительные насмешливые гримасы, в задумчивости забормотала, будто прикидывала сама для себя вслух:

— И вообще, какое мне дело? Никакого…

Яна только было раскрыла рот, чтоб согласиться, — да и еще раз да, совершенно никакого дела! — как Галька взялась за нее с утроенным рвением. А значит, вся эта трогательная до слез покорность и внезапное отступление — всего лишь отвлекающий маневр, чтоб запудрить противнику мозги. Опять старина Нап, великий стратег и полководец!

— Никогда не думала, что у тебя каждый раз какая-нибудь отговорка? То голова болит, то под коленкой тошнит! А на самом деле просто боишься, — обвиняющим голосом заявила Галька.

— Чего боюсь? — Яна опешила от неожиданности.

— Всего боишься! Жизни. Вот и бежишь от всего подряд, ховайся кто может! Так можно до старости пробегать…

Растеряв от изумления все свои доводы, Янка посмотрела на нее с невольным уважением: вот это Галина! Философ домашнего засола, оказывается, — и откуда только взялось?.. Как Яна про себя ни отнекивалась, но слова эти Галькины здорово зацепили за живое, даже кровь в лицо ударила. Она-то, наивная душа, полагала, что никому из простых смертных не под силу ее сложную многогранную натуру просчитать и тем более расшифровать… Как утверждала незабвенная Анна Адамовна из "Покровских ворот": "Я вся такая внезапная, такая непредсказуемая вся!"

Для болящей Оксаны Юрьевны всё обошлось как нельзя лучше: немногословный обычно директор до того разошелся на свою любимую дисциплинарную тему, что ни на что другое попросту не хватило времени. Ни на армию, грозящую особо нерадивым пацанам (девчата на переменках любили распевать под мелодию "Статус кво": "Нэ хОчу в армию! О-о-у-оу, нэ хочу в армию!"), ни на прогулы всяких безответственных товарищей. Англичанка — да и сама Яна тоже, чего уж тут скрывать! — заметно воспряла духом, хотя капитально заложенным носом все равно страдала. Благодаря этому обстоятельству, десятому "А" представилась редчайшая возможность услышать из уст своей классной гортанное английское "р" с характерным французским прононсом.

Кстати о французском: его с сентября поставили последней парой, сразу же после Оксаны с ее Past Perfect и знакомой с младых ногтей считалкой неправильных глаголов: be — was — were — been! Француженка Вероника Сергеевна каждую среду однообразно жаловалась, что ребята путают самые простые французские слова с английскими, чего в иные дни недели не наблюдалось. Но никто и в ус не дул, за неимением лучшего расписания приходилось изъясняться на суржике.

— Мы скоро будем как канадцы украинского происхождения! — не преминула поделиться старинным папиным приколом Яна, опасливо косясь на вошедшую Веронику Сергеевну. Девчонки заинтересованно склонили с соседних парт уши, богато увешенные сережками (Машка вообще всех переплюнула, еще и ноздрю на днях проколола, индийская звезда!).

— Так что там про канадцев? — подогнала нетерпеливая Юлька.

— А-а, у них там суржик: "От кляти чилдрены, знову на вындовы повылазылы!.."

Девчонки зафыркали от смеха, зажимая себе ладонями рты. Вероника Сергеевна метнула на них красноречивый взгляд, но разводиться про дисциплину, как давеча директор, не стала. Она была дамой живого характера, приколистка вроде Оксаны Юрьевны. Хоть и драла с них на занятиях по три шкуры, почище всех других учителей, но зато под музыку, с анекдотами да прибаутками, не соскучишься…

Когда-то, еще в восьмом классе, Яна для себя решила, что и внешность у Вероники Сергеевны самая что ни на есть "французская": гладкие иссиня-черные волосы с низкой челкой "пони", из-под которой искрятся черные бусины-глаза, и неизменная вызывающе-красная помада на бледном лице. Папа не раз рассказывал, что в Париже именно этим ярким оттенком красится практически все женское население — будь то утро, белый день или глубокая ночь. Пьют малюсенькими глотками cafe au lait (кофе с молоком) в полутемных уютных кафешках, небрежно листают наманикюренными пальцами газету и обязательно перед уходом подкрашивают губы, придирчиво разглядывая себя в зеркальце. Прямо у всех на виду, а никто уже внимания-то и не обращает, привыкли…

Хотя есть и другие, спешащие утром на работу в метро: серенькие и словно бесцветные, блекло одетые, а глаза равнодушно-усталые, погасшие изнутри. (Привычная маска пассажира в утренней электричке, что застегнут на все пуговицы сверху донизу.) Да и метро парижское, папа говорит, почти ничем не отличается от нашего, хотя бы киевского… Если бы Янку вдруг разбудили среди ночи и громовым голосом спросили: "Какой город ты хочешь увидеть больше всего на свете?", она бы с закрытыми глазами на полном автомате выпалила: "Париж!"

Само собой уж так сложилось, что Яна с раннего детства ("буквально с пеленок!", сокрушалась мама) бредила всем французским. Музыка, книги, фильмы — все это жадно поглощалось неокрепшим еще серым веществом и оседало в глубинах памяти. Более того, в возрасте пяти лет Янка очень правдоподобно распевала услышанные по радио песенки — то ли Патрисии Каас, то ли Джо Досена, — и старательно грассировала на каждом "р". (Есть в папиной коллекции одна затертая до дыр видеокассета с паршивым изображением, но звук по чистой случайности остался терпимым.) Отец однажды неудачно пошутил перед залетевшими "на огонек" мамиными гостями: сказал, что Янка в прошлой жизни жила во Франции, только-то и всего. Яна как сейчас помнит, завопила радостно: "А откуда ты знаешь??" Высокомерные "чужие" гости рассмеялись, а мама взглянула на отца с нескрываемой жалостью, как на умалишенного…

Этот мамин взгляд запомнился на всю жизнь, полоснул бритвенным лезвием прямо по сердцу. С тех пор несчетное количество раз Яна переживала его заново, но теперь уже на себе: насмешливое удивление и снисходительность с легкой долей поблажки. (Дескать, смотри ты, а малышка умеет шевелить мозгами! А фантазия-то какая — блеск!..) Стоит обмолвиться неосторожным словом в неподходящей компании — и сразу же этот взгляд, как ответный удар. Тут уж хочешь-не хочешь, а приходится "фильтровать базар", по незатейливой Юлькиной рекомендации. И вообще не стоит забывать, что молчание — золото, а слово — всего лишь серебро…

Единственное, что Янке никогда не нравилось — это ее короткое звонкое имя во французском звучании, с ударением на последней "а". Всегда казалось, что от этого оно становится беспомощным, теряет былую силу.

У Вероники Сергеевны на каждой паре случался так называемый "любимчик наоборот". Обычно это бывал Петя, за ним с восьмого класса прочно закрепилась кличка "Бэбэ", тоже с ударением на последнем слоге — малыш, ребенок. (Вот ведь четко Вероника подметила: Петина внушительная двухметровая наружность и добрые до наивности глаза большого теленка, и жизнерадостный смех без причины — признак известное дело кого…)

Француженка в нерешительности постукивала острием идеально заточенного карандаша по журнальному списку, выискивая первую на сегодня жертву. Над партами зависла напряженная тишина: девочки скромно потупили головы к тетрадям, а пацаны глубокомысленно уперлись взглядами в потолок. У Яны неприятно вспотели руки и бешено заколотилось сердце — хотя глупость, конечно! На крайний случай могла бы сморозить что-нибудь подходящее случаю, и даже болей-менее связное, беглым текстом. Чем-чем, а языком природа вместе с высшими силами наградили в достатке, да и подвесить вроде не поленились… (Если, конечно, не пробивает на застенчивость — там уж, ясное дело, не до красноречия!) Да и голос ничего себе такой, слегонца, правда, писклявый, но зато "приятно-убеждающий". (Как тонко польстила в прошлом году Галька, подставляя Яну договариваться с разъяренным физиком Колобком. И тоже, помнится, по поводу пропущенной пары… Или нет, лабораторной, опоздали на нее всей бандой. Ну да, нашли себе пушечное мясо: "У тебя голос самый приятный!")

— Ну, на кого Бог пошлет? — успела шепотом приколоться за спиной Юлька, прерывая Янины воспоминания. "Бог послал" как раз на нее.

— Ермоленко! — карандаш кровожадно впился в Юлькину фамилию, аки коршун в цыпленка. Юля машинально вобрала голову в плечи и стала значительно ниже ростом, и с каждой секундой сползала под парту, пока на поверхности не осталась только стриженая темно-русая макушка. Еще одно "бэбэ"!

— Julie, quel devoir avions-nous? (Жюли, какое у нас было домашнее задание?)

— Повторить спряжение глаголов?.. — с неуверенными нотками в голосе просипела Юлька.

— Рas Russe! Quels verbes?.. (Не по-русски! Каких глаголов?..) — тонко намекнула Вероника, но Жюли в подсказку не врубилась. Заунывно затянула прямо с места, от волнения позабыв встать:

— Же нэ сэ па… (Я не знаю.)

Класс взорвался от хохота — обычная нервная реакция, которую мало кто из учителей правильно понимает. Вероника Сергеевна с энтузиазмом подхватила, и отчего-то на чистейшем русском:

— Я вижу, это все, что Вам известно по-французски! А дальше? "Я не знаю, ты не знаешь"…

Юлька полностью стушевалась и затихла, хоть как Яна ни подбадривала ее взглядом, а Машка дружеским локтем под ребро. Галя взволнованно — и тоже с места — выкрикнула:

— Она знает!

Но Юля перепугано твердила, будто пластинку заело:

— Же нэ сэ па…

В эту секунду, как нежданное спасение, у Яны в сумке запиликал мобильник. (Который, кстати, по строжайшему директорскому указу надобно на парах отключать…) Француженка неодобрительно покачала головой, но все же смилостивилась и на Янкин умоляющий взгляд неохотно кивнула. Она еще с самого начала к Яне сильно благоволит, уже не раз перед всем классом расхваливала, что у той прекрасные способности к французскому. Янка от ее дифирамбов обычно готова сквозь землю провалиться: пронзить стрелой все этажи и вынырнуть на противоположной стороне глобуса, где-нибудь поближе к Индонезии. И шутила про себя саркастично, чтобы не слишком возноситься: "Непонятно, с чего бы это вдруг "прекрасные способности"? Не иначе, сослужил добрую службу тот грассирующий акцент еще детских времен и песенки Адамо с Джо Досеном, папа их крутил тысячу раз…"

Эту обнаруженную классе в восьмом легкость в изучении иностранных языков Янка называла "обезьяньи способности" и никогда ей особенно не гордилась. Привыкла воспринимать как должное: ну есть себе и есть! Как рука или нога, не будешь же ты ими хвалиться?… А француженка, скорей всего, просто питает на ее счет какие-то олимпиадные надежды, потому и смотрит на многое сквозь пальцы: болтовня на парах, опоздания — пока что все благополучно сходит с рук. Если так, то пускай договаривается с Оксаной, потому как весь декабрь уже прочно забит олимпиадой по английскому. И опять, как водится, с пропусками пар! Эх, жизнь!.. Как бы ее, Яну, из этого славного лицея не поперли…

Как бы там ни было, Вероника Сергеевна отвлеклась и забыла про несчастную Юльку, вызвала вместо нее к доске Каплю. Тот по пути на Голгофу испепелил Яну взглядом, в котором ясно читались давешние поэтические строчки: "Мне нужен труп, я выбрал Вас…"

"Люблю тебя, но странною любовью!" — вздохнула Янка и незаметной мышью выскочила в коридор, стараясь по возможности не цокать каблуками.

Звонил папа. Его голос почудился до странного чужим, охрипшим и сильно чем-то встревоженным. У Яны в один миг внутри все обледенело и покрылось изморозью, словно ее тоже извлекли из холодильника… Задыхаясь от волнения, прерывисто пробормотала:

— Что-то случилось? — и мысленно попыталась представить, ЧТО именно могло с ним приключиться. Но ясновидение не откликалось — видать, от долгого соседства с Галиной Александровной тоже заморозилось…

— Да нет, ничего не случилось. Ты можешь сейчас приехать? — по-прежнему сдавленным голосом выговорил отец.

Ничего не случилось?.. "Наглая ложь!", сказала бы сейчас та же самая Юлька. Если бы все было в порядке, никаких проблем, разве стал бы он ее выдергивать посреди занятий? Да никогда в жизни такого не бывало! Истолковав по-своему Янкино молчание, папа успокоил с неожиданной прохладцей:

— Если не можешь, то не надо. Это не настолько важно.

Но по всем интонациям и напряженному молчанию в трубке было ясно: что-то катастрофически важное с ним сейчас происходит. Такое, что может повлиять на всю дальнейшую жизнь. И еще там подстерегает какая-то опасность: притаилась огромной пятнистой коброй с раздутым капюшоном за папиной спиной и готовится нанести удар, вот уже примерилась и разинула хищную пасть… Забыв, что по лицею идут занятия, что кабинет директора всего в десяти метрах от их аудитории, Янка выкрикнула на весь коридор, голос гулко разнесся до первого этажа:

— Без меня ничего не делай! Вообще сиди на месте, никуда не уходи, я сейчас приеду.

— Возьмешь такси, я буду в офисе. Или нет, сразу позвони, я выйду встречу, — моментально отреагировал папа и отключился, не прощаясь.

Да что же там, в конце концов, могло произойти?!

Договориться с Вероникой оказалось проще простого. Стоило лишь скорчить несчастную физиономию, закатить глаза под потолок и помахать в воздухе мобилкой, бормоча умоляющим тоном: "Экскьюзе муа…" (Извините…) От проделанных Яной магических пассов француженка растаяла, как сахарное печенье, и милостиво покивала головой: ладно, иди, чего уж там! Страдающий ни за что ни про что с мелом у доски Капля недобро прищурился и презрительно швырнул в Янкину спину:

— Teacher's pet! (Любимица.)

Фраза была страшно оскорбительная, пускай даже и английская — вряд ли остальные "ашники" вот так с ходу въехали. Яна густо, до бурякового цвета покраснела и резко склонила голову, пытаясь скрыть пунцовые щеки под волосами. Ничего не понимающие "свои" девчонки завелись на разные голоса:

— Ты куда?

— А что случилось?

— Ты вернешься?

— Pas Russe! Parlez en Français! (Никакого русского! Говорите по-французски!) — гневно возопила француженка, и Яна вовремя сообразила, что пора по-быстрому сматывать удочки.

— Гагарин долетался, а ты доскачешься!

Это уже Галя. Сейчас Вероника Сергеевна попросит перевести на французский, вот тогда и посмотрим, кто будет скакать последним!..

…Чужих и опасных было трое: один явно местный, лысый качок с мускулистой шеей и изрядно выпирающим из-под черного пиджака пивным брюшком, и двое бритых до синевы низкорослых "турка". (Так Яна отчего-то решила, украдкой разглядывая их смуглые восточные лица.) От всех троих разило страхом, подлым предательством и самой элементарной, ничем не прикрытой ложью. Янка непроизвольно попятилась к двери и схватила отца за руку. Широкая и теплая папина ладонь незаметно сжала ее пальцы, успокаивая и ободряя: не дрейфь, дочка, мы с тобой и не такое расхлебывали!..

Видение неожиданно проснулось — с перепугу, скорей всего — и стало таким пронзительно-острым, каким бывало лишь в самом начале: качок смотрит на нее равнодушно-брюзгливо, едва скользнул безучастным взглядом. Его больше беспокоят те двое… Янка ощутила, как натужно шевелятся под лоснящейся потом лысиной мысли пузатого, и померещился в какой-то миг тяжеловес, что ворочает с кряхтением стопудовую штангу. Прикидывает, как бы удачней облапошить тех нерусских, да и папу с ними заодно…

У "турков" совсем другой интерес: бесцеремонно ее разглядывают маслянистыми черными глазами и, не таясь, подталкивают друг друга локтями, чему-то ухмыляются. Яне стало до тошноты противно. Папа, вероятно, тоже что-то уловил, потому как вышел наперед и загородил ее собой.

— This is your lawyer? (Это Ваш юрист?) — с нахальной ухмылкой осведомился один из "турков" на леденящем душу английском. Он, стало быть, в этой развеселой компании за главаря…

— It's my daughter. She will sit a little with us. (Это моя дочь. Она немного с нами посидит), — сказал, как отрезал, папа со своим безукоризненным лондонским акцентом, наработанным за десять лет плавания на британских судах. Янку охватила хвастливая полудетская гордость: вот он какой, ее отец! Слово сказал — и все эти гаврики послушно позакрывали рты! Хотя нет, не все, к сожалению…

— Вечно твои шуточки! Давай, время не ждет, — неприятным гнусавым голосом (каким у них в Городе изъясняется обделенная мозгами провинциальная братва) возразил бритоголовый. Папа не обратил на него никакого внимания, увлек Яну в дальний угол, усадил в массивный вертящийся стул возле компьютерного стола и вполголоса поспешно ввел в курс дела:

— Ситуация такая: есть турецкая фирма, которая предлагает выгодную сделку. Эти двое — ее представители.

Значит, все-таки турки!

— А тот лысый? — для чего-то спросила Янка, хоть и так все было понятно. Бритоголового она однажды мельком видела, когда забегала к отцу, совсем запамятовала… Да уж, девичья память, если не сказать хуже! (Она не раз за собой замечала, что намного лучше запоминает в лицо молодежь своего возраста, плюс-минус несколько лет, чем народ постарше.)

— Это Николай, мой будущий компаньон. Если все получится, — пояснил папа и нервно забарабанил пальцами по столу, словно отбивая кому-то тревожное сообщение морзянкой.

Яна скептически вскинула бровь: ну-ну, компаньон… Держи карман шире! А вслух со всей своей врожденной дипломатичностью поинтересовалась:

— Где ты его выцепил?

— Это неважно. Что мне нужно: ты можешь сейчас посмотреть на этих турков? Помнишь, как ты в детстве делала? Хоть ты и маленькая была…

— Четыре года, — ещё бы, такое разве забудешь!.. Как вчера все было. Так странно, почти что ничего из раннего детства Янке не запомнилось, но та необычная папина просьба "посмотреть" на каких-то неприятных людей буквально врезалась в память, отпечаталась со всеми мельчайшими деталями… Вспыхнувшее вслед за лирическими воспоминаниями соображение понравилось куда меньше: — Ты вкладываешь свои деньги? — переборов стиснувшее горло волнение, еле выдавила она из себя.

— В том-то и дело…

— Не надо! — перебила Яна, не дослушав до конца. — Там ничего хорошего, я сразу почувствовала.

Папа, судя по глазам, не поверил, не захотел ей поверить. Янка с прежней своей поразительной ясностью ощутила, насколько он за прошедшие месяцы проникся этой идеей: сперва сомневался, стоит ли рисковать, но постепенно подключилось воображение, рисуя заманчивые картины сокрушительного успеха…

— Ты уверена? Ты ведь толком не посмотрела.

Мужественно проглотив обиду, Яна глубоко вздохнула и примирительным тоном попросила:

— Дай мне что-нибудь, что с ними связано. Любой документ, — папа быстрым движением (даже слишком быстрым, да что он так суетится?..) сунул ей в руки белоснежный лист бумаги с синим текстом красивой арабской вязью. Лишь в самом низу неразборчивыми мелконькими буковками притулился небрежно отпечатанный английский перевод — а качество, надо сказать, аховое, только с лупой разберешь! Шито белыми нитками. Еще хуже, чем в тот раз в детстве… Янка набрала в грудь воздуха, точно собираясь ринуться в прорубь после знатной баньки:

— Лучше туда не лезть, там какой-то развод. Перевод не полный, они по-турецки чего-то накрутили, какое-то дополнительное условие…

Ясно-голубые папины глаза разом потухли, лоб прорезали глубокие поперечные морщины. Лицо его заметно осунулось и, казалось, постарело сразу на несколько лет:

— Ты уверена?

Яна от обиды вспыхнула и плотно прикусила нижнюю губу: ну все, теперь больше ничего не скажет! Довольно. Пускай хоть пытать ее станут — ни звука, ни пол-звука, хватит выставлять себя дурочкой с переулочка!..

— Я тебя когда-то обманывала? — все же выдавила из себя дрогнувшим голосом.

Отец с минуту изучал ее непонятным, до странного отчужденным взглядом, думая о чем-то своем. И круто развернулся к троим "компаньонам", что томились в ожидании на единственном офисном диване у окна: турки — по-родственному поплотнее друг к дружке, перебрасываясь короткими гортанными фразами, качок — напряженно вжавшись в самый угол. Папа громко объявил на своем чересчур учтивом английском:

— I'm sorry, gentеlmen, I have to brake up our agreement. I will not sign this. (Прошу прощения, джентльмены, мне придется расторгнуть наше соглашение. Я этого не подпишу), — выхватил у Яны из рук обманный документ с арабской вязью и помахал им для наглядности со стороны в сторону.

— What is your reason? (Какая причина?) — "главный" турок от раздражения надулся как индюк, вмиг покраснел до густо-бордового цвета и с каждой секундой становился всё косноязычнее.

— I've changed my mind. (Я передумал), — папа безупречно-вежливо улыбнулся, только глаза не смеялись, изучали турков с холодным прищуром. В одно краткое мгновение Яне привиделось, будто он взмахнул у самого пола шикарной мушкетерской шляпой с перьями, сжимая свободной рукой в перчатке шпагу у бедра. (Хотя ерунда, конечно, не было там никакой шляпы, и уж тем более белых перчаток! Опять картинки из прошлого, дежа вю… Или галлюцинации на нервной почве, что тоже вполне вероятно.)

Второй, который не "главный", турок завизжал вдруг пронзительным бабьим голосом что-то иностранное, но по всем признакам ругательное. Лысый качок, прилипший к дивану, обморочно закатил глаза и жутковато оскалился прокуренными желтыми зубами:

— Вован, ты чего??

— Я бы и тебе не советовал. Я с самого начала так и подозревал, нужно было лучше проверить…

— Да что ты там подозревал?! Из-за того, что твоя девчонка наплела? Да в-видел я таких!.. — и с удовольствием припечатал длинное, уже исконно русское ругательство. Отец опять встал перед Яной, чуть расставив в сторону руки, словно защищая от льющейся на их головы грязи. И Янке опять почудилось, что папа вот-вот закроет ей уши руками, как делал когда-то в детстве, если по телевизору показывали что-то для ее возраста непристойное.

Но отец вместо того схватил Яну за руку и едва не бегом потащил к выходу, не удостоив прощальным взглядом ни одного из неудавшихся компаньонов. Последнее, что она услышала — это протяжно-гнусавый голос бритого Николая за спиной, тот на ломаном английском пытался что-то втолковать разгневанным туркам:

— I find new.. партнёр! (Я найду нового… партнера!)

"Бог в помощь!" — вздохнула Янка, испытывая невероятное, громадных размеров облегчение. Лысого было ни капельки не жалко, а вот папу… Еле за ним поспевая, перескакивая вприпрыжку со ступеньки на ступеньку, она осторожно потянула его за рукав:

— Не расстраивайся, там действительно очень плохо… Я же не просто так сказала.

— Я знаю, — жестом успокоил отец, не сбавляя шагу и не выпуская ее ладонь, пока они не добрались до припаркованной за углом машины. — Вот ведь идиот! — было ясно без сурдоперевода, что идиот — это он сам и никто другой. Теперь ругает себя на чем свет стоит — а может быть, и жалеет в глубине души, что позвонил ей в лицей…

— Ничего не идиот! — запротестовала Яна, устраиваясь на переднем сидении и пытаясь сбоку заглянуть ему в глаза. Но папа не слушал, рывком повернул ключ зажигания и отрывисто бросил перед собой в пустоту:

— Зря я тебя в это впутал.

— Ничего, я защиту ставила… — неосмотрительно ляпнула Янка и с опозданием прикрыла ладошкой рот. (А то объясняй потом на пальцах, что за защита, что за Михаил!)

— Я там чуть не сорвался, как они на тебя смотрели!.. — видимо, папа настолько расстроился, что не отдавал себе отчета, с кем говорит. Иначе бы и словом не обмолвился, держал бы все "взрослые", так сказать, замечания при себе. Янку частенько злила эта дурацкая осторожность — можно подумать, она бесценная фарфоровая кукла, Богданов подарок, или двухлетний карапуз! Уж где, а в лицее можно и не такое услышать: бывает, как завернут на перемене что-нибудь чисто народное, уши в трубочку сворачиваются!

Папа очнулся, провел по глазам рукой и взъерошил своим неповторимым жестом на затылке волнистые темные волосы, отросшие крупными колечками, как у Ярика. И "съехал" на нейтральную тему, поглядывая на нее сбоку вроде бы с беспокойством:

— У них в Турции блондинка — самый шик, проходу не дают, — подмигнул со слабой улыбкой: — Да и юбка у тебя коротковата, куда только ваш директор смотрит?..

— Это не юбка, это платье! — не ожидавшая такого резкого виража Янка на всякий случай возмутилась и демонстративно замолчала с видом оскорбленной невинности. (А не то начнет еще воспитывать, мораль читать про "современную молодежь" и ее возмутительные нравы, имитируя маму! Только этого сейчас и не хватало для полноты ощущений…)

До самой Площади Свободы не проронили больше ни слова. Вконец измаявшись от папиного молчания и повисшей между ними недосказанности, Яна принялась бездумно крутить настройку радио (что папа обычно не приветствовал, в шутку требовал "а-а-тставить эксперименты с техникой!"). Но сегодня отец и словом не обмолвился на ее наглое самоуправство, пробормотал негромко, погруженный в свои мысли:

— Я думал, если все получится, можно будет в этом году не уходить в рейс. Остаться дома.

Глава восьмая. Клуб кастанедовцев

Всё чудесатее и чудесатее…

("Алиса в стране чудес", народный перевод)

На перекрестке у кинотеатра "Украина" пришлось долго, минут пять ждать у светофора в самом центре длинной автомобильной пробки. Воспользовавшись моментом, Яна наскоро чмокнула отца в щеку и выскочила из машины прямо на улицу, не обращая внимания на раздраженный визг клаксонов за спиной. (Благо, движение у них в Городе не настолько оживленное, как, скажем, в мегаполисе. Там бы этот фокус не прошел…) Папа и возразить ничего не успел.

Конечно, не стоило бы его оставлять одного в столь депрессивном состоянии, но Янке стало невтерпеж смирно сидеть на одном месте: все случившееся следовало хорошенечко переварить. Ну не ехать же сейчас домой в таком виде, разобранном по запчастям! Лучше посидеть у воды, успокоиться и разложить мысленно по полочкам: что это было и зачем? Почему вся эта каша заварилась именно вокруг нее с папой? Неужели она сама притянула своим неосторожным желанием?.. Ну кто ей мешал сформулировать как-нибудь поаккуратнее, а не вот так с бухты-барахты, наобум!

До реки Яна не дошла, решила прогуляться и потопала пешком через всю центрально-шоппинговую улицу Суворовскую (горожане в шутку называют ее мини-Дерибассовской). Поглазела на нарядные манекены в витринах модных магазинов, немного постояла возле незнакомых, потрясающе талантливых уличных музыкантов (те играли на саксофонах и еще чем-то духовом). Мелодия была грустная и протяжно-щемящая, как эта осень. "Осенний блюз", — окрестила ее про себя Яна, но поделиться удачной мыслью с музыкантами не рискнула, опять застенчивость одолела…

Неспешным прогулочным шагом она добралась до Художественного музея и вознамерилась было спуститься в Речпорт, а там — ну наконец-то! — и к набережной. Уже мерещилась темная днепровская вода за резными металлическими перилами, потемневшие до черноты охапки водорослей у причала, и ветер доносил порывами знакомый с детства особенный речной дух. Но тут, перекрывая на минуту шум города, мелодично зазвонили старинные часы на ратуше Художественного музея. (Их отремонтировали совсем недавно, Яна до сих не могла привыкнуть к их зычному голосу, всякий раз вздрагивала от неожиданности.)

Вместе со звоном припомнился Мартын, руководитель их Клуба кастанедовцев, да и вся остальная кастанедовская братия с ним заодно. Янка неизвестно отчего подумала, что это знак: не зря же она очутилась по соседству и одновременно пробили часы! Хотя клубным днем у них считается понедельник, вряд ли сегодня кто-нибудь есть… "Пустота и симметрия", как говорят у них в лицее — скорей всего, напорешься на закрытую дверь. Но мысль про Мартына не уходила, с упорством вертелась в голове, и Яна решила на всякий пожарный проверить. (Ещё с прошедшего лета у нее закрепилась привычка никогда не отмахиваться от внезапного желания куда-то пойти и что-нибудь сделать.)

Здание было восемнадцатого века (наверно, самое старинное в Городе), и невероятно, до вычурности красивое: белые колонны в античном стиле, высоченные потолки с рельефной лепкой пастельных тонов, широкие светлые окна… Под ногами уютно поскрипывают деревянные лестничные ступеньки и затертый тысячами ног скользкий, словно отполированный паркет. Закрыв на секунду глаза, Янка с удивительной яркостью представила — или увидела? — важно плывущих по этому паркету надутых чиновников в хвостатых сюртуках, пузатых и неповоротливых, как индюки, и их расфуфыренных упитанных жен. (Ничего себе, трехмерная иллюстрация к чеховскому "Ревизору"!) Самый из них толстый и увешенный разноцветными ленточками-орденами, вроде новогодней елки — это, скорей всего, губернатор…

Вопреки Янкиным опасениям, дверь оказалась незапертой, но из-за нее не доносилось ни единого звука — ни знакомых голосов, ни смеха, ни любимой Мартыном медитативной музыки. "Странно, однако…" — Яна тихонько постучалась и, не дождавшись ответа, бесшумной тенью проскользнула внутрь.

Вот откуда эта тишина!.. Мартын работал с незнакомой Яне новой пациенткой: сидел с закрытыми глазами на стуле посреди комнаты, крепко сцепив перед собой руки, словно молился. Напротив него примостилась женщина средних лет с недовольно поджатыми в ниточку узкими губами, отчего рот становился похожим на длинную щель. Уголки ее губ были очень характерно опущены вниз…

При первом же взгляде на эту вполне приличную, со вкусом одетую мадам Янку пронзила нестерпимая жалость к Мартыну: за свою недолгую практику она успела прекрасно изучить этот типаж. Наверняка Мартыновская дама уже успела побывать на приеме у всех психологов и психотерапевтов вкупе с экстрасенсами да ясновидящими — у них в Городе этого добра больше чем достаточно. А все ради того, чтоб на какой-нибудь элитной светской тусовке небрежно выкинуть козырь из рукава: "Нет, ну вы представляете?.. Была вчера у этого Мартынова, которого все так расхваливают, и ни-че-гошеньки! Выброшенные на ветер деньги. Не знаю, кто еще сможет мне помочь, уже ко всем обращалась, абсолютно ко всем!.." Еще и нездоровый кайф по ходу дела словит — типа, умыла очередного психолога: "Получай, родимый! Мало каши ел, чтоб меня, такую сложную и многогранную, раскусить за один сеанс!.."

Янке внезапно стало стыдно: ничего ведь эта женщина ей плохого не сделала, и слова в поперек не успела сказать, а она уже столько ярлыков понавешивала! Даже если что-то из этих соображений — вдруг, чисто теоретически — правда, то ее, Яну, это никаким боком не касается. Так что будем сидеть в уголке на скрипучем стуле и по-скромному помалкивать в тряпочку…

Уловив ее шебуршание, Олег открыл глаза и молча кивнул в знак приветствия. Выглядел он порядком уставшим — наверно, дело пока не клеилось. Янка воспользовалась паузой и тихонько встала посредине зала, прямо в центре под низкой развесистой люстрой, и поежилась от удовольствия: по всему телу пробежали мурашки, словно от щекочущего теплого душа. Мартын в ответ на ее манипуляции с пониманием улыбнулся: как раз в этом самом месте, слабо отмеченном на полу карандашным крестом, располагался их клубный резервуар с энергией. Выглядел он как толстый, уходящий прямо в потолок серебристо-голубой столб света, на вид настолько плотный и физически реальный, что Яна всякий раз невольно тянулась попробовать: а вдруг там что-нибудь есть?.. Но пальцы неизменно проходили сквозь пустоту.

Разглядела она этот "столб" далеко не сразу, а после того исторического семинара в лесу на летних каникулах — когда, собственно, и начала по-настоящему "видеть". Через неделю Мартын затеял какой-то новый тренинг, но Яна не вынесла из него ровным счетом ничего полезного: битые два часа смотрела не на Олега, а на странное светящееся образование прямо по центру зала. После тренинга специально задержалась до вечера, ходила вокруг невиданного "столба" как привязанная, чесала в затылке и никак не могла сообразить: что же это может быть?..

Потеряв последнюю надежду разобраться самой, она не вытерпела и пристала с расспросами к Мартынову. Руководитель сперва отнекивался, пытался перевести все в шутку (проверял ее на прочность, скорей всего: на самом деле "видит" или попросту фантазирует? Слышала звон, да не знает, где он.). Но затем подтвердил: так и есть, резервуар с энергией. Появился сам собой, без участия Мартына, примерно два года назад. Не удалось пока выяснить, откуда он берет начало и где заканчивается — со стороны улицы выглядит как массивный энергетический столб, уходящий через купол здания прямо в небо. Такая себе "Лестница в небеса", занятно!..

Еще чуть позже обнаружилось, что пополняется это чудо чудное, диво дивное на семинарах и самых обычных посиделках с чаепитиями по понедельникам: каждый вносит свою лепту, вкладывает частицу своей энергии. А столб в благодарность разрастается, точно сказочный богатырский младенец — не по дням, а по часам… Мартын утверждает, что для Клуба это в любом случае хорошо: энергетически поддерживает каждого, сюда приходящего.

Что-что, а про энергетическую поддержку Яна и сама догадалась: после клубных посиделок обычно не хотелось уходить из этого гулкого пустого зала, так и тянуло остаться заночевать. (Мартын, кстати сказать, иногда и остается — ну не зря же он аренду платит… Специально для непредвиденных ночевок у него припасен в подсобке спальный мешок и притащены кем-то из добровольцев удобные синие маты. Тоже трофей, оставшийся после летних каникул, они тогда всем клубом увлеклись хатха-йогой. Хоть и ненадолго, быстро остыли. Зато Юлька до сих пор дразнит Яну "йогом-любителем", то и дело просит изобразить "позу крокодила", что запала ей, видать, в душу. Тут бы хоть в позу лотоса научиться садиться по-нормальному, без скрипа всех сухожилий, а она со своим крокодилом!)

Совсем недавно Мартын со смешной мальчишеской гордостью продемонстрировал своим "собратьям по оружию" (как он сам над ними с добродушием посмеивается) мини-холодильник. Все остальные принялись однообразно восхищаться, охать да ахать, Янка же невпопад подумала, что ему, наверно, здесь очень одиноко… (Ходят слухи, что их руководитель когда-то был женат, но теперь холостякует. Так и тянет назвать его free spirit, вольный дух.)

Хотя нет, вряд ли он страдает от одиночества: почти что каждый день в клубном зале толпится народ, тем более сейчас, когда в любой момент можно чем-то наскоро перекусить и соорудить кофе-чай. Совсем как в коммуне нового образца: "Все, что мое — это твое!" (Ну и наоборот, само собой.) С недавних пор установилась вполне разумная традиция приходить на посиделки не с пустыми руками, а с "дарами и подношениями", как прикалывается над ними Мартын. Кто-то заявляется с печеньем, другой с пачкой чая (кофе их руководитель не признает, держит только для посетителей), третий с куском российского сыра на закуску… Янка обычно приносит шоколад, если не забывает прихватить, конечно. Как-никак занимаются они в Клубе бесплатно, никаких входных взносов Мартын принципиально не собирает. "Интересно, а он вегетарианец или нет? И вообще, кто ему тут готовит?.." — опять не в тему задумалась Яна, отвлеклась.

В углу за компьютером примостилась Света, одна из самых активных кастанедовок (если можно так выразиться), и упоенно резалась в пасьянс. Светлана была одной из троих девчонок, которые после той июльской поедки в лес начали "видеть". (Янка оказалась первой, но далеко не единственной, даже жалко иногда бывает!..) Так что теперь "видящих" у них в группе уже трое. Ну, еще плюс Мартын, это само собой… Светка с сентября помогает ему работать с пациентами, приходящими на прием: наблюдает, как движутся энергетические потоки, а если вдруг что не так, подает условленный сигнал. По идее, Яна тоже бы так могла, но пока что для таких дел "мелковатая", как добродушно заявляет Светлана. (Она-то сама постарше, ей уже лет двадцать.)

Олег, видно, решил сделать перерыв, а заодно и ноги поразмять. Пациентка осталась сидеть, время от времени громко всхлипывая и аккуратно прижимая к глазам сильно надушенный платок (от того разило за километрище чем-то убойным). Мартын подошел к девчатам, заглянул в Светланин пасьянс, неопределенно хмыкнул и вместо приветствия начал с делового предложения:

— Поможешь сейчас? — Светка преданно, с девчачьим восторгом заглядывала ему в глаза, но Олег обращался не к ней, а к Яне. Ну и дела, приехали…

— А что надо делать? — усмирив приступ вселенской гордости, спросила Янка. И горделиво подбоченилась перед Светой: знай наших!..

— "Посмотришь", что там происходит. А то у меня такое ощущение, что она ничего энергетически не делает. Сразу на все концентрации не хватает, — прибавил Мартын, словно перед ними извиняясь.

Не в силах скрыть удивление, Яна вопросительно покосилась на Светку, но та с понурым видом помотала рыжевато-каштановой головой со стильной короткой стрижкой:

— Мне "смотреть" нельзя, я истощилась.

— Истощилась?.. Это как? — Янкина поднебесная эйфория от оказанного их "идейным лидером" высочайшего доверия резко пошла на убыль. Выходит, за все надо платить… Светка подтвердила ее подозрения:

— Оказывается, если слишком часто и подолгу "смотреть", то сильно уменьшается запас жизненных сил. Мне теперь надо хотя бы месяц восстанавливаться, а то практически на нуле…

Разглядев что-то невысказанное в Яниных глазах, Мартын жестом успокоил их обеих:

— Не переживай, один сеанс — это ничего страшного. Наоборот, попрактикуешься.

— А что у нее такое? — осторожно поинтересовалась Яна уже без прежнего энтузиазма, и ткнула пальцем в сидящую без движения пациентку.

— Затяжная депрессия.

Следует сказать, насчет этой женщины Мартын был совершенно прав: та со смиренным страдальческим лицом выслушивала все инструкции, кусала губы и морщила лоб, изображая напряженную умственную деятельность, но энергетически ровным счетом ничего не делала. Застряла в своих горьких воспоминаниях и саможалении, и еще любовании собственным страданием… Как тут не вспомнить знаменитый Мартыновский афоризм, который Светка распечатала отдельным плакатом и в шутку вывесила на двери, на самом видном месте: "Тетя Маня (она же мания величия) всегда ходит под ручку с комплексом неполноценности!"

Аура у новой подопечной выглядела просто ужасно: вся исполосованная и изрешеченная до состояния сильно поредевшей теннисной сетки, как будто ее хозяйка чудом выбралась из-под непрерывного арт-обстрела… В голове не укладывается, как она с такой аурой живет изо дня в день?! "Там есть кто-то из домашних, кто каждый раз подпитывает собой!" — осенила неожиданная догадка.

Мартын между тем окончательно выбился из сил и не знал, что еще можно с пациенткой сделать, с какой стороны подступиться… Яна уловила это по непривычной для Олега растерянности, промелькнувшей у того в глазах. (Выходит, не такой уж он всезнающе-безупречный, каким она его себе воображала! Тоже всего лишь человек…) С каждой минутой все сильнее подмывало предложить ему вежливо извиниться перед клиенткой и вернуть уплаченные деньги, но при посторонних Янка не рискнула. (Опять эта нерешительность, одно наказание с ней!..) А Олег отважился на последнее отчаянное средство: поднял женщину со стула — за руку и чуть не силком, та даже вставать не хотела, застыла в полной прострации! — и поставил в центре зала прямо на месте резервуара с энергией.

А дальше началось что-то несуразное: ясно-голубой энергетический поток за несколько секунд помутнел и на глазах у них с Мартыном начал истончаться, пока не осталась одна хилая струйка, жалкая пародия на прежний мощный столб. "Вот вам и тетя!.. — Яна от изумления только рот раскрыла. — Проглотила за один присест чудовищное количество энергии, ее бы на сотню людей хватило… А эта даже не поперхнулась!"

Аура у "страдалицы" заметно выровнялась и посветлела — еще бы!.. Отойдя от первого шока, Яна безнадежно сообразила, что никакого проку от съеденного клубного НЗ пациентке все равно не будет: дырки-то в ауре не залатали, уже по дороге домой большую часть растеряет. Да что она зациклилась на этой дамочке?! Сейчас надо думать, что с резервуаром делать, как его спасать! Может, поток еще вернется, восстановится сам собой…

Еле выпроводили пациентку — та удалилась не сразу, сопротивлялась до последнего. Сообщила на прощанье, что ей "немного помогло, аж дышать легче стало!" Уже в дверях, правда, плаксивым голосом присовокупила, что полегчало не до конца, осталось еще что-то тяжелое внутри. (Ясный пень, что осталось — ничего ведь с ее депрессией не сделали!)

А потом они сидели втроем на притащенных из подсобки матах, прихлебывали из одноразовых стаканчиков ароматный, но почти безвкусный ведический чай и думали горестную думу. Как ее невесело сформулировал Мартын: "Два извечных русских вопроса: "Что делать?" и "Кто виноват?". Резервуар самовосстанавливаться что-то не желал, поток не возобновлялся. Пожалуй, одна только Яна наивно надеялась на какое-то чудо…

Трудно сказать, сколько времени прошло в унылом молчании, пока за окнами не начало по-осеннему быстро смеркаться. Мартын зажег в зале свет и без лишних реверансов объявил, что дело кранты: их Клуб остался без энергетической поддержки. Он, Олег, до сих пор не может уяснить, как это могло произойти: чтобы одна-единственная женщина, пускай даже самая депрессивная в мире, слопала всё, что накапливалось кропотливым трудом на протяжении двух лет! Для Клуба это невероятно, ужасающе плохо, как бы он теперь не развалился. Стержня-то больше нет, придется заново начинать все с нуля… У Янки в горле встал комок и предательски защипало в носу, но она сдержалась и мысленно себе поклялась, что пускай хоть из кожи вон вылезет, но ситуацию попытается исправить. Дуб-то ведь спасли, а значит, и на этот раз выдюжим! (Если силенок хватит, пограничное условие. Не стоит забывать, что в прошлый раз подключилась сама Мастер, на ее энергии и выехали в основном…)

Не надумав ничего дельного, они сошлись на том, что нужно как можно скорей созывать народное вече. ("В следующий понедельник! Нет, лучше на этой неделе!" — горячилась больше всех Яна.) И чтобы не просто гонять чаи, как это обычно у них происходит — ну и всякие там "ля-ля, тополя", кто как провел выходные, — а поработать слаженно всей группой, поднатужиться и попытаться заполнить это опустевшее место в центре зала. Не за один день, конечно, а хотя бы за несколько раз — потихоньку, полегоньку… Сдвинув брови и беспокойно щелкая пальцами, Мартын повторял на все лады, что не следует вешать нос, еще не всё потеряно. Будто проводил сам с собой сеанс самовнушения. Янка слушала и вроде бы соглашалась, но одновременно с тем охватило удушливое предчувствие, что ничего из их затеи не получится. Клубу пришел конец, они своими лихорадочными мерами спасения могут только отсрочить его на неопределенное время… Мысль эту Яна постаралась задвинуть подальше: сложить бессильно руки и плыть вниз по течению — проще всего, а вот побороться!..

Вот поэтому, кстати, она не слишком-то и рвется видеть будущее — ни свое собственное, ни кого-нибудь другого. Что называется, "меньше будешь знать…" Хотя по вещим снам до сих пор скучает, и просит перед сном почти каждый день, чтобы вернули. Да только никто не отзывается… Да и вообще Учителя-наставники что-то редко стали с ней общаться: и Варфоломея третий день не видать, и дон Хуан (или кто он еще?) куда-то запропастился. Наверно, потеряли к ней интерес, черкнули небрежными буквами в Янкином досье: "Не оправдала оказанное ей высокое доверие, не предотвратила расхищение клубного резервуара!" Не зря же она именно сегодня, в самый критический момент оказалась к Клубе, и ничего не сделала, не остановила Мартына, хоть и чувствовала, что надо вмешаться… Говорил ведь когда-то папа (цитировал из "Библии", кажется), что много званых, да мало избранных.

Домой не хотелось совершенно, но и бродить в одиночестве по вечернему городу тоже не возникало никакого желания. (Как сказала бы Юлька, не гребет.) Пристроившись на скамейке в уютном тихом сквере, Яна минуты две изучала мигающий синим циферблат на мобилке, повздыхала, посомневалась и решила все-таки позвонить Юле: а вдруг получится выманить ее погулять? Хоть и поздно уже для тусовок в неучебное время, да и погода далеко не прогулочная, с холодным порывистым ветром, но мало ли!..

Набрала Юльку. Не успев еще толком поздороваться, подруга ее с первых слов огорошила:

— Если хочешь, приезжай сейчас ко мне.

Янка от изумления больно прикусила язык и чуть не грохнула на асфальт мобильник: вот это номер! Еще ни разу за два с лишним года Юля не приглашала ее домой — да и вообще никого из их компании не приглашала. Так что вечер обещает быть интересным…

Как выяснилось, Юлия свет Александровна живет у черта на куличках, уже в самом пригороде. (Если бы Яна знала, что это так далеко, ни за что бы не сорвалась на ночь глядя!) Трясясь на колдобинах в старой обшарпанной маршрутке, несущейся в полную неизвестность, мысленно поражалась: ну как только Юлька умудряется никогда не опаздывать? Когда некоторые — не будем показывать пальцами! — живут в несчастных пятнадцати минутах езды от лицея и все равно каждый Божий день…

Названный Юлькой дом под номером двадцать три был частным, достаточно большим, хоть и стареньким на вид, даже в сгустившихся синих сумерках заметно. (Ремонтец бы ему не повредил, это однозначно…) Небольшой узкий дворик залит цементом, за ним виднеется что-то садово-огородное, вроде грядок с картошкой или поздними помидорами (ну, или еще чем другим из той же оперы, в агрономии Яна не сильна). По краям у чисто символического перекошенного забора — буйные заросли крупного иссиня-черного винограда, чертовски аппетитного на вид. При одной только мысли о еде у нее засосало под ложечкой от голода: пообедать ведь по-нормальному не успела, со всеми этими клубными заботами совсем закрутилась. (К тому же Мартыновским жидким чаем с галетным печеньем особо не наешься, это факт!)

Оглашая всю округу басистым лаем, из-за дома выскочила здоровенная черная овчарка, казавшаяся еще больше из-за кудлатой нечесаной шерсти, и ринулась прямо на Яну. Но Юлька не растерялась, ловко перехватила собаку на полпути, изо всех сил вцепилась в ошейник и с кряхтением потащила к изрядно прохудившейся собачьей будке. (Похоже на то, что эту процедуру ей приходится проделывать частенько, давно приноровилась.)

— Он у нас дикий. В смысле, не прирученный, — извиняющимся тоном пояснила Юлька, точно в этом была ее вина. — Малыш, сидеть! Я кому сказала! Имей совесть, к нам люди пришли!

Овчарка добродушно скалилась, вовсю виляла хвостом и почесывала мохнатой лапищей за ухом. Не смотря на пугающую наружность, глаза у нее были веселые и любопытные, как у трехмесячного щенка. (И додумалась же Юлька назвать этакую громадину Малышом! С чувством юмора у нее всегда был полный порядок.)

Из дома на шум и собачью возню выглянула Юлина мама. Изо всех сил стараясь не выдать свое невежливое жгучее любопытство, Янка исподтишка их обеих разглядывала: до чего же все-таки нестандартная мама! Ее скорей можно принять за Юлькину бабушку — выглядит лет на пятьдесят с лишним, а то и все шестьдесят. Может, как раз из-за этого Юлька никого к себе не приглашает, стесняется неказистого жилища или матери? А может, и того и другого… Глупая! Судя по первому впечатлению, мама у нее просто супер — милая и обаятельная. Уж она, Яна, в таких вещах спец, не проведешь!

Внутри тоже было чистенько и уютно, но вместе с тем очень просто, только самое необходимое. Юлька вела себе абсолютно раскованно и непринужденно, всем своим видом словно провозглашая: "Да, именно так оно и есть! Живем как живем, не жалуемся." Яна невольно залюбовалась этим ее молчаливым достоинством: никогда раньше не замечала у Юли такой уверенной осанки, изящного изгиба шеи и прелестных лукавых смешинок в красивых серых с поволокой глазах. Аж руки зачесались, была б ее воля — засела бы прямо сейчас за Юлькин портрет! Хотя бы карандашный набросок наскоро сделала, чтоб ухватить этот необычный, трогательно-открытый образ…

Уплетая за обе щеки предложенные Юлькой темно-красные, с рассыпчатой сахарной мякотью яблоки — которыми та вечно норовила всех угостить, — Яна слушала подружкино беззаботное щебетание и кайфовала. До чего же здесь хорошо и спокойно! Сразу ясно, что никто ни на кого не орет, все друг друга любят и заботятся по мере сил, но вместе с тем не суют свой нос в чужую личную жизнь…

Когда Юлькина мама принесла на простеньком металлическом подносе целую груду ароматных пирожков с теми же яблоками, Янка еще сильнее погрузилась в меланхолию. Ну и толку с того, что у нее дома куча японской техники и супер-пупер моднейший интерьер! Казалось, половину царства бы отдала за этот нехитрый уют и ласковую седоватую женщину, которую Юлька по-свойски величает "мамань"… "Вот тебе полцарства и пол-коня!" — выскочило вдруг из памяти непонятно где услышанное, и Яна прыснула от смеха, отправляя в рот сразу половину пирожка. Ну хоть немножко развеялась, и то дело…

Личных тем, однако, в разговоре не касались, точно на них было наложено невидимое табу. Янка и без того знала, чувствовала глубоко внутри, что Юля — поздний ребенок, так что жизнь бывает несладкой, на одну-то мамину пенсию!.. С отцом что-то случилось, они с мамой до сих пор не говорят об этом вслух, еще слишком свежо. У Яны защемило сердце, и еще хотелось обращаться с подругой очень бережно, как с любимым хрупким ребенком — чтобы, не дай Бог, не задеть, не всколыхнуть в душе чего-то горького… И опять это необъяснимое материнское чувство, будто она старше Юльки лет на двадцать как минимум!

Доели пирожки и переключились на облюбованный Яной синий мускатный виноград (все-таки Юлька телепат, до того ловко про него догадалась!). Болтали с набитым ртом на всякие незначительные, но все равно занятные темы: например, как Капля сегодня на французском отдувался за всех половину пары и со скрипом выехал на четверку. (Пятнадцать баллов из двадцати, у Вероники Сергеевны это рекорд!) Или как Машка в понедельник потеряла в буфете сережку из свежепроколотого носа и битый час убивалась, что съела ее вместе со столовским супом. И, наконец, о том, как это было бы здорово — иметь сестру-однолетку! С чем Янка была абсолютно, на все сто согласна…

— Ну, или брата, — пошла на компромисс Юлька и тяжело вздохнула, косясь украдкой на свое отражение в старомодном овальном зеркале на стене. Яна из вредности не удержалась:

— Тебе брата? Ну что, махнемся не глядя?

Подруга сразу замолчала и насупилась, безучастно общипывая кисть душистого винограда. А Яна запереживала, что задела-таки больную струнку: ох уж этот Ярик-Ярослав, девчоночья гроза! И попыталась перевести все на шутку:

— Нет, Ярика я тебе не отдам… Самим надо!

Провожать Яну на остановку пошли почти что с музыкой, всей честной компанией: Юлька, ее мама и, главное, Малыш (последний был потащен Юлией под предлогом, что "уже темно").

Успели как раз вовремя, тютелька в тютельку: только дошли до остановки, как из-за поворота вылетела маршрутка, ослепила в темноте оранжевыми фарами. Ещё минута — и ее бы пропустили…

— Ты нашим пока не говори, ладно? — попросила неожиданно Юлька, и легонько дернула Яну за волосы. (На прощание, надо понимать.) И опять как будто бы в чем-то извинялась! Янка и без долгих объяснений всё поняла с полуслова: про сегодняшний неурочный визит лучше перед девчонками до поры-до времени помалкивать, да и вообще… Не стоит лишний раз напрягать отношения с Галиной батьковной.

— Оки-доки, — успокоила подругу Яна и вскочила на подножку автобуса. Водитель маршрутки, темноволосый парень с лихой разбойничьей "мордой лица", как дурачится частенько папа (про "разбойничью" Янка решила, разглядев его боксерский сломанный нос), покосился на нее с удивлением. Дескать, что это за иностранная пичужка залетела в наши края?..

Рядом с традиционной строгой табличкой "Оплата при выходе" над головой красовалось отпечатанное крупным шрифтом предупреждение: "В зеркальце не смотреть, водитель стесняется!" Не в силах сдержать широченную улыбку до ушей, Яна плюхнулась на первое попавшееся сидение, сразу за водительским креслом (чтоб сподручней было глазеть на дорогу и пролетающие сверкающей лентой огни). Но всего через минуту пожалела о своей поспешности, надо было сперва осмотреться… Оказалось, в водительском зеркальце дальнего обзора как раз и отражается ее развеселая физиономия во всей красе, ну прямо издевательство!..

Янка изо всех сил сжимала губы, чтоб не улыбаться, а задира-шофер отрывался по полной: гнал маршрутку так, что сердце уходило в пятки, фривольно ей подмигивал или надолго оглядывался назад, небрежно придерживая одним пальцем руль и демонстрируя в благожелательной улыбке парочку золотых коронок. То ли ей, то ли притихшей кучке пенсионеров за Яниной спиной… Рядом с каждым из пассажиров в обязательном порядке располагалась плотно набитая клетчатая авоська или громоздкая вместительная сумка на колесиках. (В Городе эти хитроумные приспособления еще лет десять назад народ с меткостью прозвал "кравчучками", папа рассказывал.)

Пересаживаться Янка из гордости не стала, по-философски рассудила "будь, что будет!" и стоически закрыла глаза — притворилась, что спит. А автобус все мчался через ночь, зверски подпрыгивая на ухабах и не сразу приземляясь обратно — в точности как Сережкин мотоцикл во время вылазок с байкерами… Водила — со скуки, надо полагать, — впал в другую крайность: врубил на всю мощность паршивеньких дребезжащих колонок что-то надрывное в стиле "шансон" (чего Яна особенно не переваривала). Зато и на пассажиров больше не отвлекался, она несколько раз украдкой проверяла, приоткрывая один глаз. И не заметила, как задремала под грохот музыки и чье-то монотонное бормотание за спиной — еще чуть-чуть и проспала бы свою предконечную, пришлось бы грести два квартала пешкарусом по темноте!

Удалось вернуться в родные пенаты за несколько минут до десяти, так что технически к Янке было не придраться. Не успела еще раззуться, как в гостиной радостно запиликал телефон — вероятно, соскучился за ее отсутствие. Мама с трубкой в руках высунула голову в прихожую и нарочно громко объявила (нисколько не смущаясь, что ее прекрасно слышно на том конце провода):

— Тебе звонил какой-то мальчик! Уже несколько раз.

"Опять Сережка! Контролирует…" — с досадой сообразила Янка, и ошиблась: "каким-то мальчиком" оказался Богдан. Заслышав его голос, она в первое мгновенье настолько растерялась, что не смогла выговорить ни слова, изо рта вырвалось только невнятное пищание.

К счастью, он сразу же без обиняков перешел к делу:

— Мне Галя дала твой номер, ты не против?

Вот ведь деликатная Галина батьковна! Сообразила с лету, что мобильный — это слишком лично и накладывает всякие никому не нужные обязательства, зато домашний — в самый раз, можно давать. Вот бы ей, Яне, такое безошибочное чутье!.. Она старательно прокашлялась, прикрыв ладонью мембрану, и с глуповатой вежливостью заверила:

— Нет, не против.

— Я хотел тебя поблагодарить.

"Ну и дела-а! А за что??" — поразилась Янка, но снова дипломатично промолчала. (Чем меньше говоришь — тем ниже вероятность, что сболтнешь какую-нибудь несусветную глупость.) И к тому же если он захочет, то сам все расскажет, для того ведь и позвонил! Ему и карты в руки. А нет, так походим вокруг да около, поиграем в таинственность, она это дело любит…

Богдан тоже замолчал, не вмешиваясь в непрерывный сбивчивый монолог у Янки в голосе, и после томительной паузы объяснил:

— Мать повеселела. Бегает по дому, поет… Я давным-давно не слышал, чтоб она пела. Ты что-то сделала? Тогда в кафе?

— Ты имеешь в виду, энергетически? — как-то туго она, Яна, сегодня соображает! Или до такой степени устала? — Наверно, что-то сделала. Судя по тому, как меня потом колбасило…

— Почему колбасило? — он, кажется, нахмурился, отставил трубку от уха и посмотрел на нее с неудовольствием — точно не мог поверить своим глазам, что телефон сморозил подобную чушь. (А звонит-то с мобилки, и даже не из дому, а стоит где-то на улице! Или это опять разбушевалась фантазия, не унять…)

— Просто… На такие вещи обычно уходит много энергии, — пояснила Яна вслух. — Потом легко пробить, трудно восстановиться. Но главное, что-то в тот раз получилось, я рада… — И пронзило вдруг страшное подозрение: — А ты никому не рассказывал?

— Никому. Забочусь о своей репутации, — судя по голосу, "кудрявый мальчик" довольно ухмыльнулся.

— Это хорошо.

— Так ты, значит, любого человека можешь в два счета просканировать? Или что ты там делаешь? — с неестественным смешком осведомился он.

— Да нет, что ты! За кого ты меня принимаешь? — отшутилась в свою очередь Яна, хоть и не без некоторой нервозности. Пожалуй, здесь будет уместней схитрить, чтоб лишний раз не настраивать его против себя. Кому же охота водить дружбу с ретгеновским аппаратом? А тем более встречаться… — У меня только иногда бывают озарения, не слишком часто. Энергии на это уходит тьма тьмущая, сам понимаешь…

— Это хорошо, — неожиданно серьезно отозвался Богдан, а Янку ни с того ни с сего продрали по спине зябкие мурашки. (Говорят же в народе, что маленькая ложь влечет за собой большую…)

Они поболтали о всяких пустяках еще минуты три, но самое главное было уже сказано. Богдан по своему обыкновению не стал рассыпаться в комплиментах, назначать свидание или договариваться о новой встрече в кругу друзей (скажем так). Оба знали, что он попросту появится в самый неожиданный момент, вынырнет из-за угла словно бы между прочим, и верный Андрэ с издевательской ухмылкой по правую руку, куда ж без него?.. А вид при этом будет подчеркнуто скучающий, как он это умеет. Янка в отместку притворится, будто нисколько его не ждала, и можно будет позволить себе такую неслыханную фамильярность, что даже не здороваться, только кивнуть издали, будто они расстались пять минут назад. Или совсем не расставались… Что ни говори, но именно в этой недосказанности и неопределенности таилась особая прелесть, вечная интригующая нотка.

Ярик просунул свой обветренный непонятно где, но все равно изысканный римский нос в дверную щель и коротко осведомился:

— Что, воздыхатель?

— А ты откуда знаешь? Я ж тебе про Воздыхателя ничего не говорила! — вопрос был чисто риторический. И так дело ясное, что папа разболтал — опять сливает информацию!..

Из гостиной на всю квартиру раздавался оглушительный поросячий визг и чьи-то нечеловеческие вопли — неужели дерутся?! Вот тебе и примерные детки, глазу с них нельзя спускать! Кое-как вытерев руки о кухонное полотенце, Марина помчалась разбираться (а если надо, то и разнимать, и разводить по разным углам, как в детстве).

Но кардинального вмешательства не потребовалось. Марина едва успела у порога затормозить, и взору открылась редкая картина: Янка отплясывала на их новом — и дорогущем, вот ведь кикимора! — диване нечто варварское, дико вращала глазами и что-то нерусское в такт выкрикивала. Ярослав со снисходительной улыбкой за малой наблюдал, не вмешивался, и с крайне невозмутимым видом обернулся к Марине, призывая ее в свидетели:

— Вот! Ритуальный танец шамана племени мумбо-юмбо.

И-и заварилась каша! Слава потерял бдительность и подобрался поближе к дивану, намереваясь стащить сестру на пол. Янка невообразимым скачком запрыгнула ему на спину, как заправская пантера, крепко обхватила за шею и во все горло завопила, заливаясь счастливым смехом:

— Но-о!!! Ездовые коты!

Ярослав ее тонкого юмора не оценил, завертелся на месте, напоминая норовливую лошадь, что пытается сбросить нахального седока. Но всё безуспешно, Янка держалась крепко: руки у нее всегда были хоть и маленькие, но цепкие, как обезьяньи лапки.

— Ребенок, отцепись от меня! — Славка повалился спиной на диван, стряхивая с себя сестренку. "Ребенок" обиженно запищал: забава была задушена на корню. Марина вспомнила, что не выключила на кухне плиту с кипящим борщом, и на всех парах помчалась обратно, в спешке теряя тапочки и восклицая на ходу:

— Квартиру не разнесите!

Глава девятая. Еще один день рожденья

Она променяла меня

на пару дешевых фраз,

Она испугалась меня,

она захотела домой.

Она любит тонкие кольца

и бледный фаянс,

Она вытирает пыль

под песни мои…

Достойный альянс.

("Ночные снайперы")

"Как же я от всего этого устала! — обреченно думала Яна, поднимаясь по лестнице следом за Сергеем. — И лифт, как на зло, не работает… Зачем я сюда иду? Решила ведь вчера, что пора с этим завязывать, хватит!.."

Она притормозила шаг и молча дернула его за руку, но Сергей не обернулся, тянул за собой на буксире. До чего же странные у них складываются отношения: полу-дружба, полу-вражда, полу-любовь, полу-ненависть… Как в третьесортной американской мелодраме, где загорелые зубастые герои долго и прочувствованно издеваются друг над другом. Им-то что, у них там все просто как двери: что бы ни случилось, в ответ неизменный "che-e-ese"! И "хэппи энд" под занавес, это уж само собой. А тут поди разберись…

В пятницу утром она встала с твердым намерением сегодня же позвонить Сергею и назначить встречу, а там выяснить все раз и навсегда. Ну и, как любит дурачиться Юлька, затевая дружескую потасовку: "Разойдемся красиво." А то ее, Янино, поведение по всем параметрам смахивает на самое элементарное свинство: по уши влюблена в одного, а встречается вроде как с другим, морочит ему голову.

Влюблена она в Богдана, это однозначно. Тогда отчего же так трудно расстаться с Сережей? Может, просто привыкла к нему? Или успела привязаться, как собака…

"Мой маленький четвероногий друг! — подколола себя Янка и горько вздохнула: — Вот если бы можно было встречаться сразу с двумя!.. И чтоб все жили тихо-мирно, без скандалов и выяснения отношений — ну, или хотя б не стремились друг друга укокошить." "Мечты, мечты, где ваша сладость!", сокрушался на эту же тему кто-то из заданных по мировой литературе классиков (дай Боже памяти, какой).

Мысли цеплялись одна за другую, напоминая резные колесики в старинном механизме: отчего-то припомнилась мама с ее предельно откровенным — как всегда! — рассказом о бурной студенческой молодости. (Судя по всему, штучка была еще та.) Рассказчик мама, без сомнения, неплохой, этого у нее не отнимешь. Единственное "но" — истории эти с завидным однообразием повторяются едва не за каждым завтраком или обедом-ужином, так что Янка наловчилась с внимательным видом пропускать их мимо ушей. Но одну запомнила отлично, врезалась в память: если в двух словах, то довелось однажды матушке встречаться сразу с двумя парнями. И, как водится, один другого лучше — попробуй тут выбери! Спасением стало лишь одно незначительное обстоятельство, что жили они в разных городах — а не то, цитируя маму дословно, "точно набили бы морду или друг другу, или мне!" Такая вот мораль.

Янка в ту пору была совсем мелкая, лет двенадцать. Потому, наверно, из маминой увлекательной истории сумела вынести только неприятную до тошноты мысль: а не был ли папа одним из тех обведенных вокруг пальца простаков?.. "О ноу!", как стенает обычно Машка, забыв перед контрольной какой-нибудь зверски нужный конспект. Неужели она, Яна, становится точно такой же хладнокровно-расчетливой, как мама?

Проще говоря, нужно выбирать, а не то останешься, как переборчивая невеста, с носом. Как бы сразу обоих не потерять. На двух стульях-то по-любому не усидишь…

Выбор как будто бы очевиден, да только не всё так просто, к сожалению. С Сергеем связано что-то очень важное, до поры-до времени глубоко запрятанное внутри — словно какая-то зашифрованная информация из прошлого для них двоих… Как в "Коде да Винчи" с Жаном Рено, ее любимым актером. До чего же трудно высказать словами эти неясные мысли и ощущения, что бесцельно бродят в голове и испаряются на кончике языка! Однажды перед сном Янка по-честному попыталась их записать: вышло нечто, отдаленно похожее на бред сивой кобылы в лунную ночь. При свете дня и на свежую голову показалось чересчур напыщенно, изысканным высокопарным слогом — да откуда он у нее взялся?.. И больше того, непроходимо глупо. (Во всяком случае, так ей померещилось в порыве само-уничтожающей критики.) Любой здравомыслящий человек покрутил бы пальцем у виска и сочувственно вдогонку улыбнулся — мол, со всеми бывает, но не у всех проходит! (Ей уже такое говорили.) Тот же самый Андрюша еще бы и добавил свое коронное, выпучивая нахальные голубые глаза: "Лечиться, лечиться и лечиться!"

И всё же по многим признакам получается, что расстаться для них с Сережкой — именно сейчас расстаться — нет никакой возможности. Пока что их двоих что-то непонятное держит, не отпускает. При ясновидическом просмотре это выглядит как протянувшаяся от одного к другой тоненькая прозрачная пуповина где-то на уровне солнечного сплетения. Никто другой ее не видит и не ощущает, кроме Яны. Когда они с Сережей долго не пересекаются, пуповина истончается, вибрирует и натягивается до предела, но не рвется… (С Богданом ничего похожего и близко нет, специально пришлось посмотреть.) Следовательно, Мастер права, хоть как ни грустно это признавать: у них с Сергеем остались друг перед другом какие-то неуплаченные кармические долги из прошлого, оттого и страсти кипят…

Чего только Янка за последние дни об этой пуповине не передумала! Идеи в голове роились самые разнообразные: "Можно сказать, что он на меня давит и всё за меня решает, это тоже правда. И что я потом несколько дней хожу сама не своя, каждый раз, если мы поссоримся. И все равно через неделю то же самое! Как по кругу заколдованному ходишь. А вдруг это у нас на всю жизнь, как у папы с мамой?.." — пронзил самый что ни на есть суеверный ужас. Но надолго не задержался, уже через минуту стало самой от себя смешно: ты смотри какая впечатлительная стала! Раньше ведь такой не была, неужели настолько сильно изменилась всего за три-четыре месяца?.. (Папа в детстве любил баловаться: "Тьфу-тьфу, постучим по дереву!" И выразительно шелкал себя по лбу. Звук раздавался на диво звонкий и раскатистый, словно о пустую бочку — скорей всего, незаметно для всех цокал языком. Янке ни разу не удавалось его подловить.)

Этих стройных логических рассуждений хватило ровно до конца второй пары, географии, а там нагрянула долгожданная большая перемена. Пацаны по новой традиции, спионеренной у крутых одиннадцатых, расселись на галёрке прямо на партах и разложили свою драгоценную колоду. (Что, кстати, строжайшим образом возбранялось — еще одна причуда вездесущего директора!) Но мальчишки с запретами Михаила Васильевича никогда особенно не считались, а сегодня под хорошее настроение пригласили присоединиться и девчат — в кои-то веки!.. (Не всех девчонок, конечно, только их "банду".) Юлька согласилась без раздумий, разыгрывая "своего парня", Галина батьковна загадочно молчала, жеманясь и хлопая изрядно накрашенными ресницами. Остальные девочки тоже ломались и пересмеивались — что называется, мелочь, а приятно… Зато Яна отказалась наотрез: и так каждый раз в эти карты проигрывает, ну просто отчаянно не везет со всякими азартными играми! (Логическое мышление, видать, прихрамывает, в шахматы вон тоже Ярику регулярно продувает. Он хоть и профи, второй разряд, но все равно обидно.) Короче, нечего над собой издеваться.

Вслух она, впрочем, ни о чем подобном и словом не обмолвилась, гордость не позволила, но Денис Кузьменко словно бы в ответ принялся клятвенно уверять, что ей дадут выиграть — так уж и быть! В виде исключения — это раз, плюс по старой дружбе — это два. Что самое удивительное, даже разобиженный на нее Капля сидел на парте с видом вполне нейтральным и местами добродушным, с чего бы это?.. После того нанесенного ей на французском кровного оскорбления! Что-то здесь не то… Почуяв очередной подвох, Янка недоверчиво уставилась на закадычных друзей — Кузьменко и Каплю — своими круглыми, почти что с пятак, глазищами, а остальные хлопцы с самыми серьёзными минами принялись поддакивать. И опять было не разобрать: то ли они смеются, то ли и впрямь решили заняться благотворительностью… Сильно надо!

Нежданно-негаданно накатила эйфория от этого странного, доселе неиспытанного чувства всемогущества: одно только слово, да что там, полслова — и они сделают все, что она захочет! Хоть Денис, хоть кто!.. Вернул на землю Капля (и куда только все благодушие испарилось?). Смерил ее от макушки до кончиков ботинок недружелюбным прищуренным взглядом и непонятно обронил:

— Это всё из-за тебя!

Фраза была в высшей степени загадочная, Яна до конца перемены ломала себе голову, что бы это могло означать. Может, позавчерашний французский? Или еще что другое… Жалко, сразу не переспросила, не рискнула при всех: а вдруг бы нарвалась на комплимент?..

Именно сегодня Вселенная решила над ней подшутить: перед самым началом третьей пары нагрянул как снег на голову Сергей. (Непонятно вот только, как нашел их аудиторию? Хотя он всегда каким-то седьмым чувством ее находит: будь то на концерте, в парке или в плотно забитом кафе.) При одном Сережкином виде всё Янино недавнее всемогущество начало быстренько утекать куда-то вниз, бесшумно уходя в землю. "Благородный дон поражен в пятку!" — непонятно к чему вспомнилось из любимых Стругацких. Может, потому что выглядел он сегодня совсем по-другому, она бы со спины ни за что не узнала: вместо средней длины непослушных русых вихров, что полюбились Янке еще с первой встречи, на голове топорщился колючий темный ёжик стриженых волос.

"Терпеть не могу слишком короткие стрижки, в этом есть что-то нацистское!" — нахмурилась Яна, поглядывая на него с неодобрением. Ни за что не скажешь, что перед ней тот самый парень, в которого она влюбилась без памяти два месяца назад… Такое ощущение, что даже черты лица его немного изменились, стали жестче и тяжелей — ну совсем другой человек!

Неужели только у нее одной наблюдается эта ненормальная особенность в отношении мужчин? Что самое смешное, даже с Яриком или папой срабатывает та же фишка: стоит лишь кому-нибудь кардинально изменить прическу (особенно подстричься под ноль или близко к тому!), и Янка его с трудом признает. Приходится несколько дней присматриваться, заново привыкать.

Отец посмеивается, что у нее чересчур развито эстетическое восприятие мира, зашкаливает. Пускай даже и так, но все равно что-то в этом есть… Пожалуй, права была их лицейская психологиня Жанна Борисовна, когда однажды сказала, что нужно осторожней относиться к резкой смене своего образа или стиля одежды. Некоторые женщины любят менять масть через день, им это в кайф (Машенция тому яркий пример), но стоит задуматься: ведь любимый человек встретил и полюбил тебя именно в прежнем образе! А значит, есть риск, что вместе с выброшенным на свалку старым имиджем может исчезнуть и его влюбленность, ну или заметно ослабеть…

"Фу ты, расфилософствовалась! Да отрастут эти волосы, лишь бы голова на месте была", — одернула себя Яна, чувствуя некоторую перед Сережей неловкость. — Высокодуховная личность, понимаете, нашлась: стрижка ей не той длины!.." И постаралась как можно приветливей ему навстречу улыбнуться, да только Сергей не купился: подойдя поближе, настороженно Яну разглядывал прищуренными светло-карими глазами. Неужели что-то почувствовал? И опять непроницаемая маска вместо лица, по ней ничего не прочитаешь…

Боковым зрением Янка отлично видела подруг, что привольно расположились у окна: девчонки с любопытством таращились на них с Сергеем, беспрерывно шушукались и хихикали, подталкивая друг дружку локтями. Зая с присущей ей скромностью тыкала в их сторону указательным пальцем, Машка бесцеремонно громко на весь класс вопрошала: "А это еще кто?" И неподражаемый Юлькин голос в ответ: "Се-рё-о-жа! У меня экстрасенсорные способности."

Яна не вытерпела и обернулась в открытую: Юлька с закрытыми глазами шарила вокруг себя руками, как слепая, — изображала экстрасенсорные способности, надо понимать! — а девчонки со смехом от нее отбивались. От всей банды веяло за километр беззаботностью и превосходным настроением, Янка нетерпеливо переступила с ноги на ногу: они там, может, что-то интересное обсуждают, а тут он стоит и молчит, как партизан! Из них двоих вышла бы неплохая иллюстрация к старой детской книжке, что пылится дома на этажерке: "Вместе тесно, а врозь скучно." Вот уйдет он сейчас на все четыре стороны, хлопнет дверью в сердцах, и опять ей станет как-то неуютно, начнет себя попрекать, что не проявила должной чуткости… Дуристика какая-то!

— У Эдика сегодня день рожденья, он нас пригласил, — поставил в известность Сережа весьма непринужденным тоном, будто это не они неделю назад конкретно поссорились. Да к тому же по его вине: сам ведь сбежал из кафе и оставил ее на произвол судьбы, никто его в шею не гнал! И не звонил после этого, что самое во всем оскорбительное.

— А я тут при чем? — Янка решила держаться с ним вежливо и официально, показать мастер-класс по бесконфликтному общению. Пусть учится, пока она жива!

— Если ты не хочешь, я тоже не пойду. Он же двоих приглашал, — с издевкой отпарировал Сергей и Янка ощутила, что медленно, но верно начинает заводиться:

— А Эдик тут при чем? — и вообще это запрещенный прием: знает же прекрасно, что Эдик ей симпатичен. Даже не то, чтобы прямо так и симпатичен, а просто… Такая себе Юлька в штанах. И он ведь действительно ни в чем не виноват, тем более в свой собственный законный ДР…

— Решай сама, — Сережа испытующе на нее смотрел и улыбался с сильной поблажкой. Одна улыбка у него осталась прежняя, насмешливая до язвительности. Янка в мгновение ока разозлилась: ну и нахал, настолько уверен, что никуда она от него не денется! Чтобы скрыть волнение и занять чем-то руки, схватила с чужой парты неаккуратно выдранный из тетради чистый листок и прямо ручкой начала делать быстрый набросок — тот самый таинственный образ, что преследует ее с первого дня знакомства. Смотрит на Сергея, а видит кого-то совершенно другого…

И опять сквозь Сережкины черты ясно проявился тот другой, "нездешний": молодой франтоватый мужчина с тонкими, будто нарисованными черным фломастером усиками. Блестящие иссиня-черные волосы гладко зачесаны назад, взгляд насмешливый и изрядно высокомерный, вот он-то ни на йоту не изменился… И упрямая раздвоенная ямка на подбородке, совсем как у нее, и массивный золотой перстень с крупным камнем поблескивает на левой руке…

Пожалуй, именно из-за этой двойственности Яна так часто перед ним теряется: силится что-то вспомнить, напрягает память, пока земля не начинает из-под ног уплывать — кажется, вот-вот ухватит нужную мысль за хвост!.. Но каждый раз вмешивается что-то непредвиденное, они куда-то опаздывают, едут или бегут, или вклиниваются какие-то посторонние праздношатающиеся личности… И без того еле различимые образы и обрывки фраз мигом разлетаются в осколки, возражения комом застревают в горле — и она послушно идет за ним следом, как привязанная. Перспектива, конечно, радужная…

Янка, казалось, совсем про него забыла, с увлечением рисовала (разве что язык от усердия не высунула!). Длинные эльфовские волосы мешали, ежеминутно падали на лицо, она с ангельским терпением то и дело закладывала их за уши. На него дольше секунды ни разу не взглянула, демонстративно уткнулась в свой рисунок, точно он пустое место. Да что там говорить, издевается!

— Хочешь, пойдем сейчас… Полазим по городу, — ничего другого, более подходящего cитуации, ему не пришло на ум.

— У меня еще две пары, — Янка мельком подняла свои глазищи и тут же их опустила, по-монашески прикрываясь длинными загнутыми ресницами. С недавних пор она стала избегать смотреть на него в упор. Ох, издевается!

— Ну хорошо, тогда вечером, — уже до ручки дошел — типа, "буду ждать, сколько скажешь!".

Янка по своей сводящей с ума привычке пропустила его слова мимо ушей, расписалась залихватским росчерком внизу тетрадного листка и сунула рисунок Сергею в руки. Чуть порозовев от проделанных манипуляций, торжественно объявила:

— Это ты! Портрет, — выдержала эффектную паузу, от души наслаждаясь его вытянутой (скорей всего) физиономией, и добавила значительно: — В прошлой жизни, когда мы познакомились.

И заулыбалась вовсю, и сразу стала похожа на девочку лет пяти, не больше. А он отчего-то подумал, что все у них будет хорошо.

— Подожди! — Яна резко остановилась прямо посреди лестничного пролета между вторым и третьим этажом, и судорожно схватилась свободной рукой за перила. Внезапная боль в животе не прекращалась, а напротив, с каждым шагом наверх все усиливалась. Верный знак, что что-то идет не так. — По-моему, мне туда не надо. Моя интуиция…

Сережка насмешливо улыбнулся, по-клоунски растягивая тонкие губы, не потрудился дослушать до конца. Если б он только знал, как ее бесит эта снисходительность: как будто она только тем с утра до вечера и занимается, что выдает нагора глупости, одну другой смешнее!

— Ну как хочешь, я никого не заставляю. Дело хозяйское, — с деланным равнодушием сообщил он и опять посмотрел чертовски снисходительно, сверху вниз. Ну почему он вечно оказывается на ступеньку выше?.. — Сама же просила познакомить с интересными людьми, для тебя стараюсь! Они там тоже по Кастанеде гонят, я не говорил? — видя, что Янка заколебалась, он намекающе потянул ее за руку, и девочка сдалась.

"М-да-а, ситуация… Не пойду — буду трусихой, а пойду… Отчего же так разболелся живот? И ноги будто ватные, отнимаются… Мартын говорит, что в животе обычно включается страх, всякие врожденные инстинкты, вроде самосохранения. Опять о чем-то предупреждают?.. Ладно, будем разбираться на месте! Отступать уже поздно."

Без остановок, почти что на одном дыхании добрались до девятого этажа. Не выпуская из своих теплых пальцев ее ладонь (ну да, чтобы дёру не дала!), Сергей настойчиво позвонил в приличную на первый взгляд дверь без номера, оббитую блестящим коричневым дерматином. Два коротких звонка, пауза, один длинный — да у них тут что, тайное собрание намечается?.. В ответ своим мыслям Янка слабо хихикнула, предусмотрительно укрывшись за Сережиной спиной. И заметила с удивлением, что боль в животе почти прошла — надо же, попустило…

Дверь открыл порядком укуренный пацан: глаза у него раскрывались не до конца, а где-то так наполовину. Вид от этого был сильно прикумаренный. (Тут даже Янку не проведешь, при всей ее неискушенности в подобных вопросах!) На душе опять стало маятно и необъяснимо тревожно, гулко заколотилось в груди сердце, но уже через минуту все прошло и разобрал нелепый смех:

— Да-а… Я смотрю, Кастанеду они читают с того места, где про галлюциногенные грибы!

— Ну да, и кактус пейот, — не успела Янка изумиться этакой солидной эрудиции, как из гостиной вынырнул вполне нормальный на вид парень (хоть и постарше первого, лет двадцати с лишним). Коротко стриженый и худощавый, с самым обычным, ничем не примечательным лицом, росту выше среднего — таких на улице полным-полно. Единственное отличие, глаза чересчур холодные, непроницаемого стального цвета — чувствуешь себя, как под невидимым прицелом снайпера. Единоборствами он занимается, что ли? Обычно у каратистов со стажем бывают примерно такие невозмутимые в доску физиономии на все случаи жизни… Сережка пока что так не умеет, и слава Богу! То и дело срывается на нормальное человеческое выражение лица.

"Среднестатистический" парень довольно доброжелательно улыбнулся, глаза его чудесным образом потеплели и стали самыми обыкновенными, живыми. Едва взглянул на Сергея и протянул ей крепкую жилистую руку:

— Так это и есть Яна? Серёга много о тебе рассказывал.

Она помимо воли включилась в игру:

— А что именно?

— Говорит, есть у меня маленькая девочка: не пьет, не курит, читает Кастанеду.

Сережка изо всех сил запротестовал — кажется, смутился, как нежная барышня:

— Макс!.. Это Макс, хозяин квартиры.

— Но день рожденья у Эдика? — неизвестно зачем уточнила Янка, лишь бы что-то сказать, не молчать безгласной мумией.

— А где он? — перебил Сергей.

— Эдик! — Макс скорчил потешную внушительную физиономию и приподнял кверху указательный палец: — Сейчас я вам покажу… — поманил их обоих за собой и двинул энергичным шагом к застекленным дверям в конце коридора, напевая на ходу прилично поставленным хрипловатым голосом:

"Ах, что это за девочка и где она живет?

А вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?

Ну а мы с такими рожами возьмем да и припрёмся к Элис…"

Не ожидавшая ничего подобного Янка согнулась пополам от смеха, по пути хватаясь для равновесия за протертые старые кресла и низкие шкафчики, загромоздившие весь коридор (ремонт у них здесь, надо понимать?..). Но Сережка ее веселья не поддержал, покосился неодобрительно. И, главное, красноречиво покрутил пальцем у виска, что Яну особенно зацепило: тоже мне, прынц сардынский, образец безупречных манер!

На диване в полупустой гостиной посреди скомканных жужмом мохнатых пледов помещалось нечто большое и бесформенное, время от времени издающее нечленораздельные булькающие звуки. "Эдик, бревно бревном! — сообразила Янка, и опять все внутри неприятно замерло, насторожилось. — А не пора ли сматывать отсюда удочки?.."

Макс присел на жалобно скрипнувший пружинами старенький диван и фамильярно похлопал по шотландскому красно-черному пледу где-то в районе Эдикового плеча:

— Именинник… — и неожиданно рявкнул бедолаге в самое ухо: — Восемнадцать раз в году!

Виновник торжества не пошевельнулся, зато Яна отскочила от парней на добрые полметра (что-то нервишки в последнее время расшалились!). Чтоб замять этот конфуз, по-глупому спросила:

— Накурился?

— Нет, напился. Если б он еще и курил… Он у нас… за здоровый образ жизни.

— Ну да, по сравнению!.. — она мотнула подбородком в сторону двери, где, по идее, обреталось встретившее их на пороге "чудное виденье". И снова стало неудержимо весело, словно все многолетние мамины запреты и наставления разом с нее слетели, как слетает шелуха с очищенной луковицы. Теперь она точно никуда отсюда не уйдет, фигушки! Уже из своего врожденного упрямства. И все равно было как-то жутковато, просто никогда раньше не попадала во всякие экстремальные ситуации, когда не знаешь, чего ожидать в следующую минуту…

Макс всё проницательно на нее поглядывал своими диковинными несмеющимися глазами, потом непонятно усмехнулся одним уголком рта и бросил в Сережкину сторону:

— Ты занимай даму, а то сейчас сбежит!

"Ого! А этот, кажется, из наших… Надо держать рот на замке", — обескураженно решила для себя Яна. Макс здесь явно был вожаком, она еще с порога по всем повадкам определила — доминирующий самец в стае. Этот настороживший ее вначале жесткий покровительственный взгляд — ни с чем его не спутаешь! — четко выверенная скупость и одновременно с тем раскованность движений… Наверно, тоже от каких-нибудь восточных-не восточных единоборств. (Сережка на его фоне заметно стушевался и безропотно отступил на второй план.) Вот теперь этот Макс Янке скорей даже нравился — чисто как личность.

— Ну, этот до утра… — Макс с отеческой заботой подоткнул вокруг Эдика одеяло и неуловимым кошачьим движением развернулся к ней:

— А ты и вправду мысли читаешь?

"Ну здрасьте! А еще говорят, мужчины не склонны к перемыванию чужих костей! Кумушки еще те…" — мысленно запричитала она, с выражением косясь на Сергея. Но вслух неопределенно вздохнула. Хозяин же в очередной раз поразил своей могучей интуицией, если не сказать хуже:

— "Агни-йогу" изучаешь? А не рановато будет?

— Это не я, мой отец… Ну и я немного нахваталась, он нам в детстве читал…

"Вот те раз! Откуда он знает??" — метровыми буквами вспыхнуло у нее в голове. Яна чуть помедлила, искоса поглядывая на шибко разговорчивого хозяина, и с большой осторожностью спросила:

— А ты что, видишь?

— Чувствую по энергетике, — с ловкостью уклонился от ответа Максим. — От тебя рериховскими вибрациями так и шарахнуло, прямо святость какая-то…

Сергей на эту "святость" издевательски фыркнул, намереваясь что-то традиционное съязвить, но Янка с воодушевлением подхватила — нашла-де родственную душу:

— Как горы на картинах Рериха, да? Светло-синее с белым, всё просто и немного сурово, и чисто… — именно это впечатление у нее возникает каждый раз от папы: морозная чистота и строгость. Неужели есть на Земле еще кто-то, кто точно так же видит и чувствует, как она?..

— Тебе Сергей про "Агни-йогу" рассказывал! — пронзила ослепительная догадка. "Это ж надо быть такой наивной! — она принялась попрекать себя на все лады, хотя Сережка в ответ на ее обвинение лишь с деланным безразличием покачал головой. — А вдруг они заранее сговорились, чтоб надо мной подшутить?.. Дескать, вон какая легковерная, что хочешь можно на уши навешать! Всё может быть", — подвела итог Яна и мысленно поклялась себе держать язык за зубами.

Макс, "родственная душа", развивать эту тему не стал, опять махнул приглашающе рукой и направился к двери. Галантно посторонился — ladies first, женщины вперед! — и Яна поневоле вздохнула, подумав мимолетно, что Сережке самому бы и в голову не пришло пропустить ее первой. Уже в коридоре, обернувшись, успела краем глаза ухватить за своей спиной вытянутый большой палец, который Макс без слов продемонстрировал Сергею. (Говорят же, что у женщин отлично развито боковое зрение.) Приятно, однако!

Сперва бросили якорь на кухне — малюсенькой и чересчур загроможденной всякой утварью, как это часто встречается в современных высотных домах. Макс засуетился, забегал из угла в угол, сооружая для гостей чай на старой плите с облупленной белой краской. "И откуда столько прыти?" — хмуро подивился Сергей, а Янка стесняться что-то и не думала, с удобством расположилась на галантно предложенном хозяином шатком стуле, поджав ноги, точно у себя дома. (Он-то, дурак, Макса целую неделю стращал, что Эльф — создание нежное, к незнакомым компаниям и чисто народным выражениям непривычное. Короче, нужен особый подход, чтобы вел себя на уровне. А она гляди как быстро освоилась! Вот те и застенчивый Эльф, житель лесов…)

Янка между тем отхлебнула глоток чаю, чуть не поперхнулась, прикрыв ладонью рот, и деликатным движением отодвинула чашку в сторону. (Аристократия, ё-моё!) Подперла подбородок руками и принялась по своей старой привычке умничать с потешно серьезным лицом, вскидывая домиком темные брови. Максим, к превеликому удивлению, слушал ее внимательно, едва ли не с раскрытым ртом, и не сводил глаз с ее лица. Зацепились за своего любимого Кастенеду, Янка с фанатическим блеском в орехово-карих глазищах вещала:

— Кстати, про дона Хуана! Я недавно нашла в Интернете статью, что он, оказывается, до сих пор жив-здоров. Известный народный целитель в Мексике, духовный лидер индейцев племени яки, типа того. Так что Кастанеда в этом плане, скорей всего, приврал, и никто не сгорал в огне изнутри… — судя по неопределенному выражению на Максовом лице, тот уже давно потерял нить разговора. (Сергей не преминул от всей души позлорадствовать.) Лялька же ничего из ряда вон выходящего не заметила, неслась дальше на раздутых парусах: — Думаю, Кастанеда в своих книгах кое-что приукрасил для эффекта, воображение-то известно какое, писательское. Если хочешь, я могу дома порыться, поискать ссылку. Должна где-то быть.

Ай да Лялька, заткнула за пояс их всезнающего Макса! Тот же на всякой там эзотерике собаку съел. "Кошку он съел, а не собаку!" — далеко не по-дружески обрадовался Сергей, настроение заметно улучшилось.

Но Максим, придя в себя от шока, все же решил отыграться. Неожиданно Янку перебил:

— Знаешь, кто ты?

— Кто?

— Кот ученый.

— Че-го?? — она вытаращила на Максима круглые плошки-глаза, ну и картина!

— Который у Пушкина: "Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит…"

— Как говорится, большое вам мерси! — Лялька обиженно надула губы и замолчала. Не глядя на них, бросила в остывший чай сразу два куска сахара-рафинада и принялась их сосредоточенно расковыривать заостренной десертной ложкой. На них больше не смотрела — должно быть, обиделась. Макс наблюдал за ней с прежней неопределенной улыбкой, в рассеянности постукивая пальцами по столу.

"Вот где познаются друзья!.. Что-то эти двое слишком хорошо спелись", — с горечью констатировал Сергей и принялся костерить себя на чем свет стоит. Ведь знал же прекрасно, что она именно на таких самоуверенных мачо и западает, и все равно потащил с собой! Мозгов ни на грош.

Яна сидела за небольшим круглым столом на кухне, прихлебывала из развеселой чашки с диснеевскими персонажами (неужели намек?..) чересчур крепкий чай, от которого сводило скулы, и потихоньку остывала от произнесенной пламенной речи. И только через несколько минут дошло, как до одного длинношеего животного, воспетого Гумилевым: Сережка ревнует по-страшному, вон физиономия-то какая трагическая! Брови сведены до упора, губы плотно сжаты, лежащая на столе рука недвузначно стиснута в кулак. Волей-неволей вспоминаешь Цоя: "Солнце мое, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак…". Так он сразу кажется на несколько лет старше — да уж, человек без возраста…

Интересно, сколько же ему все-таки лет? Вот ведь аналитический ум: устречаются третий месяц, и до сих пор не додумалась спросить! (Сам-то он знает про нее почти все, даже дату рождения с неудачной фотографией из старой школы раскопал по своим секретным каналам, а она про него — практически ничего. Ну, учится в институте бизнеса на Острове, что-то связанное с экономикой. Или с программированием? А на каком курсе — опять не уточнила!) Хотя если Эдику исполнилось восемнадцать, вполне логично будет предположить…

Одна загвоздка, приставать с подобными (подробными) анкетными вопросами сейчас не самый удачный момент: после Янкиной азартной перепалки с Максом ее "друг любезный" (как Яна иногда его поддразнивает) истекает желчью прямо на глазах! С задушевным разговором как-то не полезешь, обстановка не располагает… К счастью, сидящий напротив Максим отвлекся на трезвонящий непрерывной трелью входной звонок и удалился, невнятно бормоча извинения, так что обстановка маленько разрядилась. Не притронувшись к своему чаю, что успел уже покрыться прозрачной белесой пленкой, Сережка подорвался с места и без лишних слов увлек ее за собой — вероятней всего, чтоб подальше от разговорчивого хозяина. По дороге буркнул себе под нос вместо объяснений:

— Зря я тебя сюда привел!

Они выбрались через заваленную строительным мусором узкую дверь на крохотный застекленный балкон. Неловко маневрируя среди кусков фанеры с неровными острыми краями и длиннющих рулонов с обоями, Янка от всего сердца себя поздравила, что сегодня против обыкновения в джинсах — а то плакали бы ее колготки!

В распахнутое балконное окно уже начали проглядывать ярко разгоревшиеся звезды и тоненький серпик Луны, белый и чистый, как только что срезанный детский ноготок. Яна неудобно пристроилась на корточках у холодной кирпичной стены и внезапно тихонько рассмеялась. Сергей оглянулся на нее вопросительно и неожиданно мягко спросил:

— Ты чего?

— Просто вспомнила… "Тиха украинская ночь! Но сало надо перепрятать."

Сережка ее не поддержал, хмыкнул с неодобрением и снова замолчал, разглядывая вечернее небо. Яна с новой силой обиделась, скрестила на груди руки, сунув ладони подмышки, чтоб согреться, и решила ничего больше не говорить — ну что ж, поиграем в молчанку!.. Но пустяковая эта обида быстро прошла и на сердце легла непривычная легкость и блаженное спокойствие. Заводить ничего не значащий дежурный разговор больше не хотелось — да вроде бы и не о чем, — Янка наслаждалась тишиной и непривычной бесшабашной свободой. Сережа первым нарушил молчание:

— Ну и как тебе? Что не говоришь: "Куда ты меня привел?!"

— Это даже интересно, — она неотрывно смотрела вверх на темно-синий прямоугольник окна — до чего же рано сейчас темнеет!.. Глаза сразу же нащупали среди рассыпанных пригоршнями звездных светлячков знакомый ковш Большой Медведицы, что раскинулся сегодня на половину неба. (Медведицу среди всех остальных созвездий Янка выделяла особенно. С раннего детства могла смотреть на звездное небо часами и часто ловила себя на том, что беззвучно с некоторыми, самыми полюбившимися звездами разговаривает. Спрашивает у них совета, доверяет нехитрые девчоночьи тайны или жалуется на судьбу, по-разному бывало… Однажды, еще классе в шестом, превзошла саму себя: нашла по отцовскому атласу созвездие Скорпиона и с горем пополам рассчитала, где его можно наблюдать. Жаль, разыскать на небе свой личный зодиакальный тотем оказалось не по зубам, квалификация не та…) Из всех старинных звездных приятелей Медведица неизменно остается на почетном первом месте, это с годами не меняется. Уж кто, а Скорпионы умеют хранить дружбу.

Янка поежилась от налетевшего через распахнутое настежь окно ветра и от холода пришла в себя, с треском вернулась в привычную земную реальность. (Трещали джинсы — кажись, умудрилась-таки напороться на какую-то невидимую во тьме железяку!) Сережка выжидающе на нее смотрел, попыхивая сигаретой, на лбу у него плясали разноцветные световые пятна от неоновых огней диско-бара через дорогу. В этом тоже было что-то нереальное, фантастическое…

— Что тебе интересно? — с требовательными нотками в голосе поторопил Сергей. Яна немного отодвинулась от его удушливого сигаретного дыма, насколько позволяла теснота каморки:

— У них такие коконы!.. Я таких еще не видела, — Сергей вопросительно приподнял бровь, но выглядел при том на удивление мирно. Кажется, и не собирался скептически улыбаться и поднимать ее на смех. — Энергетические оболочки, — поправила саму себя Яна и встала рядом с ним, разминая затекшие от долгого сидения ноги. — Покореженные какие-то. Я читала, наркоманов можно легко узнать по ауре, и Мартын наш говорит… У Макса, правда, нормальная, — Сергей едва заметно в полутьме дернулся и она поспешила перевести стрелки на другую тему, понейтральнее. Затянулась в воздухе невидимой сигаретой: — Так ты тоже по этому делу?..

— Я такой фигней не страдаю, — Сережка вроде даже оскорбленно к ней развернулся всем телом, Яна инстинктивно попятилась — хоть и не хотела так явно, само собой получилось… Это ее предательское движение не прошло незамеченным, Сергей снова помрачнел грозовой тучей. Неоновые всполохи на его щеках исчезли, уплыли вверх по потолку. Он коротко выдохнул белесую струйку дыма: — Обкуренному к мотоциклу и близко нельзя подходить. Хочешь, покажу фокус? — и крепко взял за руку.

— Знаю я твои фокусы! — Янка осторожно попыталась высвободить свою ладонь из его жестких пальцев, но тот не отпускал, будто не замечал ее весьма прозрачных попыток:

— Перегнись, я буду тебя держать.

— Ага, десятый этаж!

— Девятый. Не бойся, я подстрахую.

Еще одно мгновение — и она зависла под угольно-черным небом. И звезды пролились прямо на лицо, и дух захватило от невыносимого счастья… "Кажется, я забыла, как дышать!" — промелькнула обрывочная чуднАя мысль. Сережка нетерпеливо подергал ее за ноги:

— Поднимайся! Янка! Ну ты экстремалка, а я-то думал… — рывком вернул ее в вертикальное положение, усадил на самодельный узкий подоконник в оконном проеме: — Ну как?

— Здорово! Супер! Улёт…

Даже слов подходящих в русском языке не имеется…

Сергей воспользовался моментом и привлек Янку к себе, собираясь поцеловать. Но в последнюю секунду передумал и только утопил нос в ее пушистых, наэлектризованных неизвестно где волосах: что толку целовать, если глаза у этой красавицы опять отсутствующие! Она сейчас не с ним, не в этой бетонной клетушке в многоквартирном скворечнике, а снова сбежала в свою выдуманную реальность. Где, наверное, бродят неспешно гривастые белоснежные единороги, порхают беззаботные эльфы и осыпается серебряной пылью прямо под ноги Млечный Путь. Куда ему ходу нет, хоть как бы ни бился лбом в закрытые двери.

— Если кто хочет уединиться, так это можно устроить! — противным насморочным голосом объявила смутно различимая фигура в дверях, и беззастенчиво сунула нос на их балкон. — Тут все свои.

В гостиной веселье шло полным ходом. За их недолгое отсутствие куда-то убрали журнальный столик и кресла, отодвинули к стене продавленный диван с дрыхнущим Эдиком, и человек десять ребят сидели уютным кружком прямо на полу, передавая друг другу самодельный кальян из обрезанной пластиковой бутылки. Янка (насколько можно было судить по ее курносому профилю, завешенному волосами) вернулась на землю окончательно, потому как при виде сей живописной картины иронично протянула:

— О-о, пошла жара! — и едва уловимым движением устремилась от него, Сергея, прочь, поближе к двери. (Точно так же, как только что на балконе.) Он-то как раз подумывал, что пора уже Эльфа отсюда уводить, да и самому незаметно ретироваться, пока не заварилась каша, но после этой недвусмысленной попытки к бегству только крепче сжал ее руку. Янкина ладонь, даже в самую жару сухая и прохладная (а зимой где-то температуры сосульки, как Лялька сама признавалась) медленно расслабилась в его пальцах, словно она приняла про себя какое-то решение.

Помедлив с минуту, они присели рядом с Максом на край потертого темно-красного ковра, по-прежнему рука в руке, напоминая парочку закадычных друзей детсадовского возраста. Яна успокоилась уже полностью, невнятная глухая тревога улетучилась, а на смену ей пришло жгучее любопытство. Наклонив для конспирации голову, она украдкой всматривалась в лица ребят: совсем еще мальчишки, Максим здесь самый старший. И ничего они не "отмороженные", скорей наоборот, — спокойные и заметно торжественные. Больше похожи на кучку языческих жрецов, что совершают таинственный древний ритуал. И опять этот едва ощутимый привкус "дежа вю": когда-то так уже было! Несколько высоких людей в ослепительно-белых одеждах, что собрались полукругом возле прозрачного ограненного кристалла в человеческий рост, и она посреди них…

ВИдение внезапно обострилось и стало кристально-четким, каким бывало в самые ответственные в жизни моменты. Те, что становились поворотными. "Что же сейчас будет?.." — только успела подумать, и окружающие Яну голубоватые коконы засветились мягким приглушенным светом, чуть-чуть всколыхнулись, словно от порыва ветра, хотя хозяева их сидели неподвижно. Про Архангела Михаила и его защитную формулу Янка почему-то ни разу не вспомнила, чересчур увлеклась необычными спец-эффектами. (То-то Мартын удивится, когда она расскажет! И девчонки станут завидовать, сто пудов…)

— Серый, будешь? — подтолкнул Сережку незнакомый белобрысый паренек с покрасневшими глазами, что примостился справа.

— Я не курю.

Дальше события развивались с бешеной скоростью, и что самое странное, как будто без Янкиного участия: минута — и перед ее носом призывно покачивался тот самый кальян из пластиковой бутылки не первой свежести. Сергей его резким движением отклонил:

— Ей не надо! У нее и без травы глюки бывают.

"Ну вот, еще один сделал комплимент!.." — Яна с облегчением вздохнула и благодарно стиснула руку Сергея, но вмешался Макс. По своим непонятным для остальных смертных причинам решил взяться за Яну вплотную, от Сережкиных протестов отмахнулся небрежно:

— Я не тебя спрашиваю. Будешь?

Янка энергично замотала головой, но он не отставал, улыбался ей самой сердечной улыбкой с пугающе непроницаемыми, опять ставшими стальными глазами. И до жути походил на главного жреца из ее "дежа вю", что стоял в центре импровизированного круга вокруг неведомого кристалла и всеми заправлял… Мастер ведь когда-то упоминала, что она, Яна, была раньше жрицей во времена падения Атлантиды — может, это как раз оттуда?..

— А как насчет того, что в жизни надо все попробовать? — продолжал издеваться Максим.

— Как говорит мой отец, если ты идешь по улице и вдруг видишь на дороге кучку, извиняюсь, дерьма… то необязательно его пробовать! — едко отпарировала Яна.

— Она мне нравится! — слишком громко заявил Макс, не спуская с нее гипнотизирующего пристального взгляда, и развалившаяся на ковре свита неуверенно загоготала. "Тоже мне, король Артур новоявленный!.. — девочка вспыхнула от неудовольствия. — Так когда-то уже было, каждый раз так было… Вечно ему все в рот заглядывают!" Сережка, в свою очередь, едва заметно придвинулся ближе и почти до боли сжал ее ладонь. Яну это сильно позабавило: был у них во втором классе мальчик, который на всех своих нехитрых учебных принадлежностях — линейке, парте, резинке — выводил корявыми буквами: "Мое"…

— Агни-йоговцы обычно все железобетонные, ничего их не берет, — гнул свою линию Макс. — Я на многих проверял, — и опять посмотрел на нее как-то намекающе.

"А что, если все-таки?.. От одного раза вреда не будет… Попробую разок в жизни — и все!" — вкрадчиво зашелестел в голове торопливый тоненький голосок. То ли свой кровный, изнутри, то ли из посторонних — не поймешь… Папа когда-то рассказывал про "шепчущих", невидимых сущностей из Тонкого Мира, из низших слоев астрала. Едва кто-то из людей даст слабину и допустит всякие неподобающие мысли, как они слетаются стаей со всех сторон и начинают подзуживать, подбивать на какой-нибудь идиотизм, от которого потом за голову хватаешься… (И вытягивают из человека энергию, в этом весь смысл.) Верующие тогда суеверно крестятся и объясняют: "Бес попутал". А что, вполне логично, только терминология другая…

"Хотя это не про меня, никто меня не подбивает! Я сама распоряжаюсь своей жизнью и никто мне не указ!" — пронеслось в голове с непонятным раздражением. В протянутой Максом бутылке что-то неприятно булькало и пенилось мутными, густого молочного цвета пузырями. Немного дрожащими от волнения руками Янка приняла кальян и…

И уловила вдруг прямо за спиной, на самой грани восприятия, что-то необычное — мерцающий яркий свет, похожий на ближние огни самолета в ночном небе. До чего же интересная штука это вИдение!.. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, развернула к мерцанию голову, но оно все не исчезало, как обычно, — напротив, становилось еще сильнее. Совсем рядом, между ней и Сергеем, на расстоянии вытянутой руки стоял кто-то полупрозрачный, призрачно-голубой, словно сотканный из лунного света…

"Михаилушка, Архангел Михаил! Пришел все-таки", — со странной всепоглощающей нежностью подумала Янка (ну прямо как о любимом бесценном родственнике вспомнила!). Михаил на ее горячее мысленное приветствие не ответил, да и вообще был сегодня не такой, как всегда: без привычного римского шлема с гребнем, что закрывал раньше его лицо, и своего закованного в доспехи белого коня. "В первый раз так близко подходит! — поразилась Янка. — И никакой он не суровый, как раз наоборот: спокойный и немного печальный. Смотрит пронзительно-синими глазами и медленно качает головой… Что же я натворила?.."

То, что произошло дальше, не поддавалось никакому логическому анализу: она рывком выдернула из Сережкиной руки свою внезапно вспотевшую ладонь, встала, точно в полусне, и без единого слова направилась в коридор. Успела только разобрать, как Макс вдогонку ядовито провозгласил для своих безропотных подкаблучных вассалов:

— Я так и думал! Сбежала.

"Така-а-я, сяка-а-я сбежала из дворца!

Така-а-я, сяка-а-я расстроила отца!" — визгливой заезженной пластинкой закрутился в голове назойливый мотивчик из "Бременских музыкантов", со времен золотого детства. Находясь по-прежнему в легком заторможенном трансе, Янка в два счета открыла навороченный, незнакомой конструкции входной замок и выскочила на лестницу, и вихрем помчалась вниз, словно опасаясь неизбежной погони. Через три пролета остановилась: Сережка вышел из квартиры следом за ней, но никаких эмоций не проявлял — не звал обратно, не злился и, тем более, не уговаривал вернуться. И даже не спрашивал, в чем дело, отчего она так резво рванула на третьей скорости! Стоял себе в горделивой неподвижности у самых перил, вроде памятник кому-то из исторических "отцов", и надменным взором посматривал вниз. А лицо поразительно похоже на того другого с усиками, который "нездешний"…

И снова этот преследующий ее вкус "дежа вю": это все когда-то уже было! Она точно так же бежала прочь по лестнице, и умоляла в глубине души, чтоб он догнал, не дал ей так просто уйти…. А он стоял точь-в-точь как сейчас, невозмутимо скрестив руки на груди, и холодно смотрел вслед, только губы кривились в напряженной улыбке. Хотя нет, тогда она не оглядывалась — единственное различие…

— Я домой, — зачем-то проговорила Янка едва ворочавшимся языком, хоть и так было все ясно. "Дежа вю" бесследно пропало, опять не удалось ухватить до конца это мучающее ее воспоминание… "Ну сколько это будет продолжаться?!.. Я так больше не могу! Я больше не выдержу", — взмолилась девочка про себя.

Сергей круто развернулся и скрылся из поля зрения — зашел, видно, обратно в босяцкую квартиру. (Сколько Яна ни прислушивалась, не смогла расслышать звук шагов: кроссовки заглушают их не хуже индейских мокасин.) Через секунду раздраженно хлопнула наверху дверь и все стихло, ждать больше не имело смысла. Яна медленно побрела вниз.

"А ведь мог же культурно спуститься и по-спокойному где-нибудь на лавочке разобраться! Выяснить, что это вдруг нашло, я бы все объяснила… Да-а, характер у обоих… — с пугающим замороженным спокойствием думала она, зачарованно следя за мелькающими под ногами тускло-серыми ступеньками. — И чего это я так рванула?.. Надо же, интуиция! Но это даже к лучшему, я с ним вечно влипаю в какие-то истории, вспомнить хотя бы тот концерт в "Юбилейном"! Потом еще месяц колбасило, не могла восстановиться…"

Но что же все-таки произошло? Если верить тому, что за несколько кратких мгновений пронеслось у Яны перед глазами сразу же после появления Михаила, ничего хорошего ее на той вечеринке не ожидало. Под печально-строгим взглядом Архангела в какую-то секунду привиделась она сама, лежащая в полной отключке на диване, валетом рядом с мирно сопящим Эдиком. И Сережка на коленях, хлопает ее по щекам и заламывает в отчаянии руки… А рядом со спокойным безучастным лицом, фараоновской застывшей маской, возвышается Максим, родственная душа. (Как будто за мышами лабораторными наблюдает!) И даже не пытается помочь: одной мышкой больше, одной меньше — ах, какая досада!..

Конечно, есть немалая вероятность, что она просто-напросто подключила свое богатое художественное воображение, но в любом случае стоило перестраховаться. Уж с такими делами не шутят, здесь уже вопрос жизни и смерти… (Если у нее к алкоголю устойчивость примерно так нулевая, то что тогда говорить о наркотиках?)

Несмотря на эти — вполне здравые — соображения, настроение все равно безнадежно испортилось, камнем скатилось до нуля. Обида на Сергея засела колючкой глубоко в груди — да так, что сам Мартын с его хваленым перепросмотром не достанет! (Будет теперь грызть изнутри, высасывать энергию…) "Называется, сходила на день рожденья, развлеклась дальше некуда! Всю жизнь буду вспоминать! — Яна принялась попрекать себя на все лады, распаляясь все сильнее: — Ну почему у меня всё не как у людей?!.. Вот говорит же мама: "Вечно ты куда-нибудь вступишь!" Как в том анекдоте про Крокодила Гену с Чебурашкой: то в комсомол, то в алебастр.."

Глава десятая. Что же делать?

Чувства, в которых тебя оскорбили,

никогда не бывают лучшими.

(Козьма Прутков)

Она решила пройтись от Старого Города до железнодорожного вокзала пешком, а там уже на что-нибудь попутное сесть. (И неважно, в общем-то, на что…) До того рвалась прогуляться, остудить разгоряченную голову, что не остановил ни ветер, ни непроглядная, сгустившаяся по-осеннему тьма, слабо разбавленная горящими то там, то сям горбатыми фонарями. (Вот вам и центральная улица Города, дожили!) Времени-то всего шесть с копейками, а темень уже хоть глаз выколи… Тоска зеленая. Янка по дороге и сама не заметила, как снова принялась себя жалеть — и до того разошлась, что едва не разревелась на ходу. От досады на себя, обиды на Макса, "родственную душу" со времен то ли Атлантиды, то ли Древнего Египта, что готов продать за грош, на Сережку и еще того другого, самодовольного франта с золотым перстнем…

Выручил мобильник, старый друг и верный соратник — тоненько звякнул SMS-кой. Светка из Клуба кастанедовцев: на экране телефона ярко высветилось краткое, без лишних реверансов сообщение, что обещанное народное вече собирается не в понедельник, как планировалось до того, а сегодня. "Во как быстро развернулись, молодцы! А все Светлана, организационный талант… Или нет, тут не талант — талантище! — отметила Яна с уважением, по инерции все еще шмыгая носом. — Все-таки Мартыну с ней повезло." (Эти двое могут морозиться сколько угодно, делая вид, что не имеют друг к другу абсолютно никакого отношения, но ее-то, Янку, не проведешь!)

Пришлось разворачиваться на сто восемьдесят градусов и шагать в обратную сторону, прямиком к Суворовской — как раз туда, откуда пришла. Но Яна была несказанно рада новой отговорке не идти сразу домой: может, по дороге хоть отвлечется и за клубными проблемами забудет про свои "высосанные из пальца", как ужасно дипломатично заверяет мама.

И опять все сложилось совершенно не так, как Янка ожидала! Пока она гигантскими от спешки шагами поднималась по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, в голове успела пронестись добрая сотня вариантов: во-первых, может быть, никто и не пришел! Будет все та же доблестная мушкетерская троица — Мартын, Светка и она. Вариант номер два был чуток получше, но тоже не фонтан: может быть, даже и пришли, подтянулись потихоньку, но работать по наполнению клубного резервуара ни у кого не возникло хоть самого малого желания. Сидят себе за маленьким столиком у окна, поближе к батарее, прихлебывают травяные чаи, жуют притащенное из дому печенье и треплют языками, как это обычно и происходит у них на посиделках… Ла-ла-ла, бла-бла-бла, из пустого в порожнее!

Но действительность превзошла ее самые смелые ожидания: клубный народ наличествовал почти в полном составе, зато состояние у кастанедовцев было, мягко выражаясь… Не совсем адекватное. Сидели, кто куда упал: на стульях, на разбросанных в беспорядке матах, на голом паркетном полу, и ритмично покачивались под что-то медитативно-красивое, на слух вроде бы индийское, исходящее из Мартынового компьютера. По звучанию эта музыка напоминала бесконечную певучую мантру, Янка разобрала лишь несколько слов: "Джей, Ганеша, ракша мам…" Некоторые, самые безбашенные, подпевали вслух с закрытыми глазами, и вид у всех без исключения был самый что ни на есть трансовый, даже у Мартына… Видеоклип, наверное? Посвящается, видимо, Яниному любимцу, индийскому божеству Ганеше (его еще изображают четвероруким, с человеческим телом и массивной слоновьей головой). У нее в комнате возле компа стоит привезенная папой из Франции статуэтка, увешенная разноцветными "гавайскими" гирляндами — бумажными, само собой. Янка с ним, Ганешей, каждое утро здоровается и под особенно бодрое настроение чешет по брюшку — кто-то из клубных знакомых затравил однажды байку, что от этого исполняются желания. (Вероятней всего, решил подшутить над легковерной публикой.)

Возвращаясь к мантре: видеокассета была любительская, качества весьма посредственного, но невзирая ни на что, от певца явственно исходили волны всепоглощающей любовь и благодати, иначе и не скажешь… Как от Христа. Вот оно что!.. Этот неизвестный Яне — а значит, не очень популярный, как она успела определить — певец странным образом походил на Иисуса из ее видений. Вот разве что глаза не синие, а темно-карие, восточного типа. И эти непонятные, трогающие своей простотой слова, проникающие в самое сердце…

"Должно быть, так поют ангелы!" — позабыв обо всем на свете, Янка зачарованно опустилась на краешек мата (не посмотрев даже толком, рядом с кем) и улетела на волнах кайфа. Не хотелось ни говорить, ни двигаться, только слушать эту поднебесную музыку и в такт подпевать: "Джей, Ганеша, джей, Ганеша…". И чувствовать рядом чье-то дружеское плечо — еще никогда за все время существования Клуба они не были таким единым нерушимым целым, как в эти минуты!.. Свое последнее соображение Яна успела отследить очень четко, а дальше и думать стало неохота. Запомнилась только одна расслабленная до предела мысль: "Если это состояние хоть немного близко к нирване, то я согласна!.." На что именно согласна, куда и зачем согласна, разобраться опять не удалось — хвостик мысли изловчился и выскользнул из пальцев, будто вертлявый скользкий угорь.

Когда постепенно один за другим начали выходить из транса, с блаженными лицами потягиваясь и озираясь по сторонам, выяснилось, что просидели без движения не много-не мало, а сорок минут. (Вот это мантрочка!.. Всем мантрам мантра.) Ужасно не хотелось возвращаться обратно, в обыденную примелькавшуюся реальность: разговоры текли лениво, с долгими паузами. (И вот в чем странность, даже они не напрягали… Не то, что это беспрерывное женское трещание по понедельникам!)

Кастанедовцы сгрудились толпой вокруг Артема-аюрведовца — счастливого владельца кассеты — и допытывались наперебой: где он это чудо раздобыл и, что самое важное, когда можно взять переписать? Цивилизованно, без споров и мелочных детских обид (что обычно у них в порядке вещей) постановили выстроиться в очередь по списку — вот ведь чудеса в решете!

Мартын раза три пытался перевести беседу в более конструктивное русло и наконец поставил вопрос ребром:

— Что будем делать с потерянным резервуаром энергии?

Народ замолчал в глубокой задумчивости, потягивая из одноразовых стаканчиков душистый травяной чай все того же Артема-аюрведовца, их главного снабженца в плане всяческих неалкогольных напитков.

— Ваши вопросы, предложения? — подключилась к Мартыну Света, пристроившись у подоконника и уютно обнимая едва теплую батарею. — Мольбы и просьбы?

Но даже Светкина гениальная фраза успеха не возымела: кастанедовцы вяло посмеялись, похлебали чаи еще где-то до девяти и один за другим стали разбредаться по домам. Шли с блаженными улыбками и умиротворенными, как у чистых и сухих младенцев, лицами, но самой сути дела это не меняло — так ведь ничего и не сделали! Протрындели целый вечер.

И снова остались они втроем со Светкой и Мартыном: растаскивать по местам сваленные в беспорядке маты, мыть чашки-ложки и убирать со стола. Янка, двигаясь слегка заторможено и все еще находясь под впечатлением, мечтательно вздохнула и пробормотала негромко:

— Вот бы так жить! Где-нибудь в Тибете или в Индии, в буддистском монастыре. Сидеть под деревом, петь мантры и медитировать, и так всю жизнь…

— Туда женщин не берут! — остудила ее пыл Светлана, и покосилась неодобрительно: мол, что это еще за блажь?..

— Как это не берут? — Яна нахмурилась недоверчиво. — А у меня было недавно воспоминание, будто я жила в Тибете. Монахом была, что ли… Еще такая прикольная: голова бритая, круглая как мяч, а на плечах вроде как тога оранжевая, типа простыни… Точно, была мужчиной! — Олег едва заметно улыбнулся, но Янка с упрямством добавила: — Помню, как изучала философию и историю религий, и языки, кажется, а потом сидела под деревом забвения и медитировала часами…

Она вопросительно посмотрела на Мартына, но тот на нее не глядел, сосредоточенно протирал синее щербатое блюдце, как будто это было сейчас самое важное во всем мире занятие.

— А что это такое — дерево забвения? — поинтересовалась все же Яна, смахивая мокрой тряпкой крошки со стола.

— Лотос, по-моему, — отрывисто и как-то безучастно, чуть ли не со смертельной скукой бросил Олег.

— Ве-з-зет тебе! — завистливо протянула Светка. — А я ничего еще не видела…

— Я помню это чувство, — перебила ее Яна, все больше увлекаясь: — Почти как сейчас после песни, так легко и радостно, взлететь хочется… Больше никогда, ни в одной жизни я не была настолько счастливой, как тогда в Тибете!

— В этом, кстати, главная опасность таких вещей, — с азартно блеснувшими глазами вмешался Мартын, и куда только вся скука подевалась? Глаза горят, уши торчком! — Человек доходит до определенного уровня и останавливается в развитии.

— Почему останавливается?

— Становится настолько хорошо и кайфово, что больше ничего не хочется. Никаких реальных целей и устремлений: только сидеть и распевать мантры, входить в самадхи… В ровное спокойное состояние, — пояснил он для девчат.

— А разве отсутствие желаний — это не конечная цель буддизма? — блестнула эрудицией Яна. Светка покосилась на нее с заметным уважением.

Мартын досадливо отмахнулся полупустой пачкой печенья:

— Здесь палка о двух концах. Нет материальных желаний — значит, нет и целей, и никаких конкретных действий в физическом мире. Нет продвижения.

Янка не нашлась, что бы на это возразить — слишком мудрено. Мартын-то вон как подкован, куда уж самоучке-десятикласснице с ним тягаться! Надо сперва силенок поднакопить, да и извилин тоже не помешает… Олег уже полностью вошел в раж, обычная суховатая сдержанность испарилась без остатка. Сидящая на стуле Светка закатила под потолок свои миндалевидные серые глаза, обведенные черной подводкой, и взирала на него с немым восхищением, как на сияющее божество в человеческом теле.

— Вера в перевоплощение со многими буддистами сыграла злую шутку, — сообщил Мартын. — Не хочется напрягаться в этой жизни — ну что ж, подождем следующей! Сотней воплощений больше, сотней меньше — какая разница? А моя позиция другая: не существует ни прошлого, ни будущего, есть только "сейчас"! И именно с ним, именно в эту минуту нужно работать.

Все было как будто бы верно и вполне разумно, убедительно, но Яна расценила его речь как вежливое пожелание больше не высовываться со своими прошлыми жизнями. И опять сходу не надумала, что бы Мартынову ответить подостойней, скорость мысли подкачала… И, как водится, в глубине души обиделась и поклялась сама себе с сегодняшнего дня держать язык за зубами. (А то вечно как встрянет со своим комментарием, так какое-то сплошное бахвальство получается, работа на публику!)

Храня оскорбленное молчание, Янка принялась бесцельно бродить по залу, разглядывая потускневшую от времени рельефную лепку в виде изящных розовых бутонов на стенах и на потолке. (Надо же дать этой парочке время посудачить, обменяться красноречивыми взглядами! Пусть скажут спасибо, что она такая понятливая и деликатная уродилась.) Домой по-прежнему не хотелось. По какой-то сложной траектории Яна очутилась у Мартынового стола и от нечего делать принялась перебирать аккуратно разложенные по стопочкам книги из "народной библиотеки", которые народ по очереди брал у Мартына читать. Это были в основном тома Кастанеды — толстенные, в изрядно потрепанных обложках с лохматыми корешками, зачитанные кастанедовцами чуть не до дыр, и Теуна Мареза — потоньше и поновее, из недавних приобретений Мартына. Яна подцепила сверху первого попавшегося Кастанеду и решила "погадать", как показывал однажды Олег: раскрываешь книгу наугад и смотришь, как это перекликается с твоей ситуацией. Обычно выходит довольно точно… Ну и получила по полной программе, по всем пунктам:

"— Ты слишком серьезно к себе относишься, — медленно проговорил дон Хуан. — И воспринимаешь себя как чертовски важную персону. Это нужно изменить! Ведь ты настолько важен, что считаешь себя вправе раздражаться по любому поводу. Настолько важен, что можешь позволить себе развернуться и уйти, когда ситуация складывается не так, как тебе хочется. Возможно, ты считаешь, что тем самым демонстрируешь силу своего характера. Но это же чушь! Ты — слабый, чванливый и самовлюбленный тип!

Я попытался было возразить, но дон Хуан не позволил. Он сказал, что из-за непомерно раздутого чувства собственной важности я за всю жизнь не довел до конца ни единого дела.

Я был поражен уверенностью, с которой он говорит. Но все его слова, разумеется, в полной мере соответствовали истине, и это меня не только разозлило, но и здорово напугало.

— Чувство собственной важности, так же как и личная история, относятся к тому, от чего следует избавиться, — веско произнес он."

У Янки от удивления аж дух перехватило, а следом за тем стало смешно до невозможности: "Вот это да!.. Что называется, не в бровь, а в глаз."

— Никогда не пробовала заняться сновИдением? — спросил бесшумно подошедший сзади Мартын. Девочка поневоле вздрогнула от звука его голоса.

— Пробовала, но не получилось, — неохотно пробормотала.

— Попытайся во сне увидеть свои руки. Осознанно на них посмотреть. Тогда ты сможешь контролировать сновидение.

Подобравшаяся поближе Света за его спиной ежилась, натягивая на кисти рук мохнатый зеленый свитер с витиеватым орнаментом на груди (в зале заметно похолодало). И, что примечательно, смотрела на Янку как-то чересчур выразительно, с намеком — словно порывалась вставить что-то по существу, но не решалась в присутствии их "идейного лидера". (Опять ведь станет распекать обеих за болтливость!..) Яна погрузилась в мучительные раздумья: стоит ли им сейчас объяснять, что ее уже месяца два как "лишили" вещих снов? Отдает дешевой мистикой, хоть бы Мартынов на смех не поднял! Потому лишь осторожно спросила, сжав перед собой руки в замок, невольно зеркаля Светлану:

— А вы что-то видите? Про меня?

— Есть сталкеры, а есть сновидящие… — начала было Светка, но запнулась на середине фразы. (Можно подумать, Яна без нее была не в курсе про этих сталкеров! Это ж самые азы кастанедовского учения.) Мартын, к превеликому удивлению, ничего не имел против подобного разглашения государственных тайн. — Так вот, ты — сновидящая! — торжественно провозгласила Светлана и с опаской покосилась на своего ненаглядного: не возражает ли? Но тот благосклонно промолчал, постукивая ладонью по ледяной батарее.

Сообразив, что Мартын ничего ей больше разъяснять не намерен, Янка в задумчивости почесала в затылке: м-да-а, ну и что теперь с этой ценной информацией делать, каким боком применить? Если под сновидящим подразумевается "живущий как во сне", то это с точностью до миллионной про нее! Порой доходит до того, что трудно бывает определить: что из воспоминаний было на самом деле, а что просто приснилось? И вообще, какая из двух жизней настоящая: та, что течет плавно и неприхотливо изо дня в день, или та, что накатывает во сне урывками? Тем более если то, что снится, потом очень ненавязчиво происходит в реале…

"Ладно, нечего себе душу травить! Что было, то прошло, буду пока что сидеть без снов", — мрачно подвела итог Яна и потопала в направлении родных пенат. Опять задержалась до позднего вечера, прямо привычка развилась в последнее время!

Дома поджидал очередной на сегодня сюрприз: в гостиной (и похоже, с самого утра) основательно заседала новая мамина подруга, подобранная этим летом в пансионате. Яна ее боялась как огня, а посему старательно обходила десятой дорогой. (Ну не боялась, конечно, — это она загнула…) Вроде бы и всем приятная женщина, если б не одна убийственная привычка: с первого же дня взяла моду при виде девочки тонко намекать на своего сына — "Ах, такой парень!.." — со вкусом расписывать все его неоспоримые достоинства и туманно грозиться познакомить. Янка уже приспособилась при первых же аккордах вежливо раскланиваться и с места брать космическую скорость, невзирая на мамины возмущенные возгласы.

На сей раз пронесло, едва успела укрыться в своей комнате, а для пущей верности закрылась на замок, провернув два раза ключ. Хорошо, что незваная гостья надолго не задержалась, минут через десять после начала Янкиного заточения отправилась восвояси. (А то пришлось бы помирать голодной смертью в десяти метрах от холодильника…)

Вот не зря же Яна не хотела летом ехать в мамин любимый пансионат "Алые паруса", прямо как что-то чувствовала своей мощной интуицией! Ярик сориентировался в два счета: стоило лишь маме заикнуться, что она взяла на всех путевки, как брательник с фальшивым сожалением поставил в известность, что у него уже есть свои планы. И крайне удачно смылся на весь июль в турпоход по Крыму с компанией каких-то приятелей. Если честно, то Яна тоже просилась (в Крыму-то ни разу не была, позорище!), но брателло принялся стращать многотонными рюкзаками за спиной, десятикилометровыми переходами без привалов и перекуров, и чтобы добить уже наверняка — палатками на голой земле и плотными тучами комаров. Может, для красоты еще и приврал, наподдал жару, но желание приобщиться ко всем прелестям спартанской жизни у Янки засохло на корню. (Ну да, нашел чем пронять впечатлительного Есенина! Комары и палатки, и никаких удобств в виде горячего душа или ванны, а еще лучше сауны.)

Пришлось скрипя сердцем выбирать безопасный, проверенный годами вариант, то есть пансионат в Железном Порту, где горячая мамина любовь и неусыпное внимание на двенадцать дней сконцентрировались на ней одной. Еле дождалась конца заезда, но на том мучения не закончились: остался на память этот подарочек со своим многоталантливым сыном, привет из лета!..

В море Янка влюбилась с раннего детства — можно сказать, с ним сроднилась. (Их область издавна славится выходом на два моря: от Города час езды до Черного, полтора до Азовского. На Азовском, впрочем, воды курице по колено, но некоторым сухопутным нравится.) Мама, уроженка маленького курортного городка на черноморском побережье — за что папа ее до сих пор иногда называет "крымская красавица", — впервые привезла Яну к морю "оздоравливаться" месяцев в шесть от роду. И с тех пор каждый год все движется по накатанным рельсам: или к бабушке Шуре в мамин родной Скадовск, или путевку в зубы — и в Железный Порт, еще один курортный городок по соседству. Янка сотню раз пыталась доказать, что каждому человеку время от времени требуется разнообразие в виде новых событий и впечатлений, и поездок в другие места ("улавливаешь мою мысль?.."), но мама была непоколебима.

Хотя этим летом все начиналось многообещающе. Добрались на автобусе только к обеду, и мама сразу же, не отходя от кассы, принялась обустраиваться в выделенном им просторном двухместном номере. А Янка не утерпела и сбежала на набережную к морю: побродить по прозрачной холодной воде, поглазеть на отдыхающих, вдохнуть дразнящий запах беляшей и чебуреков из рассыпанных по всему побережью шашлычных и закусочных. Не устояв перед соблазном, с гордостью искупалась в новом супер-модном купальнике, поручив свой сарафан какой-то жизнерадостной мамаше с детьми. После чего — умница, каких еще свет не видывал! — решила обсохнуть и блаженно разлеглась на песке под палящим полуденным солнцем, прикрыв сарафаном глаза. Из головы напрочь вылетело, что с ее ярко выраженной белой кожей подобные эксперименты ой как чреваты… Ну сколько там полежала — от силы полчаса, не больше, — но и того хватило с головой: к ужину Янка напоминала своим экзотическим цветом свежесваренного черноморского рака. Лицо, слава Богу, практически не пострадало, но зато все остальное, безжалостно подставленное солнцу на растерзание!..

Мама, понятное дело, переполошилась и оббегала все местные аптеки (коих насчитывалось аж целых три), и разыскала-таки одной ей известную чудодейственную мазь. Да только толку от нее, как выяснилось… Оставшиеся десять дней заезда Янка провалялась в номере на кровати, за один присест глотая притащенные из библиотеки книги. (Все до единой любовные романы, не всегда удачные — ничего другого у библиотекарши в загашниках не обнаружилось. Ну, еще вовремя попалась под руку заданная на лето "Анна Каренина". И даже фантастика была классическая, по триста раз перечитанная, вроде Роджера Желязны и Саймака.) Мама со смешной помпезностью называла их ежедневное сонное царство сиестой — когда пансионат с двенадцати до шести словно бы вымирал. Неужели все как один дружно дрыхли без задних ног?.. (Что интересно, они с матушкой за весь заезд ни разу не поссорились, лишь пару раз лениво попререкались по пустякам. Очевидно, жара не располагает к бурному проявлению эмоций.)

После ужина часам к семи выползали на море. Ослепительное южное солнце палило по-прежнему, но хоть не так рьяно, как днем, терпимей. На пляже оставались только спортивного вида приставучие пенсионеры, густо-коричневые от загара, и степенные семейные пары с детишками. (Вся интересующая Янку молодежь, видать, успевала к тому времени перебазироваться в близлежащие кафе и забегаловки.) Мама плескалась во взбаламученной сотнями ног воде, напоминая большую шумную птицу, и бодрым голосом восклицала: "Вся прелесть морского купания по вечерам!"

Солнечный ожог сошел точь-в-точь в последний день заезда, удалось под занавес пощеголять с красивым золотистым загаром (который по приезде домой уже через неделю смылся, и стоило терпеть такие лишения!..). Да что там говорить, великолепно съездили на море, мечта всей жизни!

И самое главное огорчение — не получилось никакой захватывающей дискотечной жизни, что Янка себе не раз рисовала в сладких мечтах. Здесь тебе не город, можно гулять у моря хоть до самого утра, лишь бы было с кем… Но все ее мечтания опять разбились в пух и прах: только и всего, что прогуливалась по вечерам бок о бок с довольной щебечущей мамой и той самой (на первый взгляд безобидной) новой подругой тетей Аллой. И чуть не сгорала от стыда, сталкиваясь с оживленными компаниями молодежи где-то ее возраста или постарше. Если б не Янкин полный идиотизм в день приезда, то могла бы потихоньку познакомиться на пляже (как-нибудь подальше от мамы, разумеется), авось бы и приняли в свою стаю… Ничего подобного уже давно не светило, но все равно сжигало сомнение: а вдруг бы не приняли, посчитали за малолетку?

Все девушки в облюбованной ей компании, что чаще других попадалась на глаза, были красивыми и раскованными, намного красивей нее. И загорелыми до бронзы, будто жарились на песке все лето. (Поглядывая издалека на бойких смешливых девчат, Янка однообразно вздыхала, что по сравнению с ними смотрится очень бледно.) А про парней и говорить нечего… Особенно один, высокий и блондинистый, с золотистой копной выгоревших на солнце волос и рельефными в меру мускулами — похожий по типу на Андрюшу, только загорелый дочерна, — поразил ее девичье сердце. Ни на что особенное Янка, конечно же, не рассчитывала: видела ведь без бинокля, как роятся вокруг приглянувшегося ей высокого блондина в шлепанцах плотные ряды девчонок, не протолкнешься… Не одна она такая умная.

А по приезде в Город, все еще пребывая в легкой меланхолии, поддалась на Галькины уговоры и согласилась на "стрелку" с ней и таинственным новым парнем (целью стала, разумеется, демонстрация последнего). Увидев Андрея впервые, неслышно про себя ахнула: до чего же похож на того курортного плэйбоя!.. Ну, хоть хватило ума и силы воли не влюбиться в парня подруги. (Андрюша сам в этом подсобил, вовремя вернул с небес на землю, как он это умеет.) Галька, наверно, перед встречей разболтала, что подружка только-только вернулась с моря, Андрэ уже весь в ожидании, и тут глазам предстает нечто белое с розовым в ореоле распатланных волос… И Андрюша с обаятельной улыбкой отмочил свой первый — но далеко не последний! — фирменный прикол: при виде Янки мечтательно закатил глаза и провозгласил на все кафе:

— Девочка цвета шоколада!

Галька недоуменно на него вытаращилась, хлопая растерянными черными глазами с заметно размазанной из-за жары тушью, и тот со снисходительной физиономией пояснил:

— Белого.

С тех пор и повелось, слово за слово… По Галиному остроумному определению, как кошка с собакой.

Кто же мог подумать, что всего через месяц, уже в начале сентября закрутится у Янки такая активная личная жизнь! Аж чересчур активная. И что теперь с Сергеем делать, как объясняться — непонятно, непонятно… Угрызений совести по поводу своего бегства с босяцкой вечеринки она, само собой, не испытывает, но ситуация все равно не из приятных.

Глава одиннадцатая. История…

— Позвольте замереть в глубоком пардоне!

— Позволяю.

(Из к-ф "Гардемарины, вперед!")

Уже засыпая, Янка вспомнила про сегодняшние рекомендации Мартына и колоссальным волевым усилием заставила себя включить круглую ночную лампу на тумбочке у кровати. Даже ее неяркий приглушенный свет бесчеловечно бил в глаза, Яна обождала полминуты, борясь со сном, и сквозь полу-зажмуренные веки стала рассматривать свои руки. Но — увы и ах! — те выглядели самыми обыкновенными: с тонкими длинными пальцами (за которые ее во втором классе преобидно дразнили) и средней длины продолговатыми ногтями со следами синей пасты. До Алинки с ее маникюром, конечно, далековасто… Единственной приметной чертой был указательный палец, самодовольно изогнутый вверх, словно бы курносый, как его хозяйка. А больше ничего — ну руки тебе как руки…

Ухмыляясь сама себе, Янка из какого-то озорства вслух размеренным голосом пересчитала на каждой руке пальцы, довольно хихикнула и с чувством выполненного долга погасила свет. Но сон пропал без следа, точно обиделся за оказанное ему неуважение. На электронных часах у кровати грозно высветилась цифра одиннадцать, за нею двенадцать, а она все не спала, лишь проваливалась иногда в легкую полудрему. А потом закрутилось что-то непонятное, и опять было не разобрать: то ли это сон такой, то ли самый обычный реал…

Дело было так: она шла по бабушкиному саду, засыпанному поразительно яркими золотыми листьями с пляшущими на них солнечными бликами, а прямо над головой раскинулось пронзительно-синее небо. От этого буйства красок накатило ожидание чего-то праздничного и почти что сказочного, как в детстве перед Новым годом. Да и сад был не совсем обычный, насквозь пронизанный солнцем и словно живой… За забором на здоровенной соседской яблоне сидели незнакомые ей хулиганистого вида мальчишки и с разбойничьим свистом трясли несчастное дерево изо всех сил. Янка про себя возмутилась и раскрыла было рот, чтоб призвать их к порядку, но тут прямо под ноги подкатилось крупное желтобокое яблоко с аппетитным розовым румянцем. Она его проворно подобрала и от души надкусила с румяной стороны, но вкуса не почувствовала: в поле зрения попали руки. Они тоже были вопиюще-странными, не такими, как полагается: чересчур бледные, с заметными синеватыми жилками, будто прозрачные. И пальцы ненормально длинные, слишком тонкие, и не пять их, а шесть…

Что самое любопытное, никаких особенных чувств — беспокойства там, страха или вполне объяснимой паники — эти неподобающего образа конечности у Яны не вызвали. После первой мимолетной вспышки удивления все показалось в порядке вещей. Еще одно мгновение — и она взмахнула своими длиннопалыми руками, как невиданная птица, и свечкой взмыла вверх, и полетела, едва не касаясь верхушек расцвеченных деревьев, медленно поднимаясь все выше и выше в синее небо… И дух перехватило от небывалого головокружительного счастья, даже трудно стало дышать.

Проснувшись от басовитого ворчания будильника, Яна долго не могла прийти в себя, снова и снова переживала в мыслях свой ликующий полет. Вот это было здорово, давненько она так не летала! Сам сон, кажется, не вещий, но на безрыбье и рак рыба — уже кое-что. (С другой стороны, вдруг в нем содержится какая-то важная информация, которую ей во что бы то ни стало нужно расшифровать?) Единственный минус, с контролем ничего не вышло: скорей это оно, сновидение, ее контролировало… Но все равно это хороший знак: неужели ей вернули отобранные еще в сентябре разноцветные сны? Может быть, она вышла на какую-то новую ступень ясновидения? Знать бы еще, на какую…

"У меня было три испытания, — возникла неожиданная "посторонняя" мысль. — Сначала Юлька, потом Дуб, и наконец резервуар энергии в клубе… Хоть с резервуаром я сплоховала, это да… И последний, самый главный тест был вчера, на дне рожденья у Эдика. Там меня проверяли на прочность. Ну и ну…"

Понедельник начинался по всем параметрам удачно: Янке посчастливилось проскользнуть в ванную перед самым носом Ярослава и победно хлопнуть дверью. Брателло в негодовании взревел не своим голосом:

— Вот Ихтиандр!

И ушел в универ немытый, не захотел ее ждать. Яна решила специально для него проявить неслыханную сознательность и уложилась в рекордные двадцать минут вместо обычного часа или двух, а он не оценил!..

— Звонил твой орел, бросил трубку! — крикнул через дверь ванной отец. — Боится меня. — Немного помолчал и с заметным удовольствием припечатал: — И правильно делает!

"Сережка, наверное. Или Богдан? Нет, если бросил трубку, то это Сережа…" — по какой-то загадочной ассоциации с "орлами" Янка незаметно для себя распелась под плескание воды, как восходящая оперная звезда. Сперва негромко так, с деликатностью, но через минуту забыла обо всем на свете и выводила уже с чувством, в полный голос:

— Орленок, орленок, блесни опереньем,

Собою затми белый свет!

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет…

Песня была еще с детства любимая, перенятая от мамы (та пела когда-то в студенческом хоре). Распевали обычно по вечерам на пару с Яриком — соревновались, кто кого перекричит. Слова с тех пор подзабылись, но вчера во время вечернего заточения из-за маминой разговорчивой подруги на глаза удачно донельзя попался потрепанный песенник советских времен, в патриотической красной обложке. Янка до того увлеклась, что зачиталась им допоздна (чтобы было моральное оправдание не решать на пятницу задачи по химии). Хорошая все-таки песня этот "Орленок", задушевная! И про гордый "Варяг" тоже ничего, только там потруднее будет, всего не упомнишь…

— Голос прорезался? — бодро поприветствовал ее, уже свежевыкупанную, папа, и чем-то неуловимым напомнил Ярика. То ли голосом, то ли подвижной клоунской мимикой, то ли самой интонацией с вечной дружеской поддевкой: если закрыть глаза, ни за что не угадаешь, кто на этот раз озвучивает комментарий!

— А что, плохо? — Янка обиженно засопела носом, готовясь разыграть сцену оскорбленного достоинства, и отец поторопился успокоить:

— Наоборот, хорошо! Лоретти. С Шаляпиным не сравниваю, сама понимаешь…

До чего же славно с папой по утрам! Никто никого не попрекает, не выискивает твои недостатки и не стремится по ним покрепче ударить, или ущипнуть с вывертом, чтоб добраться до живого… (Вряд ли мама делает это со зла, просто манера общения у нее такая своеобразная. Но от этого не легче.) В общем, можно расслабиться и не огрызаться через каждое слово, держа оборону сразу по всем фронтам.

Позавтракали на скорую руку сооруженными папой трехэтажными бутербодами с толсто нарезанным сыром, помидорами и докторской колбасой. Маме сегодня было не до завтраков, торопилась на вокзал встречать очередную свою подругу, прикатившую из заграницы. (Подобные мероприятия, то есть встречания-провожания, обычно плавно перетекают в праздничный сабантуй и обсуждение всех жизненно важных подробностей вплоть до самого вечера, так что горизонт на весь день свободен. Никакая жаждущая общения мамина знакомая не будет подстерегать за углом и лишний раз нервировать!)

За поеданием второго папиного бутерброда, отмеченного ударной порцией вкуснейшей нежной колбасы, Янку посетила простая и очевидная мысль: а почему, собственно, звонили на домашний? Неужели на мобильнике села батарея?.. Именно так и оказалось, подтвердились наихудшие подозрения: дико предусмотрительная Яна Владимировна опять села в лужу! И времени на подзарядку совсем не остается, так что можно уже и не дергаться, предоставить все на волю случая. Как сказала бы сейчас Юлька, too-o late! (Слишком поздно.) Хотя вдруг Богдан сегодня позвонит, а мобила отрубилась? Как же она сразу не подумала!..

За всеми заботами едва-едва успев наспех расчесаться и подкрасить розовым блеском губы, Янка пулей выскочила во двор — оставался еще малюсенький призрачный шанс, что сегодня не опоздает. По закону подлости сразу же у подъезда образовалось непредвиденное препятствие: на лавочке у выкрашенной в мышиный серый цвет двери расположилась кучка дворовой молодежи и, как назло, тоже жаждала душевного общения.

Яна решила не рисковать своим авторитетом: во дворе ее уважают (непонятно вот только, за что?.. Неужели из-за импортных шмоток, которые папа привозит из каждого рейса?). Словом, считают "своей". Закадычных друзей и особо близких подруг, правда, нет, но зато просто приятелей, с которыми можно поприкалываться и почесать языки, полным полно. "Let's keep it this way, будем продолжать в том же духе, — заключила Яна и сама себе изумилась: — И чего это вдруг меня пробило на английский?.."

— На учебу? — поинтересовался кто-то, неприхотливо устроившийся на асфальте почти что под скамейкой, за неимением свободных мест. Янка до сих пор не могла запомнить его по имени — то ли Женя, то ли Саня, — а потому лишь кивнула с неопределенным выражением на лице. Впрочем, ответить бы все равно не успела — вмешалась Ирка, она же Ирэн, считавшаяся здесь самой крутой. Cкорей всего, благодаря (или вопреки?..) ультрасовременной стрижке перьями всех мыслимых-немыслимых цветов радуги, от черного с баклажанным до бордово-фиолетового. Яна со скуки насчитала оттенков семь, не меньше.

— Слышала сегодня?.. — Ирэн прямо-таки захлебывалась от возбуждения. Вот те раз, что же могло привести ее в столь невменяемое состояние? Она ж обычно упирает на "keep it cool!" (держим класс!).

— Что слышала? — сдержанно поинтересовалась Яна, внутренне изнывая от любопытства.

— В семь утра кто-то пел "Орленка" на нашем стояке, и еще со всей дури! — Янка похолодела. Вообще-то не в семь, а в восемь, но это сейчас не суть важно… Плакала ее репутация! — На весь дом было слышно, — со злорадством прибавила Ира, энергично сдувая со лба агрессивно-малиновую челку.

Пока Яна лихорадочно открывала и закрывала рот, как безжалостно выброшенная на сушу рыба-кит, вмешался Костик — невысокий крепко сбитый парень с типичной для Города бритой головой. Его во дворе прозвали на иностранный лад Кин-Стин-Тин (Янке на ум то и дело приходили корейские лидеры Ким-Чен-Ир и Ким-Ир-Сен — вот ведь чем голова забита!).

— Наверно, та дура очкастая с пятого этажа, — Костик театрально выпучил глаза и закрутил из стороны в сторону идеально круглой головой, по которой впору строение черепа изучать. По-видимому, изображал "очкастую", вполне нормальную девчонку, с которой Янка несколько раз болтала, дожидаясь лифта…

Народ нескладно загоготал, парни вперемешку с девчатами, а у нее на душе стало так паршиво, как давно уже не бывало.

— Так что, не слышала? — продолжала допытываться Ирка с опасным блеском в глубине суженных зрачков.

— Нет, в семь я еще спала, — как можно более небрежно отмахнулась Яна, мысленно с ожесточением ругая себя за трусость. Но Ирка не купилась, все продолжала с подозрением сверлить ее глазами-буравчиками, щедро оттененными черными тенями. (Стоит ли говорить, что "первая леди" их двора Янку не слишком жалует — чует конкуренцию, что ли…)

Это ж надо было столько ума: ну как она могла забыть, что именно в ванной звукоизоляция самая никудышная! Когда ругаются соседи сверху, слышно все до единого слова. А если кто-то узнал ее по голосу?.. Да и лысый Кин-Стин-Тин смотрит чересчур многозначительно и лыбится во все тридцать два, это ж-же неспроста! Неужели что-то заподозрил? "Пора отсюда сматываться, по-английски тихо, не прощаясь. Что-что, а это мы умеем превосходно! — только и подумала. — Опять "мы", Николай Второй…"

Но ноги будто приросли к асфальту. Больше того, Янка с тревогой отметила, что изнутри медленно, но верно закипает — ох и натворит сейчас делов!.. Ну и ладно — пропадай, моя телега, все четыре колеса! Ни ни кого из приятелей не глядя, она вызывающе громко заявила:

— А у меня, кстати, линзы.

— Какие линзы? — не врубилась Ирэн.

— Контактные. Я очков не ношу, вместо них линзы.

— Это как, цветные? — на полном серьезе сморозил Кин-Стин-Тин, известный интеллектуал, и вся посиделка опять заржала одной дружной глоткой. "Ну что ж, репутация пока вроде не пострадала, посмотрим…" — а если честно, то ей было уже глубоко параллельно: можно подумать, на этом дворовом авторитете свет клином сошелся!

Чувствуя себя как взмыленная лошадь на финишной прямой, Янка влетела в аудиторию вместе со звонком. На пороге резко затормозила и дала задний ход — на двери красовалось что-то необычное, грех пропустить… И разочарованно вздохнула: ничего супер-интересного, всего лишь криво намалеванный от руки плакат, который гласил: "Вход по партбилетам!" (И почерк явно Кузьменковский, с характерной буквой "О" рогаликом, хоть бы изменил в целях конспирации…) Подивившись на этакую недогадливость, Яна потопталась еще немного у плаката и зашла в класс, мысленно поздравляя себя, что успела как раз до появления математички. (Теперь уже никакая Макарова не осмелится попрекнуть, что она каждый день опаздывает!)

Но отдышаться от сумасшедшей гонки, поостыть и привести себя в порядок не удалось, уже с порога подстерегал очередной культурный шок: на всю аудиторию царила, сверкала и благоухала чем-то одуряюще-сладким Галя. Яна ее в первую минуту не признала: небрежно раскинув атласную черную юбку-клеш, на парте величественно восседала Клеопатра. (Ну в точности как в cтаром фильме с Элизабет Тейлор, голливудская классика…) Угольно-черная низкая челка, тщательно уложенное модельное каре — нет, эта новая прическа ей определенно идет! И волосы какие-то не такие, для натурального цвета слишком блестят — неужто еще и покрасилась?..

— Ну как? — нетерпеливо потребовала аплодисментов и восхищения Галина, и у Янки искренне на сто процентов вырвалось:

— А-фи-геть!..

— Все люди как люди, а я супер-стар! — не без ехидства вставил околачивающийся у доски Кузьменко — плакат свой стережет, не иначе? Но Галька его царственно проигнорировала.

— Заигрывать с цветами и конфетами! — находчиво отшила эту звезду юмора Машка, и Денис со спринтерской скоростью смылся на свое место. (Следует заметить, физиономия при том стала порядком перепуганная. "Тоже мне, кавалер выискался!" — Яна поневоле усмехнулась, косясь на Галину со сложной смесью одобрения и легкой зависти.)

И нестерпимо потянуло взглянуть на себя, проверить, все ли в порядке — Янка украдкой заглянула в висящее у двери широкое "общественное" зеркало. Отраженное в нем художественно растрепанное создание, хватающее ртом воздух и недоуменно хлопающее круглыми глазами, скорей разочаровало, чем поразило воображение: что называется, "простенько, но со вкусом". Маме бы наверняка понравилось, а это самый верный признак, что по современным меркам никуда не свистит! Как бы ей теперь на Галькином фоне не затеряться, как бедной родственнице-простушке… Она ведь за последние три года прическу сменить так и не решилась, да и в парикмахерской была один-единственный раз в жизни, перед выпускным в девятом классе. (После чего, кстати, зареклась туда и ногой ступать! Еще неделю со вздохами и ворчанием вымывала и вычесывала из шевелюры лак и какую-то вонючую парикмахерскую беду. Все-таки в плане собственной внешности она консервативна, и даже слишком, как по нынешним временам…)

Сережка ("великий спец" в вопросах красоты) сразу же обозвал ее привычный стиль "под хиппи" — распущенные волосы на пробор, что свободно развеваются на ветру, никаких изысков. И сказал, что ему как раз такое и нравится, несколько раз специально подчеркнул. Может, и другим тоже приглянется?.. (Особенно одному из этих других.) Ну кто ей мешал хоть какой-нибудь мало-мальски эффектный макияж соорудить, хотя бы глаза накрасить!

А тем временем весьма довольная жизнью, окружающим миром и собственной блистательной персоной Галя продолжала трещать без умолку, осыпая Янку вопросами:

— Как ты думаешь, Андрею понравится?

— Главное, чтоб не испугался! — неосмотрительно ляпнула Юлька, пристроившись рядом на парте и набирая на своем стареньком мобильнике кому-то SMS-ку. "И на старуху бывает проруха", — сочувственно покачала головой Яна, с опаской соображая, во что сейчас выльется Галин гнев… И не ошиблась: Галина батьковна смертельно разобиделась и на протяжении всей алгебры на Юльку ни разу не обернулась, хоть как та ни изощрялась в остроумии (видно, чувствуя себя виноватой). Заодно и Янке перепало на орехи, за компанию: все бесконечные восемьдесят минут пары новоиспеченная Клеопатра демонстрировала ей только свой горделивый египетский профиль. Всего год назад Яна стала бы из-за этого переживать, срочно искать пути к примирению и пытаться хоть как-то подругу расшевелить, но теперь лишь махнула на Галькины ужимки рукой — не впервой…

Познакомились с Галей они два, почти три года назад, во время вступительных экзаменов в лицей. (Хотя вряд ли будет правильно сказать "познакомились", тут скорей подойдет "возобновили старое знакомство".)

Как все было: в день экзаменов Янка с самого утра проторчала в лицее. Играючи написала диктант и с легким скрипом извилин сдала математику, но оставался еще самый главный, решающий тест по физике. С физикой (и школьным физиком Сухарем, то есть Сухаревым) она всегда была в прохладных отношениях, а потому боялась до предательской дрожи в коленях, не ожидая от теста ничего хорошего…

Не в силах унять охватившее ее волнение, Яна бродила в нервной лихорадке по узкому коридору, напоминая себе заведенную механическую игрушку из фильма про Электроника — "А я механический робот, со мною проделайте опыт…" (Папа еще с детства старался приобщать их к старому отечественному кино вроде "Кавказской пленницы" или "Гостьи из будущего", говоря, что они в сто крат лучше хваленых голливудских блокбастеров.) Подпиравшие обе стенки собратья по несчастью уже начинали не очень ласково в ее сторону коситься, но Янка ничего не могла с собой поделать. (С ней еще до сих пор иногда случается, если перенервничает — мечется из угла в угол, как жареный заяц.)

Но тут под перекрестными взглядами будущих лицеистов к Яне подошла симпатичная черноволосая девочка из тех, что дружной кучкой томились в ожидании у окна. "Сейчас будет скандалить, что мелькаю туда-сюда, мешаю сосредоточиться!" — безнадежно решила Янка, перебирая в голове возможные варианты ответов. Но девчонка вместо упреков решительным тоном объявила:

— А я тебя знаю! Ты Яна, да?

Услыхав это (более чем неожиданное) заявление, Янка нелепо на полушаге замерла на месте и присмотрелась к ней повнимательней: лицо вроде бы и знакомое, но вроде и не очень… Кто же она такая? С первого взгляда в глаза бросался лишь роскошный длинный хвост, который новая знакомая кокетливо перекинула через плечо. Яна про себя от души восхитилась ее волосами — у нее-то в то время были короткие, чуть-чуть ниже плеч.

— Ну что ты, не помнишь? — поторопила таинственная незнакомка, и нетерпеливо притопнула ногой, словно собираясь пуститься в пляс. — Мы в детсаду вместе были, до пяти лет, кажется.

— Галя!!!

Конечно же, это она, ее закадычная подружка! Ну как Янка могла забыть?.. О том, как ловили вместе "курдиков" — голенастых вертлявых стрекоз, — а те никак не давались в руки, увертывались прямо из-под носа, и так увлекательно было за ними гоняться наперегонки… Или по-братски делились последней припасенной из дому конфетой, если на обед давали что-то несъедобное (к примеру, салат из кошмарной вареной свеклы, что вставал поперек горла). Или тайком рыли на детсадовской площадке "западло" для вредных пацанов — довольно глубокую яму у забора, в которую на следующий день лишь чудом не свалился кто-то из воспитателей. И заслуженный нагоняй получали мужественно вдвоем, никто от содеянного преступления не отмежевался…

Тест был и в самом деле непростым, с Янки семь потов успело сойти, пока нашкрябала, но это уже не имело никакого значения. Гораздо важней было знать, что в любом случае под корпусом будет караулить Галька, а впереди еще целое лето, можно тусоваться хоть каждый день. Вот ведь как: если б не это невероятное совпадение, наверняка бы никогда не встретились! В разных ведь районах живут. Или не узнали друг друга при случайной встрече, прошли бы мимо с равнодушием…

Но все же об экзамене: в Янкином классе из шести поступавших прошли по конкурсу только двое — она и Денис Кузьменко. (Который с тех пор делает при виде нее отмороженную физиономию, хоть специально договорились записаться в один класс…) Ну да ладно, что с него возьмешь, кроме анализа! И про те дорогие ее сердцу индейские игры в старой школе Кузьменко наверняка уже не помнит, полная амнезия.

Следующей парой намечалась история. За добрые пять минут до конца перемены в класс бочком протиснулась Римма Георгиевна, седая тучная дама еще сталинской закалки. (Стоит ли говорить, что и кровь лицеистам она портит литрами, специалист со стажем!) Слава Богу, остальные учителя не слишком к ее авторитетному мнению прислушиваются, а если и поддакивают, то чисто из вежливости к сединам. "Сколько ж это ей лет?.. — не к месту заинтересовалась Яна, но ничего путного не придумала: историчка узрела злополучный плакат Дениса и раздраженно, прямо с "мясом" сорвала его с двери. — Не стоило Кузьменко так про партбилеты, тем более перед историей! Вот она нам сейчас!.. — ахнула про себя девочка. — Ну и влипли…"

Но все только начиналось: под первым плакатом обнаружился второй, не первой свежести, — вполне безобидный себе тетрадный лист в клетку, на котором помещался виртуозно изображенный череп с костями и многообещающая надпись "220 В". Римма рывком содрала и этот литературный (или художественный?) шедевр, что-то неразборчиво бормоча себе под нос, и заметила стоявших неподалеку девчат. Те, понятное дело, старались не улыбаться, но все равно было видно, что настроение самое юмористическое… Историчка окинула каждую из девочек по очереди неодобрительным цепким взглядом и задержалась именно на Янке — вот ведь повезло!

— На кого ты похожа? — скрученный артритом палец Риммы Георгиевны уткнулся в узкую полоску Яниного живота, что фривольно виднелся из-под короткого ярко-красного свитера. "Лучше б на декольте Макаровой внимание обратила, там приличием и близко не пахнет!" — мысленно оскорбилась она, стараясь не слишком тушеваться перед скандальной историчкой. (Со своими-то, домашними, она героиня, каких поискать, Индира Ганди вкупе с Жанной д'Арк — мелет языком почище мельницы! Зато перед чужими нет-нет да и нападет позорный столбняк, вон как сейчас…)

— Форма одежды свободная! — подоспела на выручку Юлька и незаметно Яне подмигнула — мол, не дрейфь, сейчас уладим в лучшем виде.

— Директор разрешил, — с железной убежденностью заявила Маша, тоже подвигаясь поближе к подруге. У Яны от избытка самых разнообразных чувств зачесалось в носу: вот ведь девчонки, не дают в обиду! Римма Георгиевна не нашлась, что на Машкин веский довод возразить, только мученически вздохнула:

— Как же раньше было хорошо! Школьная форма, белые блузочки, все по-человечески… — и тяжелой утиной походкой направилась к учительскому столу, обеими руками прижимая к животу классный журнал.

— Ага, щас! — негодующе фыркнула ей вслед Юлька — правда, уже с безопасного расстояния: — Белые блузочки!..

— Ну! Убиться веником, — подтвердила Машка.

Если совсем уж честно, официального разрешения на всякие вольности в одежде Михаил Васильевич, их директор, пока вроде не давал. Но ведь не запретил же! А раз не запретил, то значит, разрешил. Логично? Логично.

Пару на этот раз никто не схлопотал, контрольной тоже не планировалось, и даже в коридор никто из "ашек" не был выдворен с позором. Зато Янке пришлось минут двадцать промаяться у доски, отстреливаясь сразу за всех: Римма устроила допрос с пристрастием, причем не только по сегодняшней теме, но и по трем прошлым с начала года. А Яна в последнее время учебники раскрывала только в целях развлечения, и заданные параграфы читала через строчку по диагонали (обычно в маршрутке по дороге в лицей).

Заслышав первый же Риммин вопрос, она начала покрываться холодным потом: "Что стало предпосылками введения в Советской России НЭПа — новой экономической политики?" (То есть предполагалось, что их, предпосылок, несколько, если не целый десяток!) Янка замерла у доски как истукан, чувствуя, что вот-вот начнут трястись от нервной дрожи руки. Историчка коварно улыбнулась, с видимым удовольствием встряхнула серебряной, оттенка соли с перцем, головой и вот уже нацеливалась в журнале на ее фамилию:

— Ну что, Вишневская…

И тут случился инсайт, озарение, просветление мозгов — называй как хочешь! У Янки перед глазами (от пережитого стресса, не иначе) поплыли фотографически четкие строчки из учебника истории, который успела перелистнуть в автобусе, и как раз из нужного параграфа!.. Не успев сориентироваться и хоть как-то перефразировать этот чудом возникший текст, холодея от мысли, что он вот-вот исчезнет, Янка едва не взахлеб затарахтела плоским казенным языком:

— К началу двадцатых годов прошлого столетия особенно остро встала проблема нехватки продовольствия…

Надо было видеть выражение Римминого лица, когда Яна оттарабанила без передышки всю страницу, только от зубов отскакивало! Вот это было зрелище!

— Ну, Вишневская… Умеешь, если захочешь, — после долгой паузы протрубила зычно историчка. — Только в следующий раз попробуй своими словами, дословно зазубривать не надо. Мы ведь не в казарме.

"Неужели?.." — чуть не вырвалось у Яны, но она вовремя придержала язык и скромно потупила глаза, пряча нервную улыбку. На первом ряду у двери, где располагается обычно Макарова со своими "фрейлинами", кто-то неуверенно хихикнул, но остальные не проронили ни звука. И физиономии у "ашников" были такие ошарашенные, каких Янка давно уже не видела…

— Садись, восемнадцать, — с сожалением объявила Римма Георгиевна. (Ишь ты, еще и пятерку поставила! Если быть совсем уж точной, пять с минусом, двадцати-балльная ведь система.)

— Ты чё, заболела? — шепотом встретила ее Галька, вытянувшись за партой, и выразительно округлила густо накрашенные темно-серыми тенями глаза Клеопатры.

— Я ничего не учила, — еле слышно пробормотала Яна.

— А как же… — Галя запнулась, затем просияла и круто развернулась назад к Юльке с Машенцией, только стул натужно заскрипел:

— Она ничего не учила!

— О-ба-на! — протянула Юлька с восхищением. — Что, честно?.. — И, не дождавшись ответа, передала дальше по беспроволочному телефону, разворачиваясь во все стороны, как тарелка спутниковой антенны:

— Она ничего не учила!

И пронеслось-прошелестело по классу… Кажется, даже Римма Георгиевна расслышала, но не стала разбираться, что да как — скорей всего, надоело уже с ними возиться.

А Яна потихоньку приходила в себя. Первый раж и глупое смешное торжество — еще бы, утерла всем носы! — с поразительной быстротой исчезли, в голове маленько прояснилось. И, как это обычно с ней случается, маятник эмоций качнулся в противоположную сторону, принялась себя всячески шпынять: ну и наломала же дров, как еще утром грозилась! Умница, дальше некуда!.. Мало того, что засветилась при всех со своими — непонятными ей самой — способностями (папа ведь именно об этом предупреждал — "не высовывайся"!), так ко всему прочему еще и пришлось выкручиваться обманным путем. История-то раньше была у нее любимой, а тут почти по шпаргалке… Позор, что еще на это скажешь! Янка с трудом утешила себя хилой отговоркой, что с учебником в этом году не повезло, слишком деревянный: максимум пара абзацев, и она уже спит беспробудным сном. (Если его составляли, чтоб отбить у учащихся на корню любой интерес к истории, то миссия удалась на двадцать с плюсом.)

Римма до конца пары никого больше не вызывала. Записала неразборчивым круглым почерком на доске номера параграфов для домашнего задания, очертила ногтем в любезно подсунутом Заей учебнике "от сих до сих", что следовало до звонка изучить — и на том удалилась на полчаса раньше. Может быть, до сих пор не пришла в себя от шока, ну или нашлись занятия поважнее, чем какая-то там новейшая история…

Худо-бедно дожили до большой перемены. Предупреждая все расспросы изнывающих от любопытства девчонок, Янка напрямую заявила, что не собирается это ЧП обсуждать — во всяком случае, не сейчас. Сейчас-то она и сама ничего не понимает… (Все-таки шпарила дословно — Машка тут же за ней сверяла по учебнику, строчку за строчкой!) Как ни странно, девчата после Яниного ультиматума даже не слишком приставали, только посматривали на нее с нескрываемым уважением, так что удалось благополучно улизнуть в коридор.

Юлия на правах старинной подруги увязалась следом. Ну и сидели б себе спокойно в уголке на низком удобном подоконнике, грызли Юлькины яблоки и радовались жизни, так нет же!.. Нежданно-негаданно опять выплыла неприятная для Яны тема, во второй раз за этот день. (А все Юлия Александровна, не могла уже деликатно промолчать!) Откусив за раз добрую треть яблока, "Александровна" с набитым ртом невнятно спросила:

— Шлушай, а есть какой-то шпошоб… — титаническим усилием все проглотила и продолжила чуть-чуть членораздельней: — Чтоб самому себе исправить зрение? Я что-то такое слышала.

— Ага, есть способ, — настороженно зыркнула на нее Яна, и на полминуты перестала жевать: — И Рейки бы помогла, я знаю…

"Вещий сон! — выскочила откуда-то дурашливая мысль, и как всегда, совершенно не по теме. — Про яблоко."

— Так что ж ты?.. С твоими способностями! — вернула ее к предмету разговора Юлия и укоризненно покачала стриженой мальчишеской головой.

— Это не так просто, как ты думаешь. Там несколько месяцев нужно работать… По Синельникову или по Норбекову, все равно у меня сейчас времени нет.

— Лень-матушка! — с пониманием определила подруга и снисходительно похлопала Янку по плечу. Но та решила не обижаться: давным-давно пора избавляться от этого чувства собственной важности, из-за которого она вечно пыжится и разыгрывает из себя оскорбленную невинность! Или уходит с гордо поднятой головой. И получается в точности, как говорил дон Хуан: за всю свою жизнь не довела до конца ни единого дела. Надо что-то менять, и чем раньше, тем лучше — вон как раз и случай подходящий представился… Сегодня она сделает все по-другому.

— Ну, и лень тоже, — миролюбиво согласилась. — И без линз надо постоянно ходить, я б так не смогла. Если б еще летом у бабушки, там еще куда ни шло… И к тому же есть внутренняя причина, надо сперва ее убрать.

— Какая внутренняя причина? — заинтересовалась Юлька и ловко запулила огрызком точно в середину белой пластмассовой урны в углу.

— Почему зрение испортилось, — терпеливо пояснила Яна. — Я уже пыталась разобраться: оказалось, это я так выбираю, что мне в жизни видеть, а что нет… Типа фильтра — "тут вижу, тут не вижу!".

— Розовые очки, — усмехнулась Юлька. Яна все-таки немного обиделась и только вознамерилась спросить, что подруженция имела в виду — зубоскальствует, как обычно, или выдала с тайным умыслом? — но прозвенел звонок. Да так, что напрочь заложило оба уха, тут уж не до разговоров на отвлеченные темы… Пришлось возвращаться в аудиторию, несолоно хлебавши, не успев даже яблоко догрызть.

Им еще крупно повезло, что Галька ничего из Яниных откровений не слышала, а то б наверняка засмеяла с этим "внутренним фильтром"! Ну что ж, вспоминая папу, ей, Янке, над собой еще работать и работать, как медному чайнику…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. А ВДРУГ "ПОЛОВИНКИ"?

Глава первая. ВИдение

Быть Воином — это самый эффективный способ

жить. Воин сомневается и размышляет до того, как

принимает решение. Но когда оно принято, он

действует, не отвлекаясь на сомнения, опасения и

колебания. Впереди — еще миллионы решений,

каждое из которых ждет своего часа. Это — путь

Воина.

(Карлос Кастанеда)

И опять возвращаться после лицея домой совершенно не хотелось, тем более что рань несусветная, только-только третья пара закончилась. Но подруги на Янкины бодрые призывы массовика-затейника — "А давайте куда-нибудь пойдем!" — отреагировали вяло, даже легкая на подъем Юлька сегодня куда-то спешила. (С Галиной-то все понятно: торопится предстать перед Андрюшей в новом прикиде Клеопатры, переживает… А со стороны всех остальных это просто некрасиво: в кои-то веки она тащит их погулять!)

Пришлось ехать домой. Перекусив на скорую руку холодной жареной рыбой и ледяной картошкой из холодильника, Янка быстренько отыскала в "закромах родины" свой старый мольберт и раскопала акварельные краски (перешерстив при этом всю комнату). Надо спешить, а не то еще часик-другой и начнет смеркаться, и все ее далекоидущие планы можно будет отложить на следующий год. На бегу словила любезно притормозившую маршрутку, идущую до Перекопской, и покатила в Комсомольский парк — отчего-то неудержимо потянуло к Дубу. Только не к старому другу-ветерану, а к молодому — его, кстати, строго-настрого наказывали навестить в ближайшее время, а она до сих пор ни разу не собралась… Всякий раз пробегала мимо.

Уже у самого парка требовательно запиликала мобилка — Сергей! Объявился-таки… Но до чего же не вовремя!

— Да, — недовольно буркнула Яна, одной рукой застегивая на ходу сумку. Удалось примерно с третьей попытки.

— Это я, — с обезоруживающей простотой сообщил Сережка. — Ты сейчас где?

— В городе.

— Где именно?

— Слушай, я не собираюсь сейчас выяснять отношения! Потом поговорим.

И недрогнувшей рукой отключила телефон. Еще бы, позвонил через несколько дней, будто так и надо, и плюс ко всему ставит ей какие-то условия!

К Янкиному огромному разочарованию, специально рекомендованный ей молодой дуб в Комсомольском парке выглядел самым обыкновенным осенним деревом, уже изрядно облетевшим. Яна раз пять обошла его кругом, тщетно пытаясь сообразить, где же тут подвох? Он что, и говорить не умеет? Что ж это за Дуб!.. "Тихо, не пори горячку, — вкрадчиво вмешался уже знакомый "посторонний" голос в голове. — Ты его не знаешь, он к тебе не привык… Сперва надо познакомиться, друг к другу присмотреться."

"…чтоб все было, как у людей! — мысленно хихикнула она. — А это не будет предательством по отношению к старому Дубу? К настоящему?"

Внутренний голос укоризненно замолчал, и Яна с опозданием сообразила: если и этот дубок точно так же слышит ее мысли, как старик-ветеран, то вряд ли ему понравилась эта выходка. По Янкиной-то логике он выходит не настоящим, а так, подделкой, третий сорт… Надо извиняться.

"Можешь считать, что я его сын, — со вполне ощутимой прохладцей подал все же голос молодой Дуб. — На большее я пока не претендую."

"Интересно, а как деревья могут так выражаться? "Можешь считать", "не претендую"…"

"Я использую твой же словарный запас, посылаю известные тебе образы, которые можно легко расшифровать, — терпеливо, вроде как несмышленому младенцу, разъяснил "молодой". — Ты пришла рисовать? Так рисуй, скоро стемнеет. Но сперва посмотри…"

"На что посмотреть?"

Ответа не последовало, своенравное дерево лишь непонятно прошелестело последней задержавшейся на ветках коричневой листвой. По идее, "смотреть" можно только одним способом, а именно используя кастанедовское вИдение. Только она уже триста лет этого не делала, вдруг сейчас не получится?..

Янка уселась на усыпанную волнистыми дубовыми листьями траву, аккуратно пристроила рядом этюдник, но раскладывать не стала. Примостилась по-турецки — чтоб энергия шла по прямому позвоночнику, без задержки, — успокоила дыхание и пристально уставилась на чахлый кустик зеленых травинок у самого подножья дуба. Сидеть пришлось долго, уже через несколько минут заколола миниатюрными иголочками отсиженная нога, но Яна решила не шевелиться. (На семинаре у Мартына это заняло где-то полчаса, не хотелось бы тут в цвете лет закоченеть…)

Стоп, опять она болтает про себя, вот тебе и остановка внутреннего диалога! Без этого ведь в состояние вИдения не пробиться, хоть ты тресни… На несколько неуловимых секунд мысли исчезли совершенно, неяркий осенний пейзаж перед глазами заколебался, точно мираж в пустыне в полуденную жару, и с неслышным щелчком изменился до неузнаваемости…

И она опять очутилась в том сказочном мире из своего сна: медленно закачались под порывами словно бы живого ветра огромные серебристые деревья, раза в два больше настоящих. Их ауры-кроны непрерывно заколыхались, ежесекундно изменяя свою форму, напоминая непоседливые языки пламени. А там, где по всем законам трехмерного пространства должен был стоять дуб, возвышалось нечто невообразимое: величественного вида серебристо-синяя громадина, не ниже египетской пирамиды. Так и есть, пирамида! (Или как их сейчас называют?..)

Ай да Дуб, ай да молодец! Оказывается, здесь самое настоящее кастанедовское "место силы" — и это практически в центре города! Да сюда надо с экскурсиями приезжать, всяким туристам-интуристам показывать…

От главного корпуса университета разбегались в разные стороны две дороги: одна обходная, зато широкая и центровая, по Перекопской, а другая покороче, но прямиком через парк. Заколебавшись на долю секунды, Богдан размеренным спринтерским шагом направился в сторону парка — не помешает срезать угол, а то до пиццерии еще пилять и пилять. (Обещал ведь матушке зайти после пар проведать — она теперь и днюет, и ночует в этом своем ресторане.) И, главный плюс, меньше шансов, что напорешься по пути на кого-нибудь из знакомых: одному Богу известно, как же его достали всяческие однокурсницы, одноклассницы, бывшие соседки и подруги подруг! "Ой, а ты что, сегодня без машины? А почему? А я думала, подвезешь…" — и хлопают завлекающе глазами с вот-такенными ресницами (а своими или накладными — так это дело десятое), и ножки в мини-юбках на все лады выставляют…

"Почему, почему" — по качану! Не станешь же всем любопытствующим объяснять, что рассорился на выходных с папашей: тот весь вечер орал как резаный, что воспитывает "безответственного обалдуя". (Так по-интеллигентному и выразился, Богдан про себя лишь подивился отцовскому красноречию.) Мама, разумеется, порывалась встать на защиту, но он сам попросил не вмешиваться, мужской ведь разговор. И в достаточно резкой форме попросил, зря только матушку обидел.

Досадней всего, что кое в чем отец прав. Только до чего же не хочется это признавать, даже перед самим собой! Ему, Богдану, давно бы уже пора не колесить по городу на отцовской иномарке, разыгрывая из себя персонального шофера для половины универа, а самому становиться на ноги. Перевестись, к примеру, на заочное, устроиться куда-нибудь программистом — и вперед за орденами! (И уважение к себе появится, кстати сказать, а то бывает тошно по утрам в зеркало смотреть.) А там со временем можно и машину купить, без нее-то долго не протянешь. Второй день без колес, и уже ощущает себя никчемным двуногим прямо-ходящим. Ну, не "Мерс" купить, конечно, — на него еще полжизни пахать придется, если без родительского содействия, — но хотя бы что-нибудь попроще вроде "Ауди" или "Опеля". Пускай бы и подержанное авто, на первое время сойдет.

Мать еще с первого курса вынашивает гениальную (в кавычках) идею пристроить его после университета к отцу на фирму. Умная ведь женщина, а в упор не может понять, до чего же ему опостылела эта роль богатого мальчика, баловня судьбы! Иногда волком впору завыть, а друзья-приятели только кивают не без ехидства, вроде как с сочувствием, а про себя небось думают: мне бы твои проблемы, богатенький Буратино!.. Уже и не вспомнишь, когда они с отцом нормально разговаривали — пять лет назад, десять? Никогда? Да и мать тоже… Неужели она счастлива, просиживая целыми сутками в ресторане? Из дома рвется почище, чем из тюрьмы — волей-неволей вспоминаешь про про золотую клетку и прочее, как выдала недавно эта глазастая Лялька. Которая, кстати, единственная из всех девчонок Города не проявляет к нему ровным счетом никакого интереса. Наоборот, обходит десятой дорогой, точно он заразный!

Не успев додумать эту мысль, он внезапно остановился на полушаге как вкопанный: в стороне от главной аллеи прямо посреди деревьев сидела светловолосая девчонка в ярко-алой курточке. Будто язычок пламени уютно примостился на коричнево-зеленой траве. У Богдана предательски ёкнуло сердце: из всех обитающих в Городе блондинок только одна с таким неизлечимым "приветом", чтоб сидеть на холодной земле в позе буддийского монаха и с увлечением рисовать! Стараясь не хрустнуть сухой веткой, он подошел сзади, заглянул ей через плечо и вполголоса, чтоб не напугать, спросил:

— Что это?

Янка нисколько не удивилась его возникновению из ниоткуда, спокойно подняла от мольберта огромные ясно-карие глаза:

— Это пирамида. Через нее идет подпитка Земли космической энергией. Это как наши электростанции…

На рисунке скупыми резкими линиями был набросан вроде бы тот же самый парковый пейзаж, что раскинулся перед ними до горизонта, но в каких-то неправильных, фантастических тонах. Синие с фиолетовым деревья, серебристо-голубая трава, вызывающе-белое небо, и посреди этого сюрреалистического буйства красок — непонятного вида конструкция на весь лист. И действительно, выкрашенная в нежно-бирюзовый пирамида Хеопса — вот ведь у Куклы воображение!

А сама она сегодня совсем другая, строгая и повзрослевшая — ну никак не похожа на очаровательную застенчивую девчушку, какой он запомнил это чудо в последний раз. Поза расслабленная и непринужденная, глаза смотрят прямо и без тени смущения, и чуть подрагивают тронутые розовой помадой губы, словно силятся что-то сказать. Ему вдруг почудилась в этом лице едва заметная аскетическая нотка: то ли от ее обычной аристократической бледности, то ли от синеватых теней под глазами. (Не выспалась, может? И чем же тогда занималась?..) Или от слегка запавших щек — надо же, а совсем недавно была круглая полудетская мордашка! Да она ли это вообще?..

"А может, просто волосы от лица убрала, женщины от этого сразу меняются", — Богдан разглядел едва заметные темные дырочки от сережек у нее в ушах. (А уши-то — вот умора! — маленькие, почти круглые и заметно лопоухие.)

— Что ты здесь делаешь? — недоверчиво спросила Янка. И сама через секунду ответила, он и рта не успел раскрыть: — А-а, у вас ведь институт рядом… Присаживайся, что ты как неродной! — гостеприимно похлопала по усыпанной желтыми листьями траве.

Богдан с поразившей самого себя непринужденностью уселся рядом, подтянув на коленях брючины джинсов. Ну, а дальше завязался увлекательный диалог двух сумасшедших, такой же нереальный, как этот ее бредовый рисунок в стиле Дали:

— Ты это видишь? — спросил он, мотнув головой в сторону деревьев. (И ни на йоту не усомнился, что да, видит, рисует с натуры.)

— Ага, вон там на месте Дуба, — сосредоточенно протянула она, сдвинув у переносицы пушистые русые брови.

— Почему я этого не вижу? — вопрос прозвучал достаточно тупо, но было поздно исправлять: слово не воробей, как известно!.. Лялька опять озабоченно нахмурилась:

— Не знаю… Судя по твоей ауре, ты должен видеть.

— "Должен"? — помимо воли вырвалось с неприкрытой издевкой. (Как бы его сейчас не послали с этими умными замечаниями подальше! К примеру, к такой-то и такой-то бабушке.) Но Янка и не думала обижаться, на удивление мирно пояснила:

— Ты никогда не замечал… световые блики, перед глазами все как будто засвечивается? Если долго смотришь в одну точку?

— Это у всех бывает.

— Это и есть начало вИдения, — самым что ни на есть будничным голосом подытожила Лялька и потянулась к своему рисунку. Но дорисовывать ничего не стала, сидела, теребя в руках длинную тонкую кисточку, и искоса посматривала на него из-за упавших на лицо прядей. Как будто вспомнив что-то неотложное, с поспешностью вскинула руки к голове, распустила закрученный на затылке хвост и энергично встряхнула волосами. Те вспыхнули под косым закатным лучом нестерпимо-золотым светом, отчего она еще больше стала похожей на "эльфийскую принцессу" (как однажды не без ревности упомянула Галя). Даже прозаические джинсы не в силах развеять эту иллюзию, Толкиен отдыхает!

"А что, и уши как раз подходящие", — ухмыльнулся своим мыслям Богдан и указал одним подбородком в направлении дуба (не пальцем же тыкать, в самом-то деле):

— Разница лишь в том, что я ничего там не вижу.

— Ты неправильно смотришь, — оживилась Янка и придвинулась поближе. Да она ли это?.. — Расслабься. Пусть взгляд будет мягким, рассеянным. Как будто в никуда… Попробуй увидеть то, что находится сбоку, справа и слева на сто восемьдесят градусов. Будто смотришь не глазами, а всем телом…

Под влиянием ее слов со зрением действительно стало что-то происходить, Богдан успел невнятно пробормотать в ответ:

— Точно, засвечивается…

И весь мир вспыхнул невыносимо-серебряным светом — примерно таким же, каким Лялька рисовала свою сюрреальную картину.

— Для начала хватит, не все сразу, — послышалось словно издалека. — Возвращайся! — в ее приглушенном голосе отчетливо проклюнулись нотки беспокойства, готового в любую секунду перерасти в панику. Но возвращаться что-то не хотелось…

А потом этот милый воспитанный ребенок изо всех сил шарахнул его кулаком по спине, вот ведь!.. Нет слов, одни буквы. Богдан от неожиданности охнул и пришел в себя, заерзал на траве, потирая ушибленную спину. И воззрился на нее с неудовольствием (это еще мягко выражаясь!):

— Что это было?

— Удар Нагваля, — с довольной улыбкой ввернула что-то непонятное Янка, но сразу же посерьезнела: — Нужно было тебя вернуть. Как состояние?

— Хорошо… — он прислушался к себе: и в самом деле, что-то непривычное. — Так спокойно… Мыслей почти нет.

— Поздравляю! Ты остановил внутренний диалог, — Лялька, похоже, собиралась дружески похлопать его по плечу, но Богдан рефлекторно дернулся — а то вдруг опять заедет со всей дури!.. (И самому стало смешно: деликатного сложения девчонка и рядом с нею "шкаф трехстворчатый" — все переживает, как бы не отдубасили!)

А Янка продолжала разлагольствовать с чертовски важной миной, с горящими на вдохновенном бледном лице темными глазищами:

— Чтоб получить это состояние, люди принимают наркотики, гробят свое здоровье. А все настолько просто, представляешь?..

"Таких в средневековье на костер отправляли. Если б родилась в то время…" — промелькнула у него в голове странная донельзя мысль, и откуда только взялась?

— Со мной еще никогда такого не было. Я себя не узнаю, — по инерции проговорил Богдан и рассмеялся, чувствуя, что какие-то невидимые внутренние затворы слетают с него в два счета. Вот ведь как: пыжился до последнего, пытаясь произвести на Куклу впечатление, а теперь в один миг стало все равно. Пускай думает про него, что хочет: — Это не я!.. Но мне это нравится.

— Еще бы! — со знанием дела подтвердила Яна. — Самое главное — тишина и гармония вот здесь… — и с чувством приложила руку к своей куртке (где-то в районе сердца, надо понимать).

— Эй! Поставь на место! — потребовало "деликатное создание" и нетерпеливо задрыгало ногами в ботинках на внушительной шипастой платформе. — Кто протянет руки, тот протянет ноги! Не слышал?

— А как же, слышал! Надпись на трансформаторной будке, — рассмеялся Богдан. — Это тебе за "удар Нагваля", — сообщил не без злорадства и нарочно помедлил несколько секунд, но все же послушался и осторожно опустил ее на землю. (А то еще, чего доброго, обидится, возвышенная ведь натура! "Протянешь ноги", значит.) — Что-то ты в весе пера.

Заслышав про вес пера, Янка заметно подобрела, да настолько, что даже сцен по поводу несанкционированного рукоприкладства устраивать не стала. Вместо того капризным голосом зажаловалась-заныла — скорей всего, только для порядка:

— Терпеть не могу, когда хватают без спросу!.. — и принялась обеими руками приглаживать порядком разлохмаченную шевелюру.

— А что, часто случается? — осведомился Богдан и помрачнел, полезло всякое в голову… А она ничего не заметила, самозабвенно болтала, косясь одним глазом в чисто символическое зеркальце, непонятно откуда взявшееся у нее в ладони:

— Просто на руки — это еще ничего, жить можно. У меня брателло любит вверх ногами переворачивать, морда!..

Обрадовавшись такому повороту событий, он сделал обманный резкий выпад в ее сторону, Лялька проворно отскочила и на всю аллею запротестовала:

— Только без рук! Смотреть можно, трогать руками нельзя.

— Рассвирепела муха, как тигр! Сама ж идею подала, — ухмыльнулся Богдан, но боевую стойку не поменял.

— На "ты" переходить не будем! — торжественно объявила Янка. И засмеялась во все горло так, что весь Приднепровский спуск, наверное, услышал.

Когда пересмеялись и поостыли на холодном ветру, он все же не удержался от весьма оригинального вопроса:

— Лучше скажи, какая у меня аура?

Лялька опять напустила на себя страшно деловой вид и принялась старательно, со всеми подробностями перечислять:

— Хорошая, светлая. Почти нет темных пятен. И сердечный центр открыт…

— Что это значит?

— Это хорошо, когда открыт. У многих людей здесь все темное, будто цементом залито, — она снова похлопала себя по нагрудному карману, в котором что-то отчетливо звякнуло. — А когда открыта сердечная чакра, это способность любить, доверять другим… У маленьких детей она всегда открыта, пока взрослые не поработают, — Яна с сожалением вздохнула и даже как-то пригорюнилась, повесила нос.

— Интересно с тобой, — прервал он затянувшуюся паузу. (Самая безопасная формулировка, в нейтральных выражениях. Когда хочется схватить в охапку и не отпускать, и тащить на руках до самого дома — тут уже не "интересно", а что-то в корне другое.)

— Приходите еще, — лукаво улыбнулась Лялька и искоса заглянула ему в лицо. Неужели кокетничает? А то Богдану грешным делом стало казаться, что они постепенно съезжают на стереотип "друзья в доску": когда можно от души подуреть и посмеяться, без злости друг друга подкалывая, но не более того. Не зря ведь про своего брателло песню завела — может, занесла уже в ряды "братьев по разуму"!

— А я пока не ухожу, — ответил он, лишь бы не молчать. И оглянулся по сторонам, пораженный: — Время остановилось.

Безымянные парковые деревья сомкнулись с двух сторон, как неподкупные стражи порядка с золотыми эполетами на плечах. И абсолютная, безмолвная тишина кругом: ни редких птичьих голосов, ни детских вскриков, ни дальнего шума машин с визгом тормозов… Даже ветер стих.

— Ты заметил?! — Янка от радости аж никак не солидно подпрыгнула на месте. Потом, спохватившись, торжественно и опять с уморительной серьезностью объявила: — Мы остановили время, попали в другой мир.

— Ведьмочка… — негромко пробормотал он. Просто вырвалось — и зря, как оказалось, вырвалось. В Янкином лице что-то дрогнуло и как будто сломалось, и в ту же секунду с головой накрыл грохот города, окатил штормовой волной. У Богдана на секунду заложило уши.

"Как же я не заметил, что вышли на Перекопскую? Только что были в парке, ну и дела! Точно, ведьма глазастая…" — заметались по всей голове беспорядочные мысли.

Янка вырвалась вперед, почти что бежала по широкому тротуару, отчего-то пряча от него лицо. "Да что за девчонка такая, слова ей не скажи!" — раздосадовался Богдан, но вслух примирительным тоном окликнул:

— Подожди, не убегай! Я что-то не то сказал?

Она не обернулась, неопределенно затрясла головой — так, что парусом забились за плечами длинные эльфовские волосы — и раскинула в стороны руки. Точно собиралась разом обнять весь мир:

— Добро пожаловать в нашу обычную реальность!

Особой радости в голосе, впрочем, не наблюдалось. Неужели расстроилась? Отчего? Ну что за девчонка такая, все у нее шиворот-навыворот!..

— Что там в парке было? Ты что-то поняла?

— Ничего не было! Головку напекло, — преисполненным сарказма голосом отозвалась Лялька и, задрав голову, принялась на ходу изучать нависшее чернильными тучами небо. Два раза чуть не споткнулась на ровном месте, Богдан еле успел ухватить ее за локоть, пряча улыбку — та расползлась в прямом смысле от уха до уха. А Яна нисколько не смутилась от своей неловкости, непринужденно сообщила:

— Освещение такое прикольное! Что-то в пространстве происходит, я чувствую. Что-то должно случиться…

— Дождь сейчас случится. У тебя зонтик есть?

— Какой еще зонтик? За кого ты меня принимаешь?

— Я так и думал, — не удержался он.

Янка сию же минуту надулась:

— Очень смешно!.. — и остановилась на полушаге, в ужасе прикрыв ладонью рот: — Я этюдник забыла!!!

— Быстро в парк! Тихо, без паники.

Послушалась беспрекословно, чудеса да и только! Все эти эзотерические понты в мгновение ока с нее слетели и он, Богдан, сразу же стал главным, ведущей силой. Для верности взялись за руки и ломанулись прямиком через высокие кусты боярышника с красными ягодами и длиннющими сухими колючками. Янка не жаловалась, лишь тихонько поскуливала по дороге, как напуганный щенок:

— Там краски новые, папа привез…

Этюдник был на месте, лежал в точности там, где его легкомысленно бросили. Яна ринулась к нему со всех ног, встала на колени на присыпанную листьями землю, не жалея джинсов, и с непередаваемо счастливым лицом прижала к груди. Словно не веря своему счастью, торопливо раскрыла, выудила из бокового кармана широкую папку и принялась ворошить внутри кипу акварельных рисунков и набросков карандашом, проверяя, все ли цело. Богдан успел разглядеть множество женских лиц, неуловимо похожих на нее, Янку: с удивленными круглыми глазами, мягким овалом лица и чуть припухшими детскими губами. (Только волосы везде разной длины, а так почти тютелька в тютельку.) Еще пару раз промелькнуло что-то похожее на Галю, профиль и анфас в нескольких ракурсах, и недорисованная физиономия того самого байкера Сережи из кафе. Вот эту последнюю Богдан рассмотрел хорошо.

Лялька явно не горела желанием показывать ему плоды своего творчества, ревниво прикрывала папку плечом и растопыренными длинными пальцами. Потом все же сдалась с неохотой (спаситель ведь, как-никак!), только уточнила самокритично:

— Папа говорит, что я каждый раз себя рисую. И ничего не себя!.. Смотри, ведь отличается?

— Да Винчи, — виртуозно уклонился от ответа Богдан. Янка непонятно отчего возмутилась:

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках!

— Меня нарисуешь?

Она по своей старинной привычке ничего не ответила, только благосклонно улыбнулась, прикрыв глаза ресницами. Да и вообще заметно повеселела: с прежней своей мечтательной улыбкой пробормотала, глядя на живописно разбросанные по увядшей траве рисунки:

— Странно… Кажется, я давным-давно тебя знаю.

— Мне тоже. Знакомы сто лет.

— Триста, — поправила она с забавной уверенностью.

— Это что, фишка про прошлые жизни?

Янка опять не удосужилась ответить, улыбалась чему-то своему, невидимому. И заговорила точно в забытьи, неудобно сидя на корточках и заглядывая ему в лицо сбоку и немного снизу, как доверчивый большеглазый ребенок:

— Такое чувство бывает… Идешь по улице и все вокруг родные, каждый прохожий. Если посмотреть, сколько раз мы вместе рождались, за сотни тысяч лет на Земле… Получается, я всех знаю, и каждый был моим братом или сестрой, или другом, или… — она чуть запнулась. — Все мне родные, понимаешь?

Богдан понимал. Ну, что все подряд родные — это перебор, а про нее, Ляльку, сомневаться не приходится — своя. Даже чудачества ее не раздражают, а прямо-таки умиляют — ну и въехал же по полной программе! Сам от себя не ожидал.

— Когда все это вспомнят, не будет ни войн, ни ссор… какой смысл, если мы одна семья? — Помолчав, Янка добавила уже совсем другим, почти что извиняющимся тоном, искоса поглядывая на него из-за упавших на лицо волос: — Вообще-то обычно я нормальная, просто день сегодня особенный.

— Ты? Нормальная?..

Обидевшись с новой силой, она с оскорбленным видом принялась выдирать у него из рук свои рисунки. Пришлось для приведения в чувство деликатно пощекотать по ребрам, извлекая при том целую гамму разнообразных звуков — в основном хохот и пронзительное пищание.

— Вот где твое слабое место!

Чинно проходящая мимо престарелая пара затормозила шаг, и строгого вида бабуля в темно-сером плаще и белом вязаном берете принялась их напутствовать:

— Шли бы домой, нечего на земле валяться! Холодно… — и заворчала еще что-то неразборчивое, но явно неодобрительное.

— Дело молодое, не замерзнут, — бодро кашлянул ее спутник, шустрый старикан в наглухо застегнутом пальто с поднятым воротником из искусcтвенного меха. И Богдану представилась уникальная возможность лицезреть, как этот благовоспитанный ребенок густо краснеет прямо у него на глазах, сантиметр за сантиметром.

По молчаливому согласию на Перекопскую решили больше не идти — одного раза хватило с головой, — вместо того свернули в сторону Площади Свободы. В небе громыхало и грозно поблескивало целой серией молний, но дождь все не начинался. А они не спешили, напротив, — не сговариваясь, с каждым метром замедляли шаг. В результате ползли как процессия улиток.

"Неужели это всё?.." — едва ли не с ужасом думала Яна. Что думал в это время Богдан, оставалось сокрыто мраком. (Причем без всяких там высокопарных метафор, прямым текстом — с освещением боковых улочек у них в Городе туговато.) ВИдение на этот раз забастовало: видно, перетрудилось и решило взять до конца вечера отгул без уважительной причины.

— Жаль, я не на колесах, а то бы подвез.

— Пешком лучше, — отмахнулась она, все еще переживая про себя из-за своего дурацкого конфуза в парке. (Это ж надо было так покраснеть! До ушей, в полном смысле этого слова.) — Чего ты смеешься?! Я, между прочим, люблю пешком ходить.

— Я знаю. Я тебя на такси посажу, уже поздно.

И песня с музыкального лотка любимая, как по заказу. И слова какие-то тревожные, пророческие, вроде предупреждения:

"Я по асфальту шагаю

С тем, кого сберечь не смогу,

До остановки трамвая,

Звенящего на бегу."

Разве что трамваев у них в городе нет, единственная несостыковка. Может, и обойдется…

…А потом разразилась катастрофа. За спиной требовательно запиликал клаксон, истерически завизжали тормоза и в спину ударил ослепительно-белый столб света от фар. "Сумасшедший какой-то!" — успела подумать Янка и, порядком перепуганная, обернулась, заслоняясь рукой от бьющего в глаза света. Перед глазами поплыли цветные пятна, она зашарила ладонями перед собой, как незрячая. Богдан словил на лету ее ледяную руку и крепко сжал в своей, словно намереваясь прикрыть собой от неведомой опасности, и увлек подальше от дороги. А Яна наконец-то разглядела в этом почти библейском сиянии Сережку — вернее сказать, его темный силуэт. Узнала только по характерному шлему с белой полосой на лбу. "Ты, летящий в даль беспечный ангел…" — назойливо закрутилась в голове популярная мелодия "Арии" (эта песня еще с самого начала включается у нее собой при виде Сергея. Ну да, не зря же он "Арию" любит…)

А еще через секунду на внутреннем экране с деловитым стрекотанием поползла кинолента, черно-белая на этот раз: оказывается, он весь вечер колесил по городу, разыскивая её! Обшарил все любимые места, о которых Яна успела проболтаться еще в первые дни знакомства: два раз объехал вокруг Дуба, распугивая мирно греющихся на солнце голубей, после чего на бешеной скорости помчался вниз к набережной. И затормозил в самый последний момент, будто собирался взлететь с речных ступенек, как с трамплина, и сигануть прямиком в Днепр. (Сцена из байкерских фильмов или той его любимой песни — романтики с большой дороги, ё-моё!..) Потеряв всякую надежду ее разыскать, он уже собирался заворачивать домой, но решил прочесать напоследок еще и Комсомольский парк. (Любимое место номер три, как и было сказано…)

"Так просто взял и нашел в темноте! У него что, радар внутри? — с растерянностью сообразила Яна. — Ну, разве что по волосам узнал… Вопрос только, как себя вести? И Богдан…"

Сережка слез с мотоцикла, для чего-то стащил с головы шлем и, держа его перед собой, как футбольный мяч, выскочил им наперерез. Точней, преградил дорогу одной Янке, потому как соперника вызывающим образом игнорировал:

— В парке была? Поедем куда-нибудь, надо поговорить, — тон вроде бы самый миролюбивый, вежливый до предела, и все равно по голосу ясно, что вот-вот взорвется. Как бы его сейчас утихомирить?..

— Я же просила: не сегодня! — отрезала она, пытаясь скрыть охватившее ее смятение и — да что уж там скрывать! — самую настоящую панику. Катастрофа, по-другому и не скажешь… Обошла Сергея кругом, словно бездушный столб посреди улицы, и демонстративно дернула Богдана за руку. Двинули, ну слава Богу!

— Может, сразу всё решим? — отрывисто бросил им в спины Сережа, и Янка заколебалась, замедлив шаг. Богдан сразу же почуял ее нерешительность, выпустил из своих пальцев Янину только было согревшуюся ладонь и надменно взглянул сверху вниз с высоты своих метра девяноста. В свете одинокого желтого фонаря на щеках его заиграли желваки:

— Тебя никто не держит.

— Слышала? Никто не держит! — с петушиным торжеством подхватил Сережка и придвинулся ближе. Уж не драться ли намылился?.. Каратист, ё-к-л-м-н!

"Я ведь для тебя! — взмолилась Яна в отчаянии. Мысленно, потому что из полуоткрытого рта не вырывалось ни единого звука, только прерывистое дыхание. — Чтобы вы сейчас не скандалили, это хуже всего… Надо по-человечески…" Но Богдан будто окаменел под взглядом древнего чудовища по имени Василиск, которому нельзя смотреть в глаза…

— Ну хорошо… — кляня себя за мягкотелость, согласилась она через целую вечность. Так будет лучше для всех: больше не тянуть резину, как говорит обычно папа папа, а выяснить всё раз и навсегда. И обернулась к Богдану, отчаянно пытаясь состроить хорошую мину при плохой игре: — Счастливо!

"Ну не говорить же: я тебе позвоню! Это он должен сказать…" А "он" смотрел куда-то в даль поверх Яниной головы, точно она — пустое место! Сквозь зубы процедил:

— Удачи.

И направился в сторону чернеющего за спиной парка, что так радушно их сегодня приютил. Ах да, ему ведь ближе другой дорогой…

Малой кровью отделаться не удалось: проехали всего несколько кварталов по оживленному проспекту и Сережка без предупреждения резко свернул в кромешно-темный переулок. Притормозил, но развернуться к ней лицом и не подумал, только презрительно склонил еле различимую голову в темно-синем шлеме, что почти сливался с густой тьмой:

— Значит, я был прав! Насчет мачо. Не понимаю только, зачем было врать?..

— Слушай, уже и так понятно, что у нас ничего не выйдет, — пробормотала она бесцветным голосом, и на плечи навалилась нечеловеческая усталость. Будто ей уже лет сто, а не эти щенячьи пятнадцать: — Верней, выходит какая-то ерунда. Зачем друг друга мучить?

Сергей не ответил, неожиданно рванул с места на бешеной скорости. Янка едва не слетала с мотоцикла, с трудом успев ухватиться за его куртку. ("Cнял с мертвого байкера", — пошутил он однажды не без изысканности — благо, курточка-то из грубой дубленой кожи, не первой новизны.) И вспыхнула где-то в глубине сознания другая кинолента, цветная, и на ней опять дорога, только не эта, утопающая в кромешной тьме и разрытая колдобинами, а гладкая разлинованная полоса асфальта, залитая ослепительным дневным цветом. И опять он за рулем, и гонит ей назло так, что все внутренности сводит судорогой! Она что-то истерически кричит, но он не слушает, еще сильней выжимает педаль газа. И вдруг впереди прямо за поворотом…

Наверное, визг получился оглушительный, если уж Сергей в реве мотора расслышал ее рулады и снова притормозил, свернул на обочину. Обернулся — в его глазах за зеркальным забралом шлема Яне почудился самый натуральный страх:

— Ты что, спятила? В самое ухо!.. В чем дело?

Голос безнадежно сел, она еле слышно просипела:

— Подожди.

Неуклюже, боком сползла с мотоцикла и попятилась от него на ватных ногах, и выставила перед собой ладони, защищаясь:

— Не подходи ко мне!

— Ладно, я погорячился, — он сделал небрежный успокаивающий жест рукой в массивной кожаной перчатке: — Извини. Поедем нормально, садись. Всё будет в ажуре, я обещаю.

Но она лишь трясла головой и на разные лады повторяла, как безнадежно испорченная пластинка:

— Не подходи! Я всё вспомнила: нам друг к другу и на километр нельзя приближаться! Опасно для жизни, — и неразборчиво, глотая согласные, забормотала что-то смутно знакомое из триллеров: — Danger, leave this area immidiately… (Опасность, немедленно покиньте территорию…)

— Сумасшедшая! Ты на голову давно проверялась? — Сергей спрыгнул с мотоцикла и одним неуловимым движением оказался рядом с ней, точно из-под земли вырос:

— Да-а, тяжелый случай… Надо тебе домой: проспаться, таблетку выпить. Давай отвезу.

— Нет.

— Ты что, боишься?

— Я с тобой на мотоцикл больше не сяду, лучше пешком пойду!

И действительно пошла от него прочь по узкому тротуару — заплетающимся шагом, но с гордо поднятой головой, то и дело озираясь и испуганно прижимаясь к освещенным прямоугольникам окон. Пришлось прогулочным шагом тащиться рядом, рискуя запороть мотор, — не оставлять же одну посреди частного сектора, да еще на ночь глядя!

— Что тебе в голову стукнуло? Янка! В чем дело? Ненормальная…

Глава вторая. Посеешь ветер — пожнешь бурю

Пойду приму триста капель эфирной валерьянки…

(М. Булгаков "Мастер и Маргарита")

Дочка сегодня задерживалась допоздна. Вроде бы никаких поводов для треволнений — до десяти время еще есть, прибежит, никуда не денется! — но Владимир не мог справиться с необъяснимой тревогой. Бесцельно бродил по квартире, меряя шагами крохотную кухню и узкий туннельный коридор, потом забрел в Янкину комнату и… Глазам предстала нелицеприятная картина: энергично работая локтями, как пловчиха-перворазрядница, Марина рылась в выдвижном ящике шкафа рядом с дочкиным компьютером. Вывалила на стол целую груду исписанных вдоль и поперек Янкиным неудобочитаемым почерком бумажек, каких-то учебников, потрепанных брошюр и компакт-дисков — вероятно, что-то искала.

— Марина! — подчеркнуто негромко окликнул он, стараясь сохранять спокойствие. — Что ты делаешь?

Жена на мгновение застыла на месте преступления, повернула к нему разгоряченное розовое лицо и отрывисто бросила, сдувая растрепавшуюся светлую челку со лба:

— Хоть ты не вмешивайся! Я должна знать, что происходит.

— А хотя бы элементарное уважение?.. — начал было он, но Марина перебила, воинственно задрав круглый подбородок:

— Она моя дочь! Я должна знать, чем она занимается… чтобы помочь. Предупрежден — значит, вооружен!

— Она взрослый человек, — с трудом сдерживаясь, чтобы не вспылить, возразил Володя. (Очевидный же факт!) Но Марина его больше не слушала, закусила удила, с каждой минутой все жарче распаляясь. В этом взвинченном состоянии разговаривать с ней бесполезно:

— Да какой это взрослый человек! Это ребенок! — жена подхватила за лапу сиреневого плюшевого единорога на компьютерном столе (Володин подарок, как же иначе?) и с силой его потрясла: — К тому же неприспособленный к жизни ребенок! — одним махом смела на пол аккуратно рассаженных кукол Барби количеством не меньше десятка, Янкиных любимиц, тщательно причесанных и намарафеченных. (Малая до сих пор иногда с ними возилась, если никто не видел, но при свидетелях отчаянно этот факт отрицала.)

Марина же неожиданным образом успокоилась, принялась дочкино разгромленное хозяйство подбирать и складывать кучей обратно на столе:

— Ты почитай, что она пишет, — покончив с куклами, жена без церемоний сунула ему прямо под нос белый листок стандартного формата "А4". Володя сразу же узнал четкие стихотворные строчки:

В дожди осенние, косые,

Когда гремит последний гром,

Приходят мысли непростые:

Зачем на свете мы живем?

Зачем людей сжигают годы,

Зачем пеленки, радость, кровь?

Зачем дожди и непогоды,

Зачем разлука и любовь?

Вершит законом кто природы?

Что за пределом бытия?

Зачем воюют все народы?

Кто мы такие — ты и я?

— Для ее возраста это ненормально! — не терпящим возражений тоном объявила Марина и вытерла со лба пот рукавом темно-красного кимоно. (Тоже Володин подарок, из Голландии.) "Ишь ты, устала от трудов праведных", — неприязненно подумал Владимир и как можно более небрежно проговорил:

— Это мои.

— Что твои?

— Мои стихи. Я давал ей перепечатывать.

Жена, казалось, не поверила: окинула его прищуренным острым взглядом, немного помолчала, что-то обдумывая, и почти что пропела с издевательским сочувствием:

— Поэт ты наш! То-то я смотрю, яблочко от яблоньки… Хоть малой мозги не сворачивай, оставь ее в покое.

— Чем же я ей сворачиваю?!.. — завелся в свою очередь Владимир, не удержался, хоть и не имело это абсолютно никакого смысла. Законная жена, по всем параметрам чужой человек. А рядом с ней на невидимых внутренних весах, в самой глубине души — незнакомка-"француженка" со светло-синими глазами, широко распахнутыми и удивленными, как у Янки. Который день не выходит из головы, хоть как ни гонит от себя эти запретные мысли… За все годы семейной, так сказать, жизни ни разу жене не изменил — привитые с детства пуританские принципы не позволяли. Но раз она себя так ведет, с каждым днем все враждебней и холодней, точно провоцирует на разрыв… "Седина в бороду — бес в ребро, — с непривычным цинизмом улыбнулся он про себя. — Пора что-то менять, давно пора."

А жена вдруг негромко сказала, уставившись неподвижным взглядом в занавешенное белым тюлем окно:

— Иногда я за нее просто боюсь.

И все, будто и не было только что истерички-скандалистки, что швыряет что под руку ни попадет и роется в чужих вещах — улетучилась, сгинула без следа! Сам голос изменился до неузнаваемости, надломился и предательски дрогнул на середине фразы.

— Чего боишься? — по инерции переспросил Володя в полной растерянности, уж этого-то никак не ожидал…

— Она такая… Да что я рассказываю, ты же сам видишь! Цветок оранжерейный с высокими принципами, стоит только послушать — за голову хватаешься! "Свободная воля, высшая справедливость! Новая эпоха!" А что будет дальше, когда она попадет в реальный большой мир? Где каждый норовит схватить себя за горло? Когда лицей свой закончит?.. Вот этого я боюсь.

— Все будет хорошо, — непослушным, словно не своим языком старательно выговорил Владимир, и с головой захлестнуло обжигающим чувством вины. Француженку ему, видите ли, подавай, "Шанель номер пять"! — Успокойся. Все будет хорошо… — в порыве раскаяния он обнял жену за узкие покатые плечи, Марина приникла к его груди, как будто и не было этих долгих лет изнурительной домашней войны: — Все будет так, как мы захотим.

И никуда он теперь не денется с подводной лодки, как изрекла бы по-философски Янка! Будет жить с этой любимой-нелюбимой женщиной, терпеливо сносить все ее беспричинные скандалы, истерики на пустом месте и гормональные срывы. Вот уж воистину: "Мы в ответе за тех, кого приручили"…

— Слишком она… не такая, не от мира сего! — не унималась жена. — Нельзя такой быть. Ты понимаешь, о чем я?

Еще бы он не понимал! У Владимира перед глазами ярко вспыхнуло дочкино лицо, отсутствующее, обращенное внутрь себя, и торопливые сбивчивые слова, оброненные два месяца назад в пиццерии: "Потом было какое-то сражение, и я не захотела никого убивать. Тогда убили меня…" С тех пор затаился в груди этот бессмысленный удушающий страх, настолько очевидный, что даже Марина при всей своей приземленности его уловила. Все же материнская интуиция, не стоит ее недооценивать…

— Кота против меня настроила! — внезапно взорвалась от негодования жена и отпрянула от него, напоминая взъерошенного дикого зверька. Небрежно собранные заколкой белокурые крашеные волосы разметались по плечам, брови сведены у переносицы — м-да, очередной перепад настроения: — Уже и кот не реагирует! Мурчик, кс-кс-кс!..

Развалившийся на диване в блаженной истоме Гаврюха приоткрыл один глаз, покосился в их сторону с презрительным видом и неохотно передернул шикарным пепельно-серым хвостом.

— Видал?!.. — горестно воскликнула жена, воздевая руки к небу.

— Ты б себя слышала! — поневоле рассмеялся Володя.

Почему же Янка решила ехать именно к Гале? Причина более чем банальная: домой по-прежнему не тянет, хоть и поздно (родители, наверно, уже землю копытами роют!). А до Юльки слишком далеко пилять. Следовательно, Галина Александровна с ее новомодной супер-мега-стрижкой и замашками Наполеона, придется потерпеть…

Но Галька встретила ее у двери с таким непроддельным искренним оживлением, с такими расширенными от радости глазами, что Яну в один миг осенило: до чего же Галя боится, что когда-нибудь окажется для нее "вторым номером"! Вроде бы больше и не нужна: потусовались на занятиях в лицее с девяти до половины четвертого — и гуд бай на все четыре стороны… Видит же прекрасно, как они с Юлькой с каждым днем все сильнее сближаются, секретничают на переменах неизвестно о чем, а она остается за бортом. И никак ей не объяснишь, что всему виной не Юлька-разлучница, а Галькин надменный императорский вид, который та частенько на себя напускает.

Зато сейчас она совсем обычная, по-домашнему простая — без каблуков кажется не намного выше Яны. Просторный серый свитер домашней вязки, тренировочные брюки с оттянутыми коленками, иссиня-черные волосы собраны обычной бесцветной резинкой в куцый хвостик на затылке — вот теперь Галька точь-в-точь как прежняя, и никакая не Клеопатра…

Похоже на то, что опять включилось это вИдение: приходит, понимаете, когда ему вздумается! А может, просто женская интуиция в очередной раз сработала, и ничего в этом сверхъестественного? Кто знает…

Галька со всеми возможными почестями усадила ее в своей комнате, даже комп с игрой в какую-то новую "балду" выключила по такому случаю. И забегала вокруг, как возле самого дорогого желанного гостя:

— На чаю, похлебай. Булочку хочешь? — Яна помотала головой. — Что случилось? У тебя такой вид… Где ты была?

— Я вспомнила. Про нас с Сережей… Мы когда-то разбились на машине.

— Че-го?.. — Галька испуганно вытаращила цыганские черные очи и подергала себя за мочку уха с золотой сережкой (что всегда было у нее признаком сильного волнения). Яна мягко отвела ее руку, ухо-то ни в чем не виновато:

— Он был за рулем, я ему что-то говорила, а он со всей дури во что-то врезался.

— Ты умерла?

— Мы оба.

Подруга проявила завидный профессионализм (хотя что же здесь удивительного? Ей не привыкать, давно ведет документацию Янкиных воспоминаний):

— Подожди, лучше с начала! Закрой глаза, успокойся… Давай посмотрим, что там было. Что ты видишь?

— Картинки… Как мы познакомились, это уже много раз показывали… А потом… Потом, кажется, поженились, но что-то случилось, я решила от него уйти… Я его не любила… Или любила? — Яна судорожно вздохнула, все глубже погружаясь в знакомый, легкий по ощущениям транс. Когда тела почти не чувствуешь, будто тебя вынесло катапультой с Земли в открытый космос, паришь себе в невесомости: — Вышла замуж скорей из-за денег, а потом со временем полюбила — кажется, так… У него были какие-то родственники… Влиятельные, из богачей, меня терпеть не могли. Машины старинные, с выпуклыми фарами… Очень дорогие, — она нахмурилась и беззвучно зашевелила губами, пробуя эти слова на вкус: — Тысяча девятьсот… двадцать седьмой год.

— Подожди! — не вставая, Галя изогнулась крутой дугой и выхватила с этажерки возле компьютера блокнот со вложенной в него ручкой. — Двадцать седьмой, так… Что дальше?

— Это Америка, Калифорния. Эвелин Кэтрин Джефферсон.

— Тебя так зовут?

— Да. Я приехала в Лос-Анджелес из какого-то штата… Не вижу. Алабама, Небраска, что-то близкое… Нет, Алабама. Sweet home Alabama… Small town girl. (Родной дом Алабама… Девушка из маленького городка.) Я мечтала стать актрисой в театре или в кино, несколько месяцев ходила на пробы. Денег было мало, я устроилась в кафе работать официанткой. Иногда даже голодала… Потом встретила его. Эту момент я сразу вспомнила, каждый раз "дежа вю"…

— Будьте добры, помедленнее! — дурашливым носовым голосом попросила Галька и тонко по-кошачьи чихнула, так послышалось. — Я ж записываю.

— "Роллс-ройс"… Или еще что-то, не уверена. Крутое такое. Я водила машину, и еще так лихо, одной рукой! — эта картинка была особенно четкой: сверкающий под солнцем длиннющий нос авто, ветер тугой струей бьет в лицо и теребит прозрачный длинный шарф у нее на шее, словно крылья трепыхаются за спиной. Чувствуешь себя экзотической бабочкой или еще того лучше — легконогой проказницей феей, вот-вот взмоешь куда-то ввысь… Только лицо свое Яне никак не удавалось рассмотреть, оно всякий раз оставалось нечетким, с размытыми контурами.

— Ты водила "Роллс-ройс"? — не поверила Галина батьковна. — А что, в двадцатом году уже были машины?

— Так вот почему меня всегда тянуло в Калифорнию… И сны такие яркие снились, с пальмами, и зимы там никогда не было… Может, из-за этого я сейчас такая мерзлячка?

— Вот почему тебе английский так легко дается! Все с вами ясно, — с глубоким удовлетворением в голосе определила Галя. — А я, наверно, где-то у нас жила…

Яна открыла глаза: невмоготу стало сидеть зажмурившись. (Да и линзам в любом случае не помешает дать подышать, глотнуть кислороду.) А Галька раскомандовалась вовсю, недаром ведь Наполеонша по соционическому типу, к полумерам не привыкла:

— А ну, не расслабляйся! Не доработали еще.

— Хватит, я устала.

— Что значит "устала"?.. Для тебя ж стараюсь! — популярно объяснила Галина. — Последний вопрос.

— Какой? — со страдальческим вздохом простонала Яна, в изнеможении закатывая глаза под потолок с висячей люстрой из радужного чешского стекла. Эти несколько минут кино-картинок невероятным образом успели высосать все оставшиеся силы — вот тебе и увеселительная прогулка в прошлое! Как бы не так… Навалилась страшная усталость, клонило в сон и все больше одолевала непривычная вселенская апатия. Все происходящее стало глубоко по барабану.

— Сколько тебе было лет, когда вы разбились? — строгим звенящим голосом вопрошала Галя.

— Двадцать четыре, — промямлила Яна неповоротливым языком. Картинки опять ожили и заплясали перед глазами, складываясь в сюжет: — Мы куда-то поехали, к каким-то друзьям, в машине я начала говорить, что ухожу от него: "Видишь, у нас ничего не получается, зачем друг друга мучить?.." О Боже!

— Да, за рулем бы не стоило, — не одобрила подруга. — Что — "о Боже"?

— И сегодня теми же словами, на мотоцикле… Что я наделала? — Яна схватилась за виски и закачалась со стороны в сторону, как неваляшка, глаза заволокло мутной пеленой. Хоть бы сейчас перед Галькой не разреветься!.. — Это все из-за меня.

— Да ладно, прошло ведь уже, — Галина присела рядом и приобняла ее за плечи, успокаивающе погладила по спине. Но деловой хватки не потеряла, не на ту напали: — И еще вопрос, соберись. Почему ты хотела от него уйти?

— Он ревновал…

— Ну конечно! — хмыкнула подруга и, не давая возможности опомниться, застрочила чуть не взахлеб: — Это твоя последняя жизнь, после принцессы?

— Да, — Янка несколько раз кивнула, не раскрывая глаз. А Галя со впечатляющей скоростью сыпала своими вопросами, ловко выстреливая слова одно за другим, обойму за обоймой:

— Что ты делала после смерти? Что там было? Кого ты там видела?

— Там было хорошо… — Яна слабо улыбнулась. — Приходили Учителя, мы разговаривали… Никто не упрекал, что я неправильно что-то сделала — наоборот, все утешали. Я тогда сильно расстраивалась…

— Почему расстраивалась? — удивилась Галина.

— Что умерла слишком рано, не выполнила свое предназначение. Для этого родилась сейчас. Раз тогда провалила свою миссию…

— Ты себя видишь? — перебила подруга. — Там в Калифорнии, как эта Эвелин. Посмотри на себя.

— Я красивая, — с глубоким убеждением проговорила Янка — ну наконец-то сдвинулось с мертвой точки, хоть что-то начинает проясняться! — Прическа как в старых фильмах: каре и уложенные по бокам волны…

Возникшая на мысленном экране девушка была поразительно живая: сидела на высоком деревянном стуле вроде барного и беззвучно смеялась, запрокинув назад голову с крупными локонами. На губах ярко-красная помада, в тонких пальцах небрежно зажата дымящаяся сигарета, и ритмично покачивается обнаженная до колена нога в сползающей с пятки туфельке… Мэрилин Монро выпуска двадцатых, только волосы темные.

— Ни-че-го себе! Ну я даю!.. Хотя я ж в кафе работала…

— Что там еще? Как она выглядит? — потребовала отчета Галя.

— Моя полная противоположность. Волосы каштановые, глаза голубые, красивый такой цвет…

"А про остальное лучше пока не рассказывать, — решила про себя. — Какая-то я там…"

— Нарисовать сможешь?

— Там было что-то плохое, еще в детстве… — забормотала Яна себе под нос и нахмурилась. — Нет, не хочу! Хватит.

Подружка не возражала: стащила ее с кресла и затормошила, задергала сперва за волосы, а потом и за уши, как развлекается обычно Машенция:

— Класс! Нет, ну ты представляешь?.. Если все это подтвердится, а? И действительно была такая… — она заглянула для верности в свою записную книжку с торопливыми стенографическими каракулями: — Эвелин Кэтрин Джефферсон! Янка, ну ты молодец!.. Короче, надо проверить.

— Как мы проверим? — остудила ее пыл Яна. Честно говоря, лезть еще раз в эту неприятную историю не возникало хоть наималюсенького желания. Ну, посмотрела раз на себя, на Сережку, полюбовалась на пальмы — и хватит! Обойдемся без мазохизма. А "California dreaming" лучше слушать по радио…

Но Гальку уже понесло, без стоп-крана не остановишь:

— Нет, ты прикинь! Запорожского казака проверить мы не можем… — она полистала свой дежурный блокнот, разыскивая предыдущую запись: — Тибетского монаха твоего тем более, про него я что-то не сильно верю. А тут все реально!.. — И подвела заключительную черту: — Это все, конечно, очень интересно, но в следующий раз будем смотреть про меня.

— Ты Клеопатрой была, — буркнула Янка, лишь бы Галина отстала. От слабости и голода пугающе закружилась голова и начало слегка подташнивать: если Галя еще раз предложит свою булочку, то она, Яна, особо возражать не будет… Да только как такое можно произнести, язык ведь не повернется: "У тебя случайно нет чего-нибудь пожевать?" Из серии "Пода-айте, люди добрые! Же не манж па сис жур (я не ел шесть дней)", если уж вспоминать Кису Воробьянинова. Пускай и перед подругой, не чужой человек, знают друг друга с песочницы, и все равно невмоготу… Эта гордость дурацкая!..

— Ты что, устала? Бедная… Хочешь, оставайся у меня, твоих мы предупредим, — гостеприимно выпалила Галька, посверкивая в возбуждении темными глазами. (До того, видать, про Клеопатру понравилось — настроение вон как подскочило до небес!)

Идея с ночевкой была, конечно, заманчивая, но на столь наглое попирание всех родительских правил Янка не решилась. Вызвали по мобильнику такси (во второй раз за этот день, кстати. Если так будет продолжаться и дальше, то плакали папины финансы!). Отец раньше любил ее поддразнивать после изнурительных походов по магазинам: "Наверно, в прошлой жизни ты была дочкой миллионера!" Зато теперь можно будет с полным правом возразить: "И никакой не дочкой, женой…"

— Ты Андрею про Клеопатру расскажи, а? Мне он по-любому не поверит, вот если ты скажешь… — предложила на прощание Галина, усаживая подругу в такси и просительно заглядывая ей в глаза. Яна всю дорогу прохихикала, забыв про усталость и отвлекая от светофоров молчаливого пожилого таксиста с волосами красивого серебряного цвета, что походил на артиста довоенного кино.

Во вторник в лицее день начался с конкретного ляпа: только успела на порог ступить, как подскочил Денис Кузьменко со своим небезызвестным чувством юмора:

— Еще ПОльска не згинЕла!

— Двести лет монголо-татарского ига! — не осталась в долгу Яна.

У Дениса в два счета вытянулось лицо и она сообразила, что брякнула что-то не то, не рассчитала всей мощи своего врожденного остроумия…

— Это ты его обидела, — с осуждением покачала головой Галя, поправляя перед зеркальцем блестящую черную челку, и Янка расстроилась еще сильней.

Ну откуда ей было знать, что у их разбитного до дремучей наглости Дениса имеется этот пунктик по поводу ярко выраженной восточной внешности! Сам ведь недавно прикалывался: и угораздило же, говорил, при самых обычных ничем не примечательных украинских предках уродиться смуглым и раскосым — откуда только взялось? (Не иначе, с тех времен, когда центральная Украина — откуда Горожане в основном и выходцы — периодически оказывалась то под турками, то под татарами. А теперь через множество поколений проскакивают то там то сям азиатские гены, разбавляют славянскую кровь.)

Недаром ведь девушки у них в Городе практически все без исключения красивые, конкуренция ого-го какая — с этаким винегретом из национальностей! Взять хотя бы Гальку с ее знойной, почти что испанской наружностью — такая каждому понравится… Денис на днях проболтался, что его на улице нет-нет да и принимают за иностранца, то и дело удивляются: "А ты что, говоришь по-нашему?" (Ну да, и фамилия для иностранного подданного как раз подходящая!)

Да что там далеко ходить за примерами, у Яны и самой глаза какие-то подозрительные, нерусские: бабушка Вита, папина мама, по секрету однажды рассказала, что у деда в роду были цыгане. Давным-давно, правда, чуть ли не в десятом колене, и все равно проявилось через столько поколений. (Коктейль намешался занятный: украинцы, русские, поляки (само собой), с маминой стороны латыши — достаточно на Ярика посмотреть, скандинавские мотивы! Теперь еще и цыгане, как выяснилось…)

Но об этом трепались с Денисом с глазу на глаз в неофициальной обстановке, на правах друзей детства. А чтобы вот так при всех сморозить, во весь голос — это с Янкиной стороны был полнейший идиотизм… "Хоть бы не стали теперь дразнить, как Каплю! Если Макарова со своими макаровцами все слышала, то плохо дело…" — заволновалась она, но сказанного не воротишь.

— Да, это ты зря, — подтвердила Юлька и укоризненно покрутила головой, подражая Галине батьковне. (До того увлеклась, что забыла на минуту про свое традиционное утреннее яблоко — а это значит, событие из ряда вон…) Кузьменко демонстративно от их банды отвернулся и уселся на парте спиной ко всему миру, усиленно изучая схваченный со стола учебник. А держал-то его вверх ногами — вот до чего распереживался! Пришлось идти на поклон, пока не поздно:

— Извини, я не хотела, — пробормотала Янка, переминаясь с ноги на ногу у его парты. Но Денис никак не отреагировал, с отсутствующим видом молчал: на бесстрастной восточной физиономии ни один мускул не дернулся. Она настойчиво потянула его за рукав темно-зеленого свитера, что болтался на нем как на вешалке: — Ну что ты как маленький ребенок! Мы ж не в первом классе… И вообще это был комплимент.

Кузьменко вытаращился на нее изумлении, раскрыв до упора раскосые темно-карие глаза, пришлось импровизировать прямо на ходу:

— А ты разве не знаешь, что девушкам это нравится? — с деланным безразличием обронила Янка, исподтишка наблюдая за его реакцией. — Экзотическая внешность, в наших краях нечасто встречается…

— Ладно, хорош подлизываться! Свободна, — небрежным жестом отправил ее восвояси Денис, но лицо его заметно прояснилось. Янка с величайшим облегчением выдохнула: хух, на этот раз вроде все устаканилось! Но впредь нужно быть осторожней со своим языком, а то вечно сперва говорит, а потом за голову хватается… Незаметно подошедший из-за спины Капля смотрел на нее вполне благосклонно, с нормальным человеческим выражением лица — это в кои-то веки! (Надо же, когда не хмурится и не корчит свои презрительные гримасы, то даже кажется вполне симпатичным…)

"А Денис вообще зря переживает — за ним девчонки еще толпами бегать будут! — в порыве благодушия заключила про себя Яна, и принялась дурачиться: — Падать направо и налево и сами собой в штабеля укладываться! Как эта девчушка говорила в том старом фильме, "Девчата", кажется… — И не удержалась от критики: — Если немножко подрастет."

Настроение образовалось что-то как-то аж чересчур радужное: если все поголовно кажутся красивыми, то это уже диагноз… И даже Макарова сегодня не лишена определенного шарма. Дожилась, одним словом: ну прямо тебе острый приступ любви к человечеству! После такой эйфории обычно жди какого-нибудь г… на палочке, железный закон.

После большой перемены по расписанию намечалась алгебра, но математичка где-то задерживалась (что было совсем на нее не похоже). Чтобы как-то скоротать нарисовавшееся свободное время, девчонки затеяли придуманную Юлькой на прошлой неделе игру "А я в детстве…". Первой взяла слово Юлия, как уважающий себя основатель:

— А я в детстве говорила не "автобус", а "антобус".

— А мы с Яриком говорили не "яблоко", а "тыблако", — подхватила эстафету Яна. — Баловались так.

Остальные члены банды хранили скромное непринужденное молчание. Юлька обвела подруг вопрошающим взглядом и подбодрила:

— Ну, кто еще?..

— А я переставляла слоги в словах! — опять не удержалась Янка. —

Не знала, как будет правильно: "полорон" или "поролон", "балерина" или "барелина"?..

"И до сих пор иногда не знаю, надо несколько секунд соображать, особенно про этот поролон, — подумала со смешком. — С барелиной-то все понятно: проверочное слов — балет, а с поролоном труднее…" От комментария вслух она, понятное дело, воздержалась — засмеют же, еще месяц будут вспоминать!

— Тебя мы уже слышали, — с невероятно важной миной провозгласила Юлия Александровна. — Следующий?

— Куда я попала! — выразительно вздохнула Галька и мученически завела глаза под беленый потолок с двумя длинными продольными трещинами. Зато Алинка просияла и торжествующим голосом во всеуслышание объявила:

— Вспомнила! "Проходил Гена".

— Какой Гена?

— Это я мульт так называла, когда маленькая была…

Но развить эту тему Алинка не успела: в аудиторию на раздутых парусах влетела математичка и народ зашевелился, недовольно ворча и разбредаясь по своим местам.

— А я сперва научилась читать вверх тормашками, потом еле переучили, — Янку было не остановить, будто словесный понос вдруг напал: — Ярик пошел в школу и мама каждый вечер с ним занималась, а я сидела напротив и мотала все на ус. До сих пор помню: "Слова "Анна", "группа", "класс" пишутся с двойной буквой…"

— Ну, ты у нас вообще вся нестандартная, — насмешливо отозвалась Маша, вытряхивая на парту тетради из разинувшей рот сумки. (Так сразу и не поймешь: то ли тонко похвалила, то ли вежливо обругала.) Но обижаться сегодня в упор не хотелось, Яна согласилась с добродушием:

— Будем считать, это комплимент.

На алгебре осложнений пока вроде не предвиделось: обычно строгая до занудности Елена Аркадьевна, математичка из университета, была сегодня добра и великодушна, как ангел небесный. (Или просто рассеянна, думала о чем-то своем.) Чем "ашки", разумеется, не замедлили воспользоваться: оставшиеся шестьдесят минут пары в классе стоял непрерывный монотонный гул, сильно смахивающий на гудение пчелиного роя. Время от времени он перерастал в откровенную болтовню и стёб, математичка на несколько секунд выходила из прострации и вяло на них покрикивала, изрекая нечто вроде: "Петя, в чем дело? Интергал смешной попался?" (На что "ашники" отзывались бодрым взрывом хохота.) "Неорганизованная масса", как Елена их прозвала испокон времен, была сегодня особенно в ударе.

— Богдан спрашивал, что ты любишь, — Галя деликатно подергала Янку за прядь волос, привлекая ее внимание. У той в одно мгновение жарко прилила к щекам кровь — ну и ну, одно только его имя, и настолько бурная реакция организма!..

— Когда спрашивал? Недавно? — только обрадовалась, но Галина единым махом разбила все надежды:

— На той неделе.

— А-а… Что ты сказала?

— Белый шоколад и мягкие игрушки. Ведь правильно?

— Правильно, — сама того не замечая, Яна расплылась в мечтательной улыбке.

— Он тебе нравится? — задушевно заглядывая ей в глаза, воркующим голосом спросила Галя. Янка покосилась на нее с нескрываемым удивлением: неужели проницательная Галина батьковна до сих пор не вычислила, что тут уже не просто "нравится", а "влюблена по самое не хочу"? Безнадежный случай, если в двух словах. А он теперь не звонит, обиделся… Или еще того хуже — расценил ее уход с Сережкой как предательство и больше не доверяет, поставил на их отношениях жирный окончательный крест. "Не дай-то Бог! Как же я тогда буду?.." — запричитала она мысленно с тоской.

Юля с Машкой за из спинами резвились и громко хихикали, Яна уловила в общем контексте свое имя и вопросительно оглянулась назад. Но те объяснять ничего и не думали, только жизнерадостно скалились.

— Но рюс! Парле франсэ! — внесла свою лепту в общее веселье Галя.

Секундой позже в сумке тоненько пикнул мобильник: SMS-ки, значит, шлют, развлекаются! Состроив для порядка недовольную гримасу, Янка нашарила в сумке под партой мобилку и выудила ее на поверхность: "Что ж они там написали?.." И не успела заметить, как дверь стремительно распахнулась и в аудиторию ворвался Михаил Васильевич, безжалостный грозный директор Городского Академического лицея. (Его сами учителя боятся как визита к стоматологу без местного наркоза, что уж говорить о лицеистах?..) Директор с порога разглядел всевидящим оком телефон в Яниной руке, кровожадным коршуном подскочил к их с Галей парте и в два счета его конфисковал:

— SMS, та-ак… Кто у нас Марианна?

Машка вжалась в парту и попыталась сделать вид, что ее здесь нет. Макарова, добрая сердечная натура, оглушительно громко заявила со своего первого ряда у двери:

— А вот же она, Степанова! На третьей парте сидит.

"Вот зараза! Надо ее переименовать в "предводительницу стукачей"!" — Яна кипела от негодования, и скорей даже не за себя, за подругу. Ситуация, скажем прямо, безнадежная: ладно еще, если б на мобилке высветилось Лена, ну или Наташа, или Ира… Потому как Ленок в классе аж четыре (причем все требуют, чтоб их называли Алёнами), Наташ — три, зато Марианна Викторовна одна на весь лицей.

— Телефон! — подчеркнуто тихо потребовал Михаил Васильевич, Машка безропотно подчинилась. Ее обычно розовое, как у всех рыжих, лицо побледнело так, что челка на лбу издевательски вспыхнула клоунским париком и ярко проступили на щеках веснушки. Проняло Машенцию, вот беда!

— Я вас предупреждал: на занятиях телефоны должны быть отключены! — после томительной паузы отозвался директор, и обнародовал с нескрываемой радостью, посверкивая стеклышками очков: — Вы двое — получите через две недели! Остальным будет наука, — и обвел класс гипнотизирующим взглядом: — У кого еще есть лишний мобильник? Не стесняйтесь!

— Мне должны звонить! — отчаянно выпалила Яна прямо с места, не поднимаясь. Все равно уже нечего терять.

— Звонить должны? Ай-яй-яй!.. — вроде как с сочувствием покачал головой директор, и со змеиной улыбкой Мефистофеля припечатал: — Это твои проблемы.

Галя на сей раз сработала оперативно: изо всех сил лягнула Янку под партой ногой, заехав как раз по лодыжке в открытой туфле-"лодочке". Яна зашипела от боли, поминая Галину незлым тихим словом: "Ну, я на перемене с тобой разберусь! Хотя, может, она меня от отчисления спасла: если б стала сейчас пререкаться…"

— Торба! — еле слышно прошелестела за спиной Маша.

— Торбень, — искренне поддержал Юлькин голос.

— Я этой Макаровой!.. Ну подожди-и у меня… — зловещим шепотом пообещала Галя и с такой силой сжала кулак с темно-красным острым маникюром, что сомневаться не приходилось: уж кому, а злыдне-Макарчихе сегодня не позавидуешь…

Но на том мелкие житейские пакости и крупные неприятности еще не закончились. После алгебры они, как полагается, всей бандой высыпали на улицу, шумно возмущаясь по поводу директорской несправедливости. ("Он что, думает, здесь гестапо какое-то!" — громче всех кричала Машка.) Макаровой что-то нигде не было видно — успела, видать, незаметно улизнуть домой, трепеща в ожидании неминуемого возмездия. (Чует кошка, чье мясо съела!) Забыв про директора, девчонки принялись наперебой предлагать все новые и новые способы изощренной мести, больше всех распиналась Галина батьковна. (Да уж, Макарчихе крупно повезло, что Галька отходчивая: к понедельнику сто пудов все забудется, найдутся дела поинтереснее. И слава Богу, а то временами аж страшно становится, как их послушаешь.) Яна в этом жарком обсуждении участия не принимала, больше помалкивала, пытаясь прикинуть про себя масштабы свалившегося на голову несчастья: целых две недели без мобильника! Кранты дело… Плелась следом за девчонками с понуренной головой, то и дело вздыхая, но вдруг споткнулась на ровном месте, едва не потеряв равновесие: кто-то сзади с силой потянул за рукав куртки и выдернул из толпы лицеистов.

— Ничего не вижу, иду по приборам, — раздался над головой знакомый насмешливый голос. "Сережка! — с унынием сообразила Яна. — Только его мне сейчас не хватало, последний штрих!.."

— Что ты здесь делаешь? — Янка нахмурилась с неудовольствием, оправляя на себе золотисто-коричневую кожаную курточку, папин презент. Она ею очень дорожит: — Так и рукав можно оторвать!

— Что ни рожа, то Сережа! — издевательски пропела издали Галька (не спеша, впрочем, подходить поближе). Подруги не расходились, глазели на них двоих с назойливым любопытством и о чем-то секретном пересмеивались. Сергей их жалкие поползновения достойно проигнорировал, зато Янка непроизвольно смягчилась: вечно Галина батьковна что-нибудь как сказанёт!.. Взяла себе новую моду — наезжать на ее, Яниных, друзей!

— Мы поговорим! — крикнула она девчонкам и увлекла Сергея за собой, прочь от снующей взад-вперед орды лицеистов.

— Мы будем рядом. Если что, кричи! — сообщила во весь голос бессовестная Юлька (нисколько не заботясь, что ее слышит половина лицея). И вся компания залилась жизнерадостным смехом.

— У тебя есть последняя возможность, — сверля Янку внимательным карим взглядом, огорошил на месте Сергей.

— Какая возможность? — она от удивления растеряла все заранее приготовленные для объяснения слова, с таким трудом нанизанные на ниточку одно к другому.

— Все исправить, начать все сначала. Единственное условие…

— Ах, еще и условие! — перебила она с нескрываемым сарказмом и украдкой оглянулась в поисках своих девчонок. Но те уже ушли, не стали ее дожидаться.

— Не издевайся, — непривычно тихо сказал Сергей. — Я задам один вопрос: он или я? Решай прямо сейчас, — и впился испытующе в ее лицо, и даже дыхание затаил, кажется. Яна почувствовала, как от напряжения прилила к щекам кровь, и отвела глаза, кляня себя за мягкотелость. (Ну как можно заявить человеку прямо в лицо, что он тебе больше не нужен? И тем более не чужому тебе человеку — такое чувство, будто породнились с Сережкой за эти месяцы… Избитая киношная фраза "давай останемся друзьями" здесь точно не прокатит, это было бы сплошным издевательством.)

Но он и так все понял, сквозь зубы процедил:

— Ну, не поминай лихом! — круто развернулся и пошел прочь, непривычно ссутулившись и сунув руки в карманы своей потертой коричневой байкерской куртки. У Янки сердце сжалось от необъяснимой тоски — сколько же раз она видела, как он уходит… Десятки, сотни раз.

— Подожди! — выкрикнула внезапно охрипшим голосом. — Прости меня.

— Почему же? — он взбежал обратно по ступенькам и встал рядом с ней, прислонившись спиной к перилам. На губах застыла небрежная кривая ухмылка, а лицо злое до чертиков: вот сейчас как выскажет ей все по порядку, мало не покажется!.. — Ты очень умно все сделала. Поздравляю.

— Все равно прости меня. Я перед тобой виновата. Даже не сейчас, а раньше…

— Опять со своими идиотскими прошлыми жизнями! — взорвался он. — Думаешь, я не понимаю, в чем дело? Ты меня протестировала по этой своей… как ее? Соционике, да? И решила, что я тебе не подхожу.

"Так он вот что подумал! А я сразу не догадалась, шляпа…" — она отрицательно взмахнула рукой, заглядывая снизу ему в глаза:

— Не в этом дело. Соционика здесь вообще не при чем. Просто скажи, что ты меня прощаешь.

Он медленно покачал головой, недобро прищурясь. Руки по-прежнему в карманах, небось сжаты в кулаки, ноги прочно расставлены — вид самый что ни на есть враждебный. И возвышается над ней на целую голову, чувствуешь себя рядом малюткой-лилипуткой, девочкой с пальчик!

— Для меня это очень важно. Ну пожалуйста… — презирая себя за этот просительный тон, повторила она в третий раз. Сережка вопреки всем ожиданиям смягчился и пробормотал:

— Ладно, Бог с тобой… — по-братски обнялись, словно перед долгой разлукой. Сергей прижал ее к себе так, что едва кости не захрустели, и что-то не торопился отпускать: — Где я такую найду?

— Найдешь себе нормальную, — Янка с осторожностью высвободилась из этих богатырских объятий: — Как ты в прошлый раз говорил?.. Без сдвига по фазе.

— Нормальную мне не надо, — с убеждением заверил он, и завелся опять по новому кругу: — Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Хочешь со мной… как вы там говорите? Кармически развязаться. Да не реви, глупая… Я через неделю позвоню, будет время подумать.

— Не надо звонить… Так еще труднее.

— А-а, значит, вот как! — отстранил ее от себя и зашагал восвояси энергичным шагом, высокомерно вскинув стриженую русую голову. Уже у самых ворот обернулся и крикнул со злой улыбкой в полный голос (опять все знакомые-незнакомые в радиусе километра услышали, завтра весь лицей будет в курсе):

— Увидимся в следующей жизни! Я тебя не простил.

Еле сдерживая подкатывающие к горлу слезы, Яна похоронным шагом двинула к остановке — пора уже и к дому, родному дому… (Нечего здесь торчать на радость местным зевакам.) И замерла на месте: на крыльце возле корпуса лицея, всего лишь в десятке метров от нее, маячила нескладная долговязая фигура Капли. Выходит, торчал на своем наблюдательном пункте все это время, следил за ними с Сережкой, и теперь тоже не уходит, наслаждается зрелищем — любуется на ее зареванную физиономию и распухший красный нос! Взвившись ракетой, Янка со всех ног бросилась к лицейским воротам, не глядя, куда бежит, натыкаясь по пути на встречных прохожих.

Девчонки ждали ее на остановке в двух кварталах от лицея: мерзли, пританцовывали на одном месте, отбивая на асфальте чечетку, но не расходились. (Яна вяло порадовалась, что успела по дороге привести лицо в порядок, хотя бы сравнительный.)

— Ну и как? Что он сказал? А ты ему что?.. — заверещали подружки при виде нее, перекрикивая друг друга. Пока Яна раздумывала, что бы им ответить понейтральнее, выручила Машенция:

— В следующей жизни они решили не встречаться!

"Если б они только знали… До чего же пакостно на душе! Эта история мне еще аукнется", — без излишнего оптимизма подытожила Яна, отмалчиваясь или вяло отнекиваясь в ответ на Галькины энергичные расспросы. Вот бывают же такие дни — все идет наперекосяк, все через пень-колоду! Конечно, по-глупому вышло с Каплей, могла бы удалиться с достоинством, с высоко поднятой головой, так нет же — припустилась вскачь, как антилопа гну… А со сценой прощения еще глупее — точь-в-точь как в дешевой мыльной опере! (Для непосвященных, не рейкистов, вообще по-дикому прозвучит.) Но ведь и в самом деле важно расстаться по-человечески — no hard feelings, никаких тяжелых чувств, как говорят американцы.

Дома тоже ничего хорошего не ожидало. Погрузившись с головой в невеселые раздумья, Яна машинально толкнула дверь в свою комнату и остолбенела: весь пол был устлан пошматованными клочьями бумаги, словно первым снегом до срока присыпало. Неужели Гаврюха тетрадь разодрал?.. Как выяснилось, и того хуже: книга Мастера Ольги об исцеляющем фиолетовом пламени (как значилось на уцелевшей обложке), врученная на последнем семинаре по Рейки. Яна хотела ее перечитать не спеша, сделать для себя пометки, чтобы все уложилось в голове, но каждый раз откладывала на потом.

— Ах ты, паршивец! А ну, иди сюда! — рявкнула девочка не своим голосом, аж сама себя испугалась. — Гаврила!!!

Но котяра оказался не из дурных: молниеносно вкарабкался на шкаф и оскорбленно заверещал, топорща острые усы и размахивая хвостом как боевым знаменем. Шерсть всколочена, на усатой разбойничьей морде ни капли раскаяния или хотя бы смущения — не смирный домашний кот, а неприрученный африканский зверь! Янка волей-неволей улыбнулась: и в самом деле, до чего же на пирата похож! Злость на кота-разгильдяя потихоньку улеглась:

— Ладно, или сюда! Я больше не буду ругаться. Проехали.

Гаврюха поверил на слово, покинул свое бомбоубежище и подбежал вразвалочку с самым непринужденным видом.

— Ну и кто ты после этого? — пожурила его Яна, ползая по жесткому ковру на коленях и собирая огрызки брошюры в одну компактную кучку. — Где я теперь найду, как буду Мастеру отдавать? Ты об этом подумал? — котяра не ответил, примирительно потыкался головой в ее сброшенные впопыхах домашние синие тапки с помпонами.

"Где же он книжку-то раздобыл? Она ведь должна быть как будто бы в ящике под компьютером — конечно, если мне не изменяет память… Хотя память у меня известно какая, девичья склеротическая!" — Янка хмыкнула и окончательно подобрела, присела на ковер, протянув затекшие от лазанья на коленках ноги в прозрачных черных колготках (чего уж тут удивляться, что она на улице чуть в сосульку не превратилась!). И почесала Гаврилу за ухом:

— Эх ты, морда мелкая! Внимания тебе не хватает, что ли? Раньше ты себе такого не позволял…

И осенило — ясновидение-не ясновидение, но интуиция точно сработала: "Ну конечно, не хватает внимания! Я же с ним последнюю неделю почти не играю, нет времени. И домой поздно прихожу, вот он и обиделся. Акция протеста, "Трудный ребенок-3"! И плюс энергию некуда девать…"

Из педагогических соображений Янка выждала десять минут, сверяясь с хронически отстающими настольными часами, и выудила из хранилища под диваном Гаврюхины старые игрушки. Особым успехом у него обычно пользовалась самодельная мышь Маргарита, сварганенная из кусочка серого меха: хвост — отчикрыженная втихаря бахрома от маминого шарфа (та все равно его не носит), глаза — пупырчатые черные пуговки, и на шее вместо ошейника длинный, не раз проверенный на прочность шелковый шнурок. "Не мышь, а произведение искусства!" — без ложной скромности воздала себе по заслугам Яна, вертя в руках Гаврюхину мышь.

Гаврила воодушевился как котенок, а не солидный годовалый кот: гонял свою добычу по всей комнате, прижав от азарта уши вплотную к лобастой голове. Наконец настиг, цапнул лапой, издал душераздирающий боевой клич и с Маргаритой в зубах с размаху вскарабкался на штору. А Яна в полном изнеможении повалилась на диван: да-а, нелегкое это дело — выгулять в небольшой комнате гиперактивного кота! На улицу б его, чтоб порезвился да накопленный на зиму жирок маленько согнал, да только вот боязно… Не на поводке же выводить, честное слово! Дворовые коты засмеют.

Богдан опять не позвонил. Янка не меньше часа ошивалась в прихожей возле телефона, надеясь на что-то нереальное — ведь случаются же в жизни чудеса! Мысли в голове роились не самые оптимистические: а что, если он именно сегодня звонил на трубу и там, понятное дело, никто не ответил? (Кроме секретарши Леночки, разве что.) Тогда он мог решить, что его просто-напросто игнорируют — самый простой вывод, что напрашивается сам собой… А это значит, все кончено, нет никакой надежды.

Вот и сбылось ее недавнее пророчество: ни Богдана тебе, ни Сережки! Осталась с носом. Все-таки Мастер была права: надо приучаться следить за своими мыслями, особенно негативными, а то практически все сбывается… Сама себе накаркала.

Нет, не зря Мастер Ольга на прошлом семинаре специально подчеркнула, что сила и образность мысли у нее, Яны, постепенно возрастают. Стоит лишь подумать что-то сгоряча, в раздражении — ну или на кого-нибудь обидеться, — и тут же под руками бьется посуда, или еще какая кухонная утварь с грохотом падает, или что-то мелкое рассыпается с барабанным стуком… Приходится лазить на карачках по всей кухне, как горемычная Золушка, и собирать по крупинкам то рис, то гречку, и попутно размышлять о пользе позитивного мышления! Неделю назад даже компьютер сам собой отрубился, когда она стала вспоминать про Сергея и мысленно себя накручивать, что такой-сякой, редиска… А у мамы однажды чуть телевизор не перегорел, как только начали с ней пререкаться — сразу же пошли помехи, еле успели выключить.

Наверное, Мастер именно об этом предупреждала: нужен постоянный контроль за своими эмоциями, словами и — в особенности — мыслями. Только положительные высказывания — и никаких гвоздей!.. Короче, мокрая тряпка на голове. Все люди как люди, живут себе обычной жизнью изо дня в день, по мелочам не грузятся, зато персонально для Яны разработан целый свод каких-то законов и слабо понятных ограничений…

В половину десятого осчастливила звонком Юлька. (Скорей всего, решила морально поддержать после потери мобильника и объяснения с Сергеем.) Чего уж тут удивляться, что и тема для разговора всплыла соответствующая, в самых мажорных тонах:

— Слушай, а можно как-нибудь узнать, когда ты умрешь? Когда я умру, в смысле, — напрямую бухнула Юлия.

— Оно тебе надо? — неохотно пробурчала Яна. И так на стенку лезть готова, точно Гаврила-каскадер, а тут еще Юлька со своими глобальными вопросами! (Скорей всего, "Битву экстрасенсов" только что посмотрела по ящику, время-то как раз подходящее.)

— Нет, ты скажи: можно? — упрямо гнула свою линию подруга.

"Все равно ведь не отстанет!" — безнадежно подумала Янка и сдалась, уселась поудобнее в любимом глубоком кресле в своей комнате:

— По идее, да, можно. Астрологи как-то высчитывают, только я себе такого не делала.

— Почему? Интересно же! Хотя тебе-то зачем, ты и так можешь посмотреть…

Тут уж Янка не утерпела и насмешливо фыркнула: похоже, в Юлькиных глазах она не больше и не меньше, чем гибрид Вольфа Мессинга с Вангой, с легкой примесью Кашпировского! Придется подруженьку разочаровать:

— Ты что, думаешь, я суперменша какая-то? Наоборот, я иногда себя такой слабой чувствую, будто ничего не могу изменить…

— Ты — можешь, не прибедняйся! — заверила Юлия. — А я б свое будущее посмотрела… Лучше сразу узнать, сколько времени есть в запасе.

— Насколько я помню, я почти всегда рано умирала, — сочла нужным поделиться своими соображениями Яна. — Не знаю почему…

Помолчали. В трубке что-то коротко и отчетливо зашипело, но Яна не обратила на этот посторонний шум внимания, слишком задумалась. Юлька тактично вздохнула в самую мембрану (про Эвелин Кэтрин Джефферсон она была уже в курсе, такую новость разве утаишь):

— А ты что, все свои прошлые жизни помнишь?

— Да нет, что ты! Всего несколько, — поспешила внести ясность Яна. — Не больше десяти, где-то так. Мастер говорит, что насильственная смерть оставляет сильный отпечаток во всех тонких телах, поэтому ее легче всего вспомнить — стресс ведь все-таки для души… Может, у меня и другие воплощения были, где я доживала до глубокой старости. Только я такого не помню.

— Почему не помнишь? — Юлька заметно изнывала от любопытства.

Ответить Яна не успела: со стороны кухни раздался оглушительный грохот, словно кто-то в сердцах швырнул на пол целую груду посуды. Затем стало невыносимо, одуряюще тихо, и секундой позже донесся мамин истошный вопль:

— Ты когда-нибудь научишься за собой убирать?!..

— Слушай, я потом перезвоню, — испуганно сказала Юлька и со скоростью звука отключилась. Как раз вовремя: мама выскочила в коридор и принялась непонятно с какой радости кричать:

— За телефон сама будешь платить! Часами висит!..

У Яны в голове зашевелились самые страшные подозрения: без слов ринулась на кухню и — разумеется! — увидала брошенный прямо на грязном обеденном столе параллельный телефон. Под ногами противно захрустели осколки битых тарелок — неужели весь праздничный сервиз за раз угрохала? — а из трубки раздавались отчетливые короткие гудки…

— Ты что, опять подслушивала?!

Подоспевшая следом мама и не думала отрицать, сломя голову бросилась в атаку:

— Все нервы мне вымотала! Откуда ты взялась на мою голову!

— Не кричи на меня!

— Этот твой… богемный образ жизни у меня уже в печенках сидит! С утра до вечера — одна только музыка! И шляется неизвестно где! Как ты дальше думаешь жить?!

— Оставь меня в покое!

Глава третья. Бегство

А мне приснилось, миром правит любовь,

А мне приснилось, миром правит мечта.

И над этим прекрасно горит звезда…

Я проснулся и понял: беда!

(Виктор Цой)

Володя едва успел открыть входную дверь, как из щели проема потянуло сквозняком, липким холодом и еще чем-то почти неразличимым, но очень неприятным. Он всей ладонью с треском ударил по выключателю, после секундной задержки зажглась низкая хрустальная люстра в прихожей и тревога вроде бы поутихла. Фу ты, распереживался хуже кисейной барышни!

Из гостиной выглянула Марина в своем любимом, винного цвета кимоно, перехваченном на талии широким поясом (жена от этого напоминала фигуристые песочные часы). И не спится же ей в такое время… Неужели начнет сейчас выяснять, где он был? Врать Владимир, конечно же, не станет — ответит, что у Рыжего, школьного друга. Только она давным-давно не задает подобных вопросов, неукоснительно следуя современному европейскому принципу: "У тебя своя жизнь, у меня своя". И махровое равнодушие в глазах, иногда аж зло берет!

А жена к нему выходить не спешила, застыла в дверях гостиной, нервно теребя свисающую до колен узорную ленту пояса. Волнуется? Отчего? Что-то случилось? Вот тебе и неприятности!..

— Где Янка? И Ярик? — первая мысль была о них, о детях.

— Ярик спит. А она… — Володя сразу же отметил это подчеркнутое "она": — Закрылась у себя, не открывает. Ничего не слышно…

В Марининых круглых настороженных глазах притаился испуг. Володя ощутил, как сердце сжалось в тугой комок:

— Поскандалили?

— Конечно, кто у нас по жизни виноват!.. — жена возвысила голос до крика, нисколько не заботясь, что весь дом уже спит. Обычная тактика.

Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не сорваться, Владимир раздельно и четко произнес:

— Постарайся с ней помягче. У нее сейчас трудный период.

— А у меня, значит, легкий период! — жена взвилась, как темно-красная новогодняя ракета. Или китайский дракон из Янкиных любимых фильмов фэнтези — фейерверк в деревушке хоббитов…

— Хоть раз в жизни подумай о ребенке. Не о себе, — ледяным тоном отчеканил он и направился к дочкиной комнате, приглушая шаги. На двери поверх разноцветных старых плакатов размещался новый, небрежно накропанный от руки и наскоро приклепанный железными канцелярскими кнопками: "Основной закон общения — взаимное уважение."

"Бедный телепузик, какое уж тут взаимное уважение!" — с горечью подумал Володя и осторожно подергал за металлическую дверную ручку. Та не поддавалась, в замочной скважине угадывался лишь вставленный изнутри ключ. Ему стало уже по-настоящему не по себе, прошиб холодный пот: с одной стороны, возможно, она просто заснула, намаялась за день со всей этой руганью. Но с другой…

Впадать в панику не было времени. Володя разыскал в прихожей возле потемневшего зеркала (куда Янка сваливала свои девчоночьи причиндалы вроде заколок, резинок и тощих полупустых тюбиков с таинственным содержимым) длинную железную шпильку. Ну что ж, ничего другого не остается, как применить на практике освоенный в Морской Академии трюк — был у них в казарме некий Михаил, душа-человек. Как выяснилось позже, вор со стажем — "ловкость рук и никакого мошенничества"!..

Володя проковырялся в замке минут пять, уже принялся про себя чертыхаться, но на рекордной шестой минуте с трудом провернул ключ. Дверь с мягким щелчком отворилась, караулящий у его ног кот прошмыгнул в комнату первым и запрыгнул к дочери на кровать. Янка недовольно забормотала чужим сонным голосом и проснулась, подскочила, как солдат по тревоге, с абсолютно круглыми в полутьме глазами:

— Что такое?

— Ничего, спи, — разбудил все-таки!

— А ты только пришел? Где ты был? — похоже на то, что малая проснулась уже полностью и была не прочь поговорить. Жалко, свет не включишь — посмотреть бы сейчас на ее глаза…

— У Рыжего был. Спи.

— Посиди со мной, — попросила она, как в детстве. Володя послушно умостился на краю кровати, хоть глаза давно слипались:

— Что-то снилось?

— Ага… Иногда такие сны, что не хочется просыпаться.

— Так хорошо?

— Здорово.

— Что же там такого? — как можно беззаботнее поинтересовался он и опять внутренне подобрался, точно сторожевой пес, учуявший опасность.

— Там все друг друга понимают… С полуслова, — дочка тяжело вздохнула. (Что-то она в последнее время слишком часто вздыхает! Это не есть хорошо.) — Там много друзей, можно летать… — забормотала она мечтательно, натягивая до подбородка одеяло.

— А здесь плохо? — напряженно отозвался Владимир.

— Здесь тоже ничего… В основном ничего. Но там лучше. Здесь много боли, разрушения… Давит.

— Это из-за мамы? Оттого, что вы ругаетесь?

— Нет, она здесь не при чем, — быстро ответила Янка и замотала головой с растрепанными длинными волосами. — Тут другое, ты не поймешь. Никто не поймет.

— Try me (испытай меня), — предложил он со всей возможной серьезностью. Ну что ж, попробуем на ее языке, раз уж по-русски не срабатывает… Дочура на его отчаянные попытки наладить контакт хмыкнула со смешком:

— May be next time, in some other life. (Может, в другой раз, в какой-нибудь следующей жизни).

И все равно на сближение не пошла: чуток подурачилась и опять погрустнела, вздохнула коротко и надолго замолчала, ушла в себя.

"Может, в лицее что-нибудь стряслось? Подружки, учителя? Неприятности какие-то? Этот ее байкер, давно не звонит… А я, дурак, обрадовался, — принялся он гадать чуть ли не по пальцам. — Может, поссорились?.." — И напряженно подыскивал нужные, самые верные сейчас слова:

— Сбежать в свои фантазии — это легче всего. А сесть и спокойно разобраться в том, что происходит…

— Ты Воин, а я нет, — перебила Янка. — У нас разное начало. Я миротворец… И никакие это не фантазии!..

— Простите, недопонял? — Володя комически развел руками, изображая простодушного симпатягу Швейка. (А что еще на это скажешь? "Разные начала", дескать, не для средних умов!) Ну что ж, свершилось: теперь дочка и для него стала инопланетянкой, книгой за семью печатями, как жаловалась в начале осени Марина. У Стругацких есть что-то на эту тему, в повести "Волны гасят ветер", — о поколении сверх-людей, "люденов". (Стругацкими Володя зачитывался еще с молодости.) Надо же, корифеи советской фантастики еще в те времена дремучего НТР, научно-технического прогресса, предсказали появление индиго…

— Просто не забывай, что я тебя люблю, — выйдя из тяжелого оцепенения, он с неуклюжей нежностью погладил дочь по голове.

— Я тебя тоже, — серьезно и просто ответила Янка и уткнулась лицом в его плечо. И носом подозрительно шмыгает, опять!.. До чего же проще с мальчишками.

Наутро опять заварилась каша, не расхлебали еще за прошлый вечер! Яна встала в сумрачном настроении, с приглушенной головной болью, и минут двадцать бродила в раздумьи около шифоньера, соображая, что бы такое особенное сегодня надеть. (Если удачно выбрать прикид, то, глядишь, и настроение через час-другой появится… Испытанный временем прием, срабатывает в восьмидесяти процентах из ста.) Но сегодня не посчастливилось: в комнату без стука ворвалась мама, облаченная в свое любимое кимоно агрессивно-красного цвета, со вчерашним инквизиторским выражением на лице. (Так запросто проигнорировала все предупреждения на двери — да еще на трех языках: "Не беспокоить!", "Don't disturb!", "Pas derange!" — и зашла!)

— Имей в виду: будешь поздно приходить домой — останешься без карманных денег! — провозгласила с порога мама, и Янка сорвалась, напрочь забыла о своем непоколебимом решении не поддаваться ни на какие провокации. Угрюмо буркнула:

— Я этого не переживу.

— Ах, во-от оно что!.. — с торжествующими нотками затянула мать и всплеснула на радостях широкими рукавами кимоно: — Ничего, отец уедет — я за тебя возьмусь! Как шелковая будешь! — и выскочила за дверь, точно ужаленная.

"А ведь точно возьмется… Не дай Бог, папа уедет — она ж мне жизни не даст! Хоть из дому беги…" — съежившись, Яна опустилась на вертящийся компьютерный стул, забыв про не выбранный с вечера прикид, не собранную на сегодня сумку и даже про сам лицей. Внутри все дрожало натянутой до упора гитарной струной. Ну что ж, замечательное начало нового дня…

— Зачем ты даешь ей деньги?! — Марина влетела в их тесную ванную, где двоим уже не развернуться, и обвиняюще ткнула Володю пальцем спину: — Она теперь вообще неуправляемая стала! Ты уйдешь в рейс, а я с ней что буду делать? К ней же на хромой козе не подъедешь!

Он не спеша протер жестким ворсистым полотенцем выбритые до зеркальной гладкости щеки, наблюдая за женой в настенное трюмо с каплями воды. Повесили зеркало на пару с Ярославом слишком высоко, под свой молодеческий рост — дочуре каждый раз приходится подпрыгивать, чтоб разглядеть собственный подбородок. Да и Марине наверняка тоже. Хотя какое это сейчас имеет значение?

— Я в этом году решил не уходить, останусь дома. Яна не хочет, чтоб я надолго уезжал.

Жена замерла за спиной с приоткрытым от изумления ртом, и вытянулась во весь свой невысокий рот, заглядывая ему через плечо. Как ни странно, в зеркале при том все же отражалась — неужели на каблуках в такую несусветную рань? Хотя какое это имеет значение!

— Так что я остаюсь дома, решено. А ты разве не рада? — улыбаясь одними губами, холодно осведомился Владимир.

— Что ты сказала отцу? Ты соображаешь, что ты делаешь?! — мама настигла Янку за завтраком, когда та в целях успокоения заварила любимый жасминовый чай и только примерилась полить медом тонко намазанный маслом бутерброд. (Свежий хлеб с маслом и душистым янтарным медом — самая вкусная в мире еда…) В своей боевой горячке мама, видимо, забыла, что кухня у них в семье считается как бы нейтральной территорией, где улаживаются все ссоры. Когда-то считалась.

— Если он через месяц не уйдет в рейс, мы останемся без денег! — выпалила мать на одном дыхании, меряя ее с ного до головы разъяренным взглядом. И понизила голос до драматического шепота: — Совершенно без денег, на нуле! И ты останешься, на хлебе и воде!

— Хоть похудею, — невпопад брякнула Яна. (Иногда — обычно в самых неподходящих случаях — у нее прорезается черный юмор.) И отодвинула в сторону нетронутый бутерброд с сиротливой лужицей меда посередине, есть напрочь расхотелось. (Конечно, когда тебя через день попрекают куском хлеба — какой уж тут аппетит, фигушки!..)

— Это сейчас ты умная! — мама уходить не собиралась, стояла над душой. Психологическая атака, по всей видимости…

— Не трогай меня, мне надо собираться, — стараясь не повышать голос, чтоб не вляпаться с утра в изматывающий все нервы скандал, предупредила Яна. Вскочила с табуретки, наспех отхлебнула огромный глоток горячего чаю и закашлялась, хватая раскрытым ртом воздух.

— Заставь дурного Богу молиться: и лоб побьет, и Бога не упросит! — с удовольствием припечатала мама, и Янка сорвалась:

— Тебя никто не спрашивает!

— Сколько крови мне перепортила!!! — завелась с готовностью мама.

— Не трогай меня!

— Как ты со мной разговариваешь?! У всех дети как дети, одна она!..

Володя свернул с оживленного шоссе в узкий переулок, утонувший посреди роскошных медно-золотых каштанов и столетних вязов.

— Остановка конечная, приехали! — нарочно громко объявил для задремавшей рядом с ним на переднем сидении Янки. (Не сколько из вредности, как могло бы показаться со стороны, а скорей чтоб убедиться, что с ней все в порядке.) Малая его родительскую заботу не оценила, с неудовольствием что-то промычала и потерла кулаками глаза, сладко зевая. — Переулок Каштановый, — тихонько повторил Володя сам для себя, — улица детства.

Мама издали расслышала звук машины, затормозившей у ворот, и выскочила на крыльцо простоволосая, в легком домашнем платье и туфлях на босу ногу. Разглядев знакомый темно-синий "Опель", раскинула им навстречу руки, приговаривая нараспев:

— Приехали! Красавица моя! — первой бросилась обнимать Янку, единственная внучка, как-никак. — А я вас ждала-ждала!.. — слегка отстранила малую от себя и критически оглядела со всех сторон. Янка на ее манипуляции с довольнейшим видом улыбалась, послушно разворачиваясь в бабушкиных руках, как кукла. — Замученная какая, одни глаза остались, — вздохнула мама, окончив свой придирчивый осмотр. — Тебя что, дома не кормят?

— Всех бы так не кормили, — усмехнулся Владимир, открывая багажник, но почувствовал себя немного задетым. — А мы к вам на постой, — прислонил к ступенькам крыльца тяжеленный чемодан с Янкиными нарядами (полшкафа ухитрилась запихнуть!) и свою небольшую спортивную сумку.

Мама проницательно взглянула на эти чемоданы, на синие круги у Янки под глазами, на его озабоченное осунувшееся лицо, но расспрашивать с дороги не стала: чего-чего, а тактичности ей не занимать… "Это тебе не Марина с ее повадками уличной торговки! — с набившей оскомину досадой вспомнил Володя. — Ладно, уже все решено, нечего дергаться…" Мама чуть улыбнулась с виноватым, извиняющимся блеском в зрачках, словно испугалась, что он обидится на ее прозрачное молчание и укатит обратно. (Уж с кем, а с Мариной она никогда не ладила. С кем угодно умела находить общий язык, располагая к себе простотой и душевностью, со всеми могла ужиться, кроме невестки. Два противоположных характера, небо и земля.) От улыбки мамино лицо в одно мгновение как будто бы озарилось изнутри магическим светильником и стало невероятно, потрясающе красивым:

— Милости просим!

"Вот кого годы не трогают! Даже эти морщинки ее не старят… Уже и сын седеть начинает, и внуки выросли, а мама все держится молодцом. До чего же Янка на нее похожа!" — несвязно подумал Володя и с нежностью поцеловал мать в щеку. (Каждый раз это нехитрое открытие сбивает его с толку, особенно когда мама с Янкой станут рядышком плечо к плечу, прижмутся друг к другу и одинаково расслабленно улыбаются. Вся дальняя и ближняя родня в один голос уверяет, что он, Владимир, до мелочей похож на мать. Но мало кто замечает, насколько малая пошла в бабушку…)

Из дома на поднятый ими шум вышел отец, непривычно ссутуленный, зябко кутаясь в темно-серое старенькое пальто — неужто нездоровится?.. "Опять ничего не сказали, только вчера ведь звонил!" — рассердился Володя на родителей, этаких чекистов-подпольщиков. А дочка бросилась к деду со всех ног и повисла у него на шее:

— О-о, деда!

— Вот мы и дома, — глубоко вздохнул Володя и только сейчас ощутил навалившуюся на плечи усталость и какую-то новую для него, незнакомую доселе пришибленность. Янка уже куда-то умчалась, из глубины сада звонко доносился ее голос:

— Барон! Моя радость! Ну ты… р-разбаранел, — судя по звуковому сопровождению, чадо принялось тискать бабушкиного любимца, чудовищно пушистого сиамского кота — важного и ленивого, как самый натуральный буржуйский барон.

— Смотри, чтоб Гаврюха не заревновал! — предупредил в шутку Володя. Заслышав свое имя, окопавшийся в машине на заднем сиденье Гаврила неохотно выбрался через приоткрытое окно, задрав для равновесия хвост и хладнокровно царапая когтями стекло. "Сейчас устроит малой сцену ревности", — с улыбкой предположил Владимир, и не ошибся: через полминуты мимо пронесся метеором Барон с безумными глазами, загребая в панике на поворотах толстыми лапами. А за ним без единого звука, с хищно прищуренными ушами, изящно припадая к земле — Гаврюха, воспитанный городской кот во всей своей красе!

— Гаврила, что ты делаешь?! — раздался на всю улицу Янкин трагический вопль. — Что про нас подумают?.. — вприпрыжку подбежала ко взрослым, застывшим на крыльце, изловчилась и ухватила своего питомца за задние лапы. Гаврюха оскорбленно мяукнул, но малая была тверда как кремень: привычно зажала котяру под мышкой и с опаской покосилась на бабушку:

— Какой-то он агрессивный стал, раньше был не такой…

— Ничего, разберутся, — успокоила та, легонько поглаживая жмущегося к ее ногам взволнованного Барона. "Вот кому тактичности не занимать! — снова позавидовал отцу Володя. — Подобные мелочи начинаешь ценить только с годами…"

Батя, по-видимому, решил разбавить затянувшуюся паузу:

— А у нас новые соседи, я вам говорил?

— Говорил, а как же! Да еще и не раз, — поддразнила его мама и с чисто женской последовательностью перебила саму себя, развернулась к Владимиру: — А где Славик?

— Новый русский, говорю, купил, вон домину отгрохал! — талдычил свое отец. Мама с комически-удрученным видом махнула на него рукой и подняла к небу свои прекрасные серые с поволокой глаза, как бы говоря: ну что ж, послушаем, уважим старика!

Говорят, по ней в молодости весь поселок с ума сходил, а она, красавица и хохотунья, выбрала из всех ухажеров-военных самого простого и неприметного, деревенского увальня. И тому же болезненно застенчивого по молодости лет, молчуна из таких, что на людях и двух слов связать не могут. (В те времена молодежь женились рано, обычно сразу после школьной скамьи.) Да и перебирать после войны особо не приходилось — женихов вернулось немного, считанные единицы. "Ах, война, что ж ты, подлая, сделала, вместо свадеб разлуки и дым…", — до сих пор под эту песню Булата Окуждавы мама нет-нет да и "капнет", вспомнит былое. А успокоившись, заведет рассказ о том, как из дюжины шестнадцатилетних мальчишек, ее одноклассников, в сорок пятом году вернулись домой всего лишь двое. (Один из них — ее будущий муж, невзрачный щуплый Шурик Цыбуля с несолидным хохолком темных волос на макушке. Имнно таким батя запечатлен на нечетких послевоенных фотографиях задолго до Володиного рождения.)

Кто же знал, что мамин неказистый избранник за пару лет вымахает в сказочного великана — косая сажень в плечах, — и язык на удивление быстро развяжется, любого тамаду за пояс заткнет. "Откормила Виктория своего, вылюднел-то как!" — шептались между собой завистливые поселковые кумушки, что раньше на молчуна Шурика лишний раз и взглянуть не утруждались.

Помнить все эти подробности Владимир, конечно же, не мог — рассказала по секрету мамина старшая сестра, тетя Валя, известная болтунья. Хотя ей, тете Вале, повезло в жизни намного меньше, не нашлось на нее жениха: так и состарилась одна с целым выводком сменяющих друг друга котов, хоть и золотой души человек. "Ах, война, что ж ты сделала, подлая…" — на каждый День Победы поет в родительском доме Окуджава…

"Ты гляди, у них здесь тоже без мелких перебранок не обходится, как я раньше не замечал? Стоит лишь присмотреться поближе, — отметил про себя Владимир с тоской. — Может, так и надо, все так живут?.."

— Сигнализация, говорю, везде, так что и нам хорошо, не жалуемся, — не унимался отец.

— Хорошо, дальше некуда! — с девчоночьим блеском в глазах возразила мама. — Сынок их музыку как включит на ночь глядя, так хоть из дому беги.

— Ничё, музыку мы и сами можем! — авторитетно заверила Янка, в целях безопасности не выпуская из рук деликатно сопротивляющегося кота. Володя ради хохмы отвесил ей легонький подзатыльник, чадо протестующе пискнуло: — Ай!

— Ну давайте, заходите! Что мы на пороге стоим, — радушно пригласила мама, обнимая их сразу обоих за плечи: и сына, и внучку. — А где Слава?

— Ярослав в университете, мы уж без него…

Володя молча наблюдал, как дочура раскладывает на этажерке книги и тетради, любовно, едва дыша, ставит на старинный дубовый стол с закругленными краями свой ноутбук, по ходу дела смахивая с него невидимые пылинки. А лицо при выполнении этой сложной процедуры на диво сосредоточенное, словно в операционной. (Владимира в какой-то миг даже смех разобрал, хоть вроде и не к месту, учитывая все сегодняшние обстоятельства.) Экран компьютера послушно зажегся темно-синим, Яна с шумным облегчением вздохнула:

— Я боялась, как бы он от потрясения не отрубился. Когда я в плохом настроении, он иногда не хочет включаться, — сообщила куда-то в сторону, не глядя на него, и с нежностью погладила ноутбук по плоскому серому ребру. (Точно с такой же материнской заботой она утром усаживала в машину кота. Наверно, в Янкином представлении это два любимых домашних животных, о которых надобно заботиться с одинаковым усердием: Гаврила и компьютер.)

Дочка присела на краешек стула и по недавней привычке сгорбилась, сиротливо съежилась, втянув по-птичьи голову в плечи, точно от холода. А вид при том невыносимо несчастный — и впрямь замученная, верно бабушка подметила… Не верится, что это она только что носилась по саду, вороша ногами золотые опавшие листья и поднимая на дорожках пыль, смахивая издали на вездеход с репортажей о Марсе. Значит, не отошла еще после скандала, переживает.

"Может, зря я это сделал, не нужно было вмешиваться? — зашевелились у него в голове непрошенные мысли. Как всегда, задним числом. — А то опять выходит, что мать плохая, а отец освободитель…" Просто сил не стало смотреть, как они друг на друга кричат. Точнее говоря, Марина с неизвестно откуда взявшейся злостью напирает на малую, а Янка уже и не сопротивляется, только пятится назад и закрывается руками от непрерывного словесного арт-обстрела. Сцена была самая отвратительная, что тут вспоминать!.. Недолго думая, он сгреб обоих в охапку — дочку вместе с котом — и увез к родителям в Измайлово, небольшой городок в двадцати километрах от Города, где он, собственного, и вырос. На тот момент это казалось единственным возможным решением.

— Ну и чего ты?.. — он первым нарушил тишину, ощущая себя перед дочерью страшно неловким и неуклюжим, типичный чурбан неотесанный в цивилизованной упаковке! Все же не мужское это дело — вести с девочкой, да тем более подростком, подобные разговоры: — Пора бы уже привыкнуть, что мама у нас с характером… с-специ-фическим.

Но обратить все в шутку не удалось.

— Знаешь, как она меня пробила? Теперь ауру надо восстанавливать, я чувствую, слабость такая… — пожаловалась Янка, дергая себя за кончик золотистой косы. — Она этого, конечно, не понимает — еще бы, для нее это в порядке вещей! Покричала, выпустила пар и забыла, и опять все хорошо. Наша Мастер говорит, что самый большой вред человеку могут причинить его родные. Чужих мы близко ведь не подпускаем, сразу закрываемся, а от своих удара никто не ожидает… Только расслабишься — и тебе сразу же под дых!..

— Вот здесь ты права, — через силу улыбнулся Володя. (Когда твое пятнадцатилетнее курносое чадо со скорбным видом озвучивает твои же давнишние мысли, это наводит на невеселые раздумья…)

— Она меня не хотела, с самого начала, — неожиданно спокойно отозвалась Янка и подняла на него особенно громадные на осунувшемся лице глаза. И действительно, похудела в последнее время основательно, он только сейчас заметил. — Я всегда знала: Ярика она меня любит, а меня нет! Ярик был первый, его ждали…

— Глупая, — отмахнулся он, старательно разыгрывая из себя все того же туповатого жизнерадостного чурбана. В эту тему лучше не углубляться. — Знаешь, как мы обрадовались, когда Марина забеременела во второй раз?

— ТЫ обрадовался, — с сильным нажимом подчеркнула дочь и многозначительно на него посмотрела. Ее обычно мягкий и порядком рассеянный взгляд стал вдруг острым до пронзительности, Владимиру сделалось немного не по себе. (Вот вам и нежное создание, оранжерейный цветок с полуметровыми колючками!)

Судя по сменяющимся на Янкином лице выражениям, дочка мучительно сомневалась: рассказывать, не рассказывать? "Сейчас опять отделается отговоркой, что "никто не поймет", — угрюмо предположил Володя. — Сюда бы женщину, чтоб поговорила с ней начистоту… Да только бабушку впутывать неохота, выносить сор из избы." А дочка одним духом выпалила, сметая все его сомнения:

— Я ходила на холлотропное дыхание. Ну, ты знаешь… Хотела заново пережить опыт своего рождения, как ты когда-то рассказывал, помнишь?

— Уже и туда добралась, — он поморщился с неудовольствием, больше всего зацепило, что малая не сочла нужным поставить его в известность. Вот ведь партизанище!.. — К Мартынову в его клуб?

— К нему, — созналась Янка без особой охоты, независимо шевельнула плечом и вздернула короткий мамин нос. — К Мартынову в Клуб.

— Когда?

— Еще летом, ты тогда еще не приехал.

Здесь он, Владимир, сам виноват — зачинщик, можно сказать. Мартын, то бишь Олег Мартынов — его старый университетский приятель, с которым давно были потеряны всякие связи, жизнь разбросала каждого в свою сторону. Года два назад случайно пересеклись на улице и после обычных возгласов "что, где, когда?" выяснилось, что Олег занимается крайне любопытными вещами. После технического вуза (который Володя не закончил, перевелся с четвертого курса, а Мартын осилил до диплома) промыкался лет десять то там, то сям, но нигде себе места не нагрел, все казалось не то. Пока наконец не попал на курсы практической психологии, где и прижился: завел себе частную клиентуру, вовсю практикует НЛП и холлотропное дыхание. По отзывам знакомых он один из лучших психологов в Городе. "Мартын is the best!", — с непоколебимой уверенностью твердит Янка, и глазищи свои таращит в неподдельном восторге. (Уж не влюбилась-то, не дай Бог? Тот же ей в отцы годится.)

Но возвращаясь к встрече мушкетеров (двадцать не двадцать, а добрые полтора десятка лет точно не виделись!). Володя ради интереса записался на семинар холлотропного дыхания, который Мартынов проводил в своем Клубе кастанедовцев — теоретически-то много об всем этом читал, оставалось проверить на практике. Янка рвалась вместе с ним, но не прошла по возрасту — Мартын предупредил, что дети допускаются только с пятнадцати лет, своеобразная техника безопасности. Тут уж разыгралась целая трагедия: дочура на все лады кричала о дискриминации женщин и детей, утихомирилась лишь через несколько дней, да и то угрюмо пообещала, что "все равно пойдет".

Володя не воспринял ее угрозу всерьез: предполагалось, что до пятнадцати еще немало воды утечет — забудет, увлечется чем-нибудь другим. А ведь не забыла, еще и умудрилась на полгода раньше пролезть — надо устроить Мартынову взбучку!..

— Ну и как, что-то видела? Или чувствовала? — полюбопытствовал Володя по старой памяти, вспоминая собственный опыт двухгодичной давности. В свое время порядочную кипу литературы перелопатил, чтобы просто и доходчиво малой объяснить: холлотропное дыхание — это всего лишь особый вид дыхания, при которым мозг усиленно насыщается кислородом. ("Гипервентиляция легких", — подсказало тринадцатилетнее чадо, Владимир только рот раскрыл. И схохмил про себя: "Наградил же Бог вундеркиндом!" Если бы знал тогда, что всего через пару-тройку лет станет не до шуток…)

Мартын перед семинаром заранее предупредил, что могут нахлынуть яркие воспоминания из прошлого, или вспыхнуть в памяти реальные исторические сцены, героические битвы из разных эпох (к которым, по идее, никто из ныне живущих не имеет прямого отношения). Видения эти в специальной литературе называют "трансперсональным опытом" — скажем прямо, ради него Володя все и затеял, слишком уж разобрало любопытство… По словам Мартынова, некоторым удается прорваться до момента своего рождения, а то и зачатия — в чем, грубо говоря, и заключается суть холлотропного дыхания. Но и этот утешительный приз не для всех — как любит дурачиться Янка, для особо одаренных. Или хорошо подготовленных другими духовными практиками. (Стоит ли говорить, что так и подмывало попасть в число этих "одаренных"! Тем более, если и опыт кое-какой имеется, в вопросах оккультики с эзотерикой он уже пуд соли съел.)

Но с Владимиром ничего слишком выдающегося не произошло: лежал себе с закрытыми глазами на жестких матах, старательно дышал через рот, как было велено, и долго не мог сосредоточиться, унять скачущие мысли. Чересчур отвлекали посторонние звуки: сосед справа, перекаченный бугай со вздутыми буграми бицепсов, беспрерывно ворочался и стонал жалобным детским голосом. Только утих, как незаметная маленькая женщина лет сорока по другую сторону от Володи начала отчаянно плакать навзрыд, как ребенок.

"Палата номер шесть…" — помнится, еще успел подумать Владимир, а потом у него тоже понеслось (должно быть, за компанию с остальными). Тело стало буквально выкручивать до судорог во всех мышцах, но он не сдавался, упрямо дышал еще глубже, до боли в диафрагме. Пока наконец не прорвался в весьма необычное состояние: тело внезапно расслабилось, мышцы успокоились и вместе с тем неудержимо захотелось куда-то бежать.

Не открывая глаз, находясь в каком-то легком полу-трансе, от которого гудело все тело, он на ощупь поднялся и начал бег на месте, как в песне Высоцкого. Очевидцы — Мартын и незнакомая молоденькая девчонка-ситтер, наблюдатель — утверждали, что бежал он сперва медленно, неторопливо, постепенно наращивая темп, словно опытный бегун. (Это при том, что Володя легкой атлетикой отродясь не занимался, не считая юношеского увлечения акробатикой. Вот если бы сальто с закрытыми глазами начал крутить — это еще объяснимо, а так…)

Но в любом случае состояние было прелюбопытное: легкое до прозрачности и совершенно без мыслей, абсолютная тишина внутри. (Уже впоследствии Владимир решил, что именно в этот транс входили греческие воины, покрывавшие без остановки нечеловеческие расстояния.) Он "марафонил" едва не битый час, пока не истекло время семинара, и что самое поразительное, не осталось никакой усталости, и даже ни малейшего намека на боль в перетруженных мускулах. Еще целую неделю после своего ударного забега летал как на крыльях, сам себе поражался… Решил рассказать Мартыну, но тот на Володино сдержанное недоумение только усмехнулся и коротко обронил, что во время дыхания высвободилось много "зажатой" энергии.

Понятное дело, после Володиных живописных рассказов дочура немедленно впечатлилась и принялась канючить по второму кругу: хочу попробовать и все, вынь да положь! С трудом удалось уломать. А про опыт его с марафоном, кстати, Янка совсем недавно вспоминала: без тени сомнения поставила в известность, что он в одном из прошлых воплощений жил в Греции, в знаменитой Спарте. Дескать, именно оттуда и пошло его увлечение акробатикой, да и склонность к здоровому образу жизни тоже — наработки прошлого, с важностью заявила малая. (Ну что ж, у телепузика на все вопросы один универсальный ответ — прошлые воплощения.)

— Было что-то необычное? Во время дыхания? — повторил он с разгоревшимся интересом, слишком уж загадочно малая молчала. (По лицу видно, что что-то знает, а сказать не торопится!)

Дочка опять неопределенно вздернула плечом, потеребила длинную косу, что змеей сползала у нее с плеча, и произнесла самым будничным голосом, каким просят включить на кухне чайник:

— Я видела Бога, сидела у Его ног. Мартын потом сказал, что это… этот… Как его?

— Трансперсональный опыт, — машинально подсказал Володя, Янка с поспешностью перебила:

— Ну да, типа того. Но я сейчас не об этом. Через несколько дней после того семинара с дыханием я проснулась среди ночи и долго не могла уснуть. В общем, пошла на кухню пить чай…

"Это у нас семейное," — промелькнула у него развеселая мысль с горчинкой на самом дне. Янка продолжала, будто читая его с ходу как раскрытую книгу — откуда она все и всегда знает?..

— Было так одиноко, как еще никогда в жизни. Или нет, так уже часто бывало, но в тот раз особенно сильно… — дочка запуталась и беспомощно посмотрела на него, как бы умоляя о поддержке.

— Тебе было одиноко? — достаточно тупо переспросил Владимир. В одном старом американском фильме про психоаналитиков он подсмотрел этот трюк: когда не знаешь, что ответить, достаточно всего лишь с глубокомысленным видом перефразировать мысль собеседника. Иногда помогает.

Янка вскочила на ноги и нервно зашагала по комнате, ломая тонкие пальцы. И сбивчиво заговорила на ходу, словно в лихорадке:

— Я видела маму, совсем молодую. Она пришла с больницы, на ней было серое пальто. Я видела нашу комнату в общежитии, все настолько четко — раскладушка у стены, этажерка, широкая тахта, ковер на полу… Откуда я могу это помнить?.. Она села на тахту и начала плакать, я слышала ее мысли: как это все невовремя, я получилась невовремя… Ярик совсем маленький, денег не хватает, и еще эта малосемейка, и работу придется бросить… Она думала, что я не нужна и вообще лучше, чтоб этого ребенка не было… Вы перед тем поссорились, ей было страшно: а вдруг останется одна с двумя детьми, что тогда? Она плакала все сильнее и сильнее, пока не стемнело, только я тоже плакала изнутри, и чувствовала, что это все из-за меня… Это было так долго, целую вечность…

Не в силах пошевельнутся, Володя застыл в странном вязком оцепенении. В ушах далеким эхом отдавался голос Марины, что жаловалась недавно в приступе откровенности: "Она прямо как ежик, даже погладить нельзя! Вся в колючках, что я ни делаю!.. Стучусь в закрытые двери." Значит, вот откуда все пошло, закрытые двери… Превозмогая себя, Володя встряхнул головой и неестественно бодро, как молодящийся изо всех сил диджей на FM-овской радиостанции, возразил:

— Какие глупости! Знаешь, как она тебя любит?

Дочка упрямо качнула головой, крепко прикусив нижнюю губу:

— Это Ярика она любит, а меня нет! Я знаю. Она сама когда-то говорила, что я получилась неожиданно, не планировали. Конечно, хотели второго ребенка, но попозже… — и осеклась, с любопытством всмотрелась ему в лицо: — Что-то вспомнил? Расскажи!

Опять Янка считывает его мысли, строчку за строчкой! Нечто отдаленно связанное с этой историей про общежитие и Маринину беременность давно крутилось в голове, да только в руки не давалось. Играя в кошки-мышки, пряталось в самый дальний уголок сознания. И вот с ее вопросом все встало на свои места. Володя медленно, с непонятной для самого себя осторожностью начал, испытующе поглядывая на дочку:

— Это было задолго до твоего рождения, даже до зачатия. Мы с Мариной только поженились, и мне приснился сон.

— Сон?.. — она радостно всплеснула руками.

— Приснилась маленькая девочка, года три, не больше. Хорошенькая, круглолицая, вся в кудряшках, похожая на ангела. Я взял ее на руки и сказал: "Я хочу, чтобы ты была моей дочкой". А она мне в ответ таким потешно-серьезным голосом: "А кто не хочет?" И еще так важно!..

Янка смотрела на него с восторгом:

— А что дальше?

— А дальше она и говорит: "Меня зовут Яна…"

— Так это ты меня назвал?! — заверещала она на весь дом и от избытка чувств звонко захлопала в ладоши.

"Эти перепады настроения у нее явно от Марины, — критично заметил Владимир и сокрушенно вздохнул: — Вот ведь, с кем поведешься…" А вслух подтвердил:

— А кто же еще? Мама хотела, чтоб ты была Инессой. Или Снежаной, тут уж я встал на дыбы…

— Не хватало еще! — дочка с величайшим презрением наморщила нос. — Молодец, что меня отстоял.

Володя продолжил в задумчивости, не расслышав ее слов:

— Самое интересное, намного позже, через несколько лет, ты прибежала ко мне что-то спросить… И я вдруг вспомнил: те же кудряшки, те же ресницы…

— Я выбрала тебя! — сразила вдруг Янка наповал. И снова без драматических сцен, негромким обыденным голосом, только интонации другие, ликующие. — Был большой конкурс, и я выбрала тебя.

Он на всякий случай шутливо склонился в намасте: попробуй тут сообрази, чадушко изволит шутить или всерьез говорит? И самое интересное, что это было за лирическое отступление про "разговор с Богом"? Хотя теперь разве признается, и клещами из нее не вытянешь! Придется ждать удобного случая, чтоб опять исподволь вызвать на откровенность, по-другому никак…

Обещанного праздничного обеда Яна не дождалась. Все еще в расстроенных чувствах прилегла на бабушкином широком диване, думала о том, о сем, только собралась всплакнуть, но незаметно уснула.

И сразу же пришли сны, не заставили себя долго ждать — яркие и полнометражные, совсем как раньше, настоящее стерео с Dolby Surround. Янка отлично понимала, что спит, но вместе с тем сидела на диване, обхватив колени, а рядом пристроился кто-то смутно знакомый и по ощущениям почти что родной. Она долго не решалась на него взглянуть, чтобы он не исчез, не испарился из ее сна, но вот собрала все свое мужество и повернула голову…

Поджав про себя ноги, на диване удобно расположился ее старый знакомый, индеец со смешной седоватой косичкой и широким скуластым лицом, которого Янка про себя называла "доном Хуаном". Сидеть с разинутым ртом, как глупая рыба, и пялиться на пришельца становилось уже неприлично, она с тоской принялась соображать, что бы такое умное сказать: "Здравствуйте" или "Что новенького"? Индеец не без хитрости улыбнулся и начал первым, спас ее от нечеловеческих страданий:

— Вспомни: вчера ты бурно радовалась, а сегодня слезы. О чем это говорит? Избегай сильных полярных эмоций, они как маятник — неизбежно качнутся в другую сторону. Выбор Воина — что бы ни случилось, всегда находиться в равновесии.

— А я разве Воин?.. — ответа, впрочем, не последовало. Яна из вежливости обождала несколько секунд и возразила: — Если совсем не радоваться, то для чего тогда жить?

Голос прозвучал чересчур тонко и пискляво, на октаву выше обычного. У низ здесь что, воздух другой?..

— Радость бывает спокойная, сдержанная, — не согласился Учитель.

— А бывает истерическая, — вмешался еще кто-то невидимый откуда-то сбоку, и Янка рассмеялась — до того неожиданно это прозвучало после глубоких, будто Марианская впадина, рассуждений "ее" индейца. А все эти невидимые обрели вдруг вполне человеческий облик и окружили их с "доном Хуаном". И тоже расслабленно-счастливо улыбались, и смотрели на нее с ласковым укором, как на любимое, хоть и не всегда разумное дитя. И так не хотелось от них уходить…

— Не оставляйте меня, — попросила Яна. И от одной только мысли, что могут не послушать и оставить, бросить на произвол судьбы, стало уже совсем не смешно, наоборот… Какая там у радости полярная эмоция? Белое и черное, ян и инь, радость и печаль — как любит повторять на своих семинарах Мартын. "У каждого блина, даже самого тонкого, две стороны", — а это уже папино…

— Смеется во сне, — бабушка заглянула в приоткрытую дверь, с суетливым оживлением вытирая ладони о нарядный синий передник с оборками. В последнее время мамины руки никогда не отдыхали, даже в минуты спокойствия, бывало, суетились и что-то невидимое перебирали, Володя несколько раз замечал. — Ну пускай поспит. Намаялась Яська…

Она аккуратно — чтоб, не приведи Господь, не скрипнула — прикрыла дверь в гостиную и негромко загомонила о чем-то с отцом, мешая от радости русские, украинские и польские слова. А ведь никогда раньше себе не позволяла переходить на суржик, всегда выражалась безукоризненно четко и грамотно — преподавательница консерватории, как-никак. Теперь уже бывшая преподавательница, несколько лет как на пенсии, но до сих пор дает уроки двум или трем самым любимым ученикам, что специально приезжают из Города.

"Да-а, сдает мать. Как же я раньше не замечал, что она постарела? Так обрадовалась, что мы приехали… Все-таки я осел — не мог выбраться раньше!" — виновато подумал Володя. Всегда тщательно уложенная высокая мамина прическа растрепалась (ни на йоту с Володиного детства она не изменилась! Разве что волосы побелели), лучистые серые глаза сияли от возбуждения. Обрадовалась мама…

А Янкин сон все продолжался, по-прежнему яркий и поразительно реальный, она только диву давалась. Никогда раньше еще не бывало, чтобы во сне четко осознавала, что спит, и наблюдала за собой со стороны. Неужели это Мартыновские упражнения по контролю за сновидением так сработали?.. Надо рассказать ему во всех подробностях, спросить совета, только бы сон не забылся!..

— Тебе нельзя здесь долго находиться. Возвращайся, — выдвинулась наперед одна из светящихся фигур, по общим очертаниям как будто бы женская. Лица почти не разглядеть, настолько сильный бьет от нее свет, остается лишь впечатление чего-то невыразимо прекрасного…

— Возвращайся, — мягко повторила незнакомка, и тут же где-то внутри ярко вспыхнуло имя: Татьяна, святая Татьяна, покровительница студентов. И, главное, — для нее, Янки, она тоже покровительница, крестили ведь в раннем детстве как Татьяну. Священник сказал, что и имени такого православного не существует — Яна…

— Я не хочу! — помимо воли вырвалось у нее с интонациями капризного ребенка. Нужно было не так, по-другому… — Я устала, я хочу с вами.

— Ты ведь знаешь, что это невозможно, — грустно отозвалась Татьяна. Сияние вокруг ее головы немного поутихло (или просто глаза к нему привыкли?) и стало видно, что ниспадающие на плечи волосы, оказывается, белокурые, едва ли не снежной белизны. А глаза ярко-голубые, как рисуют обычно на картинах, — у людей таких не бывает… И до чего же красивая! До чего же они все здесь красивые, до нереальности… — Ты сама выбрала свою миссию и поклялась, что ее исполнишь. От тебя сейчас зависит многое…

— Я знаю, — вздохнула Яна. Пол у самых ног каким-то невообразимым образом сделался прозрачным и сквозь него стала просвечивать точно такая же гостиная в полумраке задернутых штор, и пестрый ковер на стене, и старенький бабушкин диван. Единственное различие, на диване этом уютно свернулась в клубок другая Яна, совсем маленькая, скорее игрушечная. Лежит себе, чуть ли не до носа укрывшись клетчатым темно-зеленым пледом, только волосы спутанными прядями свисают с пухлой диванной подушки…

"Красиво лежим!" — развеселилась Яна и легкомысленно хихикнула.

А Татьяна-защитница, Татьяна-покровительница все продолжала своим мелодичным чистым голосом, заслушаешься:

— Миллионы душ ждут своей очереди, чтоб воплотиться в физическом теле, ждут десятки и сотни лет. Мечтают о том, как снова придут на Землю и выполнят то, чего не смогли сделать раньше, за бесчисленные предыдущие жизни. Это огромная удача и ответственность — быть воплощенным сейчас, во время планетарного Перехода. Не многие удостоены такой чести, для рождения на Земле выбираются самые высокие духи.

— Я знаю, — Янка опять вздохнула, поглядывая вниз на ту другую, параллельную комнату с игрушечной Яной.

— Инкарнационные ворота для многих уже закрыты… — не закончив фразу, Татьяна замолчала и отступила назад, открывая проход кому-то еще, незаметно подошедшему сзади. Перед глазами все смешалось, заколебалось неясной дымкой, и возник Михаил в серебряных доспехах, с пылающим, цвета сварки, обнаженным мечом. Негромко сказал:

— Пора.

И сразу же стало очень тихо. Янка послушно слезла с обжитого ею дивана, бросила прощальный взгляд на своего индейца, на Татьяну, на остальных, молчаливо сгрудившихся неподалеку, и встала перед Архангелом Михаилом. Когда-то она уже так делала… Опять "дежа вю". Какой же он высокий, метра два с лишним!.. Михаил знакомым движением положил ей руки на плечи, его прозрачно-голубые, необычно светлого отенка глаза смотрели сверху ласково и немного грустно. У нее опять вырвалось:

— Я хочу с вами!

— Если будешь сбегать, придется тебя заземлить.

— Как заземлить? — несмотря на всю важность момента, удивилась Яна.

— Повесить на ноги гири, — завернул он что-то непонятное и с силой толкнул вниз, так, что ветер в ушах засвистел. Яна сделала резкий судорожный вдох и проснулась: бахрома от пледа щекотала лицо, отчего ужасно хотелось чихнуть, а на плече по-скромному примостился Гаврила, шалопаистый городской кот, и смотрел на нее вопросительным человечьим взглядом.

Вкратце, на скорую руку Янка записала свой сон и поспешила на кухню — есть хотелось до урчания во всех внутренностях. Как обнаружилось, никто еще не обедал: все дисциплинированно, без ропота и нареканий ждали, когда же Яна Владимировна изволит проснуться. Дули зеленый чай из бабушкиных лучших сервизных чашек — даже папа был паинькой и не требовал кофе, свой обычный наркотик — и с жаром обсуждали какого-то вконец обнаглевшего соседа. (Похоже, именно того, который с сигнализацией и двухметровым забором.) И никто не подозревал, что они все — высокие духи… А может, знали, просто виду не показывали.

Она помогла бабушке накрыть на стол (умудрившись при том не коцнуть ни одну чашку, прогресс!), посидела с мужчинами, послушала их солидные мужские разговоры: "На прошлой неделе после ливня опять затопило подвал, надо с этим что-то решать…" Через пять минут все же не утерпела и убежала к себе в угловую комнатушку, что с детства считалась ее пристанищем. Устроилась на широком подоконнике, своем законном месте, где лучше всего думалось, и принялась перечитывать торопливые неразборчивые каракули о своем то ли сне, то ли видении. Но нужная картинка не оживала, хоть ты тресни, все написанное казалось плоско и неинтересно, будто не с нею было. И больше того — высокопарно до скуки, чопорным старомодным стилем, это ж надо было так!.. А тогда во сне, наоборот, все здешние проблемы и неурядицы представлялись до смешного мелкими и незначительными, детский лепет. А всего-то и разрыв, что в какие-то несчастные полчаса…

Мастер, наверно, изрекла бы сейчас что-то значительное об изменении вибраций: что в течение дня они могут скакать от самой низшей отметки до высокой, запредельной — там, где саму себя понимаешь с трудом. У грусти, разочарования, горя или раздражения вибрации самые что ни на есть низкие, зато у радости, счастья, сопереживания, любви ко всем близким и далеким — наоборот. Мастер говорит, именно к этим положительным эмоциям и нужно стремиться. У рейкистов считается, что вибрации свои надобно любыми способами повышать, иначе не расслышишь негромкий внутренний голос (другими словами Высшее "Я") и пройдешь мимо знаков, которые щедро разбросаны у каждого Воина на Пути…

"Ну что ж, раз так… На сегодня я уже отстрелялась, пойдем слушать про подвал", — Янка со вздохом покорилась судьбе. И по старой привычке упрятала тетрадь с записями под подушку, для пущей сохранности. Но и этого показалось недостаточно: с минуту поколебалась и переложила ее поглубже, под узкий полосатый матрац. Все же надежней будет.

Признаться честно, она-то и писать своими ужасными стенографическими каракулями начала специально, в целях конспирации. Классе этак в четвертом. Из принципа, чтоб никто посторонний ее секретных записей (в личном дневнике, например) не расшифровал, если даже и найдет. И тайный шифр примерно в том же возрасте придумала, было-было… Прямо смешно становится, как вспомнишь: Скорпионы — они такие, любят разводить кругом тайны! По десятку на квадратный метр, никак не меньше.

Правда, и неприятностей из-за своего трудночитаемого почерка натерпелась предостаточно: еще в старой школе учительница по украинскому однажды на глазах у всего класса разорвала Янкину тетрадь с сочинением. Ну и пару влепила, не читая, это само собой… Намного больше оскорбила даже не та незаслуженная двойка, а сам факт публичного унижения. (Хотя бы из-за этого стоило перейти в лицей: здесь никто из учителей ничего подобного себе не позволит, даже историчка не рискнет! Какое-никакое уважение к личности все же присутствует. Вот только с конфискацией мобильников директор перегнул палку, наглое попирание всех принципов лицейской демократии! Стыдно, господа-товарищи.)

Наученная горьким опытом, Яна с четвертого класса взяла себе на вооружение сразу два разных почерка: один — раздельными, почти что печатными буквами, специально для школы и лицея, а второй — сверхскоростной, торопливыми ровными загогулинами, исключительно для личного пользования. Этими скоростными каракулями она может без ошибок на слух записывать сплошные куски текста (за что папа в шутку обзывает ее стенографисткой).

Покончив со всеми необходимыми мерами предосторожности, Яна без особой охоты поплелась на кухню, откуда уже несколько раз позвала бабуня.

Глава четвертая. Легенда

Мужчины, женитесь! Женщины, мужайтесь…

(Козьма Прутков)

В квартире было темно и пусто, даже Гаврюха со своим победно задранным трубой хвостом не выбежал его встретить у двери. Что было в высшей степени странно… Ярику стало не по себе, внутри зашевелилось неясное, но весьма неприятное предчувствие. Он ворвался в прихожую и рванул на себя застекленную дверь гостиной: мать сидела в полутьме на диване, почему-то без традиционного включенного телевизора, лишь на столе тускло светила одноглазая ночная лампа.

"Что она тут делает в темноте, медитирует?.." — поневоле улыбнулся Ярик, от этой мысли все разом встало на свои места. Ничего здесь не случилось, ложная тревога. Включил свет и всмотрелся в мамино лицо, оно почудилось мертвенно-бледным и усталым, с безразлично потухшими глазами. Сплошное белое пятно на фоне золотисто-коричневой кожи дивана. Рано он обрадовался, что-то здесь все же произошло… Быстрым шагом прошелся по квартире, распахивая на ходу все двери и зажигая повсюду свет: в родительской спальне все было вроде бы на месте, без видимых изменений. Зато из Янкиной комнаты исчез ноутбук, были переполовинены одежки в шифоньере и диски на хромоногой этажерке, и в довершение всего бесследно пропал кот.

Ярослав вернулся в гостиную, мама уже включила свой неизменный ящик и выглядела вполне нормально, адекватно. (Так, что необходимость с ней заговорить больше не вызывает опасения.)

— А где малая с котом? — с осторожностью начал Ярик. При разговоре с мамой главное — не рубить сплеча, как приговаривает отец.

— Уехала с отцом к бабушке, — недовольно отозвалась мать, не отрывая глаз от крикливой рекламы какого-то чудодейственного шампуня.

— В Измайлово? И вещи забрала? Так они что, насовсем?

— Да откуда я знаю?! Чего ты ко мне пристал! — взорвалась она, словно только этого и ждала. Ярик моментально взвинтил себя до нужного "разговорного" состояния — иначе в два счета забьет как мамонта, а потом скажет, что так и было:

— Что ты на меня голос повышаешь? Раньше Янку строила, теперь за меня взялась, да?..

Но она его не слушала, причитала о своем, как испорченная кассетная пленка — никакие другие звуки на ней уже не отражаются:

— Знаешь что? Уезжайте вы все, куда хотите! На все четыре стороны! Оставьте меня в покое, хоть отдохну от вас!..

Сын молча, без единого слова развернулся и вышел с окаменевшим Володькиным лицом. Он всегда уходил без скандалов и нареканий, стремительно и даже спокойно, как казалось на первый взгляд. На несколько минут стало тихо. Марина только успела себя убедить, что все уже утряслось, зря расстраивалась, но следом за недолгим затишьем вызывающе хлопнула входная дверь. Марина отчаянно закричала:

— Слава, подожди! Это не тебе, я не хотела!.. — но сын не вернулся, не услышал ее покаянных криков. Или просто-напросто не захотел услышать…

Чаепитие за бабушкиным круглым столом в уютной кухне со скрипучим деревянным полом очень плавно перешло в поздний обед (или ранний ужин?..). Вот умора все-таки: сидели до самых сумерек голодные, грызли чипсы, дули чай с бисквитным печеньем и терпеливо выжидали, когда же мадемуазель проснется! "Маме бы такую деликатность! — хмыкнула про себя Янка, и нахмурилась: — Ладно, не будем портить настроение. Кто старое помянет…"

А вот что она теперь будет делать ночью — это вопрос. Теперь-то, ясный пень, так просто не уснет, до утра будет козу водить. Полдня ведь продрыхла в полной отключке, лучше б не жалели, разбудили пораньше… Или нет, молодцы, что не стали будить — а то бы не привиделся этот фантастический сон с Михаилом и компанией…

Можно, конечно, допоздна зависнуть в Интернете (его провели месяц назад, дедушка хвастался, что теперь не хуже, чем в Городе). А что, это идея! Только папа вряд ли разрешит, сразу же прикроет эту лавочку… Но попробовать в любом случае стоит: а вдруг ему сейчас не до нее, закроет на все глаза?

Бабушка едва успела выставить на стол пышущий жаром румяный пирог с золотистой корочкой (Янкин любимый, яблочный), как примчался Ярослав. На мотоцикле, потому как сразу же навонял бензином на весь дом — сколько раз из-за этого ругались!.. "Хоть бы куртку снял в коридоре!" — Яна демонстративно сморщила нос и скорчила выразительную мину, чтобы брательник случаем не разглядел, как она воспряла духом. Он-то приехал со своих сборов совсем недавно, толком ни разу не поговорили — вечно его не словишь в перерывах между свиданиями, репетициями и редкими походами в универ! С другой стороны, надо держать марку, а не то просечет про ее слабость — совсем житья не станет.

Брателло был какой-то смурной, Яна присмотрелась к нему попристальней: да-а, что-то Ярославушка сегодня не в духе… Брови не на шутку сдвинуты, подбородок с папиной ямкой упрямо выдвинут вперед, светлые вихры топорщатся в разные стороны — вид от этого весьма воинственный, ну прямо тебе древний викинг на задании. (Только боевого топорика ему сейчас и не хватает, а так полное сходство!) И все равно хорош, шельмец, даже всем на свете недовольная гримаса его не портит!

Брательник, как полагается, первым делом обратился к ней:

— О-о, киндер-сюрпиз! Нашелся, — готовую прорваться улыбку точно ветром сдуло, Янка негодующе замахнулась на него через весь стол. Жалко, не дотянулась, далеко с первого раза. "Вот ведь морда, попадись ты мне после чая!.." — с оглядкой на веселящихся зрителей пришлось ограничиться внушительной демонстрацией кулака.

— Как мама? — подал голос отец. Переживает все-таки, хоть виду не подает…

— Раздерганная. Лучше ее не трогать, — Ярик сдвинул еще сильней скандинавские светлые брови, хоть дальше уже и некуда: — То плачет, то кричит. Дурдом, короче.

Родители были по-прежнему сдержанны и деликатны, но Володя успел перехватить быстрый взгляд, которым они обменялись, а затем одинаковым убийственно-тактичным движением опустили глаза. Только б не пожурили сейчас по-отечески, да еще в присутствии детей: "Что ж ты так, сынок? Мы ведь тебя предупреждали!.."

Как ни горько это признавать, но в отношении Марины они во многом были правы: разница в их с женой воспитании оказалась катастрофической. Опять эта банальная до избитости фраза: "Все начинается с семьи". Как ни крути, а работает эта школьная прописная истина, еще как работает! Володины родители по-старомодному сдержанны, едва не церемонны, на его памяти ни разу голос друг на друга не повысили. Дружеские пикировки и выяснения отношений, конечно, и между ними случаются (а у кого их не бывает?), но и тут все уважительно до предела. "Твои аристократические предки!" — пренебрежительно фыркает в адрес матери с отцом Марина. (А ведь батю аристократом ну никак не назовешь, он сам над собой любит подшучивать: какой с меня спрос, я ж прямой выходец из пролетариата, здоровая рабоче-крестьянская кровь. Да и, в конце концов, какое это имеет значение?! Да будь ты хоть дворником с тридцатилетним стажем, но элементарные нормы общения соблюдать просто обязан!)

Мама с отцом до сих пор иногда величают друг друга по имени-отчеству, как у мамы было заведено в семье. То ли в шутку, то ли всерьез по старой памяти: "Как спалось, Виктория Ивановна?" "Посредственно, Александр Николаевич, посредственно. Благодарствую, друг мой." Зато ЕЕ родители… Незатейливые сельские нравы: теща еще ничего, вполне приятная женщина, зато тесть в лирические минуты может такой ядреный матюк завернуть, что мало не покажется! Володю при первом знакомстве, разумеется, покоробило, но по простоте душевной решил, что Марина не такая, особенная. Она-то сама никогда не ругалась — ни тогда, ни сейчас, — выражалась вполне литературно, но разве от этого легче?.. Протрезвела головушка двадцать лет спустя: да как же он мог выбрать себе в спутники жизни настолько противоположного человека — ведь даже общих интересов никаких нет! Где были его глаза?..

Хотя нечего себя костерить: поначалу-то скандальность характера у нее почти не проявлялась, никаких тревожных симптомов. Как он сейчас понимает, Марина держалась изо всех сил, чтоб не скатиться в привычную с детства колею супружеских (скажем так) отношений, и впервые начала скандалить года через два после свадьбы. Может, даже и любила его в те первые годы… Но потому уж пошло-поехало, покатилось вприсядку: как же он сразу не разглядел, что для нее это норма общения, в порядке вещей?..

За окном с оглушительным грохотом и дребезжанием промчался грузовик, Володя вздрогнул и только сейчас заметил, что чай безнадежно остыл, а к пирогу никто и не притронулся. Все сидят и молча смотрят на него, словно завороженные. Мама горестно вздыхает, подперев щеку рукой, отец отгородился от всего мира газетой, а Янка таращит свои круглые перепуганные глаза и кривит в напряжении рот, как делала когда-то в раннем детстве, если ее ругали. Вот-вот заревет… Ярик перехватил его взгляд, отставил нетронутый чай, развернулся к сестре и громко (и чего там скрывать, достаточно ехидно) заявил:

— А ну, покажи новый мобильник!

Малая с катастрофической скоростью помрачнела прямо на глазах. Смерила брата уничтожающим взглядом, уткнулась носом в чашку с жасминовым чаем и еле слышно забормотала:

— Издевается…

Володя с готовностью включился в игру:

— С мобильником у нас история.

— Что за история? — встрепенулась бабушка.

— Ну давай, излагай. Народ жаждет подробностей, — понукнул Ярослав и небрежно развалился на стуле, отбивая пальцами на тарелке сложный барабанный ритм — приготовился слушать.

— Да что тут рассказывать… Ничего интересного. Директор конфисковал мобилку две недели, — неохотно обронила Янка. — Хотя нет, уже не на две… — сверилась с круглыми настенными часами и радостно объявила: — Осталось еще двенадцать дней и четырнадцать часов! У нас на парах запрещено звонить, средневековье какое-то…

— Так ты еще и звонила? — с нескрываемым ужасом уточнил Ярик, даже волосы, казалось, встали дыбом от изумления. (Или это так и были после шлема?..)

— Клоун! — малая презрительно задрала нос и не утерпела: воровато оглянувшись, с независимым выражением лица отщипнула двумя пальцами кусочек пирога. Ярик перегнулся через весь стол, чтобы шлепнуть ее по рукам, но Янка вовремя отдернула ладонь и бесстыдно продемонстрировала брату розовый язык.

"Клоун-то он, может, и клоуном, но напряжение снял. Слава Богу…" — Яна вздохнула с облегчением. И действительно, сама атмосфера чудесным образом изменилась. Народ разом зашевелился: бабушка засуетилась у плиты, причитая об остывшем пироге, папа потребовал кофе, дедушка отложил свою газету и сдвинул на кончик носа массивные "читальные" очки. Кое-то (не будем показывать пальцем!) уже успел расплескать на белоснежную праздничную скатерть холодный, а потому невкусный чай, и Гаврюха под ногами жалобно стенал о колбасе. А бабушка с торжественным праздничным лицом принялась разрезать пирог, что до сих пор благоухал на всю комнату.

"Ну хоть этого у брателло не отнимешь, виртуоз! — мысленно похвалила брата Яна, ударно трудясь над второй порцией любимого лакомства. — Разрядил обстановку…"

— Я вот на нее смотрю… — елейным голосом вмешался в ее размышления брательник-виртуоз, с достоинством облизывая пальцы. (На что бабушка великодушно промолчала, решила, видимо, закрыть глаза на всякие неподобающие Вишневским мелочи.) — И куда только все влазит?

— Ее сколько не корми, никакого толку, — с хитрой улыбкой поддержал папа. — Только продукты переводит.

Янка уже собралась обидеться по всем правилам и игнорировать их двоих весь оставшийся вечер, но стало лень. (Что ни говори, а бабушкин фирменный яблочный пирог всегда оказывал на нее самое умиротворяющее действие…)

А потом они втроем сидели-полуночничали на плоской, как заведено на юге, крыше, спать никому не хотелось. Во всяком случае, дети в один голос заявили, что нисколько не устали — ну хоть в чем-то проявили единодушие… Первые десять минут, впрочем, молодежь азартно шепотом переругивалась, решая, кому достанется лучший, "элитный" гамак посредине крыши, самый широкий и удобный. Удачно спихнув брата наземь, Янка наконец завладела своим сокровищем единолично и в блаженстве замолчала, а Ярик обиженно насупился, даже в темноте было заметно. Великовозрастные детишки, детский сад по ним плачет! (Хотя тут и ежу понятно, не в гамаках все дело: просто соскучились друг по другу и пытаются наверстать упущенное.) Но вот и они затихли, устали, наверное, за этот богатый всевозможными событиями день.

Угольно-черное небо раскинулось прямо над ними, стоит лишь немного приподнять голову — и звезды прольют свой серебряный свет прямо на лицо. Сегодня они казались необыкновенно близкими, рукой подать. А ведь если рассуждать логически, то всего лишь два этажа и крыша, невелико возвышение. Да и яркие наверняка оттого, что огней за городом меньше, и Луны сегодня нет, не заглушает своим светом.

— Если хочешь, можем поменяться, — миролюбиво предложила Янка и шмыгнула для достоверности носом. — Мне не жалко, Ленин завещал делиться!

"Вот те раз, неужели у телепузика совесть взыграла?" — развеселился Володя. Ярослав не ответил, гордо проигнорировал ее великодушное предложение, но немного смягчился, перестал оскорбленно сопеть над ухом. И опять затихли.

— Так странно… — прервал их легкое молчание Ярик, разглядывая небо над головой. — Столько звезд… И вокруг каждой планетные системы, и на какой-то планете точно есть жизнь. Может, они тоже смотрят сейчас на небо и думают: "Интересно, есть там кто живой?.."

Янка по своей несносной привычке перебила:

— А какой-то важный бородатый профессор отвечает: "Нет, что вы-что вы! Жизнь существует только на нашей родной Синахапамуре… — она запнулась; очевидно, придумывала с ходу: — И больше нигде, это доказано нашей великой сина… хапамурянской наукой!"

Володя незаметно в темноте улыбнулся: до чего же он любил эти посиделки под открытым небом и жаркие споры до самого утра! Как бы там ни было с женой, зато с детьми ему крупно повезло: ну кто еще может похвастаться двумя такими орлами?..

"Орлы" мирно молчали, сибаритски потягивая из высоких граненых стаканов апельсиновый сок. (Вероятно, величественный звездный шатер над головой не располагал к пустой болтовне.) Через несколько минут Янка опять не выдержала и, заерзав, села почти вертикально в своем "элитном" гамаке:

— Мне недавно такой сон снился!.. Будто я умею летать. И не было никаких аппаратов или крыльев, просто раскинула руки и полетела… Усилием мысли.

— Значит, растешь, — судя по голосу, протяжно зевнул Ярик.

Она упрямо встряхнула головой:

— Нет, это было на самом деле! Я когда-то умела летать, я помню это ощущение, чувство полета… Такое придумать невозможно. Еще я любила падать с большой высоты и у самой земли выравниваться, такой адреналин выделялся! Хотя это была не Земля…

Ярослав скептически хмыкнул:

— Другая планета?

— Ага! Мы все с других планет, — сообщила Янка самым обычным, едва не скучающим тоном.

— "Бендер сегодня не обедал, и поэтому Остапа понесло"! — издевательски процитировал Ярик и лениво пошевельнулся, поменял затекшую ногу. Янка на его безразличие, разумеется, повелась и выпалила с вызовом:

— Земля была заселена искусственно!

— А ну-ка, ну-ка!.. С этого места поподробней, — Ярослав от неожиданности чуть привстал, Яна торжествующе вскочила на ноги и заходила взад-вперед, не в силах сдержать волнение. (Она ведь терпеть не может, когда ее не воспринимают всерьез! Володя улыбнулся, только зубы сверкнули в кромешной тьме.) А дочка уже завела свою историю мягким, полным таинственности голосом, каким обычно рассказывают на ночь сказки:

— Это был великий галактический эксперимент… Или нет, лучше не так. Однажды корабль инопланетян потерпел крушение на Земле. К счастью, они быстро все починили и улетели обратно домой, но мысль заселить Землю осталась. Наверно, она им просто понравилась… Так вот, через много лет Силы Света решили сделать из Земли галактическую колонию, центр по обмену опытом и передовыми технологиями. Нужны были добровольцы, их набирали с самых разных планет. Это были мы, я недавно вспомнила, как мы улетали на огромных кораблях… Может, потом как-нибудь расскажу. Вот поэтому у нас на Земле так много рас и народностей, сборная солянка.

Ярик в унисон ее словам замурлыкал себе под нос саундтрэк из "Звёздных войн", от которых малая издавна без ума: сперва еле слышно, а потом все громче и громче, благо слух там самый что ни есть музыкальный. Володя на него шикнул — мол, обидится ведь, разве ты ее не знаешь?.. Янка на сей раз мужественно стерпела это вопиющее неуважение:

— Мы все согласились сюда прийти, чтобы продолжить свою эволюцию, на родных планетах нас провожали с большим почетом. И до сих пор, наверное, они за нами следят и переживают, если что-то не удается… — тут она вздохнула и надолго замолчала, пока Ярослав не сдался и примирительно спросил:

— А дальше?

Яна остановилась у поручней на самом краю, полуобернув к ним голову, светлые пушистые волосы зажглись в свете фар случайной полночной машины, как ореол. Жаль, лица не разглядишь. Наконец все же сменила гнев на милость и заговорила сдавленным голосом, словно вспоминала что-то до боли реальное — так Владимиру вдруг померещилось:

— Сначала у нас все было хорошо. Мы построили на Земле красивые города, жили в мире и согласии, никто даже и не знал, что это такое — война… Мы были бессмертными, умели летать, могли исцелять друг друга без всяких лекарств и общались с помощью телепатии. А слова были, в общем-то, не нужны, разве что для песен. Вся Вселенная нами гордилась, прилетало множество кораблей с экскурсиями… Потом о нас постепенно забыли, решили, что все наладилось. Какое-то время Землей никто не занимался… Этим воспользовались темные, произошла катастрофа — они захватили нашу планету и заразили ее космическим вирусом "Грехопадение". За один день мы потеряли все наши способности и стали смертными, на Земле началась смута. Они изменили нашу ДНК, инициировали самые низшие качества, человек скатился до уровня животного. Это было 130 000 лет назад, и с тех пор мы рождаемся и умираем, и снова рождаемся… Мы все оказались втянуты в Колесо Перевоплощений — Круг Сансары — и никак не можем из него вырваться.

— Подожди! Если это сделали темные, то какой им резон? Зачем им это надо? — поинтересовался Слава.

"Ты смотри как увлекся, даже не рвется спорить-опровергать!" — удивился Владимир. Он-то всегда считал, что Янка со своими фантастическими идеями и оторванностью от повседневной жизни пошла в него, а Ярик скорей в Марину. Та же, как известно, никакими философскими предметами категорически не интересуется… Интересно, как Янка отпарирует?

— Зачем Земле… каждый день вращаться вокруг своей оси? — воскликнула, едва ли не пропела дочка вдохновенным звонким голосом. — Это великий план Творца — вечная игра, борьба сил Света и тьмы. Только они могут использовать все средства, какие только придумают — ложь, убийство, предательство, — а мы нет… Не то станем такими же, как они.

Володя посчитал нужным вмешаться:

— Это вас на Рейки учат?

— Нет, это я сама, — слишком быстро ответила Янка и перебежала к своему гамаку, укрылась до подбородка теплым стеганым одеялом.

— Сама? — не поверил Владимир. — Где ты все это прочитала? Я много лет по крупицам собирал информацию: Веды, Бхагават-гита, Библия… Кое-что ты, конечно, нафантазировала, но остальное…

Откуда-то из глубины дома донесся встревоженный бабушкин голос:

— Эй, полуночники! Замерзнете, идите в дом! Ночи нынче холодные.

Янка с азартом отмахнулась от ее голоса:

— Подожди, бабуня! — и запальчиво развернулась в отцу.

"Ну все, нашла достойного оппонента", — со смешком подумал Ярослав.

— Про Библию! — провозгласила малая и назидательно помахала в воздухе указательным пальцем. — Две тысячи лет назад у нас появилась надежда на освобождение из этой тюрьмы — пришел Христос и взял на себя большую часть нашей кармы. Он стал посредником между Творцом и каждым человеком, теперь каждый из нас может обратиться к Богу напрямую, через сердце Христа… Это уже не я, наша Мастер такое говорила.

— Недурственно, — одобрил отец. — А про новую эпоху… знаешь?

"Ну-у, это уже надолго!" — с безнадёгой вздохнул Ярик и без всякого интереса уставился в темное безлунное небо. (Следует сказать, что разговоры эти его уже порядком притомили.)

— Про новую эпоху? Конечно, знаю! Темная эра заканчивается… — уголком глаза Яна отметила, что брателло при этих словах схватился за голову. "Видать, предохранители начинают сдавать, пора уже закругляться…" — отчего-то подумала. Но все же не удержалась, поставила жирную точку: — Наступает Сатья Юга, эпоха Света. Уже наступила.

Отец не согласился:

— Сроки никому не известны.

— Уже известны, — заверила Янка.

— В "Агни-йоге" сказано: "Этот час известен лишь нашим посвященным."

— Есть уже новая информация.

— Что может быть новее "Агни-йоги"?..

До чего же неуютно было сидеть рядом с ними, пялиться в темноту, точно баран на новые ворота, и слушать всю эту ахинею! Опять разошлись на свою любимую тему и забыли обо всем на свете — как будто его, Ярика, и в помине не существует! Вот где начинаешь понимать маму, как она себя временами чувствует — пятым колесом от телеги.

— Да-а, ребята, весело с вами! — с нарочитым весельем присвистнул Ярослав.

Они все равно не расслышали, или внимания не обратили — Янка как раз толкала длинную речь, размахивая для убедительности руками:

— Скоро мы опять станем такими, как раньше, Боголюдьми. Представляешь?.. Здорово, да? Если сможем, конечно. Сейчас каждый должен сделать выбор — или к Свету, или к тьме. Времени уже не так много, эти годы будут решающими… — И резко себя оборвала, замерев на месте и косясь на Ярослава:

— Ну все, пошли спать! Брателло скучает.

— Тебе надо романы писать, — съязвил в ответ Ярик, зевая во весь рот. — Покатит на боевую фантастику, новая серия "Звездные короли"! Бестселлер. Или нет, лучше "Галактические хроники". А что, неплохая идея, дарю бесплатно!

Она надменно проигнорировала это ценное рацпредложение, величественно задрала и без того курносый нос и прошествовала в дом. Уже на лестнице, обернувшись, зачем-то сказала ему одному, не глядя на отца:

— Можешь считать, это была красивая легенда.

Вот смешная, ей-Богу!..

Как Яна и предполагала, спать не хотелось ни капельки. Словно нарочно, из головы не выходила мама, все чудились в темноте ее раздраженные слова и враждебно прищуренные глаза — за что же она так ее не любит? Зачем тогда было рожать, чтоб потом всю жизнь попрекать?.. Чуя, что вот-вот ударится в саможаления и, чего доброго, опять начнет хлюпать носом, Янка заставила себя сползти с кровати и зажечь ночную лампу. Зевая во весь рот, почти на ощупь надела линзы, выудив их из контейнера с дезинфицирующим раствором. (Не помыла даже руки, не захотела чапать в ванную, рискуя перебудить весь дом. Да и лень стало, тоже аргумент.) Затем выбрала наугад первую попавшуюся книжку на столе и все еще в полудреме полулежа устроилась на кровати с твердым намерением провести время с пользой, а не распускать сопли в три ручья.

По странному совпадению в руки попалась брошюра о фиолетовом пламени, врученная Мастером месяца два назад и доблестно разодранная Гаврюхой в мелкую лапшу. Элизабет Профет "Фиолетовое пламя для исцеления тела, ума и души". (Яна успела уже купить взамен той загубленной котярой книжки сразу две новые, для верности: одну для того, чтобы отдать наконец Мастеру Ольге со всеми приличествующими благодарностями, а вторую с чистой совестью оставить себе.) Перелистнув в рассеянности несколько страниц, она постепенно увлеклась и стала читать уже все подряд:

"Негативная энергия может проявляться во всем — от болезней или аварий до характеров с прочно укоренившимися привычками, которые мешают взаимопониманию с другими людьми. Этот негатив записан в ауре, которая является энергетическим полем, окружающим ваше физическое тело. Аура отображает позитивные мысли и чувства, но она также отображает такие чувства, как гнев, ненависть, ревность или расстройство. Она содержит вибрации, которые вы можете подцепить у окружающих, точно так же, как и ваши собственные накопления кармы, и записи прошлых жизней.

Так, вы весь день можете проходить, окруженный злобой, посланной вам раздраженным водителем, или в расстройстве из-за спора с женой, который возник за завтраком. Или вы можете быть несчастливы, потому что несете бремя травмирующих переживаний, полученных либо в этой жизни, либо в прошлых. Эта негативная энергия уплотняется и собирается вокруг вас. Она может тянуть вас вниз, как пара цементных галош.

Но она закрывает не только ваши ноги. Этот негатив образует вихрь энергии, имеющий форму литавры, который окружает вас от пояса и ниже. Я называю его электронным поясом. Психологи называют это подсознательным и бессознательным. Накопления такой негативной энергии могут препятствовать достижению вами успеха в этой жизни.

Решение проблемы — фиолетовое пламя, "чудесный растворитель", который уничтожает негативную энергию. Чтение велений фиолетового пламени от пяти до пятнадцати минут утром или вечером поможет вам поддерживать состояние спокойствия в течение всего дня вне зависимости от того, что произойдет с вами.

Как только вы начнете использовать фиолетовое пламя для очищения своей ауры, обнаружится, что оно может создать позитивные изменения на всех уровнях вашего существа. Чем больше велений фиолетового пламени вы читаете, тем больше освобождаетесь от ограничивающих обстоятельств. И тогда вы, как орудие Божественной любви, способны лучше помогать другим. Вы увидите, что, когда люди будут контактировать с вашей аурой, они также будут получать исцеление и вдохновение.

"А ведь и правда, уже у нескольких человек, кто со мной часто сталкивается, начинает открываться ясновидение… — синхронно проплывали в сознании неторопливые ясные мысли. — Как у Юльки, например, у нее пока что сильнее всех… Или у Богдана, или у Ярика немного, хоть тот и делает вид, что ни в какую эзотерику отродясь не верит. Но я-то вижу, что он кое-что видит, только не признается… И даже у Гали, раньше она бы надо мной посмеялась, а сейчас слушает! Неужели это совпадение?.. — и подначила саму себя: — Ну да, конечно! Опять мания величия одолела, без нее ж никак…"

При одной-единственной мысли о "тете Мане" Янка пришла в превосходное настроение и, основательно взбодрившись, принялась вполголоса нараспев повторять знакомую мантру:

Я ЕСМЬ существо фиолетового пламени!

Я ЕСМЬ чистота, Богом желаемая!

Глаза слипались сами собой, веки с каждой минутой наливались тяжестью — она не заметила, как заснула, лежа на животе и уткнувшись носом в книгу. И то ли чудилось наяву, то ли грезилось во сне, как с неба сплошной стеной льется на Город проливной дождь удивительно красивого ярко-фиолетового цвета — прямо на запыленные мрачные улицы без солнца, на облетевшие деревья, на головы прохожих с озабоченными хмурыми лицами… Никто почему-то и не думал убегать, торопясь укрыться в домах, — наоборот, взрослые и дети выскакивали под открытое небо, радостно смеялись и ловили прямо руками искрящиеся крупные капли. Фиолетовое пламя бушевало над городом, вымывая из людских сердец тоску, разочарование, сдобренное горечью утрат; раздражение и тщеславие…

Уловив сквозь сон какой-то посторонний звук, Яна проснулась: папа, склонившись над ее подушкой, с осторожностью пытался вытащить у нее из-под щеки книгу.

— Чш-ш, спи… — успокаивающе прошептал.

— А ты еще не спишь? — спросонок забормотала Янка, ожесточенно протирая глаза, что отдавались пронзительной резью. Надо же, заснула прямо в линзах, никогда с ней такого не случалось!.. Алинка говорит, что это чревато самыми серьезными последствиями. Если бы папа сейчас ее не разбудил, то проснулась бы утром с жесточайшим конъюктивитом — глазам ведь ночью тоже подышать хочется, а линзы кислорода не пропускают… — Хорошо, что ты меня разбудил.

Мягко улыбаясь в тусклом свете лампы, папа поправил на ней сбившееся одеяло и присел рядом на кровать. Еще не до конца проснувшись, Янка сладко зевнула и сообщила:

— Знаешь, мне во сне, кажется, привиделось… Про тебя и про маму.

— Что про меня и про маму? — изменившимся голосом остро переспросил отец.

— Почему вы сейчас ссоритесь, откуда это взялось. Когда-то в прошлой жизни она была в тебя влюблена без памяти, а ты над ней посмеялся. Ну, не то, что прямо так и посмеялся, это я неправильно выразилась… Просто подшучивал над ней вместе со своими друзьями, а однажды при всех ее разыграл — от скуки, наверное. Или на спор. Признался по всем правилам в любви, она сразу же поверила, обрадовалась, а потом ее все подняли на смех… Она после этого чуть не покончила с собой. Конечно, вы были не пара: ты был лондонским дэнди, богатым и утонченным, из какой-то навороченной знатной семьи, а она — простой девушкой, дочкой зажиточного мещанина. Служила гувернанткой в аристократическом семействе или что-то вроде того… Потому в этой жизни ты должен был на ней жениться, чтобы скомпенсировать свою карму. А она, может, подсознательно до сих пор на тебя обижается, не может простить…

— Так что я, по-твоему, должен делать? — после долгого молчания неприязненно поинтересовался отец и скрестил руки на груди, отгородившись от нее.

— Не знаю… Может, нам лучше вернуться в город и с ней помириться? Я ведь тоже не знала, что все настолько серьезно… Наша Мастер говорит, что если человек не отработает до конца свою негативную карму с первым мужем или женой, расстанется с ними, то следующий партнер будет намного хуже… Придется опять проходить тот же самый урок, но уже в более тяжелой форме. К тому же у вас с мамой сильная связь, я видела…

— Как у тебя все просто! — с непонятным раздражением оборвал ее папа и отодвинулся на кровати подальше, подчеркивая свои слова. — Захотела — собрались и уехали на все четыре стороны, захотела — вернулись как ни в чем ни бывало, никаких проблем! А про меня ты подумала?

— Извини… — потерянно пробормотала Яна, не зная, что еще сказать. Никогда в жизни папа еще так на нее не взъедался! Кажется, зацепила его за живое, и сама не успела сообразить, что ж такого страшного сказала?..

— Ладно, это ты меня извини, — примирительным тоном успокоил отец. — Завелся с пол-оборота, нервы ни к черту… Ложись спать, поздно уже, — быстро чмокнул ее в висок и вышел из комнаты, выключив на ходу настольную лампу. А Янка осталась наедине со своей совестью, которой сегодня тоже было не до сна: "Ну и натворила же я делов, за неделю не разгребешься… Это я во всем виновата, из-за меня мы все уехали! А что, если они больше никогда не помирятся?.."

Утром Ярик проспал, встал после восьми, когда все уже чинно восседали на кухне за завтраком. Янка соорудила из бутерброда нечто наподобие средневековой крепости: хитрым образом свернутая докторская колбаса представляла из себя замок, тонкий ломтик голландского сыра — песок, по всей видимости. А вместо флага был воткнут огрызок петрушки. Сидит теперь, вздыхает с умилением, боясь надкусить этакую красоту — типичный киндер-сюрприз! Проходя мимо, он отеческим движением положил сестренке на макушку руки и торжественным трубным голосом провозгласил:

— Мой юный падаван. May the Forse be with you! (Да пребудет с тобой Сила!)

Она ничего не ответила, только пронзила испепеляющим взглядом. Что Ярика совершенно не устраивало — ну что ж, подгребем с другой стороны… Задумчиво разглядывая полу-облетевшую красную яблоню за окном, он подчеркнуто громко на всю кухню сообщил:

— Человек произошел от обезьяны!

Малая отреагировала в ту же секунду, со значением протянула, по-прежнему пристально изучая свой бутерброд:

— Ну-у, кто-то, может, и от обезьяны… Я ж не спорю.

И понеслось:

— А кто-то от инопланетян!

— А кто-то от обезьяны!

— А кто-то от инопланетян!..

Бабушка, бедная, переполошилась, всплеснула в беспокойстве руками:

— Дети, дети!.. Тише!

Володя жестом ее успокоил: сам-то он давно привык к этим утренним поединкам, когда вроде и пререкаются, перебрасываются сердитыми фразами, словно мячиком от пинг-понга, а глаза при том страшно довольные. Или это возраст такой, что еще не научились по-другому выказывать взаимное друг к другу расположение? Или учителя были хорошие, насмотрелись на них с Мариной…

— Вас надо по телевизору показывать, — вмешался дедушка, энергично размешивая сахар в пузатой чашке с какао. — Развлекательная программа "Утро с Вишневскими"!

— А что, чем не идея? — поддержал Ярик. И, улучив момент, дернул сестру за ухо: — Как говорится, мелочь, а приятно!

— А по шее давно получал?! — вознегодовала Янка и вскочила из-за стола с твердым намерением проучить наглеца. Славка с хохотом помчался вверх по лестнице, малая ринулась стрелою вслед за ним — и понеслись с воплями и гиканьем по всему дому, громко топоча над головой. Стадо носорогов на прогулке!

— Дома-то им не развернуться, габариты не те, — чисто для формы повинился Владимир. Но никто и не думал сердиться: родители молчали и улыбались с мечтательными лицами, закатывая глаза, прислушивались к разыгравшемуся наверху побоищу. (Судя по драматическому звуковому сопровождению и гортанным вскрикам, дрались подушками.)

— Мама наша по утрам радио на всю громкость включает, — хитро улыбнулся в седые усы отец и нырнул обратно за свою неизменную утреннюю газету, вкусно пахнущую свежей типографской краской. — Говорит, не могу я больше сидеть в такой тишине…

И все встало на свои места. Володя принялся мысленно с ожесточением костерить себя на чем свет стоит: за последний месяц всего два раза к ним наведывался, да и то на несколько часов! Бизнесом, видите ли, занимался, дела свои устраивал!.. И это при том, что от Города до Измайлова без пробок всего двадцать минут езды, не больше. В порыве раскаяния он наклонился над присевшей за стол матерью и неловко поцеловал ее в макушку. Мама нисколько не удивилась, ласково заглядывала ему снизу в лицо, сияя лучиками залегших вокруг глаз морщинок, и все, совершенно все понимала…

Глава пятая. Суматошный день

— Шурик, это же не наш метод!..

(Из к-ф "Операция "Ы" и другие приключения Шурика")

Однажды у кого-то из фантастов Янка вычитала любопытную теорию: а что, если качества характера наследуются человеком не просто так, как карта ляжет, а в соответствии с полом? Всего лишь одна малюсенькая "x" — и девочке достаются кудрявые волосы и ярко выраженные способности к литературе (к примеру, грубо говоря). А мальчишка вместе с "y" получает какую-то особенную — свойственную только мужчинам этого рода — форму ушей и стойкую неприязнь к застиланию постели (опять-таки гипотетически)… В общем, ничего удивительного, что всем троим представителям славной династии Вишневских, мужской ее части — то бишь дедушке, папе и Ярославу — был отпущен ген чувства юмора, один на всех. Да при том весьма своеобразного юмора, с-специфического, как говорит обычно папа. (Хотя дедушка не из Вишневских, вот тут неувязочка… Но это долгая история.)

Как все было: наскоро проглотив бабушкин завтрак, Янка прихорашивалась перед зеркалом, прикидывая, не слишком ли "слишком" оделась. Куда-нибудь на вечеринку — оно в самый раз, а вот в лицей посреди недели — тут уж возникают сомнения… Если напорется сегодня на кого-то из старшего поколения с консервативными взглядами (ту же Римму Георгиевну, самый яркий пример), то неприятностей не миновать. Всем остальным девчонкам обычно сходит с рук, а ей вечно кто-нибудь настучит по чайнику!.. Ну разве она виновата, что в гардеробе нет официальных (то есть приличных, уточнила бы мама) вещей, чтоб на каждый день? А может, просто вид недостаточно наглый для авангардного прикида, не гармонирует. Говорят же: "Нахальство — второе счастье", а у Яны Владимировны с ним что-то не очень…

А тут еще и дедушка наподдал, решил излить свое генетически заложенное остроумие:

— Кто ж это тебе половину кофты продал? Или так дешевле? — Янка уставилась на него недоуменными глазами, не сразу сообразила: блузка-то болеро, новомодная, из тех, что завязываются узлом под грудью. Писк нынешнего лета. Ослепительно-белое на фоне черного свитера с декольте — смотрится обалденно, любая женщина с мало-мальски развитым художественным вкусом в миг определит.

— В стране, конечно, кризис текстильной промышленности… Но не настолько! — встрял в обсуждение вездесущий брателло и скорчил непередаваемую рожу.

Пока Яна раздумывала, обижаться ли, не обижаться — а то ведь в самом деле смешно, и додумались же!.. — подоспела на выручку бабушка. Приняла все за чистую монету и грудью бросилась на защиту (Янка у нее издавна любимица):

— Это мода такая. Не слушай их, Яся! Мужчины в этом не разбираются.

Яся — это Янкино детское имя, от польского Янушка, Януся. Во всем мире ее никто больше так не называет, одна бабушка.

— Что с них возьмешь, кроме анализа! Да и то под наркозом, — заворчала Яна, втайне довольная поддержкой, и с преувеличенным усердием принялась по второму разу расчесывать свою гриву, не отвлекаясь больше на обидчиков. Ярик с дедушкой, бедовая парочка, покрутились рядом еще несколько минут в ожидании продолжения, но в конце концов потеряли к жертве интерес и испарились в неизвестном направлении. (Видно, пошли допекать кому-то другому.)

— Что старый, что малый! — с добродушной улыбкой крикнула им вслед бабуня. — Ну, теперь уж не заскучают…

— Нашли друг друга, — саркастически подтвердила Янка с определенной долей ревности, аж сама себе удивилась. (Хотя что ж тут удивляться — Скорпион! Этим все сказано.)

"А Тельцы ведь тоже ревнивые, и еще собственники страшные, покруче Скорпионов, — вспомнила ни с того ни с сего. — Ну все, теперь Богдан мне точно не простит…"

Уже почти неделя прошла после той их незапланированной прогулки по Комсомольскому парку, когда напоролись на Сережку, а Яна до сих пор не может успокоиться. Не проходит эта глупая, никому не нужная любовь, и отчаяние, и жалость к себе оттого, что так получилось… (Хоть и предупреждал не раз Мартын, да и дон Хуан тоже, что у Воина два главных врага — чувство собственной важности и чувство собственной жалости. Да и тетя Маня, она же мания величия, всегда ходит в одной связке с комплексом неполноценности — это Яна усвоила на всю жизнь… Теоретически-то ясно, надо с ними обеими расправляться, но как на практике применить?)

"С такими темпами я еще полгода буду страдать, ну и вляпалась! А он, наверно, на следующий день все забыл, как ни в чем не бывало", — Янка раскисла уже полностью. Только было отвлеклась от своих бед со всеми этими скандалами да переездами, а тут опять поднялось изнутри… Еще похлестче, чем раньше.

— Пускай бы Славик тебя подвез, — из самых лучших побуждений предложила бабуня, провожая ее на крыльце. — Что же ты не попросила?

И без того изрядно подпорченное настроение с траурным свистом спикировало вниз. "Ну конечно, на мотоцикле в короткой юбке, с распущенными волосами! Всю жизнь мечтала", — едва не ляпнула Яна, но вовремя сдержалась. А то б еще обидела бабушку ни за что ни про что, под горячую руку…

Ничего удивительного, что начавшийся на самой высокой оптимистической ноте день полетел ко всем чертям. Янка нехотя брела по заспанной утренней улице в направлении автобусной остановки, еле-еле ноги переставляла — а между тем время уже поджимало не по-детски. До начала первой пары оставалось двадцать пять минут, как раз впритык. И то при условии, что она за время трясучки в пригородном автобусе освоит левитацию: пять (или семь, с поправкой на каблуки) минут ходьбы от остановки до лицея совсем не учла! Прохлопала ушами, аналитический ум.

Серьезные и чрезвычайно сосредоточенные девчушки лет пяти прыгали в соседнем дворе через скакалку и распевали в три голоса смутно знакомую детсадовскую песню:

"Инти-инти-интерес,

Выходи на букву "эс".

А на буквочке звезда,

Там проходят поезда,

Если поезд не пройдет,

Пассажир с ума сойдет!"

Этого было достаточно, песенка прилипла на весь день. Бормоча еле слышно лишенные хоть какого-нибудь смысла слова — "инти-инти-интерес…" — Янка вышла к поселковой автостанции и на миг потеряла дар речи: перед ней плотной стеной возвышалась угрюмая молчаливая толпа. (А она-то про себя изощрялась в остроумии, что здешний народ спит до полудня, что поселок словно вымер в одночасье… А они вон где все стоят!) Вот и получила за свое городское зазнайство, за задранный нос. Лучше бы Ярика попросила подбросить до лицея, тем более, что ему по пути, вряд ли бы козью морду состроил. Переоделась бы по-быстрому в джинсы — и всего делов, так нет же!..

Между тем к остановке подкатила оч-чень скромных размеров маршрутка — человек на пятнадцать, где-то так, — и толпа, все как один, с остервенелыми лицами ринулась на штурм. Яна порядком струсила и отскочила подальше, чтоб не придавили ненароком, и закрыла на секунду глаза, пытаясь сберечь линзы от пыли. А когда открыла, то народ вокруг заметно поредел, словно в сказке: и куда только все влезли? Как в одесском сказании про резиновый автобус. "В такую забитую маршрутку я бы все равно не полезла, волосы жалко", — утешила себя девочка и приготовилась ждать, благо и местечко на скамейке освободилось.

Через двадцать минут подошел следующий автобус, из просторных междугородних. В него влезли почти все, кроме Яны и какой-то маленькой сгорбленной бабули с мешками: та суетливо проталкивала пузатые пакованы в узкую переднюю дверцу и закрывала собой весь проход. (Остальные двери почему-то не открылись.) Янка нерешительно мялась у старушки за спиной, чувствуя себя последней дурой. Счастливо влезшие пассажиры в один голос зароптали, водителю, очевидно, наскучило ждать и он без лишних разговоров тронул. Хоть стоячие места в автобусе еще были, и даже не одно…

И вот Яна осталась почти в полном одиночестве на пустой остановке, ошалевшая от этой беспробудной наглости. Злополучная бабуля, не выказывая никаких признаков расстройства или раздражения, прямо посреди тротуара развязала одну из своих серых холщовых торб — ту, что поменьше — и с невнятным бурчанием в ней копошилась.

— Ну все, на первую пару опоздала! Еще и мобильника нету… — отчаянно громко сообщила Янка, ни к кому особенно не обращаясь. Заслышав ее голос, старушка замерла над распотрошенным мешком и настороженно зыркнула темными бусинами-глазами из-под надвинутого до самых бровей цветастого платка. И удалилась, живо перебирая тонкими жилистыми ногами и ловко подхватив в одну руку сразу два мешка, бормоча себе под нос нечто вроде "бИсова дИвчина". (Что-то не внушила ей Яна Владимировна доверия!)

Следующий рейсовый автобус в Город намечался только через сорок минут. Можно было бы махнуть на все рукой и с позором возвратиться домой, под бабушкино крыло. Перекусить, отдохнуть, заодно и переодеться (не мешает натянуть на себя что-нибудь потеплее), но… Папа уехал рано утром, Яна сама горделиво отказалась от его шоферских услуг, не захотела лишние полчаса торчать в лицее. А вот дедушка вполне бы мог подбросить до города, зря она об этом сразу не подумала! (У него есть старенький "Москвич" — машина не ахти какая, но бегает исправно. Даже ей, Яне, дают иногда порулить, если дорога по прямой и поблизости не предполагается всяких постов ГАИ. Свой новый "Опель" папа не дает, не доверяет.)

Словом, выход есть, но тогда придется выслушать все их жалостливые причитания: "Ой, бедный ребенок!" (от бабуни) или "бидолашна дытына, нэ влизла!" — это, не без юмора, от дедушки. А что скажет по сему случаю Ярик, взгромождаясь на свой байк, остается только догадываться… Нет, лучше уж сидеть с независимым видом на шаткой скамейке под навесом, прикрывать сумкой колени и убеждать себя, что совсем не холодно.

Долго она все же не выдержала и побежала греться в низенькое здание автостанции, выкрашенное в практичный серый цвет. Буфет, как водится, был закрыт, Янка в расстроенных чувствах купила у разворотливой пышнотелой кассирши бутылку "Кока-колы" (которую обычно не признавала) и раритетную плитку шоколада "Аленка" с румяной девичьей мордашкой на обертке. Плитка явно сохранилась еще с прошлого тысячелетия, о чем свидетельствовал недвузначный белый налет на шоколаде. Яна его и пробовать не стала, оглянулась в поисках продавщицы, но та успела уже загадочным образом испариться, оставив на произвол судьбы кассу и разложенный на прилавке товар второй (как говорится) свежести. Опять точь-в-точь как в анекдоте про старого еврея, что оставил детям в наследство свою лавку: "Заходи кто хошь, бери что хошь…"

Делать было нечего, Янка со вздохом аккуратно отправила бесстыдно просроченную "Аленку" в мусорный бачок в углу магазина. Мама, наверно, сейчас бы достала эту шуструю тетку хоть из-под земли, после чего б устроила скандал с упоминанием всех родственников в алфавитном порядке и требованием немедленно выдать жалобную книгу. И самое главное, потребовала бы вернуть деньги — как она любит повторять, "дело не в этих копейках, а в принципе!". Но Янка к подобного рода гражданским подвигам не приучена, не из того теста сделана… "Папа тоже не стал бы из-за такой мелочи ругаться, только зря на них нервы тратить!" — принялась себя успокаивать, а то на душе сделалось слишком уж сумрачно. Что-то не вписывается она в этот незатейливый сельский пейзаж, ну ни с какой стороны! "Вот вам и здрасьте, будто в средние века попала! Кто кого первый облапошит… Как же я здесь буду жить?"

В памяти забрезжило что-то смутно знакомое, связанное с этой историей: папа однажды цитировал наставление Платона, древнегреческого философа, своим ученикам. Точной цитаты Яна не запомнила, но звучало примерно так: "Когда я иду на рынок, то от всего сердца надеюсь, что сейчас кто-то меня обманет, обвесит или обсчитает, и я смогу отдать свои старые долги." (Наверно, имел в виду кармические долги — умный был мужик!) Да и Мастер всегда говорит, что намного легче расплатиться потерей денег, чем, скажем, здоровьем или крупной неудачей… Хотя утешение все равно слабоватое.

В последнюю минуту она вспомнила про автобус, со всех ног выскочила на улицу, больно ударившись плечом о железную дверь кастрюльного синего цвета с массивной тугой пружиной. Маршрутка только показалась из-за поворота, но Янка для верности подбежала к самой обочине и принялась "голосовать". Секундой позже исправно затормозили сразу два частника, причем прямо на остановке, на отведенном для автобуса пятачке: один на видавшем виды красном "Жигуленке", второй на навороченном черном "БМВ". Зато маршрутка, не снижая скорости, с грохотом всех запчастей промчалась мимо. Полное фиаско!

А частники (рыцари, ё-моё!) минут пять не уезжали, торчали по соседству как привязанные. Янка для наглядности замотала головой и укрылась за белеными стенами остановочной будки — что-то не тянет завтра профигурировать в газетной хронике, в разделе криминальных новостей… Сперва изучала бездумным взглядом разноцветную блестящую мозаику на стене — веселых украинских девчат с черными косами и круглощеких казаков с висячими усами, — потом оглядела себя критическим взглядом: юбка, конечно, коротковата, но в разумных пределах. (Машка себе и не такое позволяет!) В остальном тоже ничего супер-выдающегося: ну, колготки, короткая белая куртка с воротником из искусственного меха, застегнутая до горла, коричневые ботинки со шнуровкой, ее любимые, на традиционной платформе… Вполне прилично. Вот прохладно — это да, легко задубеть можно.

"Ну все, теперь из джинсов не вылезу, — вздохнула невпопад. — А то слишком выделяется для поселка, белая ворона. Может, это из-за волос? По ассоциации: "девушка с распущенными волосами" — "распущенная девушка"…" — Яна прыснула от смеха, а в голове ни с того ни с сего зазвучало с издевательскими нотками, на мотив какого-то разухабистого "тра-ля-ля":

"Если поезд не пройдет,

Пассажир с ума сойдет!.."

Так вот к чему была эта песенка! Один из множества знаков, щедро разбросанных у каждого Воина на Пути… А она не придала значения, легкомысленно прошла мимо и получила теперь по лбу. Предупреждали ведь? Предупреждали. Надо было, как только не влезла в самый первый автобус, сразу же разворачиваться подобру-поздорову и идти домой, и искать какого-нибудь доброго самаритянина, кто мог бы подбросить до лицея без лишних вопросов. А теперь будет два прогула подряд — не дай Бог, к директору вызовут… Сегодня у них первые две пары английский, Оксана Юрьевна за такую самодеятельность не похвалит, аж никак!

В лицей она все же попала, отвез дедушка. (Еще и пожурил незлобиво, что сразу не попросила — он бы с удовольствием… "Любой каприз, лишь бы ты улыбалась!" — язвительно вставил Ярик, что до сих пор околачивался дома. Неужели у него лекции в универе всего два или три раза в неделю?.. Свежо предание, но верится с трудом.)

С замирающим сердцем Янка дернула на себя дверь в аудиторию с поблекшей табличкой "10-А", от всех свалившихся на голову переживаний забыла постучать. "Явление в коробочке…" — последнее, что успела подумать. "Ашники" при виде сего редкостного явления природы жизнерадостно заржали, Яна из последних сил состроила насмешливую мину. (Как будто бы так и было задумано: прогулять первую пару и заявиться на половину второй! А до того еще и прогулять целый день, из чистой бравады…)

Одни подруги не смеялись, смотрели на нее всей бандой со среднего ряда чуть ли не перепугано. Пять пар вопросительных встревоженных глаз, Юлька от напряжения даже рот приоткрыла. Пауза по-театральному затягивалась, Янка для снятия напряжения принялась фантазировать: "Звонили вчера мне домой, а мама, наверно, телефон на весь день отключила, они только вечером дозвонились…"

И понеслись перед глазами яркие трехмерные картинки, торопливо сменяя друг друга: вот мама недовольно морщится (типа, опять напоминают про ЭТУ, что всю кровь испортила! Глаза бы на нее не смотрели!..). А Юлька робким таким голосом: "Когда она будет?" И Галька рядом стоит, подпихивает в бок, а мама в ответ: "Она передо мной не отчитывается, звоните на мобильный!" И бросила трубку. Вот тут-то они и поняли: что-то не так, что-то случилось… Переживали. А никто ничего не знает, спросить не у кого — Яна Владимировна как в воду булькнула!

"Надо было вчера Гальке позвонить, успокоить. Эх, я!.." — рассердилась на себя Яна, замерев у двери с колотящимся где-то в горле сердцем.

— Что-то Вы с последнее время появляетесь, как ясно солнышко! По большим праздникам, — опасно звенящим голосом отозвалась Оксана Юрьевна. Кажись, не шутит, всерьез взъелась… — Садитесь. На перемене подойдете ко мне.

— Що це було? What was that? — шепотом спросила Юлька, вытягивая навстречу Яне тонкую шею.

Остальные подруги напряженно молчали, таращась на нее во все глаза. "Ну все, Галька теперь несколько дней со мной разговаривать не будет! Это ж кровную обиду нанесли…" — сообразила Яна в полном расстройстве.

К счастью, насчет кровной обиды она ошиблась. Едва уселась на свое место и перевела с облегчением дух, как Галя шепотом сбивчиво заговорила, не отрывая глаз от склонившейся над классным журналом Оксаны:

— Мы уже не знали, что думать! Тебе звонили, а мама твоя: "Позвоните на мобильный…" Ты ей что, не сказала?

Яна не слишком-то удивилась очередному совпадению, привыкла уже. Только тревожно ухнуло в груди сердце.

— Где ты была? — не отставала подруга, крепко сжав ее локоть.

— Мы к бабушке переехали, я тебе позже телефон дам, — одними губами еле слышно ответила Яна.

— Что, опять разводятся? — жалостливым голосом протянула Галина и вздохнула сочувственно. Янкино многострадальное сердце на пару секунд замерло и заколотилось так, что на весь класс, наверно, стало слышно.

"Неужели опять?.. Как же я сразу не подумала! Самый логичный вывод, что напрашивается сам собой… Надо было терпеть, сцепить зубы и терпеть, что бы она ни говорила! Если они на этот раз разведутся, то это будет из-за меня. Папа сам бы не ушел…"

— Почему ты так поздно приехала? — не унималась Галя, несмотря на то, что Оксана уже два раза на них оглянулась с красноречивым выражением лица, с крепко сжатыми губами. А это плохой знак, пора прикрывать базар.

— Не могла добраться, час стояла на остановке, — прошептала Янка Галине, низко склонив голову над партой.

— Можешь ночевать у меня, чтобы утром не ехать, — со своим Овновским великодушием предложила подруга. Чуть-чуть помолчала, сосредоточенно грызя кончик ручки, и решила, видимо, вывалить на Янку сразу все свои претензии:

— Богдан со мной почти не разговаривает! Что-то буркнул и ушел. Поморозился, короче. Что ты ему сделала?

— Ничего я ему не сделала!.. — шепотом возмутилась Яна.

— Вишневская! — грянул над головой разъяренный голос англичанки. — Мало того, что Вы опоздали, так еще срываете занятия!

На большой перемене Галина пристала к ней с новой силой (нисколько не смущаясь, что навлекла своей болтовней на Янку Оксанин гнев):

— Ты мне портрет нарисовала?

— Какой портрет?

— "Какой, какой"! Эвелин. Мы ведь договаривались…

— Я не хочу туда лезть, — отмахнулась Яна.

— Что значит "не хочу"?.. — Галька от негодования поперхнулась яблочным соком, который потягивала неспешно из компактной пластиковой бутылки. — Хочешь-не хочешь, а надо!

Янку внезапно прорвало — последние несколько дней накапливалось по чайной ложке, и тут вдруг накатило:

— Да пойми ты, это больно! Я каждый раз будто умираю, меня потом еще несколько дней колбасит, в себя не могу прийти! А тебе развлечение!

Замершие на месте девчонки смотрели на нее ошарашенно, как на разорвавшуюся вне графика бомбу. Машка недоверчиво кривила тонкие бледно-розовые губы, Алина с подчеркнутым вниманием рассматривала свои ногти (на сей раз вызывающе синие, в тон пиджаку). А Юлька опять застыла с приоткрытым в задумчивости ртом, не успев донести до него горсть чипсов.

Демонстрируя недюжинную выдержку, Галина батьковна пришла в себя первой. Отхлебнула из горлышка бутылки богатырский глоток сока и протянула самым непринужденным тоном:

— Тихо, не кипишуй! Так бы сразу и сказала… Значит, в другой раз. Bad timing. (Неудачное время.)

— А еще что-нибудь из той жизни помнишь? Ну хотя бы мелочь какую-то, а?.. — помолчав для приличия пять секунд, умоляющим голосом попросила Алька, и бросила последний взгляд на свой сногсшибательный маникюр.

"Точно, для них это вроде цирка! Народ требует хлеба и зрелищ… А я тут вместо клоуна", — безнадежно подумала Яна, и стало жалко себя как никогда.

— А я там была? — вкусно хрустя чипсами, поинтересовалась практичная Юлька. И протянула в Янкину сторону переполовиненный замасленный пакетик, в виде добровольного подношения.

— Тебя там не было, — Яна волей-неволей улыбнулась, хоть вроде и не до смеха сейчас… Воспоминания потихоньку всплывали на поверхность, как пузырьки воздуха в морской воде, проступали в памяти с неумолимой четкостью. Ну что ж, пошла, значит, новая серия воспоминаний, никуда теперь от них не денешься: — Помню, как я тратила деньги, такие суммы могла за раз спустить! В основном на одежду, это была моя слабость. Скупала по пол-магазина за один присест, прямо лихорадка начиналась, азарт просыпался нечеловеческий… Снимала стресс так, наверное.

— Это болезнь такая, шопоголизм, — авторитетно вставила Юлия.

— Когда мы с ним… с Сережей… ссорились, я хватала ключи от машины и уезжала на весь день. И еще дверью так демонстративно хлопала, это у меня была привычка.

— Куда уезжала? — потребовала подробностей Алинка. Остальные девчонки слушали, затаив дыхание, с жарко блестящими от любопытства глазами.

— Ну, иногда по подругам, иногда по магазинам. В основном по магазинам… А он дома с ума сходил от ревности, думал неизвестно что! Как только со мной не разорился?.. Кошмар, короче.

Выдав эту длинную тираду, Янка перевела дух и обвела взглядом подруг, ища понимания (а еще бы лучше — сочувствия). И не нашла: девчонки застыли в мечтательных позах возле них с Галькой — кто на придвинутых стульях, кто примостившись по-простецки на парте — и пожирали Яну затуманенными взглядами. (Еще бы, картину-то нарисовала заманчивую, сказка!) Может, девочки решили, что она им наплела с три короба, просто по приколу?.. Сейчас Машенция бухнет нечто вроде: "Народ, кому вилки? Лапшу с ушей снимать."

— Интересно-интересно… — прервала молчание Машка, словно догадываясь о ее тайных опасениях. — А кредитные карточки тогда уже были?

Ответить Яна не успела: к их банде решительным шагом устремилась англичанка. Скорей всего, устала ждать, когда же Яна Владимировна сама проявит сознательность и явится с повинной к учительскому столу, как было велено на паре… (А та, честное слово, успела уже позабыть о ее строгом наказе: слишком много неприятностей накопилось на квадратный метр! Не успеваешь разгребать.)

— Яна, я хотела бы видеть Ваших родителей, — чересчур громко отчеканила Оксана, сверля Янку безразличным холодным взглядом.

Девочки опять испуганно притихли, косясь то на нее, то на англичанку. Юлька, как всегда, не обошлась без циркового номера: при Оксаниных словах чуть не подавилась своими чипасами, но не решалась в столь ответственный момент кашлянуть и покраснела до опасного для жизни вишневого цвета. Сидящая ближе всех Маша энергично застучала ее кулаком по спине, а Яна с трудом выдавила из себя:

— Они сейчас заняты, вряд ли смогут… — вот это новость: уж такого за ее школьную практику еще не приключалось! Позорище, да еще и при всех! Слава Богу, сейчас перемена, почти никого нет в аудитории, кроме нескольких мальчишек, но все равно… Денис Кузьменко с Каплей, ее извечным злопыхателем, сто пудов все услышали, вон даже поближе подобрались, чтоб ни слова не пропустить — стоят, развесив уши… Хорошо, хоть пока не улыбаются.

— Это срочно, — проследив за Яниным взглядом, мстительно предупредила Оксана Юрьевна. Как отрубила. — Завтра после занятий я жду или маму, или отца. Иначе будем решать этот вопрос с директором!

И удалилась, гордо вскинув стриженую "под мальчика" голову и поправляя на ходу узкую джинсовую юбку. Довольная собой дальше некуда! Неужели она Яне когда-то нравилась, как самая демократичная из всех учителей?..

После четвертой пары — мировой литературы — все заспешили по домам, одна Галя, как нарочно, никуда не торопилась. Терпеливо выждала, пока Янка сложит в сумку тетради и целую армию разноцветных ручек, посмотрится в висящее у двери зеркало, расчешет не спеша волосы. Стоически перенеся все перечисленные процедуры, Галины вышла за ней по пятам во двор, но и там все время держалась поближе, не отходя от подруги ни на шаг — может, переживает из-за болтовни на английском? Так это ж не ее вина, Оксана бы по-любому завелась насчет родителей… Яна без лишних слов успокаивающе погладила Галину руку, та в ответ крепко сжала Янкины пальцы:

— Я сейчас к Андрею в универ, хочешь со мной?

Янка затрясла головой как китайский болванчик, придя в неописуемый ужас от этой идеи: нет, нет и еще тысячу раз нет!

— Это из-за Богдана? Дурочка, он-то тут при чем… Мы же не к нему, а просто зайдем в гости, протусуемся.

— Ага! А будет выглядеть, что именно к нему. Я не пойду, — для пущей ясности Яна остановилась посреди дорожки, всем своим видом показывая, что больше не двинется с места. — А зачем тебе к Андрею? Пусть он сам за тобой заходит, а то не женское это дело… И ценить больше будет.

— Ну, это ты у нас принцесса, — отчего-то усмехнулась Галька. Интересно, Яне это только показалось или в ее голосе и вправду прозвучали завистливые нотки?.. "Ну да, нашла чему завидовать! Тем более с ее эффектной внешностью. Просто почудилось", — решила мысленно Янка, но все же почувствовала себя польщенной. Галя потопталась на месте, помахивая сумкой и гипнотизируя ее своими черными восточными очами, и с горестным вздохом добавила: — А я так не могу, как ты, я хочу его увидеть… — и виртуозно перевела стрелки на другую тему: — Значит, Богдан не звонит? А почему, ты не смотрела?

— Сомневается или разочаровался… Что-то в этом роде. Мне про себя трудно смотреть, как будто бы заслон стоит.

— Надо было меньше про прошлые жизни разводиться! — перебила Галина батьковна, не дослушав ее до конца. — Спугнула, понимаешь… дичь, — и смешно почесала шею всей пятерней, имитируя кота Матроскина из мульта про Простоквашино. (Этот мультфильм из Янкиного детства у них в лицее считается почти что культовым, на все случаи жизни. Наравне со "Шрэком", его лицейская братия тоже уважает, щеголяет расхожими фразами будь здоров!)

— Слушай, а про меня с Андреем что-то видишь? — невинно хлопая глазами, словно бы между прочим поинтересовалась Галя. Так вот к чему был весь этот разговор по душам!

— Вижу, но не скажу, — со всей возможной твердостью отрубила Янка. Самый верный способ поссориться с подругой — это влезть в ее личную жизнь со своими мудрыми комментариями и прочими ценными указаниями. Допустим, она, Яна, считает, что Галька слишком за своим Андрюшей бегает, ну и что с того? Все равно ведь та не послушает, только обидится — кому это надо?..

— Ничего, я из тебя еще вытрясу! — грозно пообещала Галина батьковна. А Янку непонятно с какой радости потянуло на сокровенные признания:

— Знаешь, я вообще сегодня решила: теперь, как только с кем-нибудь познакомлюсь… Буду с самого начала рассказывать, чем я занимаюсь, без подготовки — так, мол, и так! Если кому-то не нравится, это его личное дело.

— Успехов! — Галька сочувственно похлопала ее по плечу, явно сокрушаясь по поводу ее житейской неосведомленности, и протянула по-матерински снисходительно: — Дурочка… Что б ты без меня делала? Хочешь, я с ним поговорю?

— Не вздумай! Я запрещаю. И чтобы про меня больше никакой информации! Договорились?

— Договорились, — с поразительной легкостью согласилась Галя и быстро распрощалась, убежала в сторону Андрюшиного универа, что располагался совсем недалеко от лицея. Всего пять минут ходьбы, рукой подать… Что ж тут удивительного, что мальчики иногда к ним заглядывают, навещают чисто по-дружески, раз все равно по дороге. До чего же Янка любит эти непредвиденные набеги! Да только теперь все осталось в прошлом, ребята уже целую вечность к ним не наведывались, недели две или три. "Позарастали стёжки-дорожки", привлекая поэзию… Насколько уж Андрэ легкого характера, так и тот больше не заходит, держит дистанцию. А про Богдана и говорить нечего… Хоть не случилось там чего?

"Вот бы на него взглянуть хоть разок, хотя бы одним глазком! Чтоб убедиться, что все в порядке. Хотя б издалека, где-нибудь в сторонке…" — может, не стоило разыгрывать из себя этакую гордячку, принцессу заморского королевства? Зашла бы как будто между прочим, по пути… Для бешеной собаки два километра не крюк, утверждает мама.

Андрея Галина не пропустила лишь по счастливой случайности, столкнулась с ним на полупустом крыльце универа. Тот едва не пробежал мимо с озабоченным видом, сжимая в руке свернутую в трубку общую тетрадь, что служила ему одновременно для всех предметов. (Хоть и договаривались с утра по телефону, что он подождет ее после последней пары, которая заканчивается и в лицее, и в университете почти одновременно.)

— А где Богдан? — спросила она первым делом, и в ту же секунду увидела… Лучше бы не спрашивала!

Янкин суженый стоял на отшибе рядом с серебристо-голубым "БМВ", небрежно поигрывая ключами от авто, и мило беседовал с какой-то незнакомой девчонкой, долговязой и рыжеволосой, в расклешенном черном пальто.

— Здрасьте, а где "Мерс"? — неприятно удивилась Галя. — Это во-первых. А во-вторых, что это еще за лошадь?

— Первый курс, — довольно осклабился Андрюша, не спуская с парочки заинтересованных глаз.

Покачиваясь на высоченных шпильках, к рыжей подоспела вторая девица — выкрашенная в агрессивный белый цвет, с челкой "пони", свисающей на глаза, и с таким термоядерным макияжем, что даже за сотню метров "кричит". Зато в кожаных мини-шортах и прозрачных черных колготках, демонстрирующих тощие модельные ноги; завершал сей ансамбль длинный, почти что до земли черный плащ в стиле Зорро. Да что там говорить, дешевка! Вот рыжая намного опасней, потому что красивее, классического типа: лицо снежно-белое, точеное, макияж хоть и броский, но не кричащий, волосы завиты спиралями, как у барашка. И ко всему прочему на здоровенных конических каблуках, отчего кажется вровень с Богданом…

"Тетя, достань воробушка!" — фыркнула Галя, пристально разглядывая рыжеволосую девицу. И неизвестно отчего почувствовала себя очень неуверенно и больше того, нелепо: малолеткой с лишними килограммами, что вырядилась как пугало в короткую юбку и вышедшую из моды красную кожаную куртку. (Которую, надо заметить, всегда считала лучшей в своем гардеробе.) Да что ж это с нею творится, отродясь такого не случалось! Раньше-то уверенности в себе было не занимать: по лицейским меркам она суперзвезда крупного масштаба…

"Я — Клеопатра! Янка ведь не зря говорила," — Галина царственно вскинула черноволосую голову, как это сделала бы (в ее представлении) легендарная египетская царица, гроза неверных мужчин. Заметив, по всей вероятности, произошедшие с ней загадочные превращения, Андрюша с опаской покосился на подругу. При одном взгляде на его смазливую физиономию с лукавой улыбкой, что шла ему до невозможности, у Гали в голове забрезжило смутное подозрение: именно к этой живописной троице Андрюша и направлялся, импровизированное свидание два на два! А ее, Галино, неожиданное появление смешало все карты. Доказательств у нее, конечно, никаких, но дать по шее по-любому не помешает — чисто в целях профилактики.

— Вот все Янке расскажу! — с бессильной злостью пригрозила она непонятно кому, а Андрей посмотрел на нее с жалостью, как на безнадежно тронутую умом. Но до комментариев не опустился, в знак примирения пожал плечами:

— А что тут такого? Девчонок подвезти — это ж святое! Блондинка, конечно…

— Что — "блондинка, конечно"? — взвилась Галя и размахнулась для крепкого подзатыльника.

— Да тихо ты! — привычно уклонился Андрей. — Блондинка так себе: если ее умыть и раздеть, от этой красоты мало что останется. А рыжая, скажем, ничего…

— Я те умою!.. — но углубиться в подробности Галина не успела: вся троица во главе с Богданом уселась в машину и укатила в неизвестном направлении. (Причем рыжая по-свойски устроилась на переднем сидении, хохоча во весь рот, как невоспитанная зубастая лошадь.)

— Может, на хвост упадем? — без особой надежды в голове предложил Андрэ, будто и впрямь собирался за ними бежать, догонять пешкарусом.

— И не мечтай! — Галька негодующе фыркнула и потащила его прочь от корпуса, к примелькавшейся троллейбусной остановке.

— Вот что я теперь Янке скажу? — завздыхала на ходу, забыв на секунду, рядом с кем идет.

— Твоя Яна тоже хороша, — Андрей взглянул на нее неприязненно, точно в этом была Галина заслуга. Да что за день сегодня дурацкий, у всех она получается крайней!

— А Янка, между прочим, своего Сережу бросила, и все из-за него!.. — запальчиво выдохнула Галя, и, спохватившись, дернула Андрея за руку и развернула к себе лицом. Затараторила без передышки: — Только ты никому не говори, о'кей? Теперь все равно поздно, никакого резона. А то Янка еще обидится, если узнает, она мне запретила информацию сливать. Опять я буду крайней!.. Скажет, кроме тебя некому, как я потом докажу?

Не потрудившись дослушать до конца ее горестные излияния, Андрей небрежно отмахнулся рукой c зажатой в ней тетрадью и потянул Галю за собой по асфальтовой дорожке, ведущей обратно к лицею. "Неужели ему и в самом деле все это до лампочки — что я думаю, что я говорю? Может, права была Янка… — от этой мысли Галю пробрал ледяной озноб: — Что же теперь делать? Без него я не смогу…"

— Что-то ты сегодня молчаливая, — юмористическим тоном поставил в известность Андрюша. — Заболела, что ли?

Когда Володя вернулся домой, родителей еще не было, Ярослава тоже. Одна Янка, уютно устроившись на диване в гостиной, бренчала на гитаре что-то до боли знакомое. Негромко и трогательно напевала своим полудетским сопрано (петь на полную громкость она обычно не решалась, считала, что голос у нее не настолько выдающийся. Им с Яриком никак не удавалось ее переубедить). Володя прислушался, стараясь остаться незамеченным, чтобы ее не смущать:

Заметеливался снег пеной,

Расплывались, как во сне, стены.

И свисала с потолка лампа,

И лежала на руках Ланка.

Помнишь, Ланка, пузыри пара,

Маяковку, фонари, фары?

А лохматую, как плед, полночь,

Два коктейля на столе, помнишь?

Он замер у двери, оглушенный и ослепленный ворохом воспоминаний. Именно эту песню со времен своей студенческой молодости он часто пел для Марины, в самые первые их годы, когда все было по-настоящему. Марина эту нехитрую песенку особенно любила, да и он сам иногда под настроение называл жену Ланкой — как давно это было… А Янка все выводила, старательно перебирая струны и терзая его душу:

Отпечатались следы в слякоть,

Было столько ерунды всякой.

Было столько всяких ссор, Ланка,

Ты прости меня за все, ладно?

И задумчиво назвав другом,

Разреши поцеловать руку,

Просто так поцеловать, просто,

За горчащие слова в прошлом.

Сердце жжется под рукой ранкой,

Я не знаю никакой Ланки.

И ни ямочки у рта хмурой —

Это так я наболтал, сдуру…

Прозвучал последний аккорд, дочка медленно отложила гитару и, приподнявшись с дивана, заметила его у порога. Затрещала взволнованно:

— Помнишь, ты нам эту песню еще в детстве пел? Я ее так запомнила… И запись на кассете была, я потом не могла ее разыскать, все перерыла. Даже ночами эта Ланка снилась. А сегодня в Интернете аккорды нашла — здорово, да?.. Пап, почему ты молчишь? Не помнишь?

— Конечно, помню, — улыбнулся он через силу и потрепал ее по голове. Не так уж это просто — стереть начисто из памяти двадцать лет жизни и начать все с чистого листа…

— У меня после Рейки руки стали горячие, я тебе не говорила? — похвасталась Янка и в доказательство протянула ему сложенную дощечкой ладонь сомнительной температуры. Володя послушно пощупал ее пальцы и пробормотал что-то невразумительное. — Ну, не совсем горячие… — признала дочь с сожалением. — Зато не ледяные, как раньше, так что начало уже положено. Хорошо, да? — Видя, что он не отвечает, упрекнула с досадой: — Какой-то ты сегодня не контактный!

— Пошли что-нибудь перекусим, — очнулся он, отгоняя от себя призраки прошлого. — Наши скоро вернутся, не знаешь?

После ужина Янка терпеливо дождалась, пока все разбредутся по своим делам. (Благо, бабушка тотчас же засуетилась по хозяйству, а Ярик с дедом с азартом приступили к ремонту вполне исправного дедушкиного "Москвича" — нечем больше заняться!) Папа, в свою очередь, выудил из книжного шкафа толстенный фолиант со скучным названием и с довольным видом устроился на диване, неразборчиво мурлыкая себе под нос. Улучив свободную минутку, Янка присела рядом и как можно более небрежно поставила его перед фактом:

— Пап, тебя наша классная в лицей вызывает.

У отца от удивления аж глаза на лоб полезли. Яна от нервозности принялась каламбурить, цитируя анекдот про Вовочку:

— Я там чё-то нахимичила.

— Двойку получила? — похоже, сам факт неурочного вызова к классной руководительнице никак не укладывался у него в голове.

— У нас двоек не ставят! — наигранно оскорбилась она, радуясь про себя, что так легко отделалась. Пока что. Посмотрим, что будет дальше: — Вот ноль баллов могут влепить, запросто… Ты не переживай, это по поведению.

— По поведению? — рассмеялся папа (и тоже с облегчением, кажется). — Это как? Подралась с кем-то?

— Не знаю, Оксана тебе сама расскажет…

Мелких пакостей и всяческих безобразий на Янином счету накопилось, конечно, немало. Во-первых, прогулы и опоздания на первые-вторые-третьи пары (нужное подчеркнуть), во-вторых, болтовня на занятиях. А в-третьих… Действительно, ну чем не причина? Прозвучит не слишком-то красиво и достаточно склочно, но из песни слов не выкинешь. Да и как иначе объяснить это резкое к Янке нерасположение со стороны их классной?.. В начале года ведь все было прекрасно: полное взаимопонимание, обоюдная симпатия и никаких друг к другу претензий!

— У нас скоро олимпиада по английскому, я отказалась в ней участвовать, — объяснила Яна, чувствуя себя достаточно неловко. — Вот Оксана и взъелась…

— Почему отказалась? — удивился отец.

— Просто… Почти в то же самое время олимпиада по французскому, не могу же я разорваться! Вероника Сергеевна с меня шкуру спустит, а Оксана пообижается и забудет…

— Подожди, не тарахти. Кто у нас Вероника Сергеевна? — потерянным голосом переспросил папа.

"Как бы эти училки его не заклевали!" — забеспокоилась Яна и опрометчиво предложила:

— Хочешь, я с тобой пойду? — вот сейчас возьмет и согласится! Ну что за привычка: вечно усложняет себе жизнь!..

Но папа ее жертву не принял, скаламбурил в свою очередь:

— За кого ты меня принимаешь? Сам разберусь.

Если быть совсем уж честной, то есть еще одна причина, из-за которой Яна в этом году отказалась от городской олимпиады по английскому. Оксана на нее такие надежды возлагала! Жалко, конечно… Но Вероника Сергеевна без всяких прочувствованных речей о чести их учебного заведения и Янкином лицейском долге пообещала поездку в Париж. И никаких дополнительных условий: займет она пятое место, десятое или двадцатое — неважно. (Попасть в тройку лидеров Яна даже не рассчитывала, будем уж смотреть на вещи реалистично… Если там соберутся сплошь и рядом вундеркинды из языковых школ, то шансов на победу ноль целых, ноль десятых в квадрате.)

Вот в английском она посильнее, спокойно бы могла потягаться за призовые места… В прошлом году заняла второе место на городской олимпиаде, Оксана была на седьмом небе от счастья. Предупредила, что в этом году будет нацеливать ее на победу, то есть продвигать на республиканскую олимпиаду — эх, нехорошо все-таки вышло с этим отказом!..

Но Вероника Сергеевна выкинула козырь из рукава, специально подчеркнула со значением: если Яна согласится участвовать в олимпиаде по французскому, то весной ее возьмут с собой во Францию вместе с Вероникиным одиннадцатым "Б", "крутейшим из крутых". ("Бэшники" собираются ехать по культурному обмену, будут жить во французских семьях. А французы приедут в гости на следующий год, вот было бы здорово!..)

"Ну да, прилетит ко мне какая-нибудь парижская Анн-Мари, и я ее поселю у бабушки в Измайлово! В двадцати километрах от города, у черта на куличках. Или дома вместе с мамой, это еще хуже… — отрезвила горячую голову вполне резонная мысль. — Вот вам местная экзотика, скандалы на завтрак и перед сном грядущим — получайте-распишитесь! И вообще по-свински получается: купили на Париж… Оксана права, что на меня разозлилась. А с другой стороны, ну кто бы отказался?.."

И в следующую секунду похолодела от внезапного открытия: "Если весной у нас не будет денег, как обещает мама, если папа не уйдет в рейс… Тогда я точно пролечу, как фанера над Парижем!"

Янкин лицей Володя нашел бы и с закрытыми глазами — не раз ведь малую подвозил, — зато с нужной аудиторией дела обстояли намного хуже. За два c лишним года дочкиной здесь учебы он еще ни разу не был на родительском собрании, стыдобища-то!.. (Всегда считалось, что это привилегия жены.) Проплутав минут десять по удручающе темным коридорам и потыкавшись в закрытые двери, он выбрался наконец к кабинету с внушительной табличкой "Учительская". Рядом с ним, окончательно сбивая с толку, красовалась точно такая же стандартная белая дверь с надписью "Воспитательская".

"Интересно бы узнать, какая между ними разница?" — усмехнулся он и наугад постучался в учительскую. Открыла миловидная девушка с короткой стрижкой, это пышущее здоровьем розовощекое создание идеально подходило под Янкино описание классной руководительницы. "Сколько же ей лет? Двадцать, двадцать два?" — подумал Владимир с неудовольствием, и на всякий случай уточнил:

— Оксана Юрьевна?

— Вы отец Яны Вишневской? Проходите, — девушка невозмутимым хозяйским жестом указала на потертое кожаное кресло у стены, отполированное, видать, родительскими задами. Эта преисполненная достоинства поза и глубокий наставляющий голос больше бы подошли умудренной опытом седовласой учительнице, но никак не молоденькой девчонке…

Уловив, скорей всего, промелькнувшую на его лице ироничную улыбку, она еще больше посерьезнела и горячо застрочила, сдвинув у переносицы широкие темные брови:

— Как к человеку у меня к ней претензий никаких: в классе ее уважают, даже любят. Зато поведение резко испортилось: без уважительной причины прогуливает занятия, опаздывает, уходит без разрешения! Ведет себя так, будто ей все позволено.

— Но на учебе это не отражается? — нахмурился Володя. Здорово зацепило за живое, что на малую так нападают. Да и он хорош, добренький папаша! В эту среду Янку сам оставил дома, чтоб отоспалась и пришла в себя, да и раньше были прогулы по его вине, когда попросил ее помочь разобраться с турками, неудавшимися компаньонами. (Если бы знал заранее, что у них здесь настолько строго с посещением! Средняя школа ведь, а не столичный университет. Перегибают палку, никаких сомнений.)

— На учебе ПОКА не отражается! Но что будет дальше?.. — остро возразила эта круглолицая Оксана Юрьевна и выпятила пухлые по-девчоночьи губы. — У меня создается впечатление, что она полностью потеряла интерес к учебе. На занятиях болтает с подружками или рисует, на замечания не реагирует, недавно даже звонила по мобильному, и это во время пары! Если так и будет продолжаться, то успеваемость неминуемо скатится вниз.

— Что-то мы с Вами вдаемся в область допущений, — Володя не удержался от скептической улыбки. Оценки ведь не снизились, что им еще от Янки нужно? "Без бумажки ты букашка, а с бумажкой муравей", вспоминая старинную народная мудрость. — Вот когда я увижу факты…

— Вам нужны факты? — классная руководительница обиженно поджала губы в узкую полоску, отчего на щеках проступили глубокие ямочки, убавляя ей еще несколько лет возраста. — Пожалуйста, классный журнал, черным по белому! С начала сентября у нее прогулов больше, чем за весь прошлый год. Это всего за три месяца учебы!..

— Три с половиной, — машинально поправил Владимир. Вот этот козырь крыть было нечем… Прямо-таки раздирало от противоречивых чувств: с одной стороны, досада и раздражение, что его Янку, умницу, каких еще поискать, выставляют чуть ли не отстающей. С другой — злость на свою мамзель: прогуливает ведь по-черному, а потом строит перед всеми невинные глазки, актриса Большого театра!

— Она дома хоть занимается? — патетически хмуря брови, осведомилась Оксана Юрьевна.

— Не знаю, я не видел, — буркнул он, углубившись в свои мысли. Спохватился, но исправлять оплошность было поздно: девица торжествующе воскликнула:

— Я так и предполагала! Выезжает на способностях. Но это долго продолжаться не может, в следующем году ей поступать. Нужно как-то ее встряхнуть — вы, как родитель…

— У нас сейчас сложная ситуация в семье, — внутренне сгорая от стыда, с трудом выжал из себя Володя. — Может, отчасти из-за этого…

— Я так и думала, — с глубоким удовлетворением отозвалась всезнающая Оксана Юрьевна. — В подобных случаях самые распространенные причины: или мальчик появился, стало не до учебы, или что-то происходит в семье.

"Да что ты понимаешь, девчонка! — всерьез рассердился Володя, еле сдерживаясь, чтоб не вспылить. — Сперва своего роди, да вырасти, да воспитай нормальным человеком, тогда и поговорим! Сыпать книжными истинами — это все горазды. Университетский курс психологии, три семестра, зачет автоматом — знаю я таких!.."

— Дело в том, что мы сейчас переехали за город, добираться на занятия ей стало сложней, — объяснил он ледяным тоном. — Сами знаете, как пригородный транспорт ходит. Мы даже думаем перевести ее в местную школу, там же в поселке, чтоб не ездила каждый день, — приврал сгоряча, бросил с озабоченным видом в осуждающие глаза девицы. Такого разговора у них с дочкой еще не было, да и вряд ли Янка сама по доброй воле откажется от своего драгоценного лицея — это уже из области научной фантастики…

И все же Володин веский аргумент попал в самое яблочко: девица заметно перепугалась, захлопала в растерянности прямыми, как стрелы, ресницами:

— Что Вы, зачем же так сразу забирать? Одна из наших лучших учениц… Вряд ли это разумно, наш лицей дает самую лучшую подготовку для поступления в вуз. Знаете, вопрос с опозданиями можно решить: если, как Вы считаете, имеется уважительная причина… Прогулов, разумеется, мы больше не допустим, будем сразу же пресекать. И Вы с ней поговорите. Пускай только не молчит, я ведь понятия не имею, что с ней происходит!

"Вон как запела, птичка-королек! — внутренне позлорадствовал Владимир. — Уж за это бы тебя по головке не погладили: спровадила перспективного ребенка…" И из какой-то несолидной, неподобающей его возрасту мальчишеской вредности покачал головой, разыгрывая сомнение и напряженные раздумья.

— Не забирайте ее, — с жалобными нотками повторила Оксана Юрьевна. — Нам ее будет не хватать. Это очень дружный класс, если убрать хотя бы одного человека… Тем более Яну…

— Что же в ней такого особенного? — поневоле улыбнулся он: говори, душенька, да не заговаривайся!

— Вот у психологов считается, что в каждом коллективе есть мозг, или интеллект, можно и так сказать… А она у нас душа класса.

"Славная девочка, что ж это я с самого начала в позу встал? — подивился про себя Володя. — Не боги горшки обжигают, через пару-тройку лет научится и с родителями разговаривать. Сразу видно, нестреляный воробей: спросила бы сперва имя-отчество, предложила бы кофе-чай (кстати, и за чайником далеко ходить не надо, маячит перед глазами на соседнем столе). От кофе я б, наверно, все равно отказался, но дело бы, глядишь, поживей пошло… "Душа класса", надо же!.."

Благополучно расшаркались и распрощались, после доброго десятка приличествующих ситуации сердечных улыбок Володя вежливо откланялся. Лишь выехав на автостраду, вспомнил, что не выяснил самого главного: что же с Янкой творится, откуда эти хронические прогулы? Обычно одно из двух, заявила эта прямолинейная Оксана Юрьевна: или мальчики, бурная подростковая влюбленность, или проблемы в семье. Придется разбираться самому…

Приехав домой, он решил взяться за Янку вплотную, пока не остыла рабочая злость. Отловил на кухне, где та распивала с бабушкой чаи, и пригвоздил к стене зловещим в своей простоте вопросом:

— Значит, прогуливаем без уважительной?

Дочка от его львиного рыка если и впечатлилась, то недостаточно, моментально перешла в наступление:

— Нажаловалась уже!.. — и покосилась в бабушкину сторону в надежде на защиту и покровительство.

"Растет же на чью-то голову! — беззлобно посетовал Володя. — Так вроде посмотришь — ангелочек, но стоит копнуть поглубже… Нет, зря Марина за нее переживает: уж эта в "жестоком мире" не пропадет, выплывет! Да и дипломатические способности, смотрю, имеются, с излишком."

— Мама, выйди, пожалуйста. Нам надо поговорить с глазу на глаз, — не терпящим возражений тоном заявил в мамину сторону. Та едва заметно улыбнулась и на выходе фривольнейшим образом малой подмигнула. "А еще бывшая преподавательница! — рассердился он на этот цирк. — Вот ведь бабья команда, сговорились!.."

Янка вызывающе молчала, сунув руки в карманы домашних стареньких джинсов (словно шкет-беспризорник из советских фильмов). И со скромным, но весьма независимым видом разглядывала светло-кофейную кафельную плитку между шкафами.

— Может, под домашний арест тебя посадить? — сладким до приторности голосом осведомился Володя.

— Ну и как ты себе это представляешь? — малая искусно изобразила на рожице внимательную вежливую улыбку, в уголках ее рта виднелось что-то прозрачно-красное и липкое даже на вид. "Бабушка потчует вареньем", — он еле сдерживал несовместимый со своей родительской функцией приступ смеха. Янка ничего не поняла, но закивала понимающе:

— Вот и я говорю: смешно!

— Есть второй вариант: лишить компьютера. Вот это выполнимо.

Дочура мгновенно изменилась в лице, подбежала к нему поближе и принялась канючить, преданно заглядывая снизу в глаза:

— Ну что ты, в самом деле… Это уже гестапо, так сейчас никто не наказывает! Спроси кого хочешь, — потом, видно, разглядела, что главная опасность уже миновала, и изрекла философски: — Главное — не рубить сплеча!

По обоюдному согласию решили, что пора браться за ум, больше думать о поступлении и меньше валять дурака. "Ну, дурака я в любом случае валять не могу! Только дурочку", — остроумно возразила Яна, но Володя сегодня не был расположен к подобного рода зубоскальству.

— Ты только маме не говори, о'кей? — жестоко страдая от уязвленной гордости, небрежным тоном сказала Яна. И спохватилась про себя: "Ой, они ведь и так не разговаривают… Ну что ж, в моем случае это даже плюс, хоть и кощунство, наверно, так говорить…" И для пущей образности добавила: — А то она с меня шашлык сделает.

— Шашлык? Из тебя? — как-то нехорошо, больше того, оскорбительно удивился отец.

— Мясо лучше в магазине покупать, там костей больше! — процитировал неизвестно откуда взявшийся на кухне брателло и самодовольно ухмыльнулся. Неужели под дверью стоял, подслушивал?.. Да что ж это за семейство подобралось!

…Особенно тяжело было по вечерам, когда квартиру незаметно заполняли призраки. Марина бродила из комнаты в комнату, беспорядочно включая повсюду свет, и то и дело чудились то громкие голоса детей в гостиной, то Янкино радио на кухне, то Володин гитарный перебор. (Первые два дня после их отъезда, не остыв еще от обиды, она твердила самой себе, что жить одной — это как раз то, что нужно. Трехкомнатная квартира в ее полном распоряжении: хоть конем гуляй, хоть светский раут организовывай! Уж ей-то и задаром не надо никаких предателей, что бросают на произвол судьбы в самый трудный момент.)

Но с каждым днем, отмеченным сорванным листком календаря, Марине становилось все больше не по себе. Не помогал ни включенный на весь день телевизор, ни посиделки с подругами. Владимир не звонил, не спешил с извинениями и предложением начать все сначала, дети тоже молчали. В голову исподволь закрадывались пугающие мысли: а вдруг он уехал насовсем, забрав у нее детей?.. Вдруг они не вернутся? О деньгах она пока что не беспокоилась: Володька оставил достаточно, демонстрируя свою обычную щепетильность. Надо отдать должное старой избитой истине: мы действительно ценим только то, что теряем…

И сны стали сниться тревожные, с надрывом. Обычно повторялся с небольшими купюрами один и тот же сюжет: дом Володькиных родителей в Измайлово, она украдкой заглядывает через забор, не решаясь войти во двор. Вряд ли ее здесь ждут… Владимир со Славой стоят рядышком у крыльца, усаженного яркими оранжевыми чернобрывцами, и улыбаются доброжелательно, машут издали рукой. А Янка застыла маленькой фигуркой в глубине сада, нарочно отвернувшись, заслонившись от Марины растрепанными кудрявыми волосами… Всякий раз во сне Марина пыталась разглядеть ее лицо, но не могла. И понимала сквозь полудрему, что дочка ей не простила, не хочет пока видеть.

Просыпалась с тяжелой головой, обещая себе, что сегодня непременно позвонит Владимиру, узнает хотя бы, как там дети, здоровы ли? Что они едят, вовремя ли ложатся? И откладывала на завтра, презирая себя за малодушие и оправдываясь тем, что время лечит. И опять думала о дочери: как же могло так случиться, что они стали друг для друга совершенно чужими? Конечно, Ярославу в детстве она уделяла намного больше внимания, с ним было не в пример легче — веселый и общительный малыш, мечта любой матери. А Янка всегда была потайной, держалась с ней как-то скованно и почти что никогда не ластилась. Чаще крутилась возле отца.

Именно в те первые годы нужно было трубить во все трубы, пытаясь любой ценой наладить с дочкой контакт — если нужно, к психологу обратиться, поехать в Киев на обследование… (Хотя Володька все равно бы не пустил, встал бы на дыбы.) Зато не пришлось бы сейчас сидеть у разбитого корыта! Янка, слава Богу, выросла вполне нормальной, зря переживали. Но ближе друг другу они все равно не стали, и Марининых прикосновений она до сих пор не выносит: только протянешь руку погладить или потрепать по волосам, сразу же изгибается и отскакивает в сторону, как своенравная кошка. Разве что не шипит. До чего же трудно любить того, кого не понимаешь…

Да ещё и мотоцикл этот дурацкий, сколько раз просила, чтоб Володька его продал! А ему все как с гуся вода.

Глава шестая. Первый снег

Граждане! Закрывайте за собой порталы

в параллельные миры.

(Объявление)

От запыленной поселковой автостанции до бабушкиного дома получался порядочный крюк — квартала четыре, не меньше, — но Яна не жаловалась. Напротив, была довольна: это тебе не в городе по тротуару вышагивать и задыхаться от пыли и выхлопных газов проносящихся на дикой скорости иномарок. Зато здесь все тихо и мирно: если какая машина и проедет за десять минут, то это уже событие планетарного масштаба для разгуливающих по улице медлительных поселковых кур и их атамана, основательно потрепанного петуха. Идешь себе, дышишь воздухом, глазеешь на пронзительно-синее небо в просветах между осенними деревьями и глаз радуется от этой деревенской идиллии. Не верится, что Город всего в двадцати минутах езды, ну прямо в голове не укладывается!

Единственное "но", по утрам в час пик эти минуты могут растянуться на целый час, а то и полтора. Янке до сих пор нет-нет да и приснится полу-кошмарный сон про прошлый четверг: будто стоит она сиротливо на остановке, перед носом сомкнулась плотной стеной горланящая, пахнущая потом и дешевыми базарными духами толпа… И все пытаются утрамбоваться в одну малюсенькую маршрутку.

За своими привольно блуждающими мыслями она и не заметила, как подошла к дому. Только взялась за круглую медную ручку на воротах, как кто-то сзади окликнул:

— Подожди!

Яна обернулась: перед ней стояла соседка, жена того самого нового русского из крепости за бетонным забором, которому любят перемывать кости языкатые поселковые кумушки. Дедушка недавно предупредил — и вряд ли, чтоб для красного словца, он-то ведь не кумушка! — что по соседскому забору пущен высоковольтный ток. Яну после этих слов аж мурашки по коже продрали: ничего себе меры предосторожности!..

Самих хозяев она ни разу толком не видела (ну разве что как в анекдоте, издалека и сзади). Откровенно говоря, никогда и не стремилась к близкому знакомству — каждый раз воображение ярко рисовало тот самый высоковольтный забор… А сейчас Янка и не услышала, как неуловимая соседская мадам по-индейски бесшумно подкралась из-за спины. "Это ж надо быть такой рассеянной!.." — попрекнула себя Яна и на всякий случай изобразила на лице вежливое внимание. (Примерно такое же, как в лицее на безнадежно скучной паре у исторички, когда окрестный народ дрыхнет поголовно с открытыми глазами, разве что не храпят! Что-что, а опыт вхождения в нужную роль у Яны Владимировны богатый.)

Соседка улыбалась как-то чересчур приветливо, одной рукой ежесекундно затягиваясь толстой вонючей сигаретой, а другой нервно дергая за короткий поводок, с которого рвалась оч-чень неприятного вида собака. (Из тех, что истекают при виде тебя слюной или начинают демонстративно зевать, обнажая огнедышащую пасть с клыками собаки Баскервилей.) Янка в собачьих породах разбиралась более чем посредственно, но на всякий пожарный юркнула во двор и пристроилась за калиткой, точно в окопе времен Второй мировой.

— Джек, тихо! — женщина изо всех сил дернула на себя поводок. Собаке, видимо, стало больно и она тихонько заскулила. "Вон даже во весь голос не решается… — пожалела ее Яна. — Кажется, несладко ей, бедолаге, в той крепости приходится."

— Ты ведь Вишневских внучка? Оля, кажется?

— Яна, — какая проницательность, иначе зачем бы она пряталась за чужой калиткой? По какой-то неведомой причине эта новая русская Янке сразу же категорически не понравилась, хоть и видела ее вблизи в первый раз.

До чего же странно: Яна всегда считала, что богатые люди должны в прямом смысле лучиться от самодовольства и пребывать в полнейшей "расслабухе", как говорят у них в лицее. Ну, или хотя бы выглядеть таковыми на публике… А эта до странного взвинченная, с угловатыми скованными движениями, как будто изможденная от тяжкого труда. Широкое коричневое пальто неопрятно болтается до земли, длинная цыганская юбка висит как на вешалке — и толку с того, что, наверное, дорогущая! Зато на каждом пальце по золотому кольцу всевозможных калибров да красуется на худой жилистой шее стильное ожерелье. (Один прикид небось дороже, чем весь Янкин гардероб с туфлями в придачу…)

"Ну что ж, каждый сходит в ума по-своему! — философски заключила Янка про себя. — Может, ей по приколу в полном параде собаку выгуливать… — И предположила сочувственно: — Болеет, может быть? И чего это я так набросилась на человека? Вполне нормальная женщина."

Особенно не гармонировали с респектабельной фирменной упаковкой соседкины глаза: светло-голубые и беспокойные, будто постоянно извиняющиеся. Да и взгляд бегающий, доверия не вызывает. Ну разве так должен вести себя человек, который, по невнятным поселковым слухам, "держит" половину ресторанов в их городе? (Родители Богдана по сравнению с этим милым семейством кажутся мелкими предпринимателями.) "Хотя это ж не она держит, а муж, тут две большие разницы!" — вполне резонно решила Яна.

Соседка же продолжала истово, как в рекламе "Аквафреш", улыбаться. Что-то этой женщине от нее, Яны, нужно… Вот это становится уже совсем интересно: ну что с нее можно взять?

— Что ж ты к нам не заходишь? Я почти всегда дома, муж обычно в разъездах. Так что времени хоть отбавляй. Ты ведь внутри у нас еще не была, хочешь посмотреть?

"Ага, только забор сперва обесточьте!" — хихикнула про себя Яна и неопределенно пожала плечом вместо ответа. Но новая русская продолжала настаивать:

— Посидим как раз, кофе попьем. ("Ну хорошо, хоть не виски! А то у меня сухой закон", — опять не удержалась от беззвучного комментария Янка.) Мы с твой бабушкой иногда разговариваем, приятная такая женщина. У меня сын твоего возраста или чуть постарше…

Она еще что-то свое рассказывала, напоминая накрученную на полный завод механическую игрушку. (Возникало впечатление, что это она не от себя говорит, а повторяет давно заученный текст.) Но Янка, как зачарованная, все не могла оторвать глаз от собаки: та нагло, почти что с издевательством смотрела ей прямо в лицо и словно бы ухмылялась во всю пасть, вывесив красный язык. Яна отчего-то вздрогнула и сделала незаметный шаг назад. Даже освещение было необычным, не таким, как всегда: хозяйка оставалась в тени, а собачья голова почему-то на солнце, как у Беляева с его говорящими профессорскими головами… Ну и псина, колоритный экземпляр!

Все так же держа Яну на мушке, псина лениво мигнула слезящимися карими глазами и четко протелепатировала: "Здесь ты пока в безопасности, только смотри…"

"Это что, собака мне так?.. — захлестнули с головой панические мысли. (Прямого мысленного контакта с животными у нее еще не случалось. Если не считать Гаврюхи, но он-то скорей исключение из правил…) И саму себя одернула: — Ну-ну, вот так и сходят с ума от переутомления юные лицеисты! Стоя в собственном дворе под бабушкиной сиренью и вцепившись обеими руками в калитку… Не иначе, вечернее солнце голову напекло." Собираясь уже махнуть рукой на эту мистику, что, вероятней всего, ей просто-напросто померещилась, Яна развернулась к собеседнице спиной. Но в тот же момент выхватила из соседкиного монолога что-то настораживающее:

— Говорят, ты приносишь удачу.

— Кто говорит?

— Люди. Хотя мало ли чего болтают, если всех слушать… Еще говорят, ты руками лечить умеешь — врут, наверно? — женщина впилась в нее беспокойным назойливым взглядом блекло-голубых глаз, забыв на миг про свою дымящуюся сигарету.

Оторопев от неожиданности, Янка как можно безразличней пожала плечами и внутренне содрогнулась: так вот откуда взялось это неслыханное гостеприимство! Теперь все ясно… Огонек интереса в соседкиных глазах мгновенно потух, дружелюбная улыбка практически сошла на нет — ну что ж, пронесло, кажется…

"Кто же ей сказал? Бабушка, дедушка или папа — больше некому… С другой стороны, они бы не стали меня подставлять. Неужели Ярик кому-то из старых дружков ляпнул?! В виде прикола про третий глаз, с него станется…" — и опять эта почти невидимая грань из теней между ними двумя, а собака точнёхонько посередине. Ни за что на свете она теперь не сделает шаг на другую сторону, не дождутся!.. Собака добродушно ухмыльнулась во всю пасть, почесывая огромной лапищей за ухом, и показалась никакой не кровожадной псиной, а вполне безобидной домашней зверюгой. (Только лопает, наверно, за пятерых, попробуй эдакую махину прокормить!)

С трудом отделавшись от разговорчивой соседки, Яна сорвалась с места и вихрем рванула к дому, бормоча на ходу какие-то нечленораздельные "до свиданья" вперемешку с извинениями. (От расстройства совсем забыла про свои неудобные "лицейские" каблуки, при обычных обстоятельствах на них особо-то и не побегаешь. Скорее как в песне: "Ковыляй потихонечку…")

Она на лету ворвалась в прохладную полутьму бабушкиной веранды, уставленной яркими цветами в глиняных горшках, и неожиданно успокоилась. Мысли резко замедлили свой бег и выкристаллизовались, как от мороза. Хотя это были даже не мысли, а четкое и ясное осознание, куда она должна сейчас пойти и что сделать… Стараясь не думать, чтоб не спугнуть эту морозную свежесть в голове, Яна тихонько открыла дверь в дедушкину святая святых — библиотеку — и наугад выудила с книжной полки растрепанный томик каких-то стихов. Ахматова, ее любимая, это ж надо было так удачно!.. (У нее дома остался точно такой же том, только новенький, до сих пор вкусно пахнущий типографской краской, с первозданно-чистыми страницами.) По-прежнему бездумно книжку раскрыла и глаза выхватили знакомые с детства строчки — поэма "У самого моря":

"Часто случалося, что хозяйка

Хутора нового мне кивала,

Кликала издали: "Что не заходишь?

Все говорят, ты приносишь счастье."

Я отвечала: "Приносят счастье

Только подковы да новый месяц,

Если он справа в глаза посмотрит!"

В комнаты я входить не любила."

"Это знак, что-то должно произойти. И очень скоро. Я кому-то нужна…" — поплыли в голове пугающе-отстраненные мысли, но через несколько секунд все прошло. Встревоженным голосом позвала из глубины дома бабушка, следом за ней налетел со своими шуточками Ярослав — видать, отдохнул после универа и теперь жаждал интеллектуального общения и дружеского трепа. Завертелась обычная карусель, только в душе осталось смутное предчувствие чего-то важного, неминуемого, что вот-вот накроет с головой.

"Если вы поможете Архангелу Ариилу в его миссии, в награду можете получить чудесные манифестации и магическую силу", — медленно проявились в сознании полузнакомые слова. "А что, телепатический контакт с животными — ну чем не магическая сила?.. — предположила Янка с осторожностью, не зная, радоваться ли этому новому приобретению или огорчаться. — Контакт с деревьями у меня уже был несколько раз…" От волнения позабыв переобуться во что-нибудь более удобное, поковыляла на каблуках во двор разыскивать кого-то из домашней живности, с кем бы можно было плодотворно пообщаться. Но никого не нашла, оба кота — Гаврила и Барон, что заключили на днях перемирие — как сквозь землю провалились. Только воробьи бодро чирикали на ветках яблонь, посматривая на нее вниз с явной иронией.

Четверг был полон сюрпризов. Встав пораньше, Яна едва успела перехватить у двери отца, тот уже надевал куртку на веранде.

— Тебе сильно нужен твой старый мобильник? — осведомилась она как можно более непринужденным тоном. Папа улыбнулся и без лишних слов выудил из кармана старенькую синюю "Nokia", которую Янка еще в начале осени с возмущением забраковала.

— Вот спасибо! — обрадовалась она. — Знаешь, как без мобильника неудобно? Вообще-то я уже скоро свой получу… — принялась оправдываться неизвестно для чего. Благо, папа не стал ее слушать, куда-то заспешил.

— Имидж решила сменить? — еще с порога ехидно поприветствовала Макарова. Не удостоив Макарчиху хотя бы мимолетным взглядом, Яна гордо прошествовала мимо нее к своим девчонкам, задержавшись на мгновение у зеркала: да уж, перемена во внешности поразительная, сама себя с трудом узнает! Длинная коса через плечо вместо художественно распущенных волос (необходимая мера предосторожности в переполненных маршрутках), пружинящие спортивные туфли, джинсы и синяя лыжная курточка. Ощущаешь себя не больше и не меньше, чем прославленной звездой легкой атлетики: так и тянет совершить утренний забег метров на сто метров в качестве разминки. Все же у спортивной обуви есть свои преимущества…

— Ты сегодня как колхозница, — юмористически заметила Алина.

— А мне нравится, — не согласилась Машка и в подтверждение легонько дернула Яну за косу. — Туристический прикид, надо и себе такое сделать.

Молчавшие до того девчонки дружно с ней согласились, что да, авангард. И принялись наперебой щупать Янкину старую курточку, что раньше служила только для походов в магазин или осенних поездок в лес, но уж никак не "на люди". "Папа привез?" — завистливо протянула Галька, Яна не сочла нужным ее разочаровывать.

"Ещё и новую моду у нас в лицее введу!" — посмеивалась про себя Янка, не вмешиваясь в их обсуждение, но заметно воспрянув духом. Все же уверенность в себе — великое дело, а человек — в большинстве своем создание внушаемое…

Как назло, сегодня весь день был разлинован под нелюбимые Яной предметы: экономическая география, две пары физики — когда уже от одной крышу сносит без возврата! — и под конец самое неприятное, то бишь лабораторка по химии. (Лабораторные Яна не любит особенно. Лучше десять контрольных лишний раз напишет, чем напяливать на себя дурацкий белый халат и возиться с вонючими реактивами! Наверно, склад ума скорее теоретический. Да и ручки не из того места, вечно что-нибудь уронит или разольет по всему столу, как последняя неумеха… Хорошо, что обычно они работают в паре с Галькой, та без разговоров сразу же берет основную часть работы на себя. За что Яна ей благодарна без меры…)

Но сегодня все пошло наперекосяк: едва усевшись за учительский стол, химичка Анна Семеновна принялась заново разбивать их по парам. (По принципу "мальчик с девочкой", как в безоблачном первом классе — да что это за блажь на нее нашла?..) Гале первой выпала великая честь делать лабораторку с Петей, Юльке — с Романовым, Алинкиным ухажером. Через минуту все лучшие мальчишки были разобраны, подруги разбрелись по разным углам. Яна съежилась на стуле, с тоской поглядывая на сидящих в отдалении девчонок… Пока химичка наконец не прикрепила к ней в качестве партнера не кого иного, как зловредного Каплю. (Заслышав свою фамилию, тот издевательски оскалился во весь рот, Янка специально украдкой на ним наблюдала.)

"Ну что ж, прекрасно, просто замечательно! Лучше и быть не может", — со вздохом покорившись своей судьбе, она потеснилась за партой, чтоб освободить место для нечаянного соседа.

Как ни странно, Капля оказался деятельной натурой: не успев еще разложить на столе свои тетради, тут же принялся изучать предложенный листок с заданием, в который Яна еще и не заглядывала. Озабоченно хмыкнул, почесывая шариковой ручкой в затылке, и с поразительной ловкостью принялся колдовать над пробирками, смешивая реактивы и добавляя к ним какие-то порошки. Янка наблюдала за его манипуляциями с робким восхищением:

— Здорово у тебя получается, — признала через минуту, чтобы не молчать как глупая кукла. Капля не ответил, только улыбнулся почти незаметно. — А у меня с реактивами не очень… Меня можно использовать на подсобных работах, принеси-подай.

Капля вытаращился на нее с изумлением, ритмично потряхивая пробиркой, в которой что-то с неприятным бульканьем пенилось и дымилось угрожающе. "Да что он, шуток не понимает? Лабораторный партнер, очень весело… — раздосадовалась Яна. А может, просто задело, что Капля оказался скрытым гением экспериментальной химии, не чета ей самой. — Или чувство юмора у меня специфическое, что не все его понимают? Ничего, дотерплю до звонка — и гуд бай, мой мальчик! Не поминай лихом."

Лабораторка близилась к завершению, до конца пары оставалось минут десять, когда кто-то на задних рядах сдавленно крикнул: "Смотрите, снег!" "Ашники" повскакивали со своих мест и облепили окна, выглядывая на улицу и оглушительно галдя, не обращая внимания на протестующие возгласы химички. Было от чего галдеть: с неба неторопливо падали большие разлапистые снежинки, кружились в воздухе и незаметно таяли у самой земли… У Янки где-то внутри зазвенела мелодия, сначала тихая и неуверенная, потом все громче и отчетливей, пока не загромыхала во всю мощь. С нею в унисон стали проявляться слова, непрерывной лентой поползли в голове стихотворные строчки… Воспользовавшись шумихой, Янка нашарила в сумке блокнот, схватила с парты первую попавшуюся ручку — то ли свою, то ли Каплину — и бесшумно выскользнула в коридор. Уютно устроилась на подоконнике неподалеку от аудитории и, холодея от мысли, что ее первая в жизни песня вот-вот исчезнет из памяти, улетучится без следа, принялась торопливо строчить своим неразборчивым почерком:

А белый снег засыпал все дорожки,

Засыпал все он от зари и до зари.

Ты хочешь погрустить? Так погрусти немножко,

Но только в прошлое свое ты не смотри.

Опять зима, мороз и сильный ветер,

Узор в окошке от зари и до зари…

Ты хочешь помечтать? Так помечтай немножко,

Но только прошлое с собою не бери.

Третья строфа не придумывалась, в голове стало пусто и светло — кажись, попустило… Но песня и без третьего куплета была хороша, Янка перечитывала ее снова и снова, ощущая прилив вселенской гордости: наконец-то и она занялась стихосложением, продолжая славную традицию рода Вишневских! Теперь не будет больше чувствовать себя ущербной на фоне Ярика и отца, признанных стихотворцев.

"Надо вечером папе показать, это без вопросов", — последнее, что успела подумать, и услышала прямо над ухом знакомый вкрадчивый голос:

— Почему не на паре?

Директор стоял перед ней, заложив за спину руки и неспешно раскачиваясь с пятки на носок, опасно поблескивая глазами через стеклышки очков.

— Я уже все сделала, — отчаянно соврала Яна, как можно более незаметно сползая с подоконника.

— Опять мобильник? — Михаил Васильевич ткнул указательным пальцем в направлении Янкиного колена, где четко прорисовывалась в кармане джинсов папина мобилка. Не дожидаясь оправданий, милостиво провозгласил: — После занятий зайдете за телефонами. Всё усвоили? Повторения не потребуется?

— Нет. В смысле не потребуется, — подтвердила Янка, не помня себя от радости: закончилась директорская опала, живем!

Обошлось без получасовых нотаций и наставлений на путь истинный, чего Яна сильно опасалась: Михаила Васильевича после химии они уже не застали. Мобильники им с Машей выдала в скором темпе секретарша Леночка, что по обыкновению куда-то опаздывала. Шумной гурьбой девочки высыпали на улицу, болтая без умолку и пересмеиваясь, подначивая друг друга на тему запретных мобилок. На крыльце дорогу всей банде преградил Андрюша, что выглядел сегодня необычайно серьезным, без обычной своей ухмылки на все тридцать два. (Из-за чего, кстати сказать, утратил львиную долю своего шарма.) Надо было видеть выражение его лица, когда Андрэ обнаружил, что среди девчонок нет Галины…

Тут следует заметить, что Галька в последние дни осваивала новый трюк, который должен был, по идее, прибавить Андрею ума-разума. План в течении недели скрупулезно разрабатывался всей бандой и казался предельно простым, как всё гениальное. Во-первых, Галя, сделав над собой нечеловеческое усилие, перестала названивать Андрюше по вечерам. На третий день молчания позвонил он сам, осведомляясь, не случилось ли вдруг чего. Галина батьковна ответила весьма уклончиво, ожидая в нетерпении, когда же он первым предложит встретиться. Андрэ не предложил, съехал на обычные свои хохмы и поддевки, после чего всей бандой единогласно было принято решение приступить ко второму этапу операции "Укрощение строптивого" (согласно Юлькиному определению). Каждый день Галя отпрашивалась с занятий минут на десять пораньше в надежде, что Андрюша заволнуется и начнет ее разыскивать. Два дня прошли впустую без какого-либо результата, в вот удалось в конце концов! Их славный план сработал во всем блеске своей скромной гениальности.

— Не знаешь, где она? — порядком озабоченным тоном спросил у Янки Андрей, нахмурясь дальше некуда и не обращая внимания на хихикающих девчат, окруживших его со всех сторон. Кажется, всерьез переживает… Уж не перегнули ли они палку?

— Позвони ей вечером, — поддавшись внезапному порыву, посоветовала Яна. Девчонки с негодованием на нее зашикали и задергали сразу за обе руки, призывая к порядку. Ничего не понимающий Андрэ удалился не прощаясь, не отколов ни одной хоть самой захудалой шутки, что было совсем для него нетипично…

"Пусть они как хотят, а я Гальке вечером скажу, что игра затянулась, пора уже закругляться, — твердо решила Яна, ощущая внутри нечто похожее на угрызения совести. — Здесь важно не переиграть. А то они и в самом деле расстанутся, и я потом буду виноватой, никто другой…"

Воздав должное благодатной теме "Особенности мужской психологии в осенне-зимний период", девчонки медленно двинули в сторону остановки. Отстав от подруг, Яна застыла в воротах лицея, как Илья Муромец на распутье: что же делать, куда ей сейчас податься? Вариант номер один — топать на автобусную остановку, откуда ходят маршрутки на Измайлово, возвращаться под бабушкино крыло, вариант номер два — наведаться к маме, посмотреть, что там нового. Как бы там ни было, а Яна по ней уже соскучилась, да и тревожно что-то стало на душе — почти две недели не виделись… С другой стороны, если она, Яна, проявит инициативу и сделает первый шаг к примирению, то мама воспримет это как должное. Кто знает, не начнет ли через пару-тройку дней скандалить по второму кругу, ощущая свое моральное превосходство?

"Я с ней не ссорилась, так что пускай теперь сама думает, как помириться! Ей и карты в руки", — приняла решение Янка и со вздохом побрела к автобусной остановке, сунув окоченевшие руки в карманы и накинув на голову капюшон. (Вот где пригодился ее туристический прикид!) Снег давно растаял, оставив после себя мутные лужи и слякоть. Зима опять отступила под натиском дождливой южной осени, что порою длится у них до самого Нового года.

— На конечную? — услышала вдруг за спиной. Обернулась: Капля спешил следом на своих длинных ногах-ходулях и, поравнявшись, замедлил шаг, примериваясь к ней. (И этот тоже долговязый, смотрит сверху вниз, как на мелкую козявку. Ну почему ей каждый раз стабильно попадаются парни в два раза выше нее? Или она сама таких выбирает, как знать…)

— Ага, на конечную, — кивнула Яна, от изумления не сразу сообразив, о чем это он. Ну и новость… Кажется, Капля воспринял их удачное деловое партнерство на лабораторке (которое, собственно, ничего из себя не представляло) как начало крепкой дружбы. А то и чего другого посерьезней…

"Ну здрасьте, только этого мне не хватало! О чем я буду с ним беседовать, спрашивается? У нас ведь общих тем для разговора ноль…" — забеспокоилась Янка, чувствуя себя рядом с Каплей достаточно неловко. Прежней ярко выраженной антипатии к Стасу она больше не испытывает, что тоже хорошо, если так подумать… Но и особенной симпатии тоже — одноклассник как одноклассник, не хуже и не лучше других. Наверное, они вдвоем уже что-то отработали из своего совместного драматического прошлого (о котором Капля и не догадывается), и теперь могут относиться друг к другу спокойно. Да только вряд ли его устраивает такое положение дел, чует ее интуиция…

"Надо ему сказать, только как-то помягче, чтоб не обидеть. Или пока не нужно? Ну, пройдемся вместе до конечной, невелика беда… А вдруг Богдан нас случайно увидит и решит?.. Их универ ведь совсем рядом", — придя в ужас от этого предположения, она набрала в грудь порядочную порцию морозного воздуха, чтобы начать объяснение, но совсем рядом запиликала знакомым сигналом машина. Папин "Опель" со включенными в сумерках желтыми фарами стоял на обочине, как сказочный Сивка-Бурка, вещая каурка. А это означает, что ей не придется трястись в промерзшей старой маршрутке по ухабистой загородней трассе, йес!

— За мной приехали, пока! — взмахнув на прощание рукой, сообщила она Капле и, не дожидаясь его ответа, побежала к машине. Еле нащупала замерзшими пальцами на дверце ручку и плюхнулась рядом с отцом на переднее сидение. Внутри было тепло и уютно: загадочно подмигивало в полумраке синими вспышками радио, бормоча знакомую мелодию, и приглушенно гудел мотор — красота…

— Привет! Как хорошо, что ты меня забрал, — она от всей души чмокнула отца в свежевыбритую щеку. От папы слабо и приятно пахло каким-то фирменным мужским одеколоном — что ни говори, а в последнее время он всегда выглядит на все сто. Одет с иголочки, гладко выбрит, машина сверкает, будто только что сошла с конвейера — приятно посмотреть! Сидишь с ним рядом и от гордости распирает, что у тебя такой отец…

— Что это за рыцарь печального образа? — потрепав ее по голове, осведомился папа. Скорей всего, имел в виду Каплю. Янка не посчитала нужным объяснять: в конце концов, каждый имеет право на свою личную жизнь! Вместо того спросила:

— Ты давно уже ждешь?

— Минут десять. Проезжал мимо вас, решил: нечего телепузику на холоде стоять.

Оказывается, он не специально за ней заехал, а просто проезжал мимо! Оказывается, у него есть какая-то своя, неизвестная ей жизнь, о которой он предпочитает дома не распространяться…

После ужина Янка на целый вечер окопалась в своей комнате. Забеспокоившись, Володя заглянул к ней проверить, все ли в порядке, откуда эта тишина — ни музыки, что играет у нее обычно с утра до вечера без умолку, ни болтовни по телефону? Но для тревоги не было никаких оснований: малая в изрядно перепачканном рабочем свитере, со свежими следами синей краски на щеке колдовала перед мольбертом. "Индеец, вышедший на тропу войны", — подумал Володя с улыбкой. Янка на него не обернулась, настолько увлеклась, что не расслышала его шагов.

— Домашнее задание сделала? — чтоб привлечь к себе внимание, спросил он первое, что на ум пришло.

Дочка опустила кисточку, вытерла тыльной стороной ладони щеку, размазав краску по всему лицу, и оглянулась на него с насмешливым удивлением:

— Ты как в первом классе — домашнее задание! У нас, между прочим, даже дневников нет. Все по-взрослому.

Да, в очередной раз проштрафился. Раз уж собственное чадо поднимает тебя на смех, то роль требовательного папаши на сегодняшний день явно не удалась.

— Лентяюга, — сдался Владимир.

— Лучше посмотри, нравится? — Янка нетерпеливо подергала его за руку, привлекая к своей картине.

Незаконченный портрет на белом альбомном листе: черноволосая девушка с закрытыми, словно в медитации, глазами и загадочной полуулыбкой Джоконды на золотом лице.

— Недурственно. Что-то в этом есть, — искренне признал он.

"В первый раз Янка рисует не себя, а кого-то другого", — подумал с любовной насмешкой, но благоразумно промолчал, чтоб ее не расстраивать.

— Улыбка мне особенно удалась, — похвасталась Янка со счастливым блеском в глазах. — Моя лучшая работа. Именно так все и было…

— Как — "именно так"? — уточнил он. (Что ни говори, а разжечь интерес у слушателей Янка умеет!)

Отложив в сторону кисточку и не спуская пристального взгляда с портрета, дочка поведала свою историю:

— В конце лета на каком-то психологическом тренинге у Мартына он дал нам задание увидеть свою душу, посмотреть на себя изнутри. Мы все закрыли глаза и я задала себе мысленно вопрос: "Какой я была в самом начале?" Думала, покажут самое первое воплощение, а вдруг получится?.. И увидела совсем непохожее на меня женское лицо, в нем было даже что-то неземное. Вот это, — протянула руку к своей картине. — Кожа смуглая, золотистого оттенка, как маска фараона. Ты ведь на фотках видел, да? Черты лица удлиненные, волосы иссиня-черные, а на губах легкая улыбка, как у Будды на картинах… И глаза закрыты, меня это особенно удивило. А потом внутри что-то щелкнуло и появился другой образ: смеющаяся девушка-блондинка, волосы кудрявые, глаза светлые, а сам и вид у нее какой-то легкомысленный. И представь себе, я при этом четко знала, что эти два лица и есть я. Только в самом начале. Забавно, да?

Володя промолчал, тщетно пытаясь сообразить, к чему же она клонит. А Янка, раскрасневшись, продолжала с горящими глазами, не глядя на него, все так же неотрывно глядя на свою картину:

— Я сразу, конечно, ничего не поняла, позже разобралась. Уже вечером, когда пришла домой, попыталась в медитации "увидеть", что это значит, и пошло что-то прямо фантастическое, целый фильм развернулся… О двух планетах, что существовали задолго до нас: жители одной умели общаться друг с другом телепатически, исцеляли больных на расстоянии, предвидели будущее, даже умели левитировать, кажется. Я назвала их "планетой медитации", просто для удобства. Наконец они дошли до такого уровня развития, что остальные народы перестали их понимать…

"Ай да малая, эпический роман на ходу сплела!" — одобрительно заметил Владимир про себя, стараясь не терять заинтересованного вида.

— Так вот, слушай дальше, — не унималась Янка. — Рождаемость на "планете медитации" падала, и чтобы хоть как-нибудь передать свои знания, старейшины пошли на эксперимент: решили объединить свои ДНК с представителями другой планеты. Я ее потом назвала "планетой развлечений", чтоб не запутаться. Белокурая девушка из тех видений как раз оттуда… Этот народ достиг совершенства в искусстве танца, пения, театра и флирта. Кажется, в Галактике они были любимцами, и вообще умели находить общий язык с кем угодно… Так вот, в результате эксперимента родились мы — помню, что нас было много, мы получили в наследство наработки сразу двух планет. Когда мы подросли, каждый должен был выбрать себе "материнскую" планету, на которой он останется жить. Был какой-то специальный ритуал. Я сначала переезжала туда-сюда, пока не выбрала "планету медитации". Хоть на "планете развлечений" было намного веселее, но все-таки…

Незаметно для себя увлекшись ее рассказом, Володя слушал молча, не перебивал. За окном быстро стемнело, сквозь легкую занавеску заглядывали в комнату уличные фонари, слепили оранжевым светом.

— Потом начался галактический эксперимент по заселению Земли, я тебе в прошлый раз рассказывала, — продолжила свое повествование Янка. — Многие из нас вызвались добровольцами. Помню огромные космические корабли, заполненные молодежью, мы смеялись и мечтали, как превратим Землю в райский сад… Собирались по вечерам в общей каюте и спорили допоздна, пели песни и шутили — в общем, здорово было, как одна семья. Мне этого сейчас не хватает…

Она надолго замолчала, то и дело легко в сумерках вздыхая.

— А что дальше? — поторопил Володя и, нашарив выключатель, зажег в комнате свет. Дочка зажмурилась и прикрыла глаза рукой:

— Потом идет как-то смазанно: как будто бы на "планете медитаций" наши родители — они ведь умели предсказывать будущее — предвидели возможность неудачи этого эксперимента с Землей, пытались нас предупредить, но мы не послушали… И вот застряли здесь на миллионы лет.

— Интересная история, — отозвался он после долгой паузы.

— Я понимаю, звучит, конечно, фантастично, — с редкой самокритичностью признала дочь и вскочила на ноги, в волнении заходила по комнате. — Но в тот момент казалось настолько реально и ярко!.. До сих пор эта картина стоит перед глазами, как живая, отпечаталась в памяти. Меня в детстве часто тоска хватала, когда смотрела на звездное небо — хочется обратно домой, а нельзя…

Сменив резко тон, она заглянула ему снизу в глаза:

— А знаешь, что самое главное? Я наконец-то поняла, откуда это взялось. Как будто бы во мне одновременно уживаются два разных человека: одна часть хочет веселиться и развлекаться, другая медитировать и наставлять других, как на той старой планете. Они между собой постоянно борются, меня то в одну сторону тянет, то в другую… И поэтому я такая неприспособленная: у нас там все можно было создать одним только усилием мысли, любой нужный тебе предмет. Я просто не привыкла действовать в этом мире, где все приходится делать своими руками. Иногда себя ужасно бестолковой чувствую по сравнению с другими, им-то это проще простого! Как с Луны свалилась. Зато они не умеют того, что для меня само собой разумеется, как дыхание или, скажем, ходьба… Для них это в диковинку.

Она замолчала, чтоб перевести дух, и взглянула на него вопросительно, похлопывая круглыми глазищами.

— М-да… — протянул он, стараясь выиграть время. Ну и как ему сейчас реагировать, скажите на милость? Чего она от него ждет? Признания своим литературным способностями и таланту рассказчицы? Так это она и без него знает…

— Конечно, трудно вот так сразу поверить, — с тяжелым вздохом отозвалась Янка и опустила глаза. — Даже ты меня не понимаешь, что уж тогда говорить про других…

— Кто сказал, что я тебя не понимаю? — возмутился он (большей частью из-за справедливости ее обвинения).

— Ты хотя бы пытаешься, уже кое-что, — примирительным тоном сказала дочь. Но на душе у обоих остался легкий неприятный осадок, горчинка на самом дне.

— И еще, знаешь, я только сегодня подумала: должны же где-нибудь быть и другие, такие же, как я! — с энтузиазмом воскликнула она, подобравшись поближе к картине и рассматривая на свет свою кисточку. — С тех же самых двух планет. Нас ведь было много, целый корабль, а то и несколько кораблей. Значит, они где-то живут, но пока еще не вспомнили… А это означает, что я не одна.

Володя в который раз промолчал, кляня себя мысленно за свою давнишнюю неразворотливость: ну кто ему мешает разок-другой поддакнуть, кивнуть с живым участием? Авось она и поверит. (Уж чего, а внутренней гибкости ему не хватает, не раз с этим сталкивался…)

— Я понимаю, всё это слишком фантастично, — протянула Янка с неприкрытым разочарованием, устав ждать от него хоть какой-нибудь ответной реакции. — Нельзя же от человека требовать… — и не договорила, развернулась обратно к своему портрету, подправляя какие-то мелкие детали. — К психиатру не посылаешь — и то хорошо! — скорчив уморительную мину, чадо через плечо продемонстрировало ему язык.

Ай да телепузик, ай да звездное дитя! Сама расстроилась, а фазера решила маленько утешить, чтобы не слишком терзался из-за своих более чем скромных родительских способностей. Верней, от их недостатка. Все же Марина во многом была права: одно дело — видеть детей по выходным да по праздникам, заваливая подарками и исполняя роль "субботнего папы", и совсем другое — быть отцом изо дня в день. Когда нужно — строгим до непреклонности, в иные дни чутким и понимающим, в зависимости от ситуации. Ох, и нелегкая ж это работа…

Глава восьмая. Магдалена

Я сижу у окна, за окном осины,

Я любил немногих, однако сильно.

Я сижу у окна, обхватив колени,

В обществе своей грустной тени.

Я сижу у окна…

(И. Бродский)

Наутро в субботу Яна долго валялась в постели, отходя от всех событий прошедшей недели и наслаждаясь полным ничегонеделаньем. Впереди намечались целых два заслуженных выходных: не надо никуда бежать, не надо грузиться в резиновые автобусы и нестись на бешеной скорости в лицей, как скаковая лошадь. Сползла с кровати уже в начале двенадцатого и словила себя на приглушенном внутреннем неудобстве: казалось, вот-вот с минуты на минуту кто-то вломится в спальню и начнет кричать, что она бездельничает до полудня… Но никто не врывался, в доме было на удивление тихо. Неужели все еще спят?

"Вот до чего стала зажаханная! Последняя стадия. Все-таки вовремя мы из города уехали", — всё с той же необъяснимой тревогой Яна заглянула на кухню, затем в гостиную, потом в бабушкину с дедушкой спальню с опущенными шторами, но и там никого не обнаружилось. В одном тонком свитерке и домашних тренировочных брюках она вылетела во двор и узрела колоритную картину: все семейство моржей в полном составе вкушало второй (по всей видимости) завтрак на летней террасе. На обеденном столе, покрытом яркой зеленой клеенкой, дымились аппетитно подрумяненные блинчики, рядом с ними красовалась литровая банка с бабушкиным знаменитым клубничным вареньем собственного производства. Завершала натюрморт глубокая миска с белоснежной сметаной.

— С добрым утром! — поприветствовал еще с порога папа. — Прошу прощения, с добрым вечером.

— У нас уже второй заход, — поставил в известность дедушка.

— Кто рано встает, тому Бог дает! — насмешливо отозвался брателло и ловко прикрыл голову тарелкой, разыгрывая гладиатора со щитом.

— Иди в дом оденься! — командирским голосом распорядилась бабушка. — Хоть куртку накинь.

— Жить, что называется, хорошо! — сообщила сразу для всех Янка и зажмурилась, подставляя лицо яркому холодному солнцу. Смутно знакомым движением раскинула в стороны руки, как крылья, и лихо спрыгнула с крыльца. (Достаточно неловко спрыгнула, только ногу зашибла. Олимпийская звезда еще та…)

После завтрака, плавно перешедшего в обед, бабушка с сияющим праздничным лицом достала из комода в гостиной старинный семейный альбом, наполненный до краев пожелтевшими черно-белыми фотографиями, и водрузила его на стол. Не возникало никаких сомнений, что сегодня им, "детям", предстоял очередной экскурс в историю, перемежаемый бабушкиными вздохами и сдержанным сморканием в носовой платок, и время от времени дедушкиными грубоватыми остротами. Еле сдерживая досаду, Яна краем глаза покосилась на часы: ну какой смысл, спрашивается, в тридцатый раз излагать одно и то же, с небольшими вариациями! (Они-то с Яриком знают эту историю назубок — бабушка еще с самого детства все уши прожужжала! Элементарная трата времени.) Но бабушка заводить свой излюбленный рассказ не спешила, присела рядом с ней и молча принялась перебирать изжелта-коричневые от древности фотографии. С каждым снимком, знакомым до мельчайшей черточки, в памяти у Янки волей-неволей стало разворачиваться их легендарное семейное предание (которое бабушка до того стремилась передать им с брателло, что рисковала набить оскомину).

Итак, конец девятнадцатого века, Варшава. Польша в то время входила в состав Российской империи, из-за чего то и дело вспыхивали беспорядки — народ, как всегда, мечтал о свободе и независимости. После одного неудачного восстания, задушенного в самом зародыше, Яниного прапрадеда Станислава Вишневского арестовали и царским указом сослали в Сибирь. (Хоть был он не просто мятежник, а самый настоящий граф, единственный наследник старинного польского рода. Но на это обстоятельство никто не посмотрел, скрутили в бараний рог и засадили в кутузку. Так утверждала бабушка, основываясь на оставшихся после прапрадеда дневниках, которые она несколько лет скрупулезно разбирала.)

Дальше начинаются какие-то неясности, история темнит и петляет: неофициальная версия гласит, что был у семьи Вишневских влиятельный знакомый среди царских чиновников, что вовремя замолвил слово. До Сибири прадеда не довезли, без объяснений сгрузили с арестантского состава и разрешили поселиться недалеко от Одессы. (Что, в общем-то, нельзя было назвать особой милостью, потому как таврийские степи сто с лишним лет назад не отличались гостеприимством. Летом — иссушающий зной и горячие ветра-буревеи, от которых пересыхали реки, зимой — обжигающие морозы с буранами… Город только начинал расстаиваться, обрастать насаженными вручную лесами, что в сороковых годах двадцатого века преградили путь буревеям. Да уж, место жительства достаточно экстремальное, особенно для молодого аристократа, любимца судьбы, непривычного к грубому физическому труду.)

Через несколько месяцев следом за ссыльным в Город приехала его невеста Магдалена, восемнадцати лет от роду. Вся ее многочисленная родня твердила наперебой, что это безумие, что она хоронит себя заживо в "дикой степи" среди необразованных варваров. Но Магдалена была непоколебима: с трудом дождавшись официального разрешения, примчалась к возлюбленному, взяв с собой лишь самое необходимое — чемодан своих бальных платьев, книги, любимые безделушки и немного драгоценностей. ("Как жены декабристов…" — этот момент в бабушкином рассказе всегда вызывал у Янки неподдельное восхищение. Вряд ли, конечно, жены декабристов везли с собой в Сибирь свои лучшие бальные платья, но дело даже не в этом, а в самой сути. Ведь было-то Магдалене всего восемнадцать, наивная девчонка, по нынешним временам. Невероятно, но факт: разница с ней, Яной, всего-навсего три года. Смогла бы она, будучи почти что ребенком, бросить все и сломя голову нестись на край света вслед за любимым? В нищету, в холод и голод, в войну?..)

На единственной сохранившейся фотографии эта юная прапрабабушка запечатлена в неудобной деревянной позе рядом с чопорно застывшим прапрадедом — никаких подробностей и не разглядишь, жаль… Зато на большом старинном портрете маслом, что висит испокон веков в гостиной, она совсем как живая. Высоко уложенные светлые волосы, в которых празднично сверкает бриллиантовая брошь, кокетливый локон у виска, роскошное кружевное платье с открытыми плечами и низким декольте — не прабабка, а загляденье! Говорят, Янка сильно на нее похожа. (Во всяком случае, бабушка умиляется и ахает на все лады, а она лицо заинтересованное.)

Но определенное сходство и в самом деле улавливается, стоит только присмотреться: широко раскрытые, почти круглые глаза, мягкая линия щеки и беспомощно сложенные на коленях тоненькие руки с длинными пальцами, когда-то порхавшие по клавишам фортепиано… Трудно представить, как эта изнеженная польская барышня с такими руками топила в морозные зимы печь и носила дрова, когда муж слегал с простудой? Или ела в войну одну мороженую картошку, или тайком от всех голодала, отдавая последний кусок детям? (Прапрадед Станислав в своем дневнике рассказывал об ней скупыми будничными словами, отчего все эти давние события приобретали пронзительную реальность.) Интересно, не жалела ли Магдалена?.. Никогда не промелькнула запоздалая мысль, что не стоило наобум бросать свою сытую и обеспеченную жизнь, заполненную праздничной шумихой, балами, поклонниками да уроками фортепиано? Говорят, она подавала большие надежды, пророчили блестящее будущее…

Подчиняясь необъяснимому импульсу, Янка вскочила и торопливым шагом направилась в гостиную. С непонятной робостью подошла вплотную к низко висящему на стене портрету, заглянула в прабабкины большие темные глаза и оторопела от внезапного открытия: из загадочной полутьмы картины на нее смотрела она сама.

"Неужели это я?? Неужели я тогда жила?.. Но я ведь ничего об этом не помню… Столько раз проходила мимо, надо же…" — чувствуя себя совсем потерянно, Яна вернулась обратно к остальным. К счастью, объяснять ничего не пришлось, никто и не заметил ее внепланового отсутствия.

— Здесь они и поженились, в этом самом доме. Тогда еще недостроенном, — продолжала бабушка, с любовью вглядываясь в миниатюрную бледно-желтую фотографию с резными краями. — Построил он наш дом своими руками — почти такой же, как остался в Польше. Сам восстановил по памяти чертежи, сам складывал по кирпичику… Хоть опыта у него практически никакого и не было, учился на ошибках, вслепую. Магдалена мало что с собой привезла, только книги и горстку драгоценностей. Больше не разрешили… (Бабушка почему-то деликатно умолчала о ворохе нарядных платьев, о которых прадед не без юмора упоминал в дневнике — своеобразный семейный анекдот. В воспитательных целях умолчала, наверное). Почти все сумели сохранить, в самый лютый голод не продавали…

— Когда совсем прикрутило, продали, куда б они делись? — вмешался не без ревности дедушка, имея в виду выменянные на хлеб серебряные статуэтки, еще во времена Первой мировой. (Он, кажется, чувствовал себя не очень уютно при любом упоминании о бабушкиных аристократических предках и вековых семейных традициях. А что, типичная современная теленовелла, хоть сериал по ней снимай: потомственный пролетарий, трудяга в десятом поколении, что взял себе в жены заграничную принцессу. Неужто он до сих пор не примирился с этой мыслью?..)

А бабушка разошлась не на шутку, с девичьей легкостью метнулась к комоду и осторожно, прямо-таки с почестями достала из глубины шкафа аккуратный тряпичный сверток. Со смешной полудетской гордостью на вытянутых руках вручила его Ярославу.

— Твой кинжал, — первой догадалась Яна. Среди тряпок сверкнуло холодным огнем отточенное острое лезвие без ножен, ей стало вдруг не по себе. Непроизвольно отодвинувшись подальше, она, вытянув шею, с любопытством наблюдала за всем происходящим из-за бабушкиного плеча. Нож был небольшой, с изящной золотой рукоятью, украшенной замысловатой чеканкой и мелкими латинскими буквами. (Яна видела этот таинственный фамильный кинжал всего несколько раз, да и то главным образом издалека. В детстве им, "детям", играть с семейными реликвиями строжайшим образом возбранялось, так что самое время насладиться сполна. Можно было бы спокойно взять кинжал в руки, рассмотреть поближе, да что-то больше не тянет. Ну ни малейшего желания… Всё-таки она и холодное оружие — это две несовместимые вещи. Да и горячее тоже, никакой разницы.)

"А вдруг этой штукой кого-то убили, поэтому я не хочу к ней прикасаться?.. — поразила своей несуразностью ужасная мысль. — Да уж, фамильная реликвия… Вряд ли это хорошо." Затаив дыхание, она прикрыла глаза, пытаясь вызвать искусственно хоть какое-то видение, связанное с неприятным для нее кинжалом. Но ничего не увидела, вместо привычных "картинок" появилась удивительно четкая и уверенная мысль, что нож чистый, нечего пороть горячку.

Что любопытней всего, Ярослав тоже не высказал хотя бы чисто символической радости по поводу оказанного ему бабушкой доверия. Скептически хмыкнул, приподняв одну бровь:

— Что я с ним буду делать?

— С дарственной надписью. От польского короля Яна Третьего Собеского, за верную службу, — с той же забавной ребячьей гордостью провозгласила бабушка, осторожно поглаживая кинжал по блестящей начищенной рукояти. — Передавался из поколения в поколение, по мужской линии… Все мужчины в нашем роду были военными.

— Я буду исключением! — угрюмо пообещал Ярик, с остервенением скребя кудрявый белокурый затылок. (Что-то эта вполне невинная бабушкина история на сей раз оказала на него неадекватное действие, с чего бы это вдруг?..)

— Боишься, что в мореходку сошлют? — с чисто женской интуицией поддразнила его Яна и осведомилась для порядка, развернувшись к бабушке: — Ну ладно, мужчины были военными, а женщины? — Может, бабуня сама догадается, быстренько закруглится со своим героическим рассказом и достанет из тайника в спальне сохранившиеся от Магдалены фамильные драгоценности: четыре тонких золотых кольца со впаянными в них сверкающими камнями, сережки висюльками, замысловатые браслеты и, самое главное, жемчужное ожерелье ослепительной красоты? Янка бы не прочь их сейчас примерить, освежить в памяти, так сказать… Сколько себя помнит, часами могла вертеться перед зеркалом, нацепив на себя все, что только можно, разглядывая свое отражение со всех сторон и дорисовывая мысленно воздушное бальное платье, как на портрете у Магдалены.

— А все женщины в нашем роду выходили замуж! — по-свински поправ ее разыгравшиеся мечты, издевательским тоном подхватил брателло и скорчил неподражаемую рожу. (Отплатил за мореходку, морда в полосочку!)

Бабушка уже давно убрала на законное место семейный альбом, с большими предосторожностями спрятала в ящик комода кинжал, что предназначался в отдаленном будущем Ярославу, а Яна до сих пор не могла вернуться в привычное расслабленное состояние. То и дело убегала в гостиную, вглядывалась в потемневший портрет в широкой золотистой раме и, вздыхая, мерила шагами просторный коридор и веранду. Почему же именно сегодня это любимое бабушкино предание так ее зацепило? Ведь слышала его десятки раз, с детства привыкла воспринимать как данность, а тут на тебе… Неужели это она когда-то была Магдаленой, сама через все это прошла?..

А почему бы и нет, собственно? Мастер говорит, что души ушедших предков часто воплощаются в том же самом роду, возвращаются в родную семью. Это считается в порядке вещей… А что, в этом что-то есть: потому она так похожа на Магдалену! Как сестры-близнецы. Но как тогда быть с Эвелин Кэтрин Джефферсон, легкомысленной американкой из штата Алабама и незадавшейся женой миллионера? Накладка во времени получается, не могла же она разорваться пополам и жить сразу в двух противоположных точках земного шара! С другой стороны, про Эвелин она ведь сама вспомнила: месяцами мучилась от накатывающих то и дело приступов дежа вю, осторожно складывала разрозненные кусочки мозаики, пока всё не прояснилось. Да и живой участник тех давних событий в солнечной Калифорнии отыскался сам собой, Сережка то есть… Судьба опять свела их вместе, демонстрируя в который раз свое непостижимое чувство юмора.

Проходя мимо старого бабушкиного рояля с кипой пухлых нот, Янка в рассеянности подняла крышку и провела указательным пальцем по ослепительно-белым клавишам. И стоя начала подбирать на слух бетховенскую "Лунную сонату", любимую еще с детства. Чистые отрывистые ноты падали, как капли, в сонную тишину большого дома. Очарованная поднебесными звуками, забыв обо всем на свете, она присела на вертящийся стул у рояля и заиграла что-то незнакомое, щемяще-грустное, что вольной птицей рвалось из груди.

— Ты смотри, дома ее и под пушкой не загонишь! — дождавшись паузы, откомментировал где-то вдалеке папа. Сообразив, что дала серьезный промах, Яна с подозрением подняла на него глаза: уж не смеется ли? (Она ведь из кожи вон лезла, пытаясь убедить всех раз и навсегда, что к музыке у нее не осталось ну хоть наималюсенького интереса! Все прошло, как и не бывало, появились новые увлечения… Скомпрометировала себя от и до, кто же ей теперь поверит?) А у бабушки опасным преподавательским светом разгорелись глаза:

— Хорошая импровизация, молодец! Я могу с тобой позаниматься, если хочешь. Хотя бы два раза в неделю, а там уж посмотрим… С твоими данными грех пускать все на самотек.

"Ну здрасьте, не было печали! Только музыкалки на дому мне сейчас и не доставало, второй Пчелы Майи с ее пассажами…" — растерялась Яна: и в самом деле, не отказывать же бабушке наотрез прямо в ее знакомые с детства любящие глаза? И дурачка-то с ней тоже не поваляешь — уж к чему, а к своим урокам бабушка относится со всей серьезностью… Яна со вздохом слезла со стула и со странным суеверием покосилась на безмолвный портрет за плечом: красавица Магдалена загадочно улыбалась, тая что-то невысказанное в складках у розовых губ.

— Тебя не напрягает эта история? — словно угадав Янкины мысли, прервал ее горестные сетования о судьбе Ярик. И без стеснения дернул за рукав, привлекая к себе внимание.

— Какая история? — рассеянно переспросила Янка, лишь бы он отвязался. Не до него сейчас…

— Про прадеда. Его дом, его дневник… Прямо героический эпос какой-то! Надоело, — размахнувшись, брат в сердцах запустил в сторону соседского двора почерневший грецкий орех. Тот снарядом просвистел над двухметровым забором (по которому, если верить дедушкиным байкам, пущен высоковольтный ток), и скрылся из виду.

— А-а, испугался все-таки? — оживилась Янка и подколола по привычке, как же без этого: — Мореходка по тебе плачет! Спит и во сне видит: где тут у нас Ярослав Вишневский? А ну, подавай его сюда!.. Все предки встали в ряд, — окончательно войдя в роль, Яна грозно выпучила на него глаза, имитируя кого-то из начальства, но брательник что-то не воодушевился. Вместо того, чтобы начать достойно отстреливаться, как положено, с насупленной физиономией молчал. — Успокойся, они ведь люди цивилизованные, все понимают… Свобода выбора, — сочла нужным утешить его Янка, а то слишком уж распереживался. Не удержавшись, все же сболтнула: — На тебя, конечно, давление больше, вроде как наследник традиций.

— Во-во, — подтвердил Ярослав с недовольной гримасой, но лицо его маленько просветлело.

— Зато с меня спросу никакого! — поддразнила Янка, подтолкнув брательника локтем, чтоб привести малость в чувство. Затем, вспомнил про Магдалену, таинственную прародительницу, подбоченилась и задрала горделиво подбородок: — Я - принцесса.

— Мелочь ты пузатая, — снисходительно оборвал Ярик, в мгновение ока придя в свое обычное добродушно-ленивое настроение. (Только с ним разоткровенничаешься, дашь слабину, как он тут же переходит на личности!)

Глава девятая. "Столичные гуси"

— Ты зачем меня ударил

Балалайкой по плечу?

— Я затем тебя ударил,

Познакомиться хочу!

(Из народного фольклора)

В воскресенье сразу же после завтрака в Янкину комнату заглянул папа и еще с порога торжественно протянул белый листок, мелко исписанный простым карандашом:

— Отпечатаешь для меня?

— Это что, новые стихи? — уточнила Яна для порядка. (Уж что-что, а выступать в роли папиного секретаря-референта ей не привыкать, чем она втайне от всех гордится. Если так подумать, то папа мог бы и к Ярику обратиться, так нет, первым делом пришел к ней! Доверяет, значит.)

— Новое, — с довольным блеском в глубине зрачков подтвердил отец. Давно меня муза не посещала, года два или больше. Я-то уже и забыл, как она выглядит. А тут как прорвало — представь, всю ночь напролет писал!

— Здорово, — без всякой зависти отозвалась Янка, сама себе удивилась. (Если честно, то раньше она немного завидовала отцовскому стихотворному таланту, думала: ну почему же он ей не достался?.. Когда Ярику передался по наследству, тот пишет с недавних пор песни на собственные мелодии и сам же их исполняет под гитару — это еще лучше… А ей, думала, не передался, несправедливо все это! Зато теперь все встало на свои места: надо только обождать, пока папа закончит со своими новыми стихами, и тогда она сразу же покажет ему скромные плоды своего собственного творчества. Интересно, что он скажет?..)

— Ты почитай, — прервал ее мысленные рассуждения папа, и Яна послушно принялась читать, чтоб его не обидеть. Опус назывался поэтично и не без оригинальности: "По поводу шести венков сонетов за год".

"Испив с утра пакет кефиру,

Протер от пыли свою лиру.

И всем Волошиным назло

Сонетов бряцнул я кило!

Легко так, нехотя, шутя,

Пространство мыслью не коптя,

В охотку, в шутку и в забаву

Снискал себе земную славу.

Своею славой потрясен,

Утратил я покой и сон,

Лишь вдохновение бездонно —

Спешу, пишу сонетов тонну.

В сердцах вскричал Максимильян:

"Я пред тобою мальчуган!

Как Петр Великий на коне,

Таким в веках ты мнишься мне."

— Классно! А где сонеты? — потребовала Янка, по-детски радуясь замечательным стихам. (Нет, все-таки ей до папы еще далеко, это однозначно!)

— Вам сонеты? Держите, на выбор! — залихватски присвистнув, как мальчишка, папа протянул ей растрепанную стопку листков, исписанных его неразборчивым докторским почерком. Яна выхватила один из середины:

"Разыгралась осень

В серебре волос,

Нитей новых проседь

Ветерок принес.

В серебре тех нитей

Жизнь несется вскачь.

Лето не продлится,

Хоть кричи, хоть плачь.

Затянулась тучами

Неба синева

И уже не мучают

Прошлые слова.

Осень расшалилась,

Забурлила кровь.

В листьях желтых скрылась

Поздняя любовь."

"Про кого же это, неужели про маму? Вряд ли… У него уже есть другая женщина, — ослепило молнией ужасное в своей нелепости открытие. — Потому он и домой не хочет возвращаться, это логично. Говорили же вчера по радио, что у нас в городе одиноких женщин в два раза больше, чем мужчин… Мужики все нарасхват. Что же теперь делать, как всё исправить? Может, еще не поздно…"

Папа уже ушел, когда Яна вспомнила, что так и не показала ему свои стихи. "Ну и ладно, — решила не без некоторой обиды. В мыслях была полная сумятица. — Все равно ему сейчас не до меня, голова другим занята!"

Но на том неожиданности сегодняшнего дня себя еще не исчерпали: сразу же после папы почтил своим светлейшим визитом Ярослав. Помыкался с минуту по Янкиной комнате, щелкая по расписным вазам на подоконнике и с деланным интересом рассматривая знакомые с юных лет книги на полке у окна, пока не перешел к делу:

— Ты третий глаз себе как открывала?

— А что, и ты хочешь? — не сдержавшись, хихикнула Янка — вот это что-то новое, дожили!.. Брателло насупился, зыркая на нее исподлобья: ишь ты, какой трепетный! А как по ней проезжается танком, так это ничего, в порядке вещей. — Да никак не открывала, он вообще-то сам открылся.

— Что ты для этого делала? — не отставал брательник. В глазах его светилась такая решимость и ничем не прикрытое упорство, что Яна растерялась: да что это вдруг на него нашло?.. Вот вам и здрасьте, попробуй сейчас компактно в двух словах изложить, что именно она делала все эти прошедшие месяцы! С другой стороны, если он наконец-то всерьез заинтересовался эзотерикой и прочими духовными делами, то нельзя его отталкивать. Надобно всячески поддержать, протянув дружескую руку, и направить в нужную сторону — это Янкин прямой гражданский долг, можно сказать.

— Знаешь что? Вот тебе книжка, лучше начать с нее, — и выудила из-под подушки давешнюю брошюру про фиолетовое пламя. — Очень сильная вещь, рекомендую! Если что-то будет непонятно, спрашивай.

Брателло неопределенно пожал плечами, покрутил в руках книгу, изучая ее со всех сторон, что-то неразборчиво буркнул себе под нос и удалился. Хоть бы спасибо сказал, бескультурщина!

Янка уже час, не меньше, прочно висела на телефоне, Володя прислушался к невнятному бормотанию из-за двери. Услышать бы хоть краем уха, о чем она секретничает — может, отпустит тогда эта смутная необъяснимая тревога, что накатила после ее звездных фантазий. (Давненько уж с ним не приключалась этакого мандража, места себе найти не может.) Если быть совсем уж точным, то лет десять не приключалось, с тех самых пор как перестал заниматься "всякой эзотерической ерундой", цитируя Марину дословно.

"Если без всякой внешней причины по спине пробегает холодок и охватывает необъяснимый страх — это признак, что что-то происходит в пространстве. Что-то невидимое глазом, но от этого не менее важное. У новичков это часто бывает реакцией физического тела на непривычную энергетику Учителя…" — эта неизвестно откуда выплывшая мысль стала последней каплей, Владимир рывком рванул на себя дверь дочкиной комнаты, ожидая увидеть… Вряд ли бы он сумел ясно сформулировать, чего именно опасался, столько противоречивых сумбурных мыслей пронеслись за доли секунды в голове! Он не успел ухватить ни одну из них: Янка лежала на животе прямо на полу, на ворсистом светло-голубом коврике, что изначально предназначался для кота, и расслабленно болтала ногами. Гаврюха в томной позе растянулся рядом, по-братски деля с малой остаток своего законного коврика.

Идиллическая картина. Но то, что дочка при этом говорила, не лезло ни в какие ворота. Он в мгновение ока внутренне подобрался:

— Понимаешь, я точно не знаю: или это моя память, или Хроники Акаши, — глубокомысленно наморщив лоб, вещала в трубку Янка, выделывая пятками в воздухе замысловатые вензеля.

На том конце провода немного помолчали, затем кто-то — по голосу Володе почудилось, что Юлька — деловито и громко переспросил:

— Чего? А теперь ещё раз, для слушателей второго канала!

— Хроники Акаши, — Янка старательно подула в трубку и принялась разъяснять подробно, потихоньку входя в раж, пока не начала размахивать в такт свободной от трубки рукой. Гаврюха следил за ней прищуренными серо-зелеными глазами. — Это вроде космического Интернета, куда записывается все, что происходит на Земле, полная информация обо всех прошлых и настоящих событиях. Да и не только на Земле, наверно… Но это сейчас не важно. Представляешь, у каждого из нас есть как бы своя страничка в этом Интернете и там записано всё-всё — мысли, поступки, настроения… Кто кого любил, кто кого ненавидел, всё обо всех жизнях. И сегодняшний день тоже, представляешь? Мы с тобой разговариваем, а он там автоматически записывается!

Стараясь остаться незамеченным, Володя сдержанно вздохнул: "Не подвела интуиция, уже опять куда-то влезла!" Юлька трескуче что-то доказывала, он подошел чуть поближе, прислушиваясь:

— Ага! Значит, любой дядя с улицы может посмотреть…

— Любой не может, — авторитетно заверила Янка. — Чтоб получить доступ к Хроникам Акаши, нужен очень высокий уровень, и плюс еще чистота намерений. Надо быть почти что святым, чтоб никому не навредить…

— И ты можешь туда влезать, — заключила Юля Володиными словами. — Или откуда тогда эти видения?

— Не знаю, может быть… — дочка уселась по-турецки и наконец-то заметила его у двери. Запнулась на полуслове, уставясь на него круглыми коричневыми глазами, точно не могла решить, как себя дальше вести. Володя неопределенно взмахнул рукой, показывая, что сейчас уйдет, и совершил обманное движение, развернувшись всем корпусом в сторону коридора. Не спуская с него глаз, Янка заговорила медленно, подбирая слова, и куда только весь ораторский пыл подевался:

— Не знаю, говорю. Может быть. Иногда я вижу такое, что точно не могла бы просто так узнать. Меня ведь там вообще не было…

Скомкав конец фразы, она смешалась и замолчала, и через несколько секунд затараторила своей обычной скороговоркой:

— Слушай, я позже перезвоню! Давай. — С демонстративной аккуратностью (что обычно шла в ход персонально для Марины, уж никак не для него!) положила трубку на рычаг и опять уставилась на Владимира с немым возмущением. Он и сам не заметил, как заходил-заметался из угла в угол, заложив за спину руки, — как всегда, признак сильного волнения:

— Это опасно, между прочим. То, что ты делаешь! Для этого нужно иметь особое посвящение.

— А может, оно у меня есть! — весьма легкомысленным тоном отпарировала Янка, энергично теребя по брюху растянувшегося у ее ног кота, что отбивался от нее всеми четырьмя лапами: — Ну что, деремся по-взрослому? — Сие действо, по всей видимости, означало, что разговор окончен.

— Надо иметь Учителя, чтоб заниматься подобными практиками, — не сдавался Володя. — В Тибете посвященных готовили по двадцать или тридцать лет, а ты хочешь все сразу!

— Сейчас время другое, все ускоряется, — не без резона возразила дочь.

— Согласен. Но во всем нужна мера…

Не дослушав, в чем именно нужна мера, Янка вскочила на ноги и направилась к выходу — очевидно, посчитала эту тему исчерпанной. Он в немым бессилием проводил ей взглядом: ну что ещё можно сказать, какие доводы привести? У неё на каждое слово найдется объяснение, сдобренное изрядной порцией интеллектуального превосходства — а это еще откуда взялось? Куда подевалась его маленькая наивная Янка, что смотрела на мир большими восторженными глазами?.. Уловив, возможно, его горькое недоумение, она все же обернулась и негромким голосом сообщила, как бы обращаясь сама к себе:

— У нас нет тридцати лет. У нас совсем мало времени. — И, сменив резко тон, бодро заверила: — Да не переживай ты за меня! Все будет о'кей.

— Я бы очень хотел, чтобы ты стала такой, как раньше, — вырвалось у него помимо воли дочери в спину. — Как все девочки твоего возраста.

Расслышав уже в коридоре его последние слова, Янка вернулась обратно, замерла, вытянувшись в дверях с напряженным лицом:

— Ты мне раньше такого не говорил.

— Зато сейчас говорю. Подожди немного, ты ведь еще растешь. Побудь обыкновенным подростком, не пропускай это время. Пойми, я же о тебе беспокоюсь…

— Не надо обо мне беспокоиться! — прервала его дочь, изучая Владимира внимательным взглядом, словно впервые увидела. И, помолчав мгновение, припечатала: — Ты то веришь, то не веришь… Выбери уже что-то одно! — круто развернулась в дверях и удалилась уже окончательно, оставив Володю наедине с сомнениями: не переборщил ли он, не перегнул ли палку?.. (С гибкостью и дипломатической изворотливостью у него, как известно, туго. Срабатывает мужская прямолинейность.) Всего только и хотел, что ее предостеречь, поостудить маленько пыл, а она восприняла всё в штыки.

"Если хочешь, я стану для тебя обыкновенной, — укрывшись в саду под облетевшим орехом и еле сдерживая подкатывающие слезы, твердила мысленно Янка. Смысла в этом хлюпанье никакого не было, отец-то ее уже не слышал: — Если тебе не нужна инопланетянка, то я стану просто… Всё, решено! Буду для него как "все девочки моего возраста", никаких разговоров на отвлеченные темы! А я ведь ему еще и не всё рассказывала, только часть… Даже он сошел с дистанции. Эх, папа… Зачем же ты так?.."

Бабушкин сад до сих пор стоял наполовину в золоте — казалось, зима в порядке исключения решила в этом году обойти его стороной. В огороде соседки бабы Муси бегал целый выводок худых шустрых кур, что издали больше cмахивали на хулиганистых воробьев-переростков.

— О, смотри, смотри, куры! Живые, — с восхищением воскликнула Янка при виде стаи переростков и чересчур громко рассмеялась, не придя еще до конца в норму после разговора с отцом. ("Ну и перепады настроения, так и до истерики недалеко…" — удивилась сама себе.)

— Берегись! — донеслось с противоположной стороны, как раз из-за пресловутого двухметрового забора, где обитает неуловимый новый русский со своей женой, малолетним отпрыском и бультерьером размером с теленка. (Янка специально разыскала в Интернете, как эта порода называется — чтобы больше ни перед кем не ударить лицом в грязь.) Она закрутила во все стороны головой, недоумевая, откуда кричат.

— Не туда смотришь, на дереве, — подсказал нетерпеливо Ярик и указал рукой прямо в пронзительное синее небо.

И в самом деле: на видневшейся из-за забора высоченной яблоне с остатками красно-розовых листьев, на самой ее верхушке с редкими нетронутыми яблоками восседали двое пацанов-подростков и трясли несчастное дерево изо всех сил. Возмутившись этакому варварству, Янка раскрыла было рот, чтобы призвать их к порядку, но тут прямо под ноги подкатилось крупное желтобокое яблоко с аппетитным румянцем. Она его проворно подобрала, потерла для очистки совести о рукав и с хрустом надкусила, бормоча себе под нос что-то пижонское:

— Раз-два-три, микробы не успели!

"Перед пацанами понты кидает", — понимающе улыбнулся Ярик, а вслух не без иронии осведомился:

— Работаем на публику? Пошли уже, Эйнштейн, — дернул сестру за руку, увлекая к зарослям светло-салатного, полупрозрачного от сока винограда, бабушкиной зенице ока. (Куда они, собственно говоря, и направлялись, вооружившись наскоро тем, что под руку попало.) Янка не шелохнулась, замерла восковой фигурой из музея мадам Тюссо, рассматривая надкушенное яблоко в своей руке с суеверным ужасом, как замаскированную под игрушку мину. И сообщила невнятно с набитым ртом:

— Опять дежа вю.

— Опять дежа-чего? — колко переспросил он.

— Представляешь, мне все это уже снилось. Недели три назад, честно! Точно такой же сад, потом это яблоня, потом яблоко упало… А потом… А потом я полетела, — нелепо растопырив в стороны руки с торчащими из рукавов свитера тонкими запястьями, она слабо пошевелила пальцами.

— Киндер-сюрприз, — усмехнулся он, поглядывая на сестру со снисхождением и некоторой долей удивления. (Вроде и взрослая девчонка, а до сих пор верит в бармалеев.)

— Значит, мои вещие сны вернулись, — тихонько пробормотала Янка скорее себе самой, чем брату, машинально вертя в руках краснощекое яблоко. — Что же теперь будет?

Со смехом, толкаясь и в шутку переругиваясь, они нарвали наперегонки две полные миски отборных виноградных гроздьев, янтарно-зеленых и сладких, как мед. То и дело отправляя сочную виноградину не в посудину, а в рот — по причине рассеянности, — Яна украдкой посматривала на незнакомых мальчишек. (Те слезать с яблони не спешили, торчали на своем наблюдательном посту и гортанно между собой переговаривались. Имитация бурной деятельности, однозначно: на яблоне и листьев-то почти не осталось, раз-два и обчелся, не говоря уже об уцелевших яблоках!) Один парень был какой-то рыхлый, неповоротливый, как молодой медведь, в мешковатых джинсах и пузырящемся на животе блейзере, что аж никак не придавал ему стройности. Второй — напротив, худой до костлявости, с угольно-черной шапкой густых волос и необычайно смуглым лицом, похожий издали на цыганенка. (Именно он и привлек Янкино внимание — может быть, своим едва уловимым сходством с Денисом Кузьменко?.. Что-то ей в последнее время сплошь и рядом попадаются темноволосые, четкая закономерность! Или, может, срабатывает закон привлечения противоположностей, раз уж она уродилась блондинкой?)

Сто процентов, один из них — сын той самой увешенной золотом новой русской, с которой она так доблестно налаживала дипломатические отношения в среду, а второй — его друг или знакомый, надо полагать. Только кто есть кто?.. После недолгого колебания и мысленного сравнения обоих парней с говорливой соседской мадам Янка пришла к безоговорочному выводу, что сын новоявленных соседей — уж никак не вялый апатичный Медведь, а скорее Цыган. (Тот вел себя как признанный вожак, покрикивал на весь сад и отдавал направо и налево руководящие указания вроде "ну куда ты лезешь? Зенки протри!". А толстяк ему безропотно подчинялся.)

Если уж воскресный день прошел расслабленно и лениво (хоть и не без исключений), то воскресный вечер начался в волнениях. Папа сам первым подал идею посетить в целях развлечения сельский клуб, где намечалась сегодня дискотека. (Скорей всего, продвигал свою новую идею о том, что Яне надлежит стать "обыкновенным подростком".) При иных обстоятельствах она была бы категорически "за" всеми руками и ногами, но сегодня заарканилась. Наверно, из врожденного чувства противоречия:

— Я даже не знаю, в чем тут на дискотеку ходят! Может, в спортивных костюмах, — ворчала без умолку, в сотый раз перерывая свои сваленные неаккуратной кучей на диване одежки. Да и чувствовала себя, признаться, достаточно нервозно: с одной стороны, всего лишь какой-то там сельский дискарь, невелико событие. С другой стороны, она почти никого в поселке не знает, да и с гардеробом (тем более дискотечным) нынче кризисное положение: ну как нарочно все самое лучшее спокойнехонько осталось лежать дома в шкафу! Собиралась-то она в страшной спешке и в таком аховом состоянии, что удивительно, как голову свою не забыла, не то, что любимые шмотки…

— Надевай спецовку, не прогадаешь! — с ехидством подсказал брателло. Папа не вмешивался, улыбался с отсутствующим видом, пристроившись по привычке в дверях. Видно, думал о чем-то отвлеченном — то ли о маме, то ли о своей новой пассии… Яна опять ощутила себя без вины виноватой: из-за нее ведь вся эта каша с уходом из дома заварилась! Нет, не стоило его вчера (да и позавчера тоже) грузить новой порцией эзотерики, у него и без того сейчас хлопот выше крыши. Жаль, конечно, что он вот так вот единым махом разрушил установившееся между ними с раннего детства доверие… Если она больше не сможет ему рассказывать всего, что с ней происходит и что ее тревожит, то какие это отношения? Так, одна иллюзия.

— Столичные гуси, — улыбаясь самой широкой из своих улыбок, подал голос папа. Подключился к обсуждению, значится. "Нет, о маме он сейчас вряд ли думает, иначе б так не улыбался", — твердо решила Яна, поглядывая на него с неодобрением. (Что-то в последние дни он пребывает в чересчур хорошем настроении, учитывая все произошедшие в недавнем прошлом события. Сыпет своими остротами без конца, мурлыкает на ходу, теряет нить разговора, отвлекаясь и забывая обо всем на свете, — что-то тут нечисто… Яна еще больше утвердилась в своих подозрениях: шерше ля фам! Без женщины здесь явно не обошлось.)

— Сейчас она будет весь вечер наряжаться! — возмутился Ярик, что давным-давно оделся и последние полчаса торчал над душой, отвлекая Янку от сборов. (Выглядел брателло на все сто: Ленка, давняя любовь, если б его сейчас увидела, точно позеленела бы от ревности. А что, сложен он прекрасно, стройный и худощавый — вот подкачаться бы маленько не помешало, это да, — черты лица правильные, глаза большие и выразительные, как у девушки.) Подлецу все к лицу, приговаривали они когда-то еще в школе.

— Кому не нравится — пусть идет без меня! — с остервенением роясь среди своих старых джинсов и неизвестно откуда взявшихся летних футболок, огрызнулась Яна. (Все равно брательник никуда без нее не сунется, выступает только для проформы. Сам-то вырядился как на парад, а ей не дает подобрать что-нибудь хотя бы отдаленно подходящее ситуации!)

— А вдруг пойду? — в унисон ее мыслям хмыкнул Ярик, от безделья мучая струны Янкиной старой гитары.

— Не пойдешь, — заверила она с убеждением, в неразрешимых сомненьях прикладывая к себе прошлогодний белый свитер, единственную мало-мальски приличную во всей куче вещь. — Ну как, сойдет для сельской местности?

Брателло не удостоил ее ответом, папа тоже промолчал — можно подумать, она со стульями разговаривает! Не нужно быть гением, чтобы догадаться, на что она потратит оставшиеся еще с сентября карманные деньги (или то, что от них уцелело). На обновление своего изрядно поредевшего гардероба, самый оптимальный вариант. Тогда не придется заезжать за недостающими вещами в Город, прокрадываться в собственную квартиру, чувствуя себя государственной преступницей и ежеминутно рискуя напороться на маму. Встречаться с ней с глазу на глаз что-то нет больше никакого желания, слишком свежо в памяти… Первый порыв помириться уже прошел, вместо него прочно угнездилось чувство вины: как она маме в глаза будет смотреть? Когда с папой непонятно что происходит — не узнать его, до того изменился за пару недель… Лучше немного подождать, пока страсти улягутся и их отношения наладятся сами собой. Если наладятся…

"Конечно же, наладятся, по-другому и быть не может! — оборвала себя Яна. — Будем мыслить позитивно, раз уж мысли материальны…"

— Всё, вали одевайся, а то я за себя не ручаюсь! — отбросив на диван гитару, взорвался вдруг Ярослав и гневно выпучил на нее скандинавские светлые глаза. Тут уж и глухому ясно, флегматичный братец вышел из берегов. Пора, что ли, и в самом деле брать ноги в руки и напяливать на себя первую попавшуюся затрапезную одежину, а то и вправду ускачет без нее! (Не может быть и речи, чтоб ее отпустили на дискотеку одну, без провожатого мужского пола. Даже в спокойном провинциальном Измайлово, где после десяти вечера на улице никого днем с огнем не сыщешь, все дрыхнут беспробудным сном.) Хотя нет, есть еще один вариант для нужного прикида — слегонца экстремальный, ну да ладно…

"Как же я сразу не подумала! — с ликованием ахнула Янка и сломя голову бросилась в свою комнату. — Кризисное положение требует кризисных решений."

Неторопливой, исполненной достоинства королевской походкой малая выплыла из-за двери, покачиваясь на высоченных шпильках. Вся в черном: кожаные мини-шорты, подчеркивающие осиную талию, полупрозрачная кофточка в обтяжку, отмеченная декольте умопомрачительной глубины, на губах ярко-алая помада, по плечам вольно рассыпались волнистые светлые пряди — вот тебе и мелочь пузатая!.. От переполнявших его самых разнообразных чувств Ярик неинтеллигентно разинул рот.

— Тебе сказать, на кого ты похожа? — только и нашелся.

— Рискни здоровьем! — глубоко оскорбилась сестра, метнула в его сторону уничтожающий взгляд и с сияющим лицом развернулась к отцу, ища поддержки и, разумеется, полного одобрения. — Что, плохо? — состроив жалобные ланьи глаза, пропищала с обидой.

"Выделывается. Посмотрим, что отец на это скажет, как будет выкручиваться? — подумал Ярослав со смешком. — Ну малая дает… В тихом омуте черти водятся."

— Оно, может, и неплохо… — протянул батя в раздумьях, выйдя из состояния легкого шока.

— Но морду мне набьют! — без обиняков закончил его мысль Ярик. — Я с ней не пойду.

— Да кому ты надо! — отмахнулась от него Янка и капризным голосом заныла, невинно хлопая глазами: — Па-ап, ну скажи-и ему…

"Неужели отец пойдет на поводу? Да, разбаловали малую дальше некуда, — не удержался от мысленной критики Ярослав, злясь на отца за его мягкотелость. — Надо было держать ее по стойке смирно, а не потакать каждой прихоти!"

— Спецназ для тебя вызывать никто не будет, — подчеркнуто спокойно, вроде даже с сожалением отозвался отец. Будто точку поставил. — Переодевайся. В таком виде ты из дома не выйдешь.

Малая еще с полминуты с недоверием изучала его разочарованным взглядом — а вдруг передумает?.. — но под конец смирилась, негодующе фыркнула и гордо удалилась, цокая по паркету каблуками.

— Тебя слушает, — сокрушенно вздохнул Ярик. — А я что-то скажу, так ноль на массу!

Уже ближе к десяти, когда Янка с горем пополам привела себя в порядок и, понукаемая Ярославом, собиралась уже отчалить в направлении сельского клуба культуры, усердно запиликал в сумочке мобильник. (Желая, по-видимому, наверстать упущенное за время своего заточения в кабинете директора.) Не успев еще толком поздороваться, Галя оглушила с первых же слов трескучим тарахтением:

— Мы сейчас в кино идем, хочешь с нами?

— "Мы" — это кто? — почти автоматически уточнила Янка. (Эта фраза у них у лицее считается культовой, с необходимыми вариациями: "Вы — это кто?", "С ним — это с кем?")

— С Андреем, конечно! С кем же еще? — провозгласила с гордостью подруга.

"Помирились, ну слава Богу! — Яна вздохнула облегченно, пытаясь свободной рукой натянуть на ногу полусапожек. — Хоть у них все хорошо…"

— Если хочешь, приезжай в Центр, — без передышки трещала в трубке Галина. — После кино как раз встретимся, протусуемся. Мы уже триста лет не собирались, безобразие! Приедешь?

— Я же в Измайлово, как же я приеду? — остудила ее пыл Яна, отводя трубку от уха, чтоб не оглохнуть ненароком. — Да и поздно уже, пока я допиляю…

— Опять со своим Измайлово! Ты когда в Город думаешь перебираться? А то скоро всё пропустишь в своем селе!

— И вообще я занята. Мы сейчас на дискотеку идем, — несколько обидевшись, возразила Янка, чтоб поставить Галину батьковну на место. (Пускай не думает, что она в какой-то нецивилизованной глуши обитает, где бурые медведи водятся!)

— Ну, это, конечно, причина, — неохотно признала Галька. — А то один человек про тебя спрашивал… — и отключилась без предупреждения, вот же вредина! И трубку больше не брала, сколько Яна ни пыталась ей дозвониться, чтобы выяснить все по порядку: кто спрашивал, для чего спрашивал? Неужели Богдан?.. Может, он сейчас с ними, опять собрались своей неразлучной троицей, как в прежние времена? И что же ей теперь делать: сломя голову лететь в Город, как дурочка, на первый Галькин зов? А потом окажется, что Галина батьковна вкупе с хитроумным Андрюшей изволили пошутить.

"Может, они в кинозал зашли, поэтому мобилка отключена? — принялась гадать Яна. В голове царила сплошная неразбериха. — Да и куда же я поеду на ночь глядя, автобусы давно не ходят, — немного отрезвила вполне здравая мысль. — А подбросить на машине никто и в жизни не согласится, куда там! Если даже в диско-клуб на соседней улице без конвоя не пускают, то что уж говорить…"

Но дискотечное настроение было испоганено дальше некуда. Янка уже подумывала никуда не идти, остаться дома и завалиться пораньше спать, но сжалилась над Яриком: он-то ведь тут не при чем… К Галине батьковне все претензии, с ней Яна в лицее поговорит по существу!

Под клубом — выбеленным известью двухэтажным зданием, невзрачным на вид — толпилась весьма скромная кучка молодежи человек в десять.

— Это что, все? — с подчеркнутым разочарованием протянула Янка, тайком надеясь, что удастся сподвигнуть Ярослава повернуть обратно домой — дескать, что мы здесь забыли?..

— Вы что, новенькие? — отделившись от томящейся у входа компании, окликнула их невысокая щупленькая девчонка. Подошла поближе и, мельком скользнув по Яне рассеянным взглядом, уставилась на Ярика во все глаза из-под свисающей низкой челки. (Видать, слишком он ее поразил.) — В первый раз?

— Ну да, — нейтрально подтвердил брателло, прежде чем Яна успела рот раскрыть. "Все-таки народ здесь дружелюбный, — волей-неволей заметила про себя. — В Городе бы такой экстрим никому и в голову не пришел: взять и заговорить с незнакомыми прямо на улице, просто так от нечего делать… Ну да, здесь ведь каждый приезжий наперечет, городок-то маленький."

— Правила знаете? — не отставала щуплая девчонка, то и дело оглядываясь на топчущихся у двери приятелей. (Яна про себя окрестила ее Мышкой.)

— Какие правила? — сочла нужным вмешаться в разговор. Мышка неохотно скосила на нее один глаз, смешно сдувая челку со лба:

— Что бы ни случилось, нельзя смеяться. Особенно в самом начале.

— Почему? — вырвалось у них с Яриком почти одновременно.

— А то побьют, — торжественно возвестила Мышка и, махнув им напоследок рукой, торопливо прошмыгнула к своей компании, что, видимо, уже докурила и собиралась заходить внутрь.

— Круто, однако, — Янка не удержалась от нервного смешка. Все произошедшее казалось слишком уж нереальным: да за кого они себя здесь принимают?.. — И подтолкнула Ярика локтем: — Что ты там говорил про "морду набьют"? А я ему про позитивное мышление…

— Ну что, остаемся? — с удручающе серьезным лицом поинтересовался брат, только в глазах скакали вовсю веселые черти.

— Само собой, — уж теперь-то и речи быть не может, чтоб она вернулась домой, не разузнав хорошенько, что здесь происходит!

К ее вящему удивлению, дискотека оказалась вполне модерновой: с просторным холодным залом, множеством прожекторов под потолком и небольшой барной стойкой в углу. Да и публика подобралась довольно удачная, вызывающая симпатию: смеются, друг с другом переговариваются, окликая кого-нибудь из знакомых через весь зал. Словом, обстановка царит более чем непринужденная, никаких церемоний. Одеты, правда, без изысков, чуток попроще, чем в Городе в каком-нибудь крутом диско-баре с толпой охранников на входе. (Кроме парочки ультра-модных девчонок, страдающих от избытка макияжа, словно бы сошедших со страниц второсортного модного журнала. Вид у обеих девиц был достаточно жеманный.) В этом есть свои преимущества: теперь Янка не слишком выделяется из толпы в своем обычном белом свитере и лицейских синих джинсах. Если бы разрядилась в пух и прах, то на нее б, наверное, косились с насмешкой, а так в самый раз… Все-таки ее главное украшение — это волосы, их ни за какие деньги не купишь.

"Не зря же папа подколол про "столичных гусей" — получается, знак?.." — успела подумать напоследок. Ярко освещенный лучом прожектора диджей не первой молодости что-то неразборчиво сказал в микрофон и театрально вздернул руку к потолку. В зале воцарилась тишина, болтавшие до того без умолку парни с девчонками замерли, взирая на диджея с истовым вниманием.

— Что это будет?.. — спросила было у Ярика Яна, и в ответ грянула оглушительная музыка. Из динамиков полилось нечто разухабистое с элементами фольклора, залихватским свистом и прихлопами, что перемежались речитативом бритоголового диджея. Половина зала — то бишь мужская его часть — разом присела на полусогнутых ногах, напоминая сцену из американских рэпперских клипов, и принялась старательно отплясывать с серьезными насупленными физиономиями. Девчата смирно потеснились, встали в рядок у стены, освобождая место для танцоров. В самом центре импровизированного дэнс-пола выделывал ногами невообразимые кренделя Цыган, давешний знакомый, выделяясь своей разлохмаченной черноволосой головой среди бритых черепов измайловской молодежи.

"Украинский рэп, во дают! Так вот почему нельзя смеяться…" — судорожно сжав губы, чтоб сдержать неудержимо рвущийся наружу приступ хохота, Янка оглянулась на Ярослава. Брателло держался из последних сил, давился, надув щеки и выкатив до упора глаза, и готов был вот-вот разразиться нечеловеческим ржанием. Его ужимки стали последней каплей: Янка не выдержала, дернула брата за руку, привлекая к себе, и уткнулась лицом прямо ему в плечо. (Чувствуя при том, как плечи предательски ходят ходуном от смеха.) Ярик нисколько не удивился этим телячьим нежностям, напротив, заботливо поглаживал по волосам и легонько похлопывал по спине, утешая по-братски. Переждав первый приступ хохота, она краем глаза покосилась вверх на Ярослава: тот уже успокоился, только рот кривился от напряжения и играли на скулах желваки. Все же выдержки брателло не занимать, в отличие от нее…

После стилизованного рэпа (что длился, казалось, целую вечность) заиграли какой-то невыразительный медляк. Держась по привычке поближе к Ярику и крепко вцепившись в его рукав, Яна с осторожностью осматривалась по сторонам. Нет, все же на них многие обращали внимание — или, выражаясь по-народному, бесцеремонно пялились во все глаза. Причем как парни, так и девчонки, без исключений. Неужели они настолько выделяются из общей массы?.. Можно, конечно, списать все знаки внимания на их с брательником неземную красоту и тонкий шарм, но как бы и в самом деле не намылили шею! За себя она не боится, ее вряд ли станут задирать, зато Ярик может вязаться в драку. А ему надо руки беречь, он музыкант…

— Слышь, малая, разбей вон ту парочку, — среди музыки уловила Янка где-то за спиной. Обернулась: неподалеку от них с Яриком стоял тот самый Цыган, звезда любительского танца, а рядом с ним вертелась темноволосая шустрая Мышка, что перехватила их у входа. И смотрели оба ни на кого другого, а прямиком на нее, Яну, не потрудившись хотя бы взгляд отвести из вежливости. (Ну да, откуда же они знали, что у нее слух на порядок острее среднестатистического, из-за чего то и дело возникают неудобства… Своеобразная компенсация близорукости.)

— Всегда пожалуйста! — догадавшись, скорей всего, по Янкиному лицу, что та все слышала, с готовностью пропела Мышка и направилось к Ярику, одергивая на себе короткую юбчонку. (Тонкая работа, ничего не скажешь!) Завидев перед собой это малолетнее чудо-юдо, брательник вежливо улыбнулся, подал девчонке с галантностью руку и удалился с нею к центру зала, поближе к танцующим. Янке же бросил на ходу извиняющийся взгляд: труба зовет, сама понимаешь… (Как бы он не петушился и не открещивался от бабушкиных польских корней, а характерная для Вишневских выправка то и дело проскальзывает в каждом движении — все же гены… Не потому ли девчонки на него залипают пачками, как пчелы на мед?)

Перед ней самой между тем материализовался Цыган и довольно-таки развязно поинтересовался, посверкивая огромными черными глазами на смуглом лице:

— Можно на танец? — не дожидаясь ответа, увлек за собой и, обняв по-хозяйски за талию, повел в танце. Оторопев от этого несусветного нахальства — ну не отбиваться же ей при всех, выставляя себя на смех?! — Яна молчала как рыба, демонстративно глядя в сторону поверх его плеча. (Хоть и чувствовала, что он пытается словить ее взгляд. Парень в общем-то симпатичный, есть в нем что-то необычное, но наглость слишком уж зашкаливает. Надо поставить его на место, пока не поздно.)

Только смолкла музыка, как примчался на всех парах Ярик и налетел с ходу на Цыгана:

— Какие-то проблемы?

— Никаких проблем, — поспешно заверила Яна и оттащила брательника подальше: опять рвется ее опекать, рыцарь-защитник! Как будто бы она сама не в состоянии о себе позаботиться.

Брателло сегодня превзошел самого себя: до конца дискотеки не отходил от нее ни на шаг, топтался рядом, как верный сторожевой пес. (Даже Мышку свою игнорировал, та с горя куда-то пропала.) Больше того, подговорил двух местных приятелей, с которыми гонял от случая к случаю в футбол, чтобы они приглашали Яну на каждый медленный танец, не оставляя Цыгану ни единого шанса. О Янкином ухажере брателло отозвался более чем презрительно: "Местная шпана". Успел уже, значит, разведать по своим каналам, проявляя присущую ему практическую жилку. Следовательно, сын новых русских за двухметровым забором — всё же не Цыган, а тот другой, рыхлый парень с сонным лицом, что позволял утром собою помыкать. Вот тут ее интуиция безбожно промазала, что само по себе загадочно… С ней время от времени случается: про кого-нибудь из посторонних видит все ясно и четко, вероятность ошибки минимальная, зато там, где замешаны личные интересы — нет-нет да и даст маху! Причем обычно в самых элементарных вещах.

С трудом отделавшись от Жеки, болтливого очкарика и, как утверждал Ярослав, начинающего компьютерного гения, Яна присела у барной стойки перевести дух. Нашарила в сумке мобильник и в рассеянности положила его рядом, собираясь проверить сообщения: нет ли чего от Гальки?.. Отвлекшись на мгновение на топчущиеся перед самым носом пары, наугад протянула руку к телефону, но пальцы нащупали только шершавую деревянную стойку и ровным счетом ничего больше. Похолодев от ужаса, она вскочила на ноги, озираясь по сторонам, и чуть не натолкнулась на стоявшего перед ней Цыгана: тот преспокойно набирал что-то длинное на ее мобилке, кровной собственности! Впрочем, устраивать сцену бурного разбирательства с привлечением посторонних Янке не пришлось: Цыган с обезоруживающей улыбкой вернул ей раскрытый телефон и представился по всем правилам:

— Виталя.

И удалился не прощаясь, оставив ее у бара с раскрытым ртом и мобилкой в руке. На экране остался ярко высвеченным только что набранный им телефонный номер — оригинальный способ знакомства, надо сказать! Чего-чего, а фантазии этому субъекту не занимать.

Глава десятая, короткая. Старый друг лучше новых двух

Когда говорит сердце, ум замолкает.

Как Яна и предполагала, после дискотеки Цыган, он же Виталя, увязался следом за ними с брателло. Для отвода глаз прихватил с собой их нового соседа — толстого парня с ярко выраженной флегмой, что на ходу чуть ли не засыпал. На Янкины вежливые возражения новоявленный поклонник и ухом не повел, бодро поставил в известность, что им с Толяном все равно по пути. Что возмутительней всего, Ярик и не думал вмешиваться и прогонять Цыгана восвояси, наоборот — удалился в тень, предоставив ей возможность разбираться самой. (Решил, наверное, что поставленную перед ним задачу выполнил с лихвой, надежную защиту на весь вечер обеспечил, а дальше пусть расхлебывает самостоятельно. Мавр сделал свое дело — мавр может быть свободен!) И пробормотал над ухом насмешливо, как он это умеет:

— Новая жертва…

Придя в негодование, Яна примерилась было отвесить ему хороший подзатыльник, чтоб в следующий раз неповадно было, но брателло вовремя отскочил и засвистел какой-то легкий мотивчик, явно над ней потешаясь. А следующий по пятам Цыган не замолкал ни на минуту, резво сыпал вопросами:

— Давно сюда переехали? Надолго?

— Посмотрим. Там будет видно, — неохотно отозвалась Янка, все же не дело целую дорогу молчать, как безгласная мумия. Надолго ли переехали?.. На эту тему даже думать жутковато — будущее не определено…

— И вообще, где ты учишься? Пойдем сейчас где-нибудь посидим.

— Мне завтра рано в лицей. С самого утра, — удачно нашлась Яна, хоть занятия в понедельник начинались со второй пары.

— Тогда завтра вечером. Подходит?

М-да, самоуверенный тип, хоть и не лишен некоторого обаяния. (Чем-то похож на Джонни Деппа в его пиратском обличье Джека Воробья. И росту не слишком высокого, Ярик выше его на полголовы.) Как видно, из тех, что слова "нет" категорически не воспринимают. Неужели ему еще никто и никогда не отказывал?..

— Вечером я не смогу, занятия допоздна.

— А когда ты можешь? Или с утра до вечера на занятиях?

— Саме так, — заверила она.

— Веселая у тебя жизнь.

— Не жалуюсь!

Пусть он лучше считает ее махровой "ботаничкой", что денно и нощно корпит над учебниками — этакая библиотечная мышь. Авось и отстанет, потеряет интерес…

— Ты не подумай ничего такого, я просто хотел познакомиться. У нас в поселке таких девушек нет, — неожиданно мягко сказал он и заглянул сбоку ей в лицо. В его глазах и в резком рисунке скул в свете уличных фонарей было что-то особенное, приковывающее внимание своей непохожестью на других. Был бы под рукой карандаш, бросила бы все и засела за новый портрет…

"А почему бы и нет?.. Можно вечером протусоваться. Все равно я сейчас ни с кем не встречаюсь, свободна как ветер", — зашевелились в голове подспудные мысли. Полная смена обстановки, неожиданное знакомство — и новая авантюра, разбивающая вдребезги размеренно текущие лицейские будни. И самый главный аргумент, не придется больше терпеть Галькины ежедневные приставания и сочувственные вздохи: "Ну что, Богдан не звонил?.." Надоело до чертиков! Можно будет с небрежностью поставить Галину перед фактом, что до Богдана ей теперь нет абсолютно никакого дела, вчерашний день!..

Мысль о Богдане была ошибкой: в памяти на удивление ярко вспыхнуло его лицо со сдержанной улыбкой, с приспущенными девчоночьими ресницами и раздвоенной глубокой ямкой на подбородке. Борясь с нахлынувшим наваждением — мол, кто в доме хозяин?.. — Янка попыталась мысленно отодвинуть его в сторонку, а на освободившееся место поставить неслышно шагающего рядом Виталю. И не смогла, не произошел внутренний щелчок.

"Ты лучше голодай, чем что попало ешь,

И лучше будь один, чем вместе с кем попало", — цитировал еще в детстве папа из Омара Хайяма, желая приобщить их с брательником к культурным ценностям. "А ведь и правда… — с неумолимой ясностью поняла Яна. — И к тому же это будет нечестно по отношению к Витале. Нет, лучше играть начистоту: раз уж я не могу получить того, кто мне действительно нужен, то буду пока что одна. Ничего со мной не сделается", — угрюмо подвела итог, чувствуя себя не больше и не меньше, чем монашкой в католическом монастыре строгого режима. Прожила же она как-то пятнадцать лет без бой-френда, спокойно обойдется и сейчас! Это еще не конец света.

Понедельник с утра не заладился. К бабушке спозаранку приехала какая-то ученица — высокая девушка в дымчатых очках, одетая не без изящества и благоухающая духами на всю улицу. Так что завтракали по-походному, чем Бог послал. Только уселись за стол, как папа поставил Янку перед фактом, тонко намазывая маслом свой бутерброд:

— Сегодня я тебя отвезти не смогу. Извини, так получилось.

— Так что мне теперь, на автобус? — Яна совсем расстроилась. Мало того, что не выспалась, голова гудит после вчерашних похождений, как стопудовый колокол, так теперь еще и это заявленьице… С какой стороны ни глянь, а общественный транспорт ей уже в печенках сидит! И это еще мягко выражаясь.

— А что? Все ездят, а ты у нас особенная, — язвительно вмешался брателло, что сегодня тоже встал не с той ноги и пребывал в самом сардоническом расположении духа.

— А ты пробовал туда утром залезть? — завелась она всерьез, метнув на него испепеляющий взгляд, что прожег бы насквозь любого. (Уж такого откровенного свинства от брателло не ожидала!) Ярик скромно промолчал, ковыряя вилкой размазанную по всей тарелке яичницу и прихлебывая неспешно чай с молоком, заваренный папой на английский манер. — Слушай, идея! — она хлопнула в ладоши словно от нечаянной радости, брательник вздрогнул от неожиданности: — Ты сегодня поедешь вместе со мной, как все нормальные люди ездят! На автобусе, сбылась мечта! Вдвоем веселее. Согласен?

Но Ярослав отреагировал без энтузиазма: что-то буркнул и вышел вон из кухни, подцепив на ходу кусок колбасы потолще.

— Меня из лицея выгонят! Я и так через день опаздываю, — запричитала Янка в отчаянии. Наступающий день рисовался в самых мрачных тонах, куда там Пикассо…

— Ну что ж, будем со Славой меняться: день я тебя отвожу, день он, — ответил папа, не глядя на нее. Небось чувствует себя виноватым, переживает… Да и она тоже хороша, строит из себя принцессу на горошине — карету ей золоченую подавай, рейсовый автобус уже не катит! Эх, если бы он знал, что не в автобусах все дело и даже не в утренней толкучке — тесноту с духотой она как-нибудь переживет, не впервой… Дело в другом: опять у него него нашлись какие-то посторонние дела, которые ну никак нельзя отложить, опять он задвинул ее на второй план!

— Можно перевести тебя в здешнюю школу. Тогда все проблемы отпадут сами собой, — предложил отец, изучая ее пристальным взглядом с непонятным выражением на лице, которое Яна у него еще не видела. Будто что-то про себя взвешивал. Да он что, насмехается над ней?! Или надумал обосноваться здесь насовсем, не дай-то Бог? Она ведь даже в клубах своих, у кастанедовцев и у рейкистов, больше не появляется, слишком хлопотно добираться. Не жизнь, а унылое существование в этом Измайлово!

— Не смешно, — отрезала Янка, чтобы заранее развеять все его надежды. — Я вообще думаю, надо нам обратно в Город перебираться. А то что мы здесь зимой будем делать?

Папа не ответил, расплылся в широкой улыбке все с тем же неопределенным выражением. Нет, сегодня он себя ведет определенно ненормально, хоть участкового врача на дом вызывай!

— Ну как думаешь? — поторопила его Яна. На душе стало тоскливо и неуютно, есть совсем расхотелось.

— Об этом мы вечером поговорим, — после короткой паузы отозвался отец и негромко замурлыкал себе под нос расхожий мотивчик, разворачивая на весь стол забытую дедушкой газету.

"О чем это — "об этом"?.. Ой, нужно было сидеть и молчать в тряпочку, зря я ляпнула! Пока не сказано ничего конкретного, то можно еще что-то изменить, остается надежда… Не хочу я никаких разговоров, хватит с меня!.."

— Ты что, обиделась? — папа с участием заглянул ей в лицо и, подойдя поближе, похлопал по плечу, изображая искреннюю заботу.

— С чего ты взял? — оскорбленно хмыкнула Янка и независимо вздернула плечом, сбрасывая его ладонь.

— На обиженных воду возят, — поставил в известность отец и легонько щелкнул ее по носу. Яна усилием воли сдержала улыбку, напустив на себя вид тысячелетнего каменного сфинкса: пусть он не думает, что она после первой же шутки растает и всё простит! Как минимум несколько дней нужно держаться с ним официально, без всякого там панибратства — чтобы он осознал свою ошибку и сделал соответствующие выводы. (Обычно ей не удается слишком долго на кого-нибудь обижаться, остывает уже на следующий день — забывает, с чего все началось. Но в некоторых вопросах надо уметь проявить принципиальность! А не то останется на всю зиму куковать в Измайлово — вдали от подруг, от любимого Города и цивилизации…)

Оставив завтрак почти нетронутым, Янка побрела в свою комнату собираться. Наряжалась черепашьими темпами, то и дело вздыхая и забывая, зачем она, к примеру, открыла этот шкаф или взяла с этажерки эту тетрадь. Мысли были заняты чем угодно, только не лицеем. Выскочила из комнаты уже около девяти, взвешивая мысленно свои шансы: если поторопится и проявит оперативность, а после этого еще и влезет удачно в пригородную маршрутку, то есть небольшая вероятность приехать на вторую пару вовремя. Ярик отметил ее появление в коридоре жизнерадостным ржанием, тыкая пальцем в Янкины изящные полусапожки на высоком каблуке и короткую юбку (которой та решила закрыть осенний сезон, просто для поднятия настроения). Она смерила его мрачным взглядом, опять ничего не понимая, как за завтраком с отцом:

— Чего радуешься?

— На мотоцикле будешь хорошо смотреться, — с искренним убеждением проинформировал брательник.

— Не мог раньше сказать!.. — воскликнула Яна в сердцах и метнулась обратно в свою комнату переодеваться.

— Имей в виду, у тебя есть ровно две минуты! — возвестил ей вслед брателло. — Засекаю время.

И как по закону подлости, через минуту в коридоре требовательно запиликал телефонный звонок. Ярик трубку не брал (из принципа, надо полагать), а Яна от спешки никак не могла расстегнуть змейку на куртке. Телефон мол бы уже раз двадцать умолкнуть и оставить ее в покое, но не замолкал, трезвонил снова и снова. (Наверняка папе или бабушке названивают из-за каких-то пустяков, а ей опять за всех отдуваться! Да что за день такой!..)

За рекордное время преодолев галопом весь коридор и изрядно запыхавшись, она сдернула трубку:

— Да! — выдохнула сердито.

— Яну можно? — раздался в ответ невыносимо знакомый голос.

— Это я, — не веря своим ушам и даже не пытаясь сдержать расплывшуюся по лицу улыбку, пробормотала Янка. — Богдан?

"Неужели Галька ему опять всё раззвонила? — подумала мельком. — Когда только успела…"

— Он самый. Я вот почему звоню… — и замолчал, словно раздумывал, для чего же он, собственно говоря, звонит. Янка решила не торопить — уж что, а молчать в унисон они умеют в совершенстве…

— Тебя еще долго ждать? — сердито осведомился Ярик, просовывая нос через входную дверь, и выразительно похлопал себя по руке, где полагается носить часы.

— Едь без меня! Я на автобусе, — сообщила Янка с гулко колотящимся сердцем, лишь бы он отвязался и дал спокойно поговорить. Но брательник не уходил, пристроился боком в дверях, упершись ногой о дверной косяк, и посматривал на нее весьма благожелательно, хоть и не без легкой насмешки. Что, видимо, означало, что он согласен ее подождать без всяких наводящих вопросов и выяснения причины, рискуя сам опоздать в универ. Неужели догадался, кто звонит?… Нет, все-таки при всем его ворчании, гипертрофированном чувстве юмора и едких комментариях в Янкин адрес на брателло можно положиться.

Последняя, четвертая по счету пара заканчивалась в двадцать минут пятого. Когда они с девчонками высыпали во двор, на улице уже начинало смеркаться, а на лицейском крыльце, тускло освещенном единственной чахлой лампочкой, их честную компанию поджидали Андрей с Богданом, два доблестных "орла". "Совсем как в старые добрые времена", — словила себя на счастливой мысли Янка, не решаясь первой подойти поближе. (Вечно в его присутствии нападает этот идиотский ступор, двух слов связать не может!) Ни холод, ни декабрьская темень, что грозила накрыть Город через полчаса, ни загазованный автобус, в котором ей еще предстоит трястись по дороге домой, не имели больше ровным счетом никакого значения. Но Галина батьковна не дала расслабиться и заслуженно выпасть в кайф, возвестила торжественно на все крыльцо:

— Янка сегодня опоздала на вторую пару!

— Это надо отметить, — без промедления отозвался Андрюша, скалясь во все свои тридцать два. Богдан ничего не сказал, только улыбался, не отводя от нее взгляда. Они, наверное, сейчас похожи для непосвященных на парочку сумасшедших, что устроили посреди улицы игру в гляделки…

— Смотрите, у них прически одинаковые, — вмешалась Алинка, указывая на Андрэ и стоявшую неподалеку Юльку, что сварганила на днях удачную новую стрижку. И в самом деле, их прически до смешного походили друг на друга: длинная челка до бровей, аккуратный пробор, коротко остриженный затылок, что придавал обоим вид задорный и немного хулиганистый. Только цвет разнился: темный у Юльки и пшенично-русый у Андрэ.

— Под меня косит, — с глубоким удовлетворением констатировал Андрей, на что Юлька с жаром возмутилась:

— Это ты под меня косишь!

— Ей далеко добираться, подвезешь? — ухватив Яну за руку, спросила Галька у Богдана. Не успела Янка и рта раскрыть, как он с охотой согласился:

— Не вопрос! Тебе куда?

— Это далеко, за городом, — запротестовала Яна, чувствуя себя не в своей тарелке: вечно Галька влезет со своими ценными предложениями! Не хватало еще, чтобы он занялся благотворительностью из жалости к "бедной девочке", что застряла в пригороде. Она этого не переживет, только не от него унизительная жалость…

— Я не спрашиваю, близко и далеко, — неожиданно холодно оборвал ее Богдан. Да что он, обиделся? Откуда этот надменный тон?.. — Я спрашиваю: куда?

И Яна сдалась: а что ей еще оставалось делать? Объяснять, что дурацкая гордость не позволяет — это было бы по меньшей мере глупо. Ну что ж, она его предупредила, а дальше пускай сам решает, дело хозяйское. Закон свободной воли, как известно…

— Значит, мы едем к тебе в гости, — без излишней скромности поставила в известность Юлька. Галина батьковна ее с готовностью поддержала, призывая всех остальных в свидетели:

— Кто "за"? Единогласно! Короче, уговорила.

И вся банда залилась беспричинным смехом с самой Янкой во главе, оба "орла" вторили им в унисон, подхватив, очевидно, этот вирус. Нет, все-таки вечер обещает быть интересным!

Богдан сегодня был не на "Мерсе", а на серебристом-голубом "БМВ", которого Яна до того ни разу не видела. Что, впрочем, не играло для нее особой роли: "Мерс" или не "Мерс" — какая разница? Лишь бы авто было вместительным и бегало исправно, а остальное — это уж дело наживное. Находясь все в том же приподнятом состоянии, она и не заметила, как машина мягко свернула на центральную улицу Ушакова и медленно поползла по запруженному транспортом вечернему проспекту. Яна задумчиво глядела в окно на пробегающих по тротуару редких прохожих, замотанных шарфами до ушей, пока глаза не наткнулись на знакомый силуэт…

— Подожди! — воскликнула она непроизвольно, прильнув к стеклу. Богдан от удивления резко затормозил (отчего Галина стукнулась лбом с сидевшей рядом Юлькой), а следом за тем раздраженно засигналили позади машины, обзывая их изощренно на своем языке.

— Ты что, совсем? — оглянулся на Яну Андрэ и сочувственно покрутил пальцем у виска. — Бывает хуже, но реже.

— Кого ты там увидела? — заинтересовалась Юлька, потирая ушибленный лоб и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь из-за Янкиного плеча. И сразу же узнала, ойкнула недоверчиво: — Ой, твой папа… А кто это с ним?

— Твоя мама! — торжественно подтвердила очевидный уже факт Галина батьковна, поглядывая на Янку со значением. — Вот видишь, а ты переживала…

Именно так и было: мама с папой неторопливо прогуливались по проспекту Ушакова, крепко держась за руки, как влюбленная парочка первокурсников, и оживленно о чем-то беседовали, не замечая ничего вокруг. Мама, по-особенному красивая в нарядном светлом пальто, с тщательно уложенными белокурыми локонами, несла в руках букет каких-то ярких цветов, а папа шел налегке, не сводя с нее глаз.

"Ну и партизаны, это ж надо так! Папа мог бы сегодня хоть что-нибудь сказать, хотя бы намекнуть… — теснились у Яны в голове противоречивые мысли, путаясь и наскакивая друг на друга. Сковавшее уже которую неделю напряжение разом отпустило, ей хотелось кружиться в танце и горланить со всей мочи от радости, воспаряя в невесомости, — чего габариты "БМВ"-ушки, увы, не позволяли. — А может быть, и правильно, что не говорили… У них сейчас, может, второй медовый месяц. И то, что папа мне мораль читал — явно мамино влияние, без нее не обошлось! Но почему же он сразу не сказал?.. Ждал, наверное, пока мы с мамой созреем, друг по другу соскучимся… "

— Где сворачивать, здесь? — прервал ее молчаливое ликование Богдан, вопросительно посматривая в зеркальце заднего обзора — их старая игра.

(Конец второй книги)

Content

Турве Татьяна Испытание на прочность

Турве Татьяна Испытание на прочность

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. А ВЫ ВСЕ В ТРУДАХ, МОЙ ГОСУДАРЬ…

Глава первая. ДР

Глава вторая. Архангел Михаил и другие

Глава третья. Папа

Глава четвертая. "Орлы"

Глава пятая. Попытка не пытка

Глава шестая. Дождливый день

Глава седьмая. Компаньоны

Глава восьмая. Клуб кастанедовцев

Глава девятая. Еще один день рожденья

Глава десятая. Что же делать?

Глава одиннадцатая. История…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. А ВДРУГ "ПОЛОВИНКИ"?

Глава первая. ВИдение

Глава вторая. Посеешь ветер — пожнешь бурю

Глава третья. Бегство

Глава четвертая. Легенда

Глава пятая. Суматошный день

Глава шестая. Первый снег

Глава восьмая. Магдалена

Глава девятая. "Столичные гуси"

Глава десятая, короткая. Старый друг лучше новых двух