Софман Ева

Та, что гуляет сама по себе

Софман Ева

Та, что гуляет сама по себе

Паладины огня… Это то, что мы знали всегда —

Кто подарит нам ветер, когда божества не хранят?

Кто коснётся плеча, когда нет ни меча, ни коня,

И найдёт, и удержит, всегда возвращая назад?

Паладины мечты… В ураганах — звездой-маяком

Неизменно светя, чтобы мы успевали на свет.

Ты не видишь лица, да и голос тебе незнаком,

Только это — тот голос, в котором ты слышишь ответ.

Паладины любви… Вот и всё, и нужны ли слова?

Или просто улыбка, и просто костёр и рука…

Подойди. Посмотри. В его взгляде — туман, и трава,

И дороги, и солнце. И радуга. И облака.

Паладины огня… И пути, и полётов во сне,

Это те, кого ждёшь, это те, кто спускается вниз

И живёт среди нас, предпочтя своё небо — земле,

Чтоб вершины и ветер — всем тем, кто тоскует о них.

М. Шейдон

Он пришёл на закате, когда умирающий свет патокой переливался через горы.

Он осадил коня у плетня, и, когда он спешился, подошвы сапог коснулись пыли без единого звука.

Он оглянулся, любуясь безлюдьем. Деревенские улочки вымерли. Даже если бы стрелки часов не указывали на время вечернего чая — здесь, на окраине, всегда было безлюдно.

Он положил руку на калитку, подтолкнул совсем легонько. Скользнув в приоткрывшуюся щель, ступил на мощёную камнем дорожку и бросил через плечо:

— Я позову. Скоро.

Двое наёмников уже спрыгнули наземь. Держа руки на эфесах клинков, косились за плетень, на добротный деревенский дом с белёными стенами — светлый островок в море яблоневых крон вокруг.

Он поднялся по трём ступеням террасного крыльца, и ветер донёс ему в спину обрывки шёпота:

— …те самые Фаргори…

— …так самоуверен…

— …знает, что никто не увидит?

— …а если увидит — сильно пожалеет…

Он коротко стукнул в дверь.

Её шагов он не услышал. Не мог услышать.

— Кто там? — голос за дверью звенел нежными переливами — не хуже альвийских флейт.

Он улыбнулся:

— Боюсь, мой ответ вам не понравится… Ваше Высочество.

Тишина за дверью обратилась в полную противоположность звука.

— Ваше Высочество?

Он прижался щекой к некрашеной двери. Дерево было нагретым и сухим — оно грело, как печка.

— Ваше Высочество, обойдёмся без шума. Мне нужна ваша дочь. Отдайте её, и вас никто не тронет.

— Я вас не понимаю, — её голосом можно было колоть лёд. — Меня зовут Мариэль, и я из семьи Фаргори, что испокон веков живут в Прадмунте и делают сидр, и я простая крестьянка. Если всё это шутка, то чрезвычайно глупая. А теперь — уходите.

— Неплохо, Ваше Высочество. Снимаю шляпу и восхищаюсь вашей выдержкой. Но, боюсь, в этой игре вам выпали плохие карты, и если вы не откроете мне дверь, я открою её сам, только и всего.

— Вы угрожать явились? — она казалась спокойной. — Я умею громко кричать, поверьте. И стоит мне крикнуть, как сбегутся…

— Далековато докрикиваться. А даже если сбегутся — значит, придётся убрать на пару человек больше. Или на десяток человек, — он отступил на шаг. — Я не шутить пришёл, Ваше Высочество. И с пустыми руками уходить не намерен. Чем скорее вы это поймёте, тем лучше.

Когда она заговорила вновь, её голос звучал глухо:

— Я пойду с тобой, но Таша… Оставь её. Она здесь ни при чём, она ничего не знает, клянусь.

— Таша? О, нет. Мне нужна не она. Речь идёт о младшей. Лив.

— Лив? Но… — она запнулась.

— Неожиданно, правда? — его улыбка стала шире. — Отдайте нелюбимую дочь — останетесь жить. Вы бы сами этого хотели. Знаете ведь.

— Кто ты? — она почти шипела. — Откуда знаешь обо мне… столько?

— Я знаю больше, чем вы можете себе представить, Ваше Высочество. Но, боюсь, ответить на ваши вопросы… выше моих сил, — он взмахнул рукой с изящностью дирижёра. Двое за плетнем только того и ждали: миг спустя сапоги уже чеканили шаг по дорожке. — Так откроете?

Две серые тени поднялись на террасу, встав за его спиной.

Яблони шелестом взволновались на ветру.

— Нет.

Улыбаясь, он склонил голову набок:

— Благодарю, Ваше Высочество. Вы меня не разочаровали.

Он не шепнул таинственные слова. Рука его не взметнулась в замысловатом пассе. Казалось, он ровным счётом ничего не сделал — но дверные цепочки и засовы с той стороны тихо звякнули.

Когда под порывом неощутимого ветра дверь распахнулась, за ней никого не было.

Он шагнул в пустую прихожую. Наперёд зная, куда смотреть, взглянул вниз — и мыском сапога поворошил серый ком сброшенного платья.

— Поняла, что уйти не удастся… правильно, из дома никто не выйдет, пока я того не захочу. Значит, в прятки играем? — кивок на дальнюю дверь. — Там. В детской. Осторожно.

Клинки выскользнули из ножен беззвучно. Серебряное покрытие с тонкой рунной вязью блеснуло закатным багрянцем.

Две тени скользнули вперёд, подчиняясь мановению его руки. Дверная ручка, тихо щёлкнув, провернулась невидимой ладонью.

Всё случилось быстро. Она не стала рычать — все разговоры, все предупреждения остались позади. Она просто атаковала.

А они просто защитились.

Он почти видел, как кровь алыми ртутными шариками скатывается с заговорённых лезвий.

Визжать или скулить она тоже не стала. Хотя раны "нечестивыми" клинками — он знал — для неё были очень болезненны…

— Мама, МАМА!!!

Вот теперь, кажется, пришло время его действий.

Смелая девочка. Глупая девочка. Наверняка же сказано было спрятаться и сидеть тихо.

Ой, не зря…

…а где-то далеко, за много вёрст от светлого дома и яблоневых садов, по облитой закатной глазурью дороге мирно рысила каурая кобылка. Всадник, сгорбившись в седле, казался дремлющим — до того самого момента, как придорожная трава тихо всколыхнулась. Очень странно всколыхнулась: двумя полосами, на миг пролегшими и тут же сгладившимися в травяном море.

Кобылка, поведя мордой по ветру, встревоженно стригнула воздух ушами — но всадник не встрепенулся. Даже не выпрямился.

Лишь чуть повернул голову.

Какое-то время он всматривался в заросли лебеды, вымахавшей в человеческий рост. Потом медленно, медленно протянул руку за спину.

Лебеда глухо, бесконечно злобно зарычала в ответ.

Лошадь понесла в тот самый миг, когда стена высокой травы выплюнула две мохнатые тени. Лошадь понесла тогда, когда звери уже взвились в прыжке.

Лошадь понесла безнадёжно поздно…

…но всё это действительно было далеко.

А здесь и сейчас — в доме смолк детский крик.

Вскоре трое всадников уже пускали коней галопом: по ниточке просёлочной дороги к ленте тракта, ползущей к горизонту среди лугов — прочь от яблонь, встревоженно шепчущихся вокруг мёртвого дома.

Он не оглядывался, но смотрел в небо.

Он не мог разглядеть в вышине даже маленькой белой точки, но знал, что она там.

А потом — она вернётся…

— Ну что ж, — он улыбнулся своим мыслям, — до встречи, девочка.

Отличный день. Отличное настроение. Наконец что-то произошло, что-то стоящее. Наконец…

…игра началась.

Глава первая

Осколки

Вызревающая пшеница танцевала на ветру. По лугам катились изумрудные волны. Осколки звёздного света мерцали на бархате вечернего неба — чернота, переливаясь через пронзительную синеву, обращалась в пастельно-розовую кромку у горизонта.

Ланден летела так высоко, что, казалось, до звёзд крылом подать — небольшая и быстрая птичка, вроде ястреба, но прямоклювая и белоснежная. Лишь кончики маховых перьев золотистые, будто в солнечный свет обмакнуты.

Ветер в крыльях…

…парить в прозрачной прохладе воздушного потока, где земля кажется такой далёкой и неважной — и хочется верить, что нет её, что есть только эта спокойная, безграничная высь…

"Таша Фаргори, ты увлекаешься. Пора домой".

Ланден, сложив крылья, устремилась вниз — к игрушечным кубикам домов, разбросанных неровным овалом, теснящихся вокруг центральной площади. В сумраке небольшая деревенька Прадмунт сияла разноцветьем светящихся окон. С юга к ней прижался лиственный лес, с запада — посевные поля, с севера — высокотравные луга, а с востока замыкали кольцо яблоневые сады.

Почти кружится голова, не поймёшь, пике или падение…

…расправить крылья, поймать ветер почти у земли — и над белым шпилем водонапорной башни, сквозь дымок из труб, над крышами, над волнами яблоневых крон…

Вот и родное окно. Оно всегда открыто с той минуты, как Таша выйдет из дома…

Должно быть.

Удивлённо облететь дом — почему всё заперто?..

…пара взмахов крыльями — в печную трубу, из которой не идёт дым, приземлиться на стол, порхнуть на пол…

…три удара сердца…

Ещё мгновение худенькая светловолосая девчонка сидела, опустив голову, нахохлившись, как большая птица.

Но когда Таша поднялась с пола, — легко, бесшумно, — двигалась она с грацией большой кошки.

— Мама? — крик прозвучал тонко, неуверенно, совсем по-детски. — Лив?

Зрачки Таши расширились — они вбирали малейшие проблески света в тёмной кухне.

Слух был напряжён до предела — в доме царила абсолютная тишина.

"Почему никого нет?.."

Ноздри Таши дрогнули.

Запах…

…крови.

Из детской.

Выскочив в прихожую, в три прыжка оказавшись подле двери — Таша рванула её на себя.

— Нет, НЕТ!

Таша отпрянула, зажмурилась, ударилась спиной об стену. Отзвук её крика не сразу стих в темноте.

"Этого не может быть, не может, нет…"

Но даже если не видеть тела у пустой кровати сестры — запах крови оставался более чем реален.

"Проснись, Таша, проснись! Это просто кошмар, просто дурной сон…"

Боль от удара тоже была вполне ощутимой.

Медленно Таша открыла глаза. Медленно шагнула вперёд, нагнулась, протянула руку…

Жёсткая шерсть под кончиками пальцев, пылающие блеклым багрянцем щёлки приоткрывшихся глаз — и мир плывёт, расползается, отступает перед омутом чужих воспоминаний…

Маминых.

…Согласна ли ты, Ленмариэль Ралендон Бьорк, взять в мужья Тариша Пакринта Морли, любить его, хранить верность ему, жить в согласии и идти рука об руку с ним, пока смерть не разлучит вас?

— Согласна, — её голос летит под купол.

— Тогда — объявляю вас мужем и женой! — кажется, ещё немного — и старенький архидэй таки спляшет от радости. Он венчал ещё её бабушку и дедушку, потом — мать и отца. Он приходился желанным гостем во дворце Бьорков и нянчил малышку-Мариэль на руках, за что та нарекла его "дедушкой". Он крестил и причащал маленькую принцессу…

И вот теперь — обвенчал.

— Можете поцеловать невесту!

Тариш — нет, муж, теперь он её законный муж, Богиня, неужели вправду? — осторожно поднимает фату, Мариэль подаётся навстречу…

Толпа кричит "ура" — только что чепчики в воздух не бросает.

— Продолжим дома, — отстранившись, Таш лукаво улыбается. Они идут к выходу из церкви, и по обе стороны широкого прохода ликует их народ. У папы до глупого счастливое лицо, мама украдкой утирает слезу. Его мать рыдает, не скрываясь, а отец горд так, что грудку дует — того и гляди, взлетит…

Ей пятнадцать лет, и она самая счастливая девушка на свете. Она замужем за любимым, нет, обожаемым человеком, и не просто человеком, а Таришем из рода Морли, княжичем провинции Озёрной. Ну, она ведь и сама ведь принцесса — из древнейшей династии Бьорков. Правящей династии Вольного Волшебного Королевства Аллиграна. Таким образом, в будущем они с Ташем будут править Долиной, и теперь уже их дети будут принцами и принцессами…

Однако не все их подданные ликуют. Один человек провожает пару внимательным, чересчур внимательным взглядом.

Хотя — это и не совсем человек.

Бьорки почти уже тысячу лет правят Королевством. Вот только в последнее время до ушей её отца стал доходить слух, будто Шейлиреар Дарфул, — представитель одного из древнейших родов провинции Окраинной, — недоволен своим королём. И даже смеет утверждать, что в далёком-далёком прошлом страной правил его предок, Дарфул, а Бьорки вероломно расправились с королём и захватили престол… И потом — где это видано, чтобы престол наследовала многоликая нечисть?

Ну да, Мариэль не повезло родиться в Ночь Середины Зимы. В ночь с двадцать первого на двадцать второй день снежника, самую длинную в году, в то время, пока часы бьют полночь — в то время, когда каждый новорожденный обречён стать оборотнем. Но… ведь с этим смирились все. Раз уж её мать не могла подарить королю другого наследника — лучше принцесса-оборотень, чем отсутствие принцессы вообще. Правда, в случае с Хартом Бьорком король-оборотень нехорошо закончил, но это когда было, и потом… она в любой ипостаси прекрасно владеет собой. Родители действительно в ней души не чают. И Таришу всё равно, кто она, он любит Мариэль такой, какая она есть — лишь смеётся "чур, на меня коготки выпускаешь только фигурально". И не такое уж это проклятие, оборотничество, даже старик-архидэй так сказал, вот уж кто должен против всякой нечисти быть. И помолчал бы этот Шейлиреар, уж весь двор знает, что он тёмной волшбой балуется, и живёт больше века, наверное, — никто даже не помнит, — а всё мужчина в полном расцвете сил, чтоб его… Как и все маги, впрочем.

Ну да это всё неважно. Отец что-нибудь придумает.

А их сейчас ждёт бал, а потом — наступит ночь…

…Ты должна бежать, Мариэль!

— Я без тебя не уйду!

Проклятый Шейлиреар всё же подтолкнул народ к восстанию, и толпа мятежных рыцарей, волшебников-предателей и разъярённых горожан ворвалась в замок, убивая всех на своём пути. И её любовь, её жизнь, её Таш собирается бежать на выручку тем, кто сражается внизу, — без доспехов, без кольчуги, с одним лишь мечом!

— Они уже на лестнице! Сейчас единственный путь из этой башни — через окно, и ты можешь обратиться птицей и улететь, а я — нет!

— Я останусь здесь!!

— Они убьют нас обоих, вот и всё!

— И пусть!!! Я… без тебя… — голос срывается в рыдания.

Ну почему, почему, почему им было отмерено три месяца? Всего три месяца светлой и счастливой жизни?

Таш берёт её руки в свои. Тихо смотрит в глаза:

— Мариэль, ты должна жить. Ради нашего ребёнка.

Из-за двери, с винтовой лестницы доносятся крики…

Она всхлипывает:

— Я…

— Да, Мариэль. Ты моё сердце, ты — моя жизнь. И он — тоже. Пока вы будете жить, я всегда буду с вами… Я всегда буду с тобой.

Мариэль плачет. Он лихорадочно целует её щёки, губы, шею. Отстраняется резко, будто боясь, что ещё миг — и не сможет.

— Если ты допустишь, чтобы вас убили, я никогда тебя не прощу, — он шепчет, но в шёпоте звучит сталь, — даже на том свете, где мы когда-то встретимся.

Миг, ещё миг она смотрит в его серебристо-серые глаза — а потом, рыдая, в последний раз обвивает его шею руками, касается губами губ и бежит к окну.

— Лети, — кричит он вслед, — лети так, чтобы обогнать свет!

Но она уже распахивает ставни и прыгает, оборачиваясь в полёте, и в обличье сокола летит быстрее стрелы, быстрее ветра — так быстро, чтобы не увидеть, как дверь распахнётся и в комнату ворвутся мятежники…

…Просыпается, просыпается!

Мариэль открывает глаза:

— Где я?

— Мы уж думали, ты не выкарабкаешься, — голос звучит нежно и ласково. Осторожная рука промокает ей лоб чем-то мягким и влажным.

Будто Мариэль снова семь лет, она болеет, а мама сидит подле её кровати, не доверяя фрейлинам, собственноручно меняет ей компрессы и рассказывает сказки…

Она откидывает одеяло, — безумно жарко, — оглядывается. Подле кровати, на трёхногом табурете сидит светловолосая женщина и комкает мокрое полотенце. Поодаль, у стенки, мнётся бородатый мужик. Сколько лет, не сказать — оба явно относятся к тому типу людей, которые вырастают в юношей и девушек, а потом, минуя промежуточную стадию, в каком-то возрасте вдруг обращаются в стариков и старух. И таковыми остаются очень, очень долго.

Лица обветренные, простоватые, одеты чисто, но просто, руки огрубелые, мозолистые…

Ясно. Крестьяне.

— Кто вы и где я? — голосом Мариэль можно бриться — с такими же нотками она обычно отдавала приказы.

— Ты в Прадмунте, милая. Деревне почти у границы Озёрной с Окраинной. Меня зовут Тара Фаргори, а это мой муж Гелберт.

Фаргори… Случаем не те сидроделы, которые сидр к самому королевскому двору поставляют?

— И… как я здесь оказалась?

— А ты совсем ничего не помнишь?

Мариэль хмурится. Смутно, как сон…

…полёт, бесконечный полёт, как можно дальше, как можно дольше, пока не выбьется из сил — а потом не то лететь, не то падать вниз, вниз, в бесконечность…

…холодная белизна кругом…

…вязкое чернильное небо…

…мягкими, почти сияющими в темноте хлопьями — снег…

…мрак.

— Мой сын охотился и наткнулся на тебя. Ты лежала у лесной тропинки, почти вся под снегом… он думал, что ты мертва… потом понял, что ошибся. Но когда принёс тебя сюда, смерть в твой затылок дышала — столько пролежать в снегу, да ещё… без одежды…

Мариэль опускает глаза: сейчас на ней длинная рубаха.

И зачарованные цепочки на шее.

— Ты семидневку металась в лихорадке. Бредила, кричала что-то про восстание…

— Восстание?

— Короля же свергли, — Тара коротко, судорожно вздыхает. — Кровеснежной ночью прозвали… странно, как на деле кровавый снег не выпал… Короля, всю семью и придворных, что к восставшим не примкнули, вырезали. Теперь на троне Шейлиреар Дарфул Первый, князья позавчера ему на верность присягали…

Судорожно стиснутые пальцы вонзаются ногтями в ладони. До боли — несравнимой с той, что внутри.

— …что я говорила-то? Ах, да — ты неделю бредила. Мы уж думали, не выживешь, но ты сильная оказалась… Потом быстро на поправку пошла. А ты… совсем ничего не помнишь? Какая с тобой напасть приключилась? Почему ты там очутилась… в таком виде?

Мариэль смотрит ей в глаза — светлые, блекло-голубые. Ласковые, добрые…

…наивные.

Глуповатые.

— Я не помню.

— Как… не помнишь?

— Не помню, не могу вспомнить! Я помню, что меня зовут Мариэль, и… и всё. Не помню, как оказалась в лесу, куда и зачем я шла, есть ли у меня дом, родители…

— Тише, тише, — кажется, слёзы в её голосе звучат убедительно — Тара успокаивающе касается её волос, — ничего, ты, наверное, просто устала… плоховато соображается после такого жара… Я принесу тебе поесть. И молока с мёдом. Хорошо?

— Да… спасибо.

— Вот умница. Гелберт — за мной.

Тот послушно выходит. Вперевалочку, по-медвежьи следует за женой — на кухню, вестимо.

— Бедная девочка, бедная, ох… — Тара усиленно звякает тарелками и говорит шёпотом, но Мариэль лишь чуть напрягает слух, чтобы всё расслышать. — Богиня, за что ей это?

— Думаешь, ей память отшибло? — ну да, голосом Гелберта одарили под стать походочке — явно позаимствованным у кого-то косолапого.

— А что, разве не видно? Бедная девочка. Конечно, такое пережить…

— А…

— Но я вконец уверилась, что она из господ. Говорит так… как приказывает, а это — первый признак знатной дамы. Я ж тебе говорила, она явно из знати — все эти перстни родовые, медальоны…

— И что знатная девушка делала одна в лесу, да ещё голая?

Скрип двери. Олово снежного ветра, на миг ворвавшегося в дом, глухой перестук шагов…

Кто-то пришёл.

— Она из свиты королевы или принцессы. Бежала из Окраинной, но её нагнали… Обесчестили бедняжку и бросили в лесу умирать. Спросишь, почему украшения не сняли? Мы их тоже снять не смогли, раз — побрякушки зачарованы явно, и два, если скажешь, что можно было их вместе с головой отрезать — наверное, их целью был не грабёж. Они хотели просто… поразвлечься.

— Но…

— Мам, пап! — а вот и её спаситель явился, похоже. Звучным басом он явно удался в папеньку. — Как девушка?

— Только очнулась, — шёпот Тары истекает нежностью, как патокой. Да, материнской ласки и заботы в этой женщине зашкаливающе много…

— Вы ей рассказали?..

— Конечно!

— Тогда пойду к ней. Она наверняка захочет… поблагодарить меня, — шаги.

— Альмон!

Скрип половиц затихает на миг:

— Что?

— Она ничего не помнит, кроме своего имени… но я знаю, что она из господ.

— Даже так?

— Не забывай о манерах!

— Я само воплощение манерности, — стон отворившейся двери.

Её спаситель входит в комнату: рослый широкоплечий детина, закутанный в тёмный плащ. Сальные чёрные патлы, крошечные глазки, нос даже не горбатый, а холмистый, усы щётками…

При одной мысли о том, что он видел её без одежды, Мариэль передёргивает.

— Здрасьте, госпожа, — красавец расплывается в желтозубой улыбке, — рад видеть вас в добром здравии… Вроде выглядите вы гораздо лучше…

Взгляд, которым этот… медведь ощупывает её ножки, не прикрытые короткой рубахой, Мариэль почти чувствует.

— Как прикажете вас… э… величать?

Мариэль окидывает взглядом комнату. Она редко бывала в крестьянских домах, но сейчас ей хватает взгляда, чтобы определить: хозяева этого дома — крестьяне очень даже зажиточные.

Мариэль косится на тёмное окно, за которым скулит ветер.

Мариэль ищет решение.

Раз за неделю её не нашли — её и не искали: этой чародейской мрази Шейлиреару на поиски хватило бы и дня. Принцесса Ленмариэль Бьорк мертва — даже для мятежников.

Она осталась одна.

Когда она поправится, Фаргори выставят её за дверь — какой бы доброй ни была Тара, лишний рот крестьянам не нужен. Особенно если вскорости этих ртов окажется целых два. Ей и её ребёнку никто не поможет…

Конечно, она может остаться у них в качестве служанки. Вряд ли им нужна служанка в том смысле, в каком привыкла понимать эту должность Мариэль, но лишняя пара рук всегда пригодится. Она может работать на них за хлеб и кров. Делать всю чёрную работу своими нежными ручками, никогда не державшими ничего тяжелее малахитового гребня…

Если они захотят помощницу, обременённую младенцем…

А есть ещё один вариант.

Тара явно добрая женщина. Таре явно нравится Мариэль. Тара явно преклоняется перед "господами".

А ещё Тара явно женщина порядочная.

Конечно, версия обесчещения, которую Мариэль не может опровергнуть, значительно портит картину… но Тара наверняка сможет об этом забыть. Хотя бы ради "побрякушек".

Не каждому захочется укрывать неугодную новоявленному королю девицу… но если бы им не хотелось — не стали бы её выхаживать.

Ребёнку уже месяца два… но ведь она может родить его "недоношенным".

А о том, что от одной мысли о подобной перспективе её начинает мутить — Мариэль постарается забыть. Она должна выжить.

Она обещала…

Мариэль встаёт. Грациозно поводит плечами. Делает шаг вперёд.

Один шаг обречённости.

— Мариэль, — её голосок звучит нежно, как переборы струн арфы, — но не надо на "вы", это я должна выказывать уважение… Вы спасли меня, и я навсегда в неоплатном долгу перед вами.

Да, конечно, она рисковала.

Но что-то подсказывало ей — Тара не позволит своему сыну "просто поразвлечься"…

…Нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём ещё лучше, да к тому же теперь мы хотя бы в собственном доме сможем спокойно перекидываться.

Маленькая Таша поднимает на неё безмерно удивлённые серебристые глаза. Серебристые… Интересно, дар судьбы или её насмешка — каждый день видеть перед собой его маленькую копию?

Порой хочется, чтобы Таша была менее похожей на своего отца…

— Мам, как ты… почему?! — она рыдает шёпотом. Не хочет разбудить сестру — трёхлетняя Лив сопит рядом в колыбельке. — Это же… это же папа, мой папа!

…своего настоящего отца. А не того, кого считала отцом Таша.

— Я просто пыталась объяснить тебе, что жизнь продолжается, — она рукавом промокает слёзы на щеках дочери, — и мне не нравится, когда моя девочка плачет. Будешь всё время плакать — у тебя будут красные глаза, а никто не любит девочек с красными глазами.

— Меня и так не больно-то любят, — бурчит Таша, — ты же редко разрешаешь мне гулять с ребятами.

— Малыш, мы уже это…

— Мам, просто они считают, что, раз я редко выхожу с ними, то я задаюсь! К тому я одеваюсь, как… как "госпожа", а им только дай подразнить, какая я гордячка! Один Гаст внимания не обращает… вроде.

— Таша, тебя не должны интересовать их пересуды. Ты ведь действительно "госпожа", и они тебе не ровня. Ты — наследница родов… рода…

— Морли. Я уже слышала, мам, много раз.

— Ну вот. А они — простые крестьяне.

— Мам, они ХОРОШИЕ! Ты-то тоже была "единственной наследницей", но не только общалась с "простыми крестьянами", но и вышла замуж за одного из них! Восстание, да, я знаю, короля убили, всю твою семью, потому что приближённые Его Величества были, тоже — но ты ведь никогда не вышла бы замуж за папу только потому, что тебе некуда было больше деваться!

Мариэль, чуть сощурив глаза, смотрит на дочь.

— Спокойной ночи, малыш, — она сама едва слышит свой голос.

Одно из достоинств Таши — она всегда понимает, когда можно спорить с мамой, а когда нет. Поэтому сейчас просто откидывается на подушку и отворачивается к стене. Молча. А Мариэль, прикрыв дверь детской, идёт в гостиную, подходит к окну, утыкается лбом в прохладное стекло, глядя на спящие в сумраке яблони — и щёки жгут обидные бессильные слёзы.

Почему, почему она вынуждена всё время лгать, почему не может рассказать всё без утайки хотя бы собственной дочери?!

Помнится, семилетней Таше Мариэль пыталась объяснить, почему они должны скрывать от людей своё "истинное лицо"… О, да. Пыталась.

— Малыш, люди не любят тех, кто отличается от них, — сказала она тогда.

— Почему? — последовал вопрос.

Мариэль даже растерялась:

— Ну… просто не любят, и всё.

Таша наморщила лобик — а потом взглянула на мать, и её серые глаза походили на блюдца:

— Что, ВСЕ люди?

— Большинство. Встречаются, конечно, некоторые…

— Но мы же не виноваты в том, что мы другие?

— Мы ни в чём не виноваты, малыш.

— Но раз люди не любят нас, хотя мы ни в чём не виноваты — это плохо!

— Ну… да. Не очень хорошо.

— И… и… И что же тогда, получается, что ВСЕ люди — плохие? — её лицо выражало истинный ужас. — И… и папа, и соседи, и… все-все?!

— Нет, конечно, — Мариэль безнадёжно погладила дочь по светлой макушке, — я… пошутила. Просто… делай то, что мама говорит, ладно? Не то мама расстроится.

Вот это Таша поняла. И послушалась. Она всегда слушалась.

Не хотела бы Мариэль ещё раз увидеть такое выражение в лице своей дочери… а в тот момент, когда Таша узнает правду — оно вряд ли будет другим.

Может, Таше правда и понравилась бы. Злой король, изгнанная королевна, потерянная принцесса, понятия не имеющая о своём королевском происхождении… Всё в лучшем духе её любимых сказок. Да только неожиданно оказаться на месте той самой принцессы — на деле нерадостная перспектива. Повести народ за собой не так просто, как кажется. Люди ко всему приспосабливаются. Люди из всего могут сотворить привычку. По сути, так ведь гораздо проще — когда случается что-то, чего ты не ждёшь, убеди себя и окружающих, что так оно и должно было случиться. И всё сразу встанет на свои места.

Если не получается пойти против короля-чародея, подчинись и сделай вид, что так всё и было задумано.

О Кровеснежной Ночи правду в книгах по истории не писали. Если уж на то пошло, там вообще о ней не упоминали — Шейлиреар Первый, оказывается, пришёл к власти "в результате внезапной и неожиданной кончины монарха и наследницы престола, из-за чего род Бьорков был прерван". И лишь в народе из уст в уста слухи передавались. И с годами они искажались, извращались, и новое становилось всё привычнее, а старое, безвозвратно ушедшее, виделось в другом свете, а чтобы не приходилось об этом ушедшем жалеть, так просто немножко это ушедшее очернить…

Сейчас, как выяснялось, Бьоркам и всей "поганой знати" "досталось по заслугам".

И что ты можешь сделать? Что можешь изменить? И хочешь ли?

Сколько проживут они с дочерьми, стоит Мариэль объявить о себе?..

Она подходит к каминной полке, берётся за край, напрягает пальцы — и та крышкой поднимается вверх.

В тайнике осталось три цепочки, не считая перстня Бьорков. Хорошо ещё, что Её Высочество Ленмариэль всегда таскала на шее по шесть-семь фамильных драгоценностей. Стоили побрякушки дорого: помимо благороднейших металлов и драгоценнейших камней, украшения ещё и зачаровывали на обереги лучшие маги Провинции. А по спецзаказу к тому же вплетали чары приспособления, чтобы цепочки подстраивались под шею владелицы: иначе не удержались бы после перекидок.

Как Мариэль и рассчитывала, приданое послужило основной причиной того, что Тара, Гелберт и сам Альмон прикрыли глаза на все белые пятна и смущающие места в биографии будущей жены и невестки. Впрочем, главного смущающего места Мариэль им всё равно не сказала: никакое золото не заставило бы суеверных крестьян смириться с тем, что их невестка — оборотень. Хотя золото в конечном счёте сыграло немаловажную роль в том, что они с Ташей живы-здоровы… Конечно, она потребовала у всей "семейки" клятвы не присутствовать при родах, конечно, умолила притушить свечи — но одна из цепочек, перейдя в морщинистые ручки повивальной бабки, благополучно закрыла той рот. Который мог проговориться, что как-то больно странно кровь у новоявленной матери на свету отливает…

Впрочем, золото — не самый надёжный замок для болтливого рта. Особенно для такого болтливого рта. Могила куда надёжнее — а Мариэль позаботилась о том, чтобы этот замок нашёл старуху как можно скорее. Вообще-то она хотела скорее пригрозить Гринке, чтоб язык не распускала — чуть-чуть ведь соседке не проговорилась о подозрениях своих… И ведь почти ничего и не делала, просто сидела подле кровати. Ну, порычала чуть-чуть. И то, что ночью, спросонья зрелище оскалившейся чёрной волчицы довело Гринку до сердечного приступа с летальным исходом — проблема исключительно самой Гринки.

Украшения продавали потихоньку — вырученных денег хватало надолго. Конечно, им троим на припевучую жизнь и выручки с сидра было бы достаточно, но Мариэль не смогла бы скупать Таше книги стопками и одевать свою принцессу в шелка и бархат. Да, пусть её дочь выросла среди простолюдинов, но Таша ведь принцесса, и Мариэль хотела видеть её образованной и выглядящей соответственно. Хотя бы дома — на люди в "королевском" виде показываться не особо-то умно.

В ближайшую поездку в город, наверное, стоит отнести в лавку очередной медальон…

Мариэль задумчиво вертит в пальцах кулон с александритом. Она без сожаления продаст все свои драгоценности, кроме трёх: кулона, — маминого подарка на свадьбу, — перстня Бьорков и перстня Морли, который Мариэль носит на пальце. Наверное, кулон она отдаст Таше в день рождения, в дополнение к новой книжке и атласным туфлям. Надо же — двадцать третьего её девочке исполнится уже десять лет…

Наклонив ладонь, она позволяет кулону соскользнуть обратно в тайник. Возвращает крышку тайника на место.

За последний год Таша явно стала… умнее. Хотя скорее — не такой наивной. Та же ситуация с деревенской ребятнёй наконец заставила её понять: люди действительно не любят тех, кто отличается от них.

Да и… смерть Альмона, пожалуй, пойдёт Таше на пользу.

Мариэль растила дочь в тепличных условиях, ограждая от всего, оберегая от малейших волнений — но при этом, естественно, не уставала рассказывать Таше о том, как опасен окружающий мир. Только эти рассказы Таша явно приравнивала к сказкам на ночь. Она упрямо считала мир прекрасным. Она упрямо верила в то, что все окружающие хорошие и добрые. И упрямо, с каким-то детским эгоизмом верила в то, что это кому угодно может быть плохо — а вот у неё всё обязательно будет хорошо.

Слава Богине, хоть наглядные примеры действовали на неё убедительно.

Таша стала осторожней лишь после того, как на очередной прогулке в лесу ей пришлось уносить ноги от голодных волков — и после той истории с колодцем, естественно.

Таша поверила, что люди умирают, только когда сгорел в лихорадке младший сынишка Койлтов.

После того, как ограбили и убили старика Шелмана, Таша поняла, что представители так называемых разумных рас — хотя звери вообще-то тоже обладают разумом — могут причинять зло себе подобным.

Когда скончались Тара и Гелберт, Таша была слишком мала, чтобы что-то понять. А потому до сегодняшнего дня она упорно считала, что умереть, быть ограбленными или убитыми могут только другие — далёкие, малознакомые или вообще незнакомые люди. А Таше и её близким бояться нечего.

Теперь, может, она наконец поймёт: даже у неё не всегда всё будет хорошо.

Что ж, наверное, когда-нибудь Таша вырастет. И тогда Мариэль сможет рассказать ей всё без утайки…

…лежать и чувствовать, как из неё с каждым мигом, с каждой каплей крови, с каждым ударом замирающего сердца уходит жизнь…

…и не хватает сил даже на то, чтобы перекинуться…

— Может, всё-таки надо её…

— Нет. Ей не выкарабкаться.

Их трое. Двое брезгливо обтирают "нечестивые", посеребренные поверх стали клинки, а третий просто наблюдает. Главный. Не опустился до того, чтобы руки марать. Рубленые черты мертвенно-бледного лица, шрам на щеке — три рваные полоски — и жуткие, немигающие водянистые глаза…

— Мне искренне жаль, что так вышло, Ваше Высочество. Но иного пути не было.

Он смотрит на неё сверху вниз. Её девочка у него на руках — головка безжизненно мотается на тонкой шейке, губа разбита: Лив кинулась на одного из них с кулаками, а тот наотмашь, небрежно ударил её по лицу…

— Идёмте. Здесь нам больше делать нечего.

Она знала, что ничего не сможет сделать. Знала, стоило ему окликнуть её из-за двери. Словно вернулся призрак прошлого, чтобы забрать то единственное, что у неё осталось…

Она не могла любить Лив, но это был её ребёнок. И если кто-то думал, что она позволит отнять у неё дочь — он ошибался.

Только бы Таша не вернулась сейчас, Богиня, только бы… Кроме этого — она ничего не боится.

Ведь она уже умерла.

Почти шестнадцать лет назад…

Таша долго смотрела во впадины мёртвых глаз.

А затем тишину трещиной разбил её тихий смех.

— Да, забавный сон получается…

Она закрыла лицо руками.

"Нужно проснуться, нужно срочно проснуться…"

Оловянный запах никуда не уходил.

"Ну же…

Проснись, пожалуйста…"

Но она здесь, она всё ещё была здесь…

Она отняла ладони от лица. Посмотрела вниз. Протянув руку, закрыла чёрной волчице глаза, опустившись на колени, попыталась приподнять тело.

Тяжёлое…

Глядя прямо перед собой неживым, остекленевшим взглядом, — Таша взяла волчицу за передние лапы и поволокла вперёд.

Могилу копала на заднем дворе, там, где они недавно разрыхляли землю — Лив приспичило вырастить "свой собственный" горох. Тёплый ветер веял липовым мёдом: соцветия только вчера зажглись на деревьях жёлтыми звёздочками.

Таша остановилась, когда куча земли стала выше её роста. Выбралась из ямы. Столкнула тело вниз.

Механическими движениями заводной куклы стала засыпать могилу.

Когда всё было готово, она откинула лопату и отошла чуть поодаль, к яблоням. Сорвала две тонкие веточки, перевязала их травинкой и, вернувшись к могиле, положила на мягкую землю только что сделанный крест.

После она долго стояла, глядя куда-то вперёд — её тоненькая прямая фигурка, казалось, касалась диска поднимавшейся над яблонями луны.

А потом Таша перегнулась пополам, упала на колени, скрючилась на земле и заплакала — до судорожной боли в горле, кусая руки. Без слёз.

Глава вторая

Точка невозврата

— Таша, домой!

— Мам, ну ещё чуть-чуть!

На прощание май раскрасил сад яблоневым цветом, и море неярких цветочных звёздочек перешептывалось со звёздной пылью, серебряными веснушками обсыпавшей небо. Сгущённые сумерки окутывали сонные шершавые стволы. Ветер снегом сыпал лепестки на обвившую сад дорожку, утоптанную среди травы, а по дорожке трусила изящная вороная кобылка с юной всадницей. Таша упрямо направляла лошадку на тропу, а та с не меньшим упрямством норовила с неё сойти, отправившись в вольную иноходь меж древесных рядов.

Сидя на террасе и распивая чай, за девочкой наблюдали две женщины. Одна — с тонкими чертами удивительной красоты лица в обрамлении тёмных волос, в простом жемчужно-сером платье; вторая — грузная, круглолицая, в лоскутной юбке и полотняной рубашке явно не первой свежести.

— Балуешь девку, Мариэль, ой балуешь, — качала головой вторая, слушая звонкое "тпру, кому сказала!", — мои в её возрасте носа из дома не казали, как солнце зайдёт…

— В наших садах ей ничего не грозит, — Мариэль спокойно помешивала чай — ложечка приглушённым колокольчиком позвякивала об фарфор чашки. — Лэйна, чай остынет.

— При чём тут "грозит или не грозит", — скривилась Лэйна, — детям в десять спать положено.

— Кем положено?

Что ответить, Лэйна не нашлась, но, опуская чашку на стол, досадливо стукнула донышком о некрашеную столешницу. Светильник посреди стола, — шарик ровного золотистого света в резной оправе, — укоризненно качнулся, бросив тень на её лицо.

— И вообще рановато ей на лошадь, — помолчав, вновь забрюзжала Лэйна, — уж коли приспичило, чтобы дочурка твоя лихой наездницей был — в таком возрасте все на пони прекрасно разъезжают. Вот лет с одиннадцати…

— Таша спокойно брала барьеры в полтора аршина. А выше пони прыгнуть трудновато, — свой чай Мариэль пригубила, словно вино вековой выдержки. — Когда в настоящих условиях ты не можешь добиться большего — значит, настала пора двигаться вперёд.

— Глубокомысленно, — хмыкнула Лэйна. — Как Лив?

— Спит.

— А как вообще?

— Прекрасно, — в голосе Мариэль слышалась прохладца. — Таша!

— Да-да, я уже!

Девочка ловко соскользнула с седла и повела кобылку в конюшню, примыкавшую к дому под прямым углом. Лэйна вскинула бровь:

— Сама рассёдлывает?

— И чистит, и кормит. Любишь кататься — люби и за саночками ухаживать, — Мариэль всматривалась в белоцветную яблоневую даль, простиравшуюся так далеко, что отсюда границ было не разглядеть. — Хорошее нынче лето. Думаю, урожай выйдет неплохой.

— У вас и в самые скверные лета дивные яблоки вызревают. И сидр выходит лучший во всех семи Провинциях, — Лэйна вздохнула, — недаром к королевскому двору поставляется!

— Чтобы этот король им как-нибудь подавился, — процедила Мариэль, — этим сидром…

— Да ладно тебе! Славный король, пусть и незаконный слегка, пусть и Кровеснежная ночь… Но среди простого люда жертв и не было, а знати этой поганой так и надо! Воровали, развратничали, денежки народные на свои празднества безумные просаживали… А теперь мы и голода не знаем, и налоги небольшие… Хотя что это я говорю — король незаконный? На ком корона, тот и законный, — Лэйна, чуточку нервно оглянувшись, залпом опорожнила свою чашку. — Вот я одного не пойму — ведь сады Фаргори, чай, уже вторую сотню лет разменяли, яблони все вон какие старые… и всё плодоносят, и всё богато! Что же это за деревья такие, когда обычные лет через двадцать уже корчевать пора?

— Лэй, не пытайся мне сказать, будто никогда не слышала гуляющих по деревне слухов, что все сорта яблонь в наших садах альвийские…

— Да сама небось знаешь, каково слухам-то верить. Спросить никогда не лишне, — рассудительно заметила собеседница, поднимаясь из-за стола. — Ладно, Мариэль, пойду я. Дойти же от вас ещё надо, до дому от самой окраины-то…

— Что поделаешь, Фаргори издавна живут близ своих садов, — пожала плечами Мариэль. — Ну что же, тогда… до встречи?

— До встречи, — под весом Лэйны террасное крылечко жалобно скрипнуло.

Уже подойдя к калитке, женщина вдруг обернулась через плечо:

— Ты ей не сказала, да?

Лицо Мариэль почти не изменилось.

Почти.

— Нет.

— И что скажешь? — невыразительные глаза смотрели на Мариэль неожиданно цепко. — Сама понимаешь, в таком возрасте… надо как-то…

Взгляд Мариэль был бесстрастным. И бесконечно закрытым. Золотистый свет, игравший отблесками на её лице, не отражался в затенённых ресницами глазах, терялся в чёрной глуби с едва заметным вишнёвым оттенком.

— Скажу, что нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём ещё лучше, да к тому же… — она осеклась. То ли вспомнила что-то, то ли заметила вытянувшееся лицо соседки. — Имеешь что-нибудь против?

— Ну… это… жестоко, — бормотнула Лэйна, разглядывая свои потрёпанные башмаки.

— Зато правдиво. А жизнь, Лэй, вообще жестокая штука, — Мариэль улыбнулась дочери, уже бежавшей к крыльцу. — Ну, хорошо покаталась, малыш?

— Здорово, мам! — девочка птичкой порхнула по ступенькам — белое платьице шлейфом летит следом, ярко-серые глаза сияют серебром, лицо-сердечко в облаке светлых волос светится улыбкой. — Звёздочка уже начинает меня слушаться!

— О, я в этом даже не сомневалась. Вы непременно поладите, — Мариэль, чмокнув дочь в макушку, притушила светильник лёгким прикосновением к медной оправе. — А сейчас — мыться, пить вечерний чай и спать.

— А я хотела на ночь краеведение поучить, — Таша молитвенно сложила тонкие ладошки, — мам, ну можно я карту расстелю, можно?

— Можно, можно, — с улыбкой вздохнула Мариэль.

— Ура! Ну сегодня у меня эти гномы получат! — с воинственным воплем Таша упрыгала в дом.

Яблони что-то шептали в спину Мариэль, когда та перешагивала порог следом за дочерью. Негромкий щелчок закрывшейся двери, скрежет трижды провернувшегося в замке ключа — и сад остался наедине с лунным светом, потихоньку разливавшим серебро по тропке, беспокойной листве и звёздочкам белых цветов…

Когда Таша открыла глаза, небо было выкрашено блеклыми красками предрассвета.

Спросонья она не сразу поняла, что делает на заднем дворе. Без одежды? И почему её руки…

Вспомнила.

Боль была почти физической. Она ныла в сердце глухой безысходностью.

Таша до крови прикусила губу. Если бы она вернулась раньше…

"…и что бы ты сделала? — тоненько возразил внутренний голос. — Тебя бы забрали вместе с Лив, вот и всё".

Лив…

"Ксаш!!!"

Таша, вскочив, метнулась в дом.

"…дура, дура, ду-ра, — безжалостно комментировал голос, — как ты могла забыть о сестре? В следующий раз ещё голову проверь, на месте ли…"

Задыхаясь, ворваться в детскую, втянуть носом воздух — кровь… пот, кожа, табак и немного въевшегося хмеля. Обычный букет наёмника.

Она только восстановилась — но придётся перекидываться, делать нечего… В мейлеру? Или рискнуть по такому случаю в собаку… Нет, нет, никакого риска — она должна быть в себе, это главное.

…раз…

…два…

…три?

Что-то не так.

Недоумённо моргнуть, прислушаться к ощущениям…

"Что за?!"

Перекинуться обратно. Два удара сердца — необходимая пауза — кажутся бесконечно долгими.

…ещё…

…снова?!

И, уже оборачиваясь обратно в человека, Таша вспомнила…

…кое-что.

— Прекрасно, ксаш вас дери, ПРЕКРАСНО! Когда мне нужно догнать троих наёмников, я застряла в обличье КОШКИ?!

Она обвела комнату отчаянным взглядом — что-нибудь, хоть что-нибудь, что можно…

…а это что?

Таша, присев, вытянула из-под тумбочки золотые часы-кулон — на тонкой длинной цепочке, с закрывающей циферблат золотой крышкой… вернее, это вначале она подумала, что там циферблат. И что это часы. Когда девушка откинула крышку, в зеркальном стекле она увидела отражение собственных глаз — с узким кружком серебристой радужки вокруг расширенных зрачков.

Значит, зеркальце-кулон. В закрытом виде легко умещается на ладони, на серебристом стекле ни царапинки, золочёная поверхность снаружи и изнутри испещрена затейливой рунной филигранью, а на задней крышке…

Таша прищурилась.

Молот в короне. Клеймо изготовителя.

И где-то она его определённо…

Таша рванула в свою комнату, пробежалась взглядом по книжной полке, схватила здоровенный талмуд и пролистнула несколько страниц.

Вот оно. Клеймо Риддервейтсов — старинного дома ювелиров. Гномьего.

Таша стиснула зеркальце в пальцах. Такие на каждом шагу не валяются — в том, что зеркальце волшебное, глядя на руны, сомневаться не приходилось, а у Риддервейтсов исключительно спец-заказы… И если только узнать имя…

"…если заказчик сказал своё настоящее имя и если гномы удосужатся тебе его сообщить, что вряд ли, — услужливо подсказал внутренний голос. — А узнаешь, и что дальше? Потеряешь три-четыре дня, добираясь до гномов, и даже если там тебе милостиво скажут имя убийцы — как ты собираешься его искать?.."

Ладно. Другой вариант?

Таша бросила книгу на кровать и, кусая губы, уставилась куда-то на стену.

"Им надо было везти Лив — значит, наверняка прибыли на лошадях…"

А сейчас сухо, пыльно…

Таша опрометью кинулась из комнаты. В коридор, на террасу, в сад. Пробежать по тропинке до калитки, выглянуть на пустую сумрачную улицу — и увидеть в пыли у плетня отчётливые отпечатки копыт. У калитки земля вся истоптана, а дальше тройная цепочка следов уводит по дороге в сторону…

К вившейся среди лугов тропинке, выводившей на Четырёхграничный Тракт.

Сборы заняли не больше пары минут. В свою комнату Таша заглянула лишь для того, чтобы одеться, — в первое, что выдернулось из сундука, — и захватить холщовую сумку. Затем в гостиную, вытащить из тайника над камином перстень, кожаный кошель и последнюю "побрякушку" — громоздкий медальон, тоскливо отливавший золотом. Потом на кухню, кинуть в сумку всё, что найдётся съестного. А после этого, заперев дом — в конюшню, седлать Звёздочку.

Выведя за забор кобылку, крайне недовольную фактом столь раннего пробуждения, Таша прикрыла калитку и с ловкостью привычки вскочила в седло. Окинула взглядом море шелестящей лиственной зелени, прячущиеся в волнах сердечки незрелых яблок и тихий светлый дом — в котором выросла и который видела, возможно, в последний раз. Хорошо, что старенького пони мама давно уже отпустила на вольный выпас, и хорошо, что нет у них ни коров, ни кур, ни иной живности: вполне могут позволить себе покупать яйца-молоко у соседей, а так сейчас бы ещё о них думать пришлось…

Даже интересно, когда их хватятся. Мама не особо любила сплетничать по-соседски с деревенскими кумушками, Таша и Лив нечасто гуляли с ребятами — их исчезновение заметят далеко не сразу. Да и не до них будет. Хотя да, сенокос… таки хватятся… Да и Гаст наверняка забежит сегодня-завтра…

Таша, отвернувшись, хлопнула Звёздочку по боку, и та сонно порысила вперёд.

Поравнявшись с частоколом ближайшего дома, Таша осадила лошадь, спрыгнув, подбежала к калитке Койлтов и — мяукнула. С чувством мяукнула, с толком, с расстановкой. И если это была лишь подделка девичьего голоска под кошачий, то ксашевски хорошая.

Только бы Пушок уходил сегодня гулять… Только бы он уже вернулся…

Никого.

Таша мяукнула снова — тонко, отчаянно.

Какое-то время во дворе было пусто, затем откуда-то из-под поленницы вылез здоровенный, косматый, на меховой шар походящий котяра и воззрился на гостью фонарями ярко-оранжевых глазищ. Таша помахала заботливо припасённым куском солонины, Пушок задумчиво почесался — и наконец изволил приблизиться.

Пушок безбоязненно захаживал в лес самыми холодными и голодными зимами — редкий волк рискнул бы с ним связаться. Несколько раз Таша, перекидываясь в мейлеру (как аллигранцы прозвали больших, в человеческий рост белых кошек), прогуливалась с ним. Конечно, рискованно, — заметь кто мейлеру вблизи Прадмунта, шума было бы много, — но в кошачьей ипостаси находиться рядом с существом, регулярно улучшавшим потомственный генофонд всех кошек в округе, было куда рискованнее.

Впрочем, летом у кота был другой способ проведения досуга — несколько причудливый. Не особо торопясь, охотясь по дороге на пташек и мелких зверюшек, он доходил до Тракта и наблюдал там за прохожими, возвращаясь домой лишь ближе к рассвету.

Дождавшись, пока Пушок расправится с мясом и уставится на неё, — кот прекрасно знал, что альтруизмом по отношению к нему Таша не страдает, — девушка представила себе образ…

…троих всадников в тёмных плащах, на чёрных конях, мчащихся в ночи…

…у одного на руках безжизненная Лив…

По крайней мере, именно такую зловещую картинку ей подсунуло воображение.

А теперь взглянуть прямо в кошачьи глаза и передать мыслеобраз — для оборотня общаться с животными на ментальном уровне так же естественно, как для людей обмениваться словами.

Пушок лениво моргнул, а затем окрестности расплылись в красочном мареве, и Таша увидела…

…уже на самом краю луга шум — стук копыт…

…ветер доносит запах лошадей, людей…

…отойти в сторону…

…одна за другой три лошади…

…мельком заметить маленькую фигурку перед одним из всадников…

…выйти к дороге, сквозь сумеречную дымку разглядев лишь силуэты вдали…

Прежде, чем Ташиным глазам вновь предстал двор Койлтов, она уже знала, куда повернули наёмники — в сторону Равнинной Провинции.

Таша, благодарно мяукнув, кинула Пушку ещё кусок мяса, вернулась в седло и направила Звёздочку на тропинку меж лугов.

Краешек восходящего солнца потихоньку раскрашивал просторное разнотравье алым светом. Уже завтра ведь восьмой липник, начало сенокоса… Девчонки даром что только от той истории с "некромансером" оттряслись, когда из дома и носа боялись казать — уже вовсю вертятся друг перед другом в праздничных нарядах. "Сенокос" — читай "смотрины", а "луг" — "гульбище", где себя во всей красе показать можно. Знай себе работай граблями, запевай общую песню и рисуйся перед женихами. А потом и хороводы, и по ягоды, и на Кристальное всей гурьбой сходить можно, и баловство потом, когда копнить начинают…

Девчонкам всем, конечно же, по нраву Гаст. И статен, и в плечах-то широк, и лицом-то хорош, и кудри-то смоляные буйные… и папенька-то — деревенский голова, и маменька-то — пастырева сестра. Все главы Прадмунта под рукой, так сказать. Хотя на деле-то деревней, пожалуй, один пастырь и управляет…

Вот ксаш, лёгок на помине!

С тропы, ведущей к мельнице, на луг вывернула телега, запряжённая унылой серой клячей. Пузатый, с пролысиной на макушке, на робком солнце сверкающей не хуже золотого креста на груди — пастырь мрачно чернел на месте возницы, в своей мешковатой рясе весьма смахивая на крупного ворона.

Поскольку встреча с отцом Дармиори в Ташины планы никак не вписывалась, она предпочла выйти из ситуации самым бесхитростным способом: сделав вид, что никакой ситуации нет. А именно пригнуть голову и предоставить Звёздочке свободу действий — то есть легко и непринуждённо промчаться мимо.

— Куда в столь ранний час, дочь моя? — надтреснутый тенорок дэя рассёк рассветную тишину.

Звёздочка фыркнула в ответ.

— Дочь моя?..

Ничтоже сумняшеся сойдя с тропы, бойкая лошадка обогнула по траве возникшее в виде телеги препятствие — и помчалась дальше, унося к Тракту старательно хранившую молчание всадницу.

— Тариша Фаргори!!!

— А не пойти ли вам… лесом, святой отец? — бросила Таша по ветру. Впрочем, не особо надеясь, что её услышат. Скорее даже надеясь, что не услышат.

Слишком долгими выйдут объяснения. Хотя эти долгие объяснения в любом случае предстоят ей, когда она вернётся…

Если она вернётся…

Итак, истинный облик похитителей: закутаны в тёмно-серые плащи, один, — наверное, главный, — на белом коне, двое других — на серых в яблоко.

Лив они тоже приодели в тёмный плащ…

Таша стиснула поводья так, что ногти врезались в кожу.

Выследить убийц — задача почти нереальная, подумала она. Но…

Звёздочка выскочила на Тракт.

Увидав перед собой ленту дороги, вьющуюся за горизонт средь туманных лугов с редкими перелесками и пятнами мелких озёр, алевших в рассветных лучах, тёплых чувств кобылка явно не преисполнилась. Свой решительный протест она выразила торможением — до того резким, что Таша едва не вылетела из седла.

Не без труда восстановив равновесие, девушка склонилась вперёд:

— Ничего не поделаешь, Звёздочка. Надо. Во весь дух.

Лошадка скептически стригнула воздух ушами.

— Звёздочка, ну пожалуйста… Ты же у меня самая хорошая, самая быстрая, самая умная девочка…

Звёздочка, полуобернувшись, покосилась на неё. Посмотрела вперёд. Шумно вздохнула.

Звёздочка была тем большей заразой, что прекрасно всё понимала (Таша на полном серьёзе утверждала, что интеллект её лошадки превышает среднестатистический человеческий). И чтобы уговорить её что-то сделать, не нужны были никакие мыслеобразы: требовалось лишь хорошенько её поуламывать.

Напоследок встав на дыбы, — не чтоб покрасоваться, а чисто из вредности, — Звёздочка иноходью помчалась по Тракту в сторону Равнинной.

"Так вот, — Таша попыталась удобнее устроиться в седле. — Выследить убийц почти нереально, но…"

Можно долго рассуждать о пессимистах и оптимистах. Можно упомянуть и о том, что стакан наполовину полон или наполовину пуст, и о том, что один видит свет в конце туннеля, а другой не видит — но принципиальное отличие пессимиста от оптимиста в следующем.

Пессимист видит проблему в любой задаче.

Оптимист видит задачу в любой проблеме.

Полуденное солнце застало Звёздочку порядком взмыленной, а Ташу — усталой, сонной и разве что не падавшей с седла. Море разнотравных лугов по обе стороны от Тракта застыло в безветренной неподвижности. По пыльной дороге расплывалось тягучее жаркое марево, скапливаясь в выбоинах, смеясь над путниками миражами отражённого неба.

Таше часто приходилось на своём пути обгонять длинные воловьи караваны — по два вола на две сцепленные друг с другом повозки, на которых высятся под брезентом груды товара, меланхолично посвистывают возницы, ковыряют ножами в зубах нанятые стражники да дрыхнут прихваченные в трактирах путники. Путешествовать караванами было долго, но затраченное время с лихвой компенсировалось дешевизной, надёжностью и относительным удобством.

А порой ей приходилось сворачивать к обочине, пропуская покачивающуюся навстречу громоздкую карету. По внешним атрибутам легко можно было определить, кто внутри. Пара лошадок и простенький экипаж указывали на купчиху, собравшуюся в гости к какой-нибудь троюродной сестре двоюродной тётки. Четвёрки коней, плюмажи и безвкусно дорогое убранство возвещали о графах, придворных лицах или не самых низко поставленных чиновниках. Если же на обильно позолоченной дверце к тому же красовался герб, на крыше восседали грозные стражники, а позади тряслась карета-другая попроще с челядью — значит, катит никто иной, как герцог. Ну, а если всё скромное убранство однотонно-чёрной кареты заключалось в гербе, зато за ней следовали ещё три экипажа, да на крыше каждого виднелась пара людей в чёрных одеждах, чрезвычайно мирных на вид — значит, за тёмными окнами из дымчатого стекла восседал сам князь. Впрочем, последних повстречать было бы большой удачей — в конце концов, князей всего шестеро, да и за управлением Провинциями не больно-то найдётся время для разъездов… Или большой неудачей — смотря, кто встречает.

Тракт был пусть не самым коротким, но самым безопасным путём. Пролегал в стороне от больших городов, — во избежание пошлин за проезд и товар, — но безлюдными окружающие местности назвать можно было вряд ли: с обеих сторон к Тракту лепились многочисленные деревеньки. Не у самой дороги, а в версте или в двух, но всё-таки.

Хотя пара стражников и в людном городе среди бела дня вряд ли помешает…

Таша, зевая, покосилась на свои руки. Она физически чувствовала грязь — ладони были не только липкими, но и… тяжёлыми. Горячими. Неуклюжими.

О том, что после ночных событий она должна быть чумазой с ног до головы, Таше вспомнилось не так давно.

Не хотелось бы загнать Звёздочку в первый же день, стоит дать лошадке передохнуть — ну, и заодно себя привести в порядок: окружающих пугать своей окровавленностью как-то не очень…

Тракт как раз пересекала очередная речушка с переброшенным через неё дутым каменным мостом. Названия Таша не припомнила бы — такие мелкие юркие речки с крутыми травянистыми берегами испещрили всю их Озёрную Провинцию сплошной водяной сетью, соединяя друг с другом многочисленные озёра и озерца. При дороге купаться не особо хотелось, но вот в стороне от Тракта, среди изумрудных пятен тенистых рощ, сверкало на солнце серебряной монеткой небольшое озерцо. Скорее всего, старица этой самой речушки.

Насколько могла прикинуть Таша — до желанной водяной прохлады было минут пятнадцать езды.

— Тпру!

Звёздочка охотно остановилась.

— Как ты относишься к купанию? Вооон там?

Вместо ответа Звёздочка радостно вскинула морду и свернула с дороги.

Озеро сияющим зеркальцем отражало лазурное небо. Сверкало золотистыми бликами на редких волнах. Дразнило свежим, оставлявшим на губах водяной привкус ветром и манило тенью раскидистых ив на берегу.

— Притормози-ка!

Звёздочка, и не думая останавливаться, на всех парах приближалась к воде.

— А ну стой!!

Никакой реакции.

— Зараза!!!

Девушка всё-таки успела скинуть плащ и швырнуть сумку на землю — перед тем как кобылка с разбегу врезалась в воду грудью и Ташу окатила пенистая волна.

Блаженно расплескав по озёрной поверхности смоляную гриву, Звёздочка принялась жадно пить.

— Вот зараза — она и есть зараза, — проворчала Таша, стягивая туфли и спрыгивая… хотя скорее выплывая из седла. С другой стороны, платье сполоснуть тоже не мешало — наверняка всё в разводах пота.

Одежда, подвернувшаяся Таше под руку, оказалась не самой практичной — она бы предпочла путешествовать всё-таки не в светлом шёлковом платье. И не в плаще чёрного бархата. И уж тем более не в атласных туфлях, которые уже после купания будут иметь весьма плачевный вид.

Ладно, может, потом она подкупит что-нибудь более… "путевое".

А пока Таша кинула туфли на берег, — те благополучно перелетели примятые Звёздочкой камыши и шлёпнулись на травку. Расседлала лошадь — и без того тяжёлые, а сейчас ещё и намокшие потник с седлом пришлось лично буксировать к берегу. Когда же лошадиная экипировка присоединилась к туфлям — зажав нос рукой, Таша наконец окунулась с головой. Вынырнув, откинула с лица разом потемневшие волосы и шагнула вперёд по мягкому илистому дну: со дна немедля поднялись бурые струйки. Щурясь от ослепительных бликов, увидела покачивающиеся на воде поодаль кувшинки и, не торопясь, поплыла к ним.

Таша долго плескалась в воде — отмывая грязь и кровь с кожи, выполаскивая платье, вымывая пыль из волос. На берег за это время она вышла только раз: чтобы сорвать пучок травы — оттирать им Звёздочку.

— Знаешь, иногда ты даже кажешься примерной лошадкой, — задумчиво сказала Таша, глядя на довольно пофыркивающую кобылку.

Звёздочку Таша купила жеребёнком-двухлетком — в Нордвуде, столице Озёрной, шесть лет назад. Вороная кобылка-иноходец с белой звёздочкой на лбу, которой та и была обязана своим именем, приглянулась ей сразу. Как выяснилось, не зря: лошадка оказалась не только красавицей, но и на редкость умной, быстрой и выносливой.

Правда, ко всем положительным качествам прилагалась редкостная вредность.

Вскоре Таша уже сидела на берегу, обсыхая, и грызла медовые лепёшки собственной выпечки. Звёздочка щипала травку под ивой. Платье сохло чуть поодаль — всё равно поблизости не наблюдалось ни одной живой души.

Глотнув воды из фляжки и на этом покончив с импровизированным завтраком, Таша прихлопнула особо назойливого слепня, сорвала травинку и принялась гонять её из одного уголка рта в другой.

За минувшие часы дороги она хоть как-то упорядочила свои мысли. Долгие поездки вообще располагают к размышлениям по одной просто причине: кроме как думать, больше нечего делать. А в Ташином случае это было не столько способом проведения досуга, сколько острой необходимостью — эти самые мысли переплелись и свалялись с убийственной замысловатостью, как нитки в клубке. Попробуй распутать: потянешь за один конец и тут же затянешь ещё с десяток узлов.

Ташу не оставляло ощущение, что всё происходящее — нереально… будто происходит — не с ней, будто просто — сон. Красочный, страшный и ксашевски реалистичный сон. Разве может такое случиться с ней, с мамой, с Лив? Ну не может же… они же счастливая семья. У них всегда всё было хорошо. С ними не могло приключиться чего-то ужасного — просто не за что.

Но… когда-то люди, отнявшие у Таши отца, решили по-другому. Вернее, отнявшие у Таши того, кого она считала отцом.

Вот и бледный мужчина в тёмном плаще рассудил иначе.

Вопрос, зачем им, знакомым в лицо, но неведомым им понадобилось убивать маму и похищать Лив, оставался без ответа, — хотя смутные догадки у Таши были… Но в первую очередь её волновало даже не это.

А то, что ей… рассказала мама.

Человек, которого Таша всю жизнь считала своим отцом, приходился ей отчимом, а родная сестра — сводной. Её мать успела побывать вдовой до того, как по расчёту окрутить деревенского парня, противного ей до тошноты. Её мать жила с ненавистным ей человеком больше девяти лет и родила от него нелюбимую дочь. Ну, и на десерт — нарекли Ташу не в честь бабушки Тары, как это всегда объясняла Мариэль, а в честь папы Тариша.

Её мать всю жизнь лгала: как окружающим, так и родным дочерям.

На фоне всего этого единственная новость, которая могла порадовать, — что Таша самая что ни на есть законная наследная принцесса трона Аллиграна, — как-то блекла.

Таша прекрасно помнила, как зимой у них объявился "некромансер". Забредший в Прадмунт "погреться" крючконосый сальноволосый мужик не особо огорчился, когда пастырь весьма недвусмысленно попросил его убраться восвояси — как, впрочем, отец Дармиори поступал со всяким забредавшим в деревню чужаком. Колдун, однако, никуда убираться и не подумал: обосновался в заброшенной избе рядом с кладбищем, у самого леса. Дом когда-то принадлежал старухе-ведьме Шере — впрочем, помимо ведьмовства, Шера неплохо знала знахарство, так что у деревенских была в почёте. Вот только закончила нехорошо: как-то зимой оголодавшие волки прямо в избе задрали. Старуху схоронили рядом с домом, который с тех пор и стоял заброшенным — до нового владельца-колдуна. Впрочем, скорее временного владельца.

Сестёр Кайю и Лайю, Ташиных ровесниц и не самых плохих её приятельниц, "некромансер", — хотя Таша весьма сомневалась, что колдун действительно был некромантом, — уволок в своё "логово", когда те возвращались с ближайшего к Прадмунту озерца Кристального (зимой деревенские всегда расчищали его под каток). Зачем "некромансеру" сподобились девушки, неделю оставалось вопросом: все Прадмунтские мужики во главе с отцом девчонок, безумным в своей ярости, не смогли даже близко подойти к избе — проклятый колдун окружил логово не самыми паршивыми защитными заклятиями. Впрочем, торжество его было недолгим: в деревню забрёл ещё один путник. Смуглый и светловолосый, весьма и весьма симпатичный молодой человек по счастливой случайности тоже оказался колдуном. По ещё более счастливой случайности — не просто колдуном, а чародеем, выпускником Камнестольнской Школы. И по совсем уже счастливой случайности — чародеем, с пониманием и состраданием отнесшимся к ситуации и в два счёта выкурившим "некромансера" из избы. В обездвиженном виде — прямо в распростёртые объятия мужицкой толпы с топорами и дубинами наготове.

Но это не стало благополучной развязкой — и самым жутким в этой истории тоже было другое. Когда рыдающие девчонки рассказали, что с ними произошло, утешений они не услышали. С обесчещенными девушками пастырь велел поступить просто: забить их камнями. И тогда — даже родители не стали противиться воли святого отца. Смыть свой позор для них оказалось важнее.

Слава Богине, спасший девчонок из лап "некромансера" чародей спас их и во второй раз: утерев нос пастырю, требовавшему смерти "нечистых" девиц, он увёл Кайю и Лайю из деревни. Те, кто пытались его задержать, ещё долго лечили многочисленные ожоги: мужики в буквальном смысле попали под горячую руку. Чародей не особо мелочился, щедро одаривая неожиданные живые препятствия пламенем боевых кьоров.

После той ночи Мариэль долго не выпускала дочь из дому — Таша легко могла оказаться на месте несчастных. Впрочем, у Кайи и Лайи не было такого маленького секрета, как наличие скрытой, когтистой и зубастой сущности…

Значит, старшие Фаргори скрыли, что их невестку "изнасиловали"? Но неужели они сами готовы были забыть об этом только ради золота и факта родни с "госпожой" — родни, которая всё равно не могла принести им никакой выгоды?

Впрочем, насколько знала Таша, пятнадцать, — даже с лишним, — лет назад их пастырь ещё не был таким фанатиком… Точнее, не так — фанатиком отец Дармиори был всегда, но пятнадцать лет назад он ещё не заражал своим фанатизмом односельчан.

Возможно, тогда для Тары и Гелберта это и не было смертельным грехом. Возможно, Тара действительно пожалела бедную, потерявшую всё девочку… Во всяком случае, Таше хотелось в это верить. Хотя бы в это. Однако то, что Фаргори скрыли от всех "прошлое" невестки, было очевидно: иначе бы добрые люди не давали спокойно жить Мариэль, а их не менее добрые дети — Таше и Лив.

Дальше… а дальше — не лучше. Скорее хуже.

Таша подозревала, конечно, что отношение Мариэль к Альмону — чувство, весьма далёкое от любви, но… Нет, после прочтения бесчисленного множества романтических баллад, легенд и сказок ей очень хотелось верить в любовь до гроба, да только кое-какие собственные умозаключения (в результате наблюдений за всеми знакомыми ей супругами) уже давно заставили её несколько приуныть. Таша, к своему глубокому разочарованию, поняла, что за годы совместной жизни любовь чаще всего уходит — и дай Богиня, чтобы её место заступило взаимное уважение, благодарность и другие положительные чувства. Чаще на место любви приходит раздражение… ну, во всяком случае, у крестьян. Ведь героями романтических легенд редко бывали крестьяне, которые так и остаются крестьянами — а не заделываются в финале принцами, получая руку принцессы и полкоролевства в придачу.

Но… обречь себя на жизнь с заведомо отвратительным тебе человеком…

Мерзкая, холодная, когтистая лапа стискивала сердце. Боль потери комом сидела где-то в груди, ощущаясь даже физически, сжимала горло до того, что трудно было дышать…

…и к боли потери примешивалась другая.

Таша чувствовала себя обманутой.

"Почему ты не сказала мне, мама?"

Таша не знала, каким был бы её взгляд на происходящее, на маму, папу… на мир — при знании правды. Но она узнала её только теперь, и теперь мир, ставший за эти годы таким родным и привычным, рухнул, рухнул, как карточный домик, разлетелся осколками, как зеркало, оставив скалящуюся зубьями, голую, неприглядную раму.

"Почему, почему, мам? Я бы поняла…"

"…а если нет? — возразил тоненький голос. — И всё, что она делала, она делала ради тебя…"

Нет. Не всё.

Не ради Таши Ленмариэль Бьорк спасала свою жизнь. Когда она хотела умереть рядом с любимым, она и не думала о будущем ребёнке. Только клятва Тариша заставила её жить.

Забавно: если бы не отец, которого Таша не знала — её сейчас не было бы на свете…

Какая… книжная история…

…трагедия, нелепая трагедия со слезливыми сюжетными вывертами!

Таша отшвырнула травинку, встала и быстро оделась.

— Пора, — седлая явно недовольную Звёздочку, тихо сказала Таша. — Мы и так задержались.

Вскочив в седло, Таша окинула взглядом гладь озера, брызжущую солнечными искрами, накинула капюшон и направила лошадку обратно к Тракту.

Следующая остановка планировалась лишь в Равнинной Провинции.

Когда Тракт уткнулся в дубовые ворота с расползавшимся в обе стороны от них высоким частоколом — ночь уже успела накрыть небо звёздной пылью.

— Приехали, — Таша осадила Звёздочку. Спрыгнув наземь, чуть не упала, — затекшие ноги подкашивались, словно наспех слепленные из теста, — морщась, доковыляла до ворот и постучалась.

Смотровое окошко распахнулось почти мгновенно. На Ташу, щурясь, уставилось светлоглазое, востроносое и краснощёкое до пунцовости мальчишеское личико. Следом высунулась длинная рукоять правдометра.

— Кто, куда, откуда? — ломким баском вопросил привратник.

— В Равнинную, вестимо, — откликнулась Таша, послушно сжав рукоять в пальцах. — Тариша Альмон… Морли, из Прадмунта, что у границы Озёрной и Окраинной. А сейчас — переночевать бы где-нибудь.

В конце концов, она ведь не соврала — просто назвала родовое имя отца. А чуточку скрытности в таком деле проявить совсем нелишне.

Правдометр утвердительно звякнул, рукоять засунулась обратно в окошко, и мальчишка без лишних слов распахнул ворота.

— Трактир прямо перед вами, — широко зевнул привратничек, забрасывая правдометр в будку.

Правдометр представлял собой нечто вроде серебряного молотка, только с двумя ручками и циферблатом, и заменял телепатов там, куда этим самым телепатам было недосуг заглядывать. Стрелка циферблата педантично покачивалась между делениями "правда", "ложь" и "что-то здесь нечисто". Прибор, через касание проверяемого к деревянной ручке определяющий, что у того на уме, вызывал у простого люда суеверный ужас, но Его Величество Шейлиреар, отдавая указ ввести правдометр в повсеместное употребление на границах и в судилищах, был неумолим. Мол, удостоверения личности и улики можно подделать, но допрос-то расставит все галочки над "и".

Теоретически правдометр могли обмануть маги, и на такой случай рядом с правдометром положено было держать чудометр, фиксирующий изменения магического поля — но чудометры не в пример часто ломались, а чинить их, чего уж греха таить, торопились не всегда…

— Всего хорошего, — плечом заряженного арбалета поправляя шляпу, успевшую за время сладкого сна съехать на глаза, пожелал привратничек, — и приятного пребывания в Пограничном… и в Равнинной… и вообще.

Таша, кивнув, свистом подозвала Звёздочку и повела кобылку к трёхэтажному светлому зданьицу, увитому плющом, выглядывавшему из-за высокого плетня. Трактир расположился прямо у дороги — весьма симпатичный, надо сказать.

Такие вот Приграничные Поселения были на каждой из четырёх границ, пересекаемой Трактом. Не могли же трактиры стоять на оживлённом пути в гордом одиночестве — вот и обросли рыночками да парой-тройкой десятков жилых домов. Когда-то в этих самых домах жили военные из Приграничного гарнизона (в былые времена на трактиры часто совершались разбойничьи набеги), теперь же их занимали сплошь предприимчивые дельцы-торгаши: соединяя пять из шести Провинций, Четырёхграничный был самым оживлённым путём Королевства, и ясное дело, что на неиссякаемом потоке путников можно было заработать неплохие деньги.

Во дворе было тихо и темно — лишь лужицы оранжевого света из окон расплывались на брусчатке. Окна второго-третьего этажей смотрели в ночь чёрными впадинами: постояльцы уже видели десятые сны. Тихо поскрипывала на ветру вывеска с намалёванным на ней ядовито-жёлтым крылатым змеем, логично гласившая "Золотой Дракон". Немного в отдалении от светлокаменного здания трактира расположилась маленькая бревенчатая таверна — из раскрытых окон доносился звон кружек, обрывки разговоров и пьяный смех, запах стряпни и хмеля.

Таша затворила ворота, тихо брякнувшие подвешенным колокольчиком. Откуда-то из темноты немедля вынырнул долговязый паренёк лет четырнадцати, в мешковатой рубахе и продранных на коленках штанах.

— Добрый вечер, — радостно, хоть и немного сонно, улыбнулся он, заправляя под рубаху выбившийся серебряный крестик на грубой бечёве. — Идите, а я вашу лошадь в конюшню отведу.

Таша, однако, повода из рук не выпустила:

— Я сама её отведу. И распрягу сама.

— Да не бойтесь, — хмыкнул мальчишка, — я конюший здешний. Не умыкнёт никто вашу красавицу.

Глаза у него были ярко-зелёными, чуть раскосыми. Кошачьими по форме и чистоте цвета.

— Я не за лошадь боюсь. Звёздочка очень не любит чужие руки.

— Бросьте, я с любой слажу, — мальчишка решительно взял у неё повод. — Красивая у вас лошадка!

— Не стану возражать.

— Вся в хозяйку, видать… У лошадей такой нежный нос, просто удивительно, — задумчиво протянул руку к Звёздочкиной морде. — Красивая девочка, хорошая девочкаАА!

— Я же говорила: она не любит чужие руки, — пожала плечами Таша, отбирая у мальчишки повод и ведя Звёздочку к конюшне.

Парень, нянча укушенный палец, пробормотал пару крайне нелестных для Звёздочки слов и поплёлся за ними.

— Остальное сам сделаешь, — сказала Таша, когда кобылка была благополучно расседлана. — Тебя как зовут?

— Шероном кличут, — помедлив, буркнул паренёк.

— Шерон… Могу я задать тебе один вопрос?

— Смотря какой.

— У вас не останавливалось сегодня трое мужчин с девочкой лет девяти? В тёмных плащах, один на белой лошади, двое на серых в яблоко.

Шерон покосился на неё. Бормотнул:

— Запрещено мне сведения о постояльцах давать…

Таша запустила руку в сумку, извлекла из кошеля серебряную монетку и задумчиво покрутила её в тонких пальцах.

Мальчишка вздохнул:

— Какое вам до них дело?

— Та девочка — моя сестра, — после секундного колебания честно ответила Таша. — Они…

— Украли её, да? — Шерон мрачно кивнул. — Я сразу понял, что с девчонкой что-то неладно. Бледная, как простыня… Как чистая простыня. Глаза неживые… Тот мужик её за руку ведёт, а она перед собой уставилась и ноги так переставляет… Словно кто-то за ниточки дёргает.

"И Лив покорно шла с ним? Ой, магией тут явной попахивает… Подчиняющие чары, может?"

— Тот мужчина — со светлыми волосами, водянистыми глазами и шрамом на щеке?

— Он самый, — парень рассеянно взъерошил волосы, цветом и жёсткостью напоминавшие солому. — Он и не прятался особо. Даже капюшон не натянул. Я, видно, как-то не так на него посмотрел, когда лошадь брал — он как зыркнет на меня… душа в пятки ушла. Нехорошие у него глаза, ой нехорошие…

"Что верно, то верно".

— Они тронулись часа четыре назад. Ишь, не боятся по темноте шастать! Дальше по Тракту поехали. И я слышал, как они друг с другом переговаривались… прикидывали, когда будут в приграничном трактире Заречной.

"Почти нагнала!"

— Спасибо, — Таша протянула ему монету, но Шерон помотал головой:

— Уберите.

— Тебе не нужны деньги?

— Нужны, но я просто помочь хочу. Ненавижу работорговцев… Вот что: у вас лошадка быстрая?

— Очень.

— Они не больно-то спешили. И поехали по Тракту, я видел. А вы можете срезать путь через Пустошь.

При одном слове по коже пробежались колкие холодные лапки мурашек.

В Долине было много пустошей. Но Пустошь — одна.

— Я нарисую, как, — продолжил Шерон. — Если не будете здесь особо задерживаться, завтра их нагоните. Есть на чём рисовать?

— Нет…

"…но, раз другой альтернативы не наблюдается, — резонно подсказал внутренний голосок, — в конце концов, ты с собой особого зла не несёшь, верно?"

— Ладно, идите, а я попрошу у Риикона, что нужно… Ну, у хозяина нашего. Вам с ним ещё предстоит знакомство, — добавил Шерон. — А как будете отправляться, я вам карту отдам.

Таша улыбнулась:

— И как прикажешь тебя благодарить, если деньги тебе не нужны?

— Человек человеку друг, — изрёк Шерон. — Лучшей наградой будет, если на обратном пути заглянете с сестрёнкой.

Уловив какой-то шелест позади, Таша обернулась. Настороженно замерла.

Через открытую дверь ей был отлично виден двор — и хромавший по нему человек в чёрном.

— Кто это?

Шерон поднял голову:

— А, это? Постоялец наш. Дэй.

…глухой звук, с каким лошади перетирают зубами сено…

…пьяный шум из окон таверны…

…далёкий шёпот листвы…

…шелест его одежд…

…но ни малейшего намёка на звук его шагов.

От напряжения Таша почти шевелила ушами.

Оборотень может услышать приближение человека, крадущегося на цыпочках, аршинов за тридцать.

— Не нравится он мне…

Незнакомец скрылся в здании трактира.

— Да бросьте, — Шерон уверенно коснулся крестика под рубашкой. — Уж дэя вы можете не бояться.

Ташу это совсем не успокоило. Скорее наоборот.

Дэев Таша не любила. Хотя единственным дэем, которого она знала, был их пастырь, но ей с детства втолковывали, что отец Дармиори является самым страшным человеком на всю кругу — как, впрочем, втолковывали все прадмунтцы своим ребятишкам. Пастыря не любили, за спиной клеймили последними словами, но боялись до такой степени, что ослушаться не осмеливались никогда. В итоге Таша выросла в твёрдом убеждении, что все дэи одинаковые, великие и ужасные воплощения власти Богини на земле — просто некоторые умело маскируются под добрых дядюшек.

— Он вчера ночью прибыл раненый, — продолжил Шерон, — на своих двоих. Сказал, напали волки на Тракте, загрызли его лошадь и чуть его самого не прикончили.

— Волки? На Тракте?? Летом???

— Ну да, согласен. Наверное, это были неправильные волки.

— А как же он спасся?

— Ну, судя по тому, что окровавленный меч он при мне чистил…

— Меч? У дэя?

— Знаете, когда путешествуешь, стоит учитывать: волкам и прочим тварям плевать, чем занимается их потенциальная еда. Священнослужители точно такие же люди из плоти и крови… ну, может, чуть постнее других.

Таша промолчала.

— Рана на ноге у него паршивая была, — Шерон чистил жевавшую сено Звёздочку, — еле дошёл. Но у него с собой кое-какие целебные мази нашлись, да и отлёживался сегодня весь день, так что сейчас вроде как нормально… Правда, всё равно хромает здорово. А денег на новую лошадь у него нет, кажется.

— Нет? И как же он дальше?

— Пешочком, как же ещё? Или к какому каравану привяжется… Ладно, вам спать пора — у вас и так времени немного, если пораньше хотите выйти.

— Да, ты прав, — Таша бросила монету на землю. — Если хочешь, оставь её валяться — но она твоя. Не знаю, что бы я без тебя делала. Спасибо, Шерон.

И вышла, не обернувшись.

— Добрый вечер, мне…

— Комнату на ночь. Я понял, — кивнул старик за стойкой "вахты". Впрочем, стариком его можно было назвать с натяжкой: пусть седовласый, но статный, глаза удивительно зоркие, лицо гладкое, безбородое, с благородными чертами аристократа, и выправка — явно бывшего военного. — Ужин?

— Да, пожалуй, — выложив на дубовую столешницу пяток серебрушек, Таша расписалась в гостевой книге внушительной толщины. — Это за ночь, но я уеду раньше.

— Как пожелаете… госпожа Морли, — заглянув в книгу, трактирщик совершил законный обмен монеток на ключ.

— Спасибо, — Таша направилась было к обшитой дубовыми панелями лестнице, но обернулась, — да, и… может служанка меня разбудить через три часа?

— Может.

— Ещё раз спасибо, — Таша шагнула на первую ступеньку — и обернулась вновь, — а… у вас настойки сон-травы не найдётся?

— Найдётся, — невозмутимо ответил старик, — служанка занесёт.

Третье "спасибо" Таша говорить не стала — кивнула и, вертя ключ в руке, поднялась на второй этаж.

Предназначенная ей комнатка оказалась небольшой, с высоким потолком, на удивление уютной: кровать с резным деревянным изголовьем, ночник на тумбочке, пёстрые ситцевые занавески на окнах и дружный строй горшочков с фиалками на подоконнике. Кинув сумку на пол, Таша прошествовала в ванную комнату, лёгким прикосновением к абажуру зажгла светильник на стене и крутанула помеченный алым крестом вентиль. Тихий звон сработавшей магии, — будто серебряный бубенец перекатнулся, — и об эмалированное дно раковины плеснулась струя подогретой воды.

Умывшись, отфыркавшись, оперевшись руками о края раковины — Таша посмотрела в висевшее на стене зеркало. Недостатком самокритичности она вроде никогда не страдала, но и особого недовольства собственная внешность у неё не вызывала. Хотя собой-маленькой она была довольна куда больше, но маленькие — все хорошенькие…

Со временем детская белокурость обратилась в бледно-золотистую копну волнистых волос, настолько пышную, что вполне способную уравновесить всю остальную Ташу — маленькую, хрупкую и на свои-то пятнадцать лет тянущую лишь при определённом освещении. Забрать эту копну куда-либо представляло собой определённую проблему: заколки ломались, не выдерживая напора, ленты неумолимо развязывались, а косы упорно расползались. Мама не уставала повторять, что для оборотня это нормально, но нужда постоянно находить консенсус с собственной шевелюрой, пусть даже вызывающей завистливые вздохи окружающих, не особо радовала. Лицо окружалось этими волосами, как ореолом, но вот лицо это не то чтобы не удалось — просто не являло собой идеала. Вот глаза, без всяких, хороши, — большие до истинной кукольности, сияющие серебром и в обрамлении ресниц столь длинных, что бросают тень на щёки, — а так… Вряд ли древние скульпторы вдохновенно ваяли из мрамора личики сердечком с губками бантиком, некоторой курносостью, широковато расставленными глазами и россыпью золотистых веснушек. Вот только всё это сочеталось столь гармонично, связываясь общей живостью, что никто не задавался вопросом, красиво ли это лицо. Главное, что на него хотелось смотреть и смотреть.

Веснушки Таша не выводила и даже не собиралась: они и летом-то не больно заметны, а зимой вовсе исчезали. И вообще о внешности своей пеклась не особо. Потому что оборотням об этом печься не стоило.

Оборотни, вампиры, альвы… нелюди — для людей они всегда были прекрасны. Даже если при взгляде на статичный портрет любой только сплюнет, встретив того же нелюдя в жизни — не сможет оторвать глаз. Это был их дар, привлекать людей. Ещё один. Притягивать, как пламя мотыльков. И они для этого ровным счётом ничего не делали. Они просто… были. Нечто внутреннее озаряло их лица, будто неким таинственным светом. А люди — такие любопытные существа: отказываются видеть то, что им не нравится, слышать то, что им неудобно, забывают то, что не хотят помнить, но при этом сознание их зачастую само выделывает до того забавные штуки…

Закрутив вентиль и промокнув лицо обмякшим полотенцем, Таша притушила светильник.

На столе уже дожидался поднос, вздымавший к потолку горячий ужинный дымок. Ужин включал в себя куриный бульон, гренки, кружку горячего травяного чая и овсяное печенье, и Таша с ним расправилась наскоро. Не раздеваясь, рухнула на кровать. Уставилась в потолок.

Таша не любила ночь. И пусть мама утверждала, что только ночью мыслям присуща особая артистическая лёгкость — потому что ночью сознание свободно от дневных сомнений и страхов. И пусть Лив говорила, что ночь ей нравится куда больше дня — лунный свет, в отличие от солнечного, не может ослепить или обжечь…

Нет, Таша ценила красоту ночи. Искры звёзд на чёрном бархате неба. Серебристые блики в зеркале тёмной воды. Сюрреалистичные, волшебные очертания, которые обретали в лунном свете самые знакомые и обыденные вещи.

Ночь — время зверей.

Но когда ты человек…

…днём, в бесконечных хлопотах и заботах, гораздо легче забывать то, что хотелось забыть. Просто… откинуть ненужные воспоминания… отмахнуться от них… с мыслью, что всегда успеешь подумать об этом потом.

А ночью, когда ты остаёшься одна, и нет ничего, кроме четырёх стен, тишины и темноты — всё, от чего ты так долго отмахивалась, разом возвращается…

…и наступает потом.

В дверь коротко стукнули.

— Ваша настойка, — хорошенькая темноволосая девушка-служанка поставила на тумбочку глиняную кружку. — Там три капли, на три часа, как просили.

Маленькими глотками опорожнив содержимое стакана, — настойка отдавала мятой и мелиссой, — Таша потянулась за кошельком. Девушка между тем собирала тарелки.

— Ужин был вкусный, — заметила Таша.

Служанка вздохнула:

— Вы бы это повару нашему сказали. Может, хоть это его настроение улучшит, а то день-деньской орёт благим — и не очень — матом…

— Комплексы?

— Похоже на то, — девушка хихикнула. Склонила голову, — доброй ночи, госпожа.

— И вам того же, — серебрушка скользнула из пальцев Таши в карман фартука. Служанка, расплывшись в улыбке, потянулась к свече на тумбочке.

— Нет, не надо!

— Оставить свет?

— Да!

— Как скажете, — она склонила голову и вышла.

Таша откинула голову на подушку, вглядываясь в огонёк свечки.

Время всех потом…

"…ты собираешься отобрать свою сестру у троих наёмников, — безжалостно зашептал тоненький голос, — наивная…"

"Хватит!"

"…кошкой…"

Таша закрыла слипающиеся глаза.

"…ты всего-навсего маленькая перепуганная девочка…

…а они…"

И наступила тьма.

Он шевельнул пальцами, будто перебирая невидимую паутину, и картинка полутёмной комнаты растворилась в светлом мареве. Когда в зеркальце осталось лишь отражение его лица — отложил серебристый круг в золотой оправе на стол и, положив подбородок на скрещённые пальцы, взглянул на огонь в камине. Умирающие угли подергивались тленной серостью.

Фигуры расставлены по местам. Игроки на позициях. Остался всего один ход.

И тут-то всё и начнётся.

Всё шло к этому. Всё до было лишь подготовкой. И она прошла безукоризненно, но дальше… дальше потребуется уже настоящая виртуозность.

Он знает, как всё будет. Он просчитал каждый ход. Он предугадал каждый поступок, каждое решение. И даже если что-то пойдёт не так, — ведь нельзя не допускать такой возможности, даже мастера имеют право на ошибку, — у него есть возможность это исправить. Нет, он вмешается совсем чуть-чуть, он не откажется от своего намерения руководить издалека… наблюдать. Просто наблюдать — до поры до времени. Но подкорректировать кое-что… самую капельку…

Это ведь не нарушит правил.

Тихо скрежетнула бронзовая дверная ручка.

— Входи, Альдрем, — не оборачиваясь, бросил он.

Старик осторожно вступил в комнату.

Вошедший являл собой идеальное воплощение доброжелательного дворецкого, всю жизнь проведшего в распахивании дверей, громогласном провозглашении имён и подношении овсянки. Во всяком случае, он был худым, как жердь, седым, как лунь, и морщинистым, как печёное яблоко — всё в лучших дворецких традициях. Из-под потрёпанного тёмного сюртука сверкали белизной кружевные манжеты и вычурный воротник рубашки. Единственное, что чуть выбивало его из образа, так это тёмные, слишком пронзительные глаза да чёрные перчатки без пальцев.

— Вы в порядке, хозяин? — в меру почтительно осведомился слуга. В меру, потому что в тоне его определённо читалась хорошо замаскированная фамильярность очень старого знакомого. — Вас целый день не было.

— Я же предупреждал, что придётся отлучиться. Больше я себе такого не позволю, не беспокойся. Для моего… досуга мне вполне хватит ночей. Как вёл себя мой морок?

— В точности подражая вам. И это без какого-либо ментального контроля с вашей стороны. Превосходная работа, как и следовало ожидать. Никто ничего не заподозрил.

— Ну, я облегчил ему работу. Всё-таки для окружающих у меня разыгралась мигрень, так что… особого общения ни с кем не требовалось.

Слуга приблизился. Его шагам, звонко отдававшимся от паркета, вторило эхо — просторная комната почти пустовала, а кое-какая имеющаяся обстановка была скромной почти до аскетизма.

— И как всё прошло? — спросил Альдрем.

Его господин улыбнулся:

— Как и ожидалось.

Он всегда всё рассказывал Альдрему. В конце концов, когда у тебя нет благодарного слушателя, которому можно всё рассказать — не получаешь должного удовольствия от того, что делаешь.

— Радостное известие, — невозмутимо откликнулся слуга. — Значит, следующий этап?

— Он почти начался. Осталось только одно маленькое событие.

— Я помню. И вы уверены?..

— Я знаю.

Альдрем склонил голову:

— Вам стоит отдохнуть.

— Да, ты прав. Скоро пойду.

— Что-нибудь нужно?

— Подкинь поленье-другое. И… бренди.

Слуга согнулся в поклоне. Медленно выпрямился и последовал к двери.

Он неподвижно смотрел в огонь. В то, что от него осталось.

Не подведи меня, девочка, думал он. Впрочем, всё должно быть в порядке. И вот тогда…

Всё пойдёт по плану.

Глава третья

На свою голову

— Я же тебе сказала, — нетерпеливым шёпотом повторила Таша, — иди к гномам! Что непонятно?

Крошечный рыцарь на миниатюрном белом коне, кивнув на золотистый пунктир границы, сложенными крестом руками выразил свой твёрдый отказ.

— Через Пустошь и Криволесье? Подумаешь, как страшно! Ты рыцарь, в конце концов, или кто?

Рыцарь решительно замотал головой. Алый плюмаж на его шлеме меланхолично качнулся.

Таша досадливо надула губки. Лёжа на животе поверх одеяла, поболтала в воздухе босыми ногами. С высоты своей кровати обозрела разостланную на полу карту.

Карта была вышитой на шёлке, такой большой, что Таша могла в неё целиком закутаться. В буром кольце гор, — на самом севере прерывающемся и уступающем место морской синеве, — цветнели тканые яркими нитями леса, озёра, речушки и прожилки дорог, разбегающихся от золотистой ленточки Тракта. Их Долина во всей красе, Аллигран, Вольное Волшебное Королевство. Шесть провинций: Окраинная, Озёрная, Равнинная, Заречная, Подгорная и Лесная.

По карте разбредались фарфоровые куклы — высотой не больше шахматных фигурок, сделанные со всей искусностью кукольных дел магов-мастеров. Рыцарь, призванный олицетворять население провинции Озёрной, упрямился перед границей. Его Королевское Величество Шейлиреар Первый разгуливал по Окраинной, скучающе поигрывая скипетром. Златокудрый красавец-чародей в тёмной мантии, — вроде как обитатель Заречной, — и очаровательная белокурая дева, — княжна Равнинной, — прохаживались вдоль границы родных провинций, обмениваясь выразительными взглядами. Гном, уютно устроившись в Подгорной, — на северо-востоке Великих Лонгорнских Гор, — лениво протирал свою кирку. Впрочем, нет-нет, да косился на прекрасную альвийку в струящихся одеждах, бродившую в зелёных просторах родной Лесной.

Вообще их Долина находится на острове, но Внешние Земли, те, что за горами, незаселённые и дикие. Говорят, там одни только жуткие твари и водятся — вечно голодные к тому же. А выход к морю есть только у альвов, в земли которых простым смертным ходу нет… Ну и ладно, что на этом море делать — вроде бы на расстоянии сотен дней пути во все стороны ни одной земли. Когда-то были другие острова по соседству, а потом взяли да и погрузились в морскую пучину — одно их Королевство и осталось. Говорят, что те острова были другими… что там жили одни только люди. И среди них не было магов! Подумать только, как же они без магии жили, бедные? А как же двусторонние зеркала, волшебные светильники, зачарованные водяные краны, холодильные ящики с вечным льдом? Выходит, они даже связаться друг с другом толком не могли… свет обеспечивали кострами и факелами, вручную грели воду… и летом у них очень быстро портились продукты. Но сколько же нужно народу, чтобы, предположим, тот же яблоневый сад обобрать? Вот к ним каждый год приезжает госпожа Шарлин, она сплетает заклятие, смотрит на дерево — и яблоки сами собой с веток слетают и в ящики укладываются… А как без целителей? Или без телепатов-дознавателей да правдометров — как же они людей судили, если не могли знать, виновны они или нет? Без заклинателей погоды тоже жизнь мёдом не кажется… В общем, сложно им было.

Ну вот что с этими куклами противными делать? Маленькие, а упрямые — похуже Звёздочки!

— Тогда хотя бы покажи мне Прадмунт, — зевнула Таша. — Наша деревня ведь почти на границе Озёрной с Окраинной, неподалёку от Тракта, верно?

Рыцарь, радостно отсалютовав, уверенно поскакал от границы с Равнинной на юг. Впрочем, достигнуть пункта назначения не успел — в комнату заглянула мама:

— Таша, хватит на сегодня, — Мариэль поправила одеяльце мирно сопящей в колыбельке Лив. — Время уже к полуночи.

— Да, пожалуй, хватит, — девочка, скатившись с кровати, ловко подхватила весьма недовольных этим фактом кукол. Пристроила фигурки в выделанную бархатом шкатулку с шестью отсеками, заперла ту на ключ и, торжественно водрузив кукольное обиталище на прикроватную полку, принялась скатывать карту. — Раз они со мной не считаются — вот пусть теперь сидят и обдумывают своё скверное поведение!

— Думаю, им это не повредит, — с улыбкой кивнула Мариэль. Улыбкой не на губах, но во взгляде — когда взгляд тёмно-вишнёвых глаз обращался на дочь, он всегда становился улыбчивым.

Таша положила аккуратно свёрнутую карту на столешницу. Помедлила.

— Мам, — наконец неуверенно сказала она, — я хотела тебя кое о чём попросить.

— О чём это?

— Я… в общем…

— Ну же.

Таша набрала воздуха в лёгкие:

— В-общем-Кайя-Лайя-Гаст-и-ещё-несколько-ребят-завтра-собираются-пойти-к-озеру-можно-я-с-ними?

Меж тёмных бровей матери пролегла хмурая морщинка:

— Таша, путь туда-обратно до Кристального не такой уж близкий. А ты знаешь моё мнение по поводу продолжительных прогулок с деревенскими.

— Мам, ну они не влияют на меня… правда. Я сама по себе, а они сами…

— Дело не во влиянии, — вздохнула Мариэль, — и это ты тоже прекрасно знаешь.

Таша плюхнулась на кровать — с угрюмо поникшей белокурой головкой:

— Это несправедливо!

— Ну сама посуди — мало ли что может случиться, пока вы там будете? Ты можешь пораниться. И кто вам встретится… или они решат подшутить над тобой и напугают — я же знаю их шуточки… и я буду за тебя волноваться. Нет, исключено.

— Мам…

Мариэль покосилась на безмятежно спящую младшую — и, присев на корточки, печально взглянула на старшую дочь:

— Таша, я понимаю, как тебе хочется компании. Но эта компания неподходящая для тебя по многим причинам. Во-первых, они — деревенщины. А во-вторых — скажи сама.

Девочка прикусила губу.

— Потому что они — люди, — наконец буркнула она.

— Правильно. Они — люди. И когда-то я тебе уже говорила — люди не любят тех, кто отличается от них. Таких, как мы. Потому что мы кто?

— Мы — оборотни, — пробубнила Таша, — теоретически можем перекидываться в любого зверя и любую птицу, но без риска возвращаться в человеческий облик можем лишь из двух звериных и одной крылатой ипостаси, наиболее близких нашей человеческой сути.

— Вот и предпочитаем не рисковать, — кивнула Мариэль.

— Раненый или ослабленный оборотень не может менять ипостась, — заученно продолжила Таша. — В случае серьёзной психологической травмы животные ипостаси оборотня временно ограничиваются одной — наиболее близкой к истинной сущности оборотня. Время нашего пребывания в чужой личине ограничено: максимум сутки животного обличья, и на каждый час иной ипостаси оборотень должен пробыть два часа в человеческой…

— Что поделаешь, за всё приходится платить, — Мариэль вздохнула. — А что ещё мы можем?

— Общаться с животными на ментальном уровне. Принимать и получать от них мыслеобразы.

— А что ещё отличает нас от обычных людей?

— Острый слух, ловкость, умение передвигаться без шума… И кровь у нас на свету искрится.

— Правильно. И чтобы наша маленькая тайна оставалось тайной, мы должны соблюдать крайнюю осторожность. Если ты расшибёшь коленку, крови будет не так много, чтобы что-то заметить, но если наколешься или порежешься… И ты ещё не научилась контролировать себя до такой степени, чтобы менять облик исключительно по собственному желанию, а не в результате естественной защитной реакции. Достаточно сильного испуга, и… Представляешь, что будет, если ты на глазах у этой ребятни вдруг обернёшься кошкой?

Таша откинулась на подушку:

— И всё равно это несправедливо, — вздохнула она, нашарив сидящего рядом на изголовье лупоглазого плюшевого зайца. — Мне иногда хочется не быть никаким оборотнем, а быть просто девочкой… как они все. Или чтобы они все были оборотнями.

— Увы, малыш, — Мариэль бесшумно поднялась на ноги и поцеловала дочь в макушку, — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мам.

Прижимая к себе игрушку, Таша смотрела, как мать идёт к двери.

— Мам, а когда папа вернётся? Он же говорил, что всего неделю у дяди Зоя погостит, и дорога сутки занимает, а его уже третью неделю нет… Я по нему скучаю. Может, послать кого-то сказать, чтобы он поторопился?

Дремавшая на ситцевых шторах бабочка встрепенулась и звонко забилась о стекло.

Мариэль долго смотрела на дочь. Затем отвела взгляд и прислонилась спиной к двери.

— Я должна была сразу тебе сказать, — она зачем-то принялась теребить широкие рукава своего платья, — но… видишь ли… понимаешь, дело в том, что… В общем, папа не приедет.

— Почему? — Ташины брови взлетели вверх. — Он что… он нашёл там работу?

— Нет.

— Он… он… он ушёл? От нас? — голос девочки сорвался в хриплый шёпот. — Как Лелин папа?

— Нет.

— Но почему?!

Мариэль стиснула тонкую ткань в кулаке — до врезавшихся в кожу ногтей, до побелевших костяшек пальцев:

— Он задержался в пути, прибыл в Адамант ночью и в одном из переулков встретился с плохими людьми… и… и папы больше нет, малыш, — короткой выдох. — Его нет.

Таша открыла глаза за миг до того, как над её ухом затрезвонил колокольчик:

— Встаю, встаю…

Уже знакомая служанка кивнула и, прямо-таки светясь бодростью, удалилась. Таша, протерев глаза, завистливо зевнула, встала и, наспех жуя лепёшку, выглянула в окно — благо, ночью её зрение только обострялось.

За черепичными крышами домов, за окружившим Приграничное частоколом, за рядком берёз, поникших тонкими веточками вдоль Тракта — она разглядела Пустошь. Хотя скорее не её даже, — ночная тьма всё скрадывала, — а край Пустоши на ночном небе: на грани зрения уловимая трещина, будто по тонкому стеклу, почти невидимая. Звёздные искры, по которым она проходила, изламывались. Да и небо над Пустошью тоже было неправильным: будто витраж настоящего звёздного неба, который разбили, а затем сложили не совсем так, как надо. На Пустоши невозможно было увидеть привычные созвездия. Казалось, что и звёзды там иные.

Никто не смог бы вспомнить, когда возникла Пустошь — даже Перворожденные альвы. Она и не возникала: она была всегда, как Криволесье, как горы, как альвийские леса. Древние, странные, необъяснимые земли, в которых сам воздух пропитан магией. И чудеса, которые на них творились, были странными — хотя простой люд склонен был считать их никакими не чудесами, а ксашевщиной. Вот и сами Земли люд прозвал Кривыми: во-первых, ни на одну карту не нанесёшь, — изнутри всегда другие и всегда больше, чем кажутся снаружи, — а во-вторых, всё на них вкривь и вкось идёт. У тех же магов волшба либо вовсе не действует, либо, перебиваемая магией куда более могущественной, действует совсем не так, как должна. И абсолютно точно обо всех Кривых Землях известен лишь один факт: никакая нечисть, нежить и монстры не осмеливались на них задерживаться. Сами по себе Земли не держали никакого зла, там было лишь то зло, что приносили с собой люди, но… Как поговаривали — коль придёшь туда со злом, то зло это аукнется в первую очередь самому тебе.

Впрочем, нет, был и ещё один факт. Тот, что на Землях казалось возможным всё — но ничто не являлось тем, чем казалось.

Что ж… если это единственный путь, придётся рискнуть. В конце концов, пусть она и оборотень, но особого зла за собой не замечала…

Быстро собравшись, Таша заперла комнату и спустилась вниз.

Первое, что она увидела в маленьком трактирном холле — темноволосую макушку дэя, любезно беседующего с трактирщиком.

"А святоша ещё что тут делает?"

Видимо, услышав Ташины шаги, дэй обернулся.

Накануне Таше не удалось толком его разглядеть, так что воображение услужливо подсунуло ей картинку кого-то пожилого, с брюшком, в тяжёлых одеждах, с массивным крестом на груди и четках в жирных пальцах. В общем, кого-то, сильно смахивающего на их дражайшего пастыря.

Однако воображению в очередной раз пришлось подавиться реальностью.

На вид ему было около сорока. Ни креста, ни четок, ни тяжёлых одежд — простая чёрная фортэнья и широкий шёлковый пояс, длинные концы которого чуть не касались земли. Удивительно привлекательное лицо… Вроде такая простота — в чертах, ямочке на подбородке, родинке на щеке — но одновременно что-то скрытое, ускользающее…

…и глаза — лучистые. Нет, не раз приходилось слышать выражение "лучистые глаза", но в жизни видеть таких глаз как-то не довелось. Глазам не свойственно лучиться, — разве что отражая свет солнечных или лунных лучей. Но эти глаза действительно сияли, они светились — внутренним, невероятно тёплым светом, и было в них что-то… доброе?

…располагающее.

Такому человеку любой без вопросов, с радостью отдаст кошелёк, если только понадобится…

— Доброе утро.

…а стоит этому человеку заговорить — и последнюю рубашку в придачу.

Голос был учтивым, спокойным, тихим, лишённым всякого пафоса, произносящим слова с каким-то дивным журчащим выговором. Таша почти видела, как эхо этих слов сияет золотисто-тёплыми искрами.

Прикрыв глаза, Таша склонила голову, опустилась на одно колено — и лишь после этого смогла пробормотать:

— Доброе, святой отец.

— Не надо. Я же не святой, — улыбнулся дэй, предлагая Таше встать. — Меня зовут Арон Кармайкл.

"…только не поднимай взгляд, — твердил внутренний голосок, — не смотри на него. Таешь, как снежная баба на весеннем солнышке…"

"А хочется".

— Таша… Тариша Морли, — девушка старательно держала глаза долу.

— Морли-лэн… Позвольте мне сразу перейти к делу.

— Делу?

— Я хотел бы попросить вас об одной услуге.

Таша вопросительно изогнула бровь.

— Я направлялся в Заречную по одному поручению, но по дороге…

— Волки, я слышала.

"…неосторожно, неосторожно…"

"Времени нет".

Однако дэй лишь кивнул:

— Хорошо. Полагаю, вы также направляетесь в Заречную?

Таша не видела причин скрывать:

— Да.

— Дело в том, что возможности приобрести другую лошадь у меня нет, а дело моё не терпит отлагательств. Я должен быть в тамошнем пограничном трактире сегодня. И я был бы очень вам признателен, если бы вы согласились меня подвезти.

Таша была настолько ошарашена, что даже подняла глаза.

"Что-то вроде жизненного принципа? "Наглость — второе счастье, а уверенность в том, что все вокруг созданы для того, чтобы тебе помогать — первое"?"

— Подвезти?

Клирик смиренно кивнул.

— Я не требую от вас альтруизма, — добавил он. — Я заплачу, сколько потребуется — в пределах разумного, конечно. Да и… юной девушке опасно путешествовать одной. Особенно ночью.

— Да это же… Нет, естественно, нет! Я не могу, я должна… мне нужно…

Таша запнулась. Его глаза не то чтобы омрачились — нет, не было в них и намёка на мрак, досаду, злость…

…они остались всё такими же светлыми — только свет их стал невыразимо грустен.

— Я…

А что, вдруг подумалось ей, в этом такого наглого? Наверняка так случается, берут попутчиков, просто она в первый раз. Люди же должны помогать друг другу — а он к тому кажется очень хорошим человеком…

"…ты с ума сошла?!" — взвился внутренний голосок.

Они же не торопятся… и обгоняют ненамного…

"…какие могут быть сомнения?!"

Звёздочка очень выносливая — бывало, несла её, Лив и маму, и при этом шла лишь чуть медленнее… Вряд ли это намного…

"…идиотка!!! Ты хоть понимаешь, что собираешься…"

"Да.

Но я хочу ему помочь".

— Ну, — беспомощно сказала Таша, пытаясь не обращать внимания на отчаянные вопли внутреннего голоса и здравого смысла по совместительству, — если вы быстро соберётесь…

— В этом нет нужды. Мне осталось лишь зайти за вещами, — клирик чуть склонил голову. — Benin'e dikis.

— Не стоит благодарности, святой отец, — вздохнула Таша, протягивая ключ трактирщику. Староаллигранский, который ныне использовали в обиходе лишь дэи да альвы, она знала неплохо — правда, говорила на нём не больно-то хорошо, а вот переводила прилично.

Старик-хозяин недобро смотрел, как священнослужитель хромает вверх по лестнице.

— Господин Риикон, что вы с ним не поделили? — знакомая служанка вынырнула невесть откуда. — Стоит вам его завидеть, становитесь мрачнее тучи.

— Помолчала бы, Зарка, — буркнул старик, наконец изволив взять у Таши ключ, — просто будь я молоденькой девушкой, я бы с незнакомым человеком никуда не поехал. Тем более ночью.

— Так он же дэй, господин. У них там дают обет безбрачия… и целомудрия вроде. Да и… ему если ехать, то только с девушкой, — служанка хихикнула, — при такой одёжке седло-то дамское нужно.

Таша провела рукой по лбу — точно снимая паутину.

Как будто во сне… и ведь совершенно не хочется брать свои слова обратно…

"…ты! Положительно!! Спятила!!!"

— Хотя, — подумав, добавила Зарка, — я к такому дэю на исповедь ни в жисть не пошла бы.

— Почему же?

— Пока каяться буду, в мыслях раз десять так точно согрешу.

Щёки Таши приобрели подозрительную розоватую окраску. Старик только крякнул.

— А что? Красавчик такой, — проворковала Зарка, — да и сложен хорошо, а эта ряса его так обтягивает…

— Фортэнья, — не удержав своих учёно-просветительских наклонностей, подала голос Таша.

— Что?

— Приталенная ряса с пришитой накидкой на плечах, с рядом пуговиц по центру, от середины стоячего воротника до нижнего края… эм… юбки — называется фортэнья.

— Форенья, ряса — одна ксаш, — отмахнулась Зарка.

Трактирщик молча перекладывал бумажки.

— И вообще, — продолжила служанка, — он же кажется таким хорошим человеком… Даже для дэя.

— Это-то и настораживает, — буркнул хозяин.

Зарка хмыкнула:

— Господин Риикон, когда это быть хорошим человеком стало нехорошо?

— Просто… у каждого должны быть свои недостатки. Когда же не замечаешь никаких недостатков, значит, человек свои недостатки тщательно скрывает. Когда человек их тщательно скрывает, значит, он хочет казаться не тем, кто он есть на самом деле. А когда человек хочет казаться не тем, кто он есть, это наталкивает на определённые мысли… А, женщины. Всё равно не поймёте, — неожиданно подвёл черту старик.

Обернулся на Ташу. Взглянул на служанку:

— Марш в комнату, — сухо, деловито приказал он, — а то сейчас живо отправлю полы драить. Разболталась тут, делать ей нечего.

Зарка, в молчаливой обиде поклонившись, скрылась в подсобке. Господин Риикон с самым официальным видом уткнулся в бумажки:

— Счастливого пути, госпожа.

Разговор был окончен.

Да, ипостаси можно менять, даже пребывая в одной шкуре. Только что — собеседники, теперь — лишь трактирщик, постоялица да служанка…

Когда Таша и её новоявленный спутник вышли из трактира, небо только начинало предрассветно сереть.

— Госпожа, вот, — Шерон, уже выведший Звёздочку из конюшни, радостно помахал бумажным обрывком, — я приготовил карту!

— Спасибо, — Таша протянула руку, но Шерон не выпускал листок из пальцев:

— Нет, я вам объясню. Тракт в обход Пустоши и озера Дэланин идёт, крюк получается. А по Пустоши напрямик проедете — прямо-прямо, видите? Там одна тропа… Выскочить должны у деревушки Потанми, уже у самой границы. Поедете по дороге мимо неё на запад, вот она — и выскочите прямо на Тракт. Оттуда до Пограничного не больше пары часов… Вам чем-то помочь? — паренёк наконец соизволил заметить дэя.

— Благодарю, — откликнулся тот, — не стоит.

— Святой отец ждёт меня, — вмешалась Таша, сунув карту в сумку.

— Вас? Зачем?

— Морли-лэн любезно согласилась подвезти меня до Заречного Приграничного, — ответил клирик.

Шерон уставился на Ташу — глаза его смахивали на зелёные блюдца.

— Не надо. Я знаю, что делаю, — тихо сказала девушка, ставя ногу в стремя.

Чтобы быть мягко остановленной дэем:

— Морли-лэн, я не хотел бы отсиживаться за спиной у дамы.

— Боюсь, святой отец, вам придётся умерить своё нежелание. Звёздочка слушается только меня.

— Неужели?

Таша, усмехнувшись, отступила в сторону:

— Ладно, святой отец, будь по-вашему. Заберётесь — будете править.

Доказать наглядным примером всегда проще. И быстрее. Пусть и чуточку членовредительно.

Дэй, однако, сразу в седло запрыгивать не стал. Вначале он обошёл лошадь кругом — кобылка, косясь, внимательно следила за каждым его движением. Затем остановился и, чуть склонив голову, взглянул Звёздочке в глаза.

"Ксаш, только не говорите мне, что и Звёздочка…"

Дэй, погладив покорную лошадку по мягкой морде, спокойно вспрыгнул в седло.

— Морли-лэн, вы наговариваете на свою лошадь, — заметил он, протягивая Таше руку.

Девушка, приняв помощь, молча устроилась позади.

"Ксаш, вот ксаш…"

Прибалдевший Шерон поплёлся открывать ворота.

Звёздочка из трактирного двора вышла с явной неохотой.

— Я вас провожу, — Шерон, настороженно поглядывая на дэя, упрямо шёл рядом до самого частокола. Мужик-привратник безмолвно отворил выпускные дубовые врата — и Звёздочка вышла на дорогу.

Пыльная лента Тракта круто забирала влево, на запад. Вдоль неё грустно шумел берёзовый перелесок. Вересковая пустошь казалась не такой уж большой — Таша, прищурившись, могла даже разглядеть берёзы на том конце. И журчание ручья отчётливо слышалось…

Дэй кивнул Шерону, крепче сжал поводья и негромко велел:

— Вперёд.

Ступая медленно и осторожно, Звёздочка двинулась к Пустоши.

— Прощай, Шерон, — Таша кинула улыбку через плечо.

Она не услышала ответа:

— До встречи, госпожа.

Шерон смотрел вслед всадникам, даже когда копыта Звёздочки коснулись вереска.

Даже когда вороная кобылка с чёрными фигурками всадников пересекла невидимую линию и, на миг исчезнув, в следующее мгновение затерялась точкой в ночной дали.

Таша не увидела, когда Звёздочка пересекла границу, но почувствовала, как ударил в лицо неожиданно холодный ветер, заставивший зажмуриться. Когда же девушка открыла глаза — Звёздочка почти тонула в белёсой туманной дымке.

Лошадка встала, как вкопанная. Сплошная стена тумана, — почти ощутимого, вязкого, вкрадчивого, — доставала ей до груди. Таша нервно оглянулась — но на месте частокола Приграничного, должного быть в десяти шагах позади, простиралось всё то же туманное море. Колкий ветер скользил поверх него. Тяжёлый мрак туч пеленой накрывал небо.

Если на Тракте была предрассветная пора — на Пустоши царила тёмная серость. Не ночь, не утро, не рассвет.

— Где мы?

— Там же, где и были, — голос дэя был спокоен, — и одновременно не там.

Он тронул смоляную гриву, и Звёздочка, тревожно всхрапывая, потрусила вперёд. Впрочем, шаг её постепенно ускорялся, а потом кобылка и вовсе помчалась, точно крылья отрастила — видимо, решила, что раз уж придётся двигаться дальше, то лучше прибыть в пункт назначения как можно быстрее.

— Мда, не лучшая погодка, — пробормотала Таша.

— С рассветом туман рассеется, — откликнулся дэй.

Долгое время тишину не нарушало ничего, кроме приглушённого стука копыт — туман и невидимый вереск скрадывали звуки.

— Морли-лэн?

— Да? — слова срывались с губ встречным ветром.

— У вас очень… цепкие пальцы.

— Эм… это комплимент?

— Простите, если разочарую, но чистая правда. И это вызывает у меня сомнения, останется ли на моих плечах к концу путешествия живое место.

— Извините, святой отец, но при такой скорости…

— Держитесь за талию, это гораздо удобнее.

Таша кашлянула. Ей и за плечи взяться стоило некоторой заминки…

"…уж в этом-то его подозревать не стоит, — фыркнул внутренний голос, — он дэй, Таша. Дэй. По буквам повторить?"

— Откуда держите путь, святой отец?

Скользкий шёлк пояса, конечно, наилучший материал, за который можно держаться… В ножны с мечом вцепиться, что ли?

— Из Озёрной. Я пастырь в одной деревеньке… у озера Лариэт.

— Это которое у самых гор?

— Верно.

Молчание.

"…даже не соизволит поинтересоваться в ответ, откуда ты, — не замедлил позудить голос, — хорош попутчик…"

— Морли-лэн, я предпочитаю придерживаться мнения, что собеседник сам расскажет то, что хочет и может. Если же он молчит — значит, на то есть причины.

"…ты спрашивала это вслух?"

Телепат? Да нет, наверное, просто догадался…

— Я… из Прадмунта.

— Это почти у самой границы Озёрной и Окраинной, верно? Наслышан о вашем пастыре.

— Вы бы ему это сказали. Он будет рад.

Тихий смешок:

— Не думаю. Известность редко приносит пользу, Морли-лэн.

Серость, со всех сторон — лишь непроглядная серость. Ни света, ни темноты, только туман, только серый цвет…

Таша зевнула — она почти клевала носом. Казалось, что сознание тоже обволакивает серый туман, и утопленниками памяти всплывали ненужные воспоминания и ненужные мысли, и какие-то тени скользили в серости…

Нет, только не потом!..

"…с чего ты взяла, что они будут в трактире, — назойливый шепоток на грани сознания, — они вполне могут заметать следы…"

"Не от кого. Они наверняка не знают обо мне — иначе им достаточно было бы просто двигаться быстрее, и я бы их не догнала. А они не торопились".

"…думаешь, они будут тебя ждать…"

"Не торопясь, они прибудут в трактир к вечеру. Я надеюсь быть там тогда же. А любым лошадям нужен отдых".

"…если мальчишка сказал тебе правду…"

"С чего ему врать?"

"…а с чего ему помогать…

…зачем ты едешь туда? Даже если ты права, даже если они там, даже если ты их застанешь — тебе не одолеть их. Ты не заберёшь Лив, не выберешься оттуда живой…

…и святоша тебе не поможет…"

"Мне не нужна помощь. Выберусь. Не знаю как, но выберусь. Просто знаю, и всё".

"…а с чего этому дэю с тобой увязываться… откуда он узнал, куда ты едешь? Почему ждал тебя в непробудную рань? Почему решил ехать именно с тобой?"

"Услышал, как я договариваюсь с трактирщиком. Узнал, откуда я еду".

"…сведения о постояльцах запрещено давать…"

"Я… Нет, неважно. Потом".

"…а если он…"

"Я ему верю!"

"…девчонка! Глупая, наивная…"

— Осторожно!

Таша открыла глаза — как раз в тот момент, когда дэй поймал её соскальзывающую руку, и прежде, чем её тело из крайне неустойчиво-накренившегося положения успело перейти в свободное падение.

Судорожно вцепившись в чёрный шёлк, Таша мгновенно выпрямилась.

— Вы задремали.

— Кажется…

Сердце металось в грудной клетке, как перепуганный щенок в тёмной коробке.

— Расскажите мне о вашей деревне.

— Не думаю, что…

— Ошибаетесь, мне будет интересно. Я весь внимание.

"…он просто хочет, чтобы ты разговаривала — тогда ты не заснёшь".

"Какой заботливый, однако".

"…ещё бы — нагло оккупировал чужую лошадь, а законную владелицу не менее нагло сместил на место пассажира. Должен же как-то компенсировать моральный ущерб".

"А я морально ущерблена? Гм…"

— Ну… она… — Таша запнулась.

— Я слышал, к ней нет большой дороги, — облегчил ей задачу клирик.

— С Тракта до неё вполне можно добраться лугом. Но тропа действительно не очень широка — двум телегам уже не разминуться, кому-то приходится в траву отступать.

— Не очень хорошо для населённого пункта…

— А для нашего пастыря — сущая благодать. Ведь не каждый "гнусный чужак" рискнёт своим обозом, который вполне может в этой траве застрять.

— Видно, вы не больно-то жалуете своего пастыря, Морли-лэн.

— Я не обязана его любить, святой отец.

— А уважать?

Таша помолчала, обдумывая ответ.

Вообще — возможно, именно отношение к священнослужителям в итоге сделало Ташину веру крайне специфичной. Нет, конечно же, она верила в Пресветлую Богиню Небу, небесными помощницами и слугами коей были крылатые эфемерные создания лоридэи, а земными — эндэи (это потом уже люди сократили первое до "лори", а второе до "дэев" — что несколько кощунственно, ибо в переводе со староаллигранского "дэя" означает "Богиня", "лори" можно перевести как "слуга", "эн" же означает довольно неутешительное "раб". Таше порой думалось, что сокращения придумали сами дэи — понятное дело, куда лестнее расхаживать "богами", чем "рабами", пусть даже только в переводе…). И, конечно же, Таша не поминала к ночи имя сестры Пресветлой — Лукавой Богини Мрак, в прислужницы которой достались омерзительные рогатые оборотни — ксаши. И, конечно же, почитала заповеди Кристаль Чудотворной, ниспосланной некогда Пресветлой в их грешную Долину — и ставшей у истоков церкви, названной в её честь. Их кристалинской церкви.

Если верить священным писаниям, Неба сотворила сей бренный мир, как однажды и уничтожит его — но вот вдохнуть жизнь в свои творения ей одной оказалось не по силам. В итоге жизнью всё сущее наделили обе сестры, а помимо жизни, понятное дело, каждая вдохнула в сущее частичку себя. С тех пор, как Мрак наделила творения сестры своей Небы тенями, и борются в душе каждого человека свет и тьма, а результат этой борьбы ты узнаёшь лишь по смерти. По результатам же решается, куда отправится твоя душа: на небеса (в компанию к таким же лори, какой станешь ты), в преисподнюю (в компанию, соответственно, таких же ксашей), — или обратно, в бренный суетный мир: искупать незначительные грехи либо свершать великие дела, которые ты должен был, но не смог или не захотел свершить.

Да, во всё это Таша верила. А вот обряды и ритуалы, кои обязан был соблюдать каждый истово верующий, вызывали у неё лёгкое недоумение. Ну вот взять те же посты: Таша сама частенько задумывалась о том, что нехорошо есть мясо невинно убиенных животных — учитывая, что для оборотней звери были почти не фигурально братьями меньшими… Но уж коль считаешь это грехом, так не ешь вовсе. А с какой стати в один день съесть кусок мяса считается прегрешением, а в другой — нет?

Нет, Таша послушно молилась на ночь и исповедовалась каждый седьмой день месяца — попробовала бы не исповедоваться, пастырь мигом принял бы меры по искоренению "прокрадывающегося в сердца его паствы атеизма". Мама тоже соблюдала все внешние приличия — да только скорее на публику, чем из истинной набожности.

Как-то Мариэль обронила "Она утратила мою веру в Неё".

Теперь Таша понимала, почему.

— Отношение отца Дармиори к некоторым вещам, — наконец сказала девушка, — переходит всякие границы.

— Насколько я знаю, методы его действительно не самые лучшие. Но он искренне верит в то, что делает — а это уже заслуживает уважения.

— Верит? Да это не вера, это… Он упивается своей властью! Он… просто фанатик!

— Фанатизм — это крайность, но крайность прежде всего веры, которая и должна быть в пастыре. Если вам встретится один из тех ханжей в рясе, коих сейчас, к сожалению, большинство, — вы поймёте, что вам повезло.

— Он нарушает законы гостеприимства! Запрещает деревенским давать приют ни в чём не повинным путникам!

— И неужели эти путники действительно ни разу ни в чём не были повинны? Не причиняли вреда никому из прадмунтцев, к примеру?

"…Кайя и Лайя…"

— Он велел забить камнями моих подруг, как обесчещенных, а они ведь были виновны лишь в том, что попались насильнику-колдуну!

— Но ведь деревенских не пришлось долго уговаривать, не так ли? Нравы сельских жителей всегда оставляли желать лучшего.

— И что?

— Представьте теперь, что ожидало бы тех девочек, просто вернись они домой.

Представить было нетрудно.

Косые взгляды. Шёпот за спиной… Смех? Надменность, снисходительность, жалость, презрение…

Одиночество.

Непонимание — ведь ты ни в чём не виновата! Ненависть — ко всем этим "чистым" людям…

Одиночество.

Уйти — страх, неизвестность, один шанс из ста, что найдёшь своё место. Остаться — пустой дом, потрескивание углей в тишине, и… кто придёт на твои похороны, когда ты умрёшь?

…и одиночество, одно лишь одиночество — которое сведёт тебя с ума.

— И их забили?

— Нет, чародей, который расправился с насильником, увёл их из деревни.

— Вы знаете, что с ними сталось?

— Нет.

— Тогда не факт, что умереть для них не было бы лучшим вариантом.

Таша не нашлась, что сказать.

— Не находите, что лучше поговорить о другом?

— Да, святой отец.

Таша всматривалась в окружающую серость.

— Рассвет скоро, Морли-лэн, — сказал дэй. — Будет легче, поверьте.

И почему кажется, что он говорит не только о погоде? Даже не столько о погоде…

В любом случае дорога, кажется, предстояла… занимательная.

Ночь медленно просветлялась в утро.

— Не считаете, что пора сделать привал?

— Считаю, но… я хотела сделать его, когда мы минуем Пустошь.

— Боюсь, к этому времени ваша лошадь успеет порядочно выдохнуться.

Таша уныло оглядела Пустошные просторы из-за дэйской спины. Картина была не то чтобы совсем безрадостная, но вот её бескрайность не особо веселила.

Рассвет пробился сквозь серость не так давно. Правда, когда он пробился, то выяснилось, что сейчас и не рассвет вовсе, а уже за полдень — судя по солнцу. То-то Таше казалось, что они уже вечность пробираются сквозь холодную туманную вязкость… А туман, как и обещал дэй, с первыми же солнечными лучами рассеялся, будто и не было его — открыв взору цветущий верещатник, радующий взгляд всеми переливами сиреневого: от красок нежных и светлых до ярко-лиловых. Ветер, с рассветом ставший вполне даже тёплым, веял пряным вересковым мёдом. Небо сияло безупречной лазурью, и лишь где-то на горизонте лениво дрейфовали ватные кручи облаков.

Тропа была прямой, как натянутая нить, почти столь же узкой, но отчётливо видной и с виду весьма благонадёжной — что Ташу только настораживало. Не так часто путники захаживали на Пустошь, чтобы можно было протоптать хоть какую-то тропку.

— И где… привалимся?

— За ручьём.

— За каким… а.

Ручей, казалось, возник впереди только потому, что его упомянули — вместе с шумом бегущей воды, которого (Таша готова была поклясться) слышно до этого не было. Канаву, которую ручей пробил себе руслом в рыхлой тёмно-серой почве, легко можно было перепрыгнуть, но почему-то через неё был переброшен резной каменный мост коромыслом.

Под такими в сказках всегда сидят тролли…

"Ах, да, Пустошь не держит зла. Запамятовала".

— И зачем тут нужен мост? Через этот ручей ребёнок перескочит.

— Не каждый, — загадочно ответил дэй.

Цокот копыт по камню прозвучал почти звоном. Таша видела, как в паре аршинов под ними вода жидким хрусталём струится по камням, весело журча, сияя в солнечных лучах.

— Мы же хотели сделать привал, — напомнила девушка, когда Звёздочка благополучно помчалась по другому берегу.

— Не у самого ручья.

— Почему? Звёздочка бы заодно…

— Не стоит пить из ручья, текущего по Кривой Пустоши. Ни человеку, ни лошади. В конце концов, здесь ничто не является тем, чем кажется, верно?

Таша промолчала. Возможно, ей лишь чудилось по скользнувшей в его словах интонации — но у неё возникало смутное ощущение, что сам-то он видел как раз не ручей, а то, что казалось ручьём…

Шум воды за спиной пропал так же резко, как и появился.

— А вот теперь — привал, — клирик осадил Звёздочку. Лошадка себя уговаривать не заставила, охотно притормозив.

Как раз в этом месте у обочины дороги, — в аршине друг от друга, — примостились два плоских булыжника, больших и круглых: ни дать ни взять низкие каменные табуреты. Откуда они здесь взялись, учитывая, что во все четыре стороны расстилалась Пустошная гладь — загадка.

Впрочем, здесь загадок этих было так много, что Таша уже почти привыкла.

Присев на камни, оба поели: Таша сжевала извлечённую из своей сумки медовую лепёшку, дэй — пару выуженных из котомки пресных. Вида они были не очень-то аппетитного, однако процесс поиска и этой пары довольно-таки затянулся, причём в ходе поиска дэй выложил на камень ещё и буханку ржаного хлеба — и Таша вынуждена была признать, что в данном случае лепёшки явно предпочтительнее.

Расправившись с импровизированным обедом, Таша отряхнула ладони друг об дружку — негромкие хлопки звоном огласили Пустошь. В тишине было слышно, как шуршит на ветру вереск и пофыркивает Звёздочка, меланхолично хрумкая кисточками сиреневых цветов.

Девушка не то слезла, не то скатилась с камня и растянулась на мягком вереске. Лёжа на спине, заложив руки за голову, украдкой взглянула на дэя — тот сидел, глядя куда-то вдаль, подперев подбородок рукой, и от него веяло каким-то светлым умиротворением. Почти ощутимо, как лёгким ароматом свежего одеколона.

Таша сощурилась, глядя на большое и рыхлое облако, подкрадывавшееся к солнцу по небесной прозрачности.

Странно, но ей было как-то… спокойно. Даже ком в груди, казалось, растворился, и бездна тревог и страхов исчезла, уступив место тихой глади привычных мыслей. И почему-то смутно казалось, что не просто спокойно — а спокойно именно рядом с ним… А, может, просто выглянувшее солнце подняло настроение?

Хотя что-то подсказывало Таше, что это скорее солнце выглянуло потому, что у неё настроение поднялось…

"Интересно, так и будем молчать?"

— На самом деле здесь не самое подходящее место для разговоров, — ветер донёс ответ на незаданный вопрос. — Здесь и мысли порой материальны, не то что слова.

Таша покосилась на клирика, уже ничему особо не удивляясь, пожала плечами и вновь подняла глаза к небу. Чем-то на бабочку походящее облако безмятежно скользило по лазурной глади. Очертания его всё время менялись — вот уже не бабочка, а клевер… а вот и лицо какое-то вырисовывается… а теперь на собачью морду чем-то стало походить…

Её наблюдения за облачными метаморфозами самым бесцеремонным образом прервало исчезновение объекта наблюдения. Просто в какой-то миг облако вдруг дрогнуло и исчезло, будто его и не было — чтобы спустя пару секунд вновь появиться совсем в другой стороне.

"Даже облака ксаши какие…"

Мигом утратив всё созерцательное настроение, Таша, вздохнув, закрыла глаза. Вставшая перед ними темнота была розоватой, с плывущими в ней яркими пятнами: солнце пробивалось даже сквозь сомкнутые веки.

Оставшееся привальное время девушка твёрдо решила скоротать в столь необходимом юному организму блаженном сне.

— Пф, уже не чаяла оттуда выбраться!

— Напрасно, — покачал головой дэй, — мы ведь зла не таили.

Таша оглянулась. Мирно цветущая Пустошь осталась позади, — совсем, казалось бы, небольшая, — и на том конце, позолоченные катящимся к горизонту солнцем, сияли берёзовые кроны. Вот только Тракта за ними не было, и Приграничного тоже: верещатник плавно переходил в бескрайние равнины разнотравных лугов с редкими перелесками. Звёздочка уверенно мерила копытами широкую пыльную дорогу — добротно изъезженные тележными колёсами две колеи, разделённые узкой зелёной полоской ромашек и подорожников. Впереди маячили пёстрые крашеные крыши небольшой деревеньки.

— Это Потанми, надеюсь?

— Скоро проверим.

— Как?

— Думаю, нам должен попасться указатель.

Указатель вскоре действительно попался — вместе с раскинувшимся подле него сенокосным лугом. Таша только вспомнила, что в Равнинной сенокос начинается седьмого, а их с луга уже радостно окликали деревенские, не так давно кончившие сгребать сено в валы и как раз прервавшиеся: кто на поздний обед, кто просто на отдых. Разнаряженные в ситцевые платья девицы прервали заведённую песнь, парни в пёстрых рубахах убрали от губ флетни. Почтенный седобородый старец, — деревенский староста, как выяснилось, — прокряхтевшись хорошенько, согласно законам гостеприимства прокричал усталым путникам приглашение присоединиться к их отдыху и не побрезговать скромной деревенской трапезой, отведав пшенки с маслицем. Лошади, если надо, корма зададут, а уж напоят так точно…

После секундного раздумья Таша кивнула дэю, дожидавшемуся её решения — и пару минут спустя уже уплетала за обе щеки пшеничную кашу под жалостливыми взорами деревенских баб: в Прадмунте соседкам тоже только дай было поохать о её нездоровой худобе, бледности да прозрачности. Звёздочка, охотно выхлебав предоставленное ей ведро воды, с высочайшего позволения старосты целеустремлённо направилась к сенным валам — каждый в сажень высотой. Дэй от пшенки отказался, однако колодезной водички с ломтём свежевыпеченного хлеба вкусил с удовольствием, после чего вступил в разлюбезную беседу с деревенскими мужиками во главе со старостой.

— Откуда и куда путь держите, святой отец? — спросил один.

— Из Озёрной в Заречную направляемся.

Мужики закивали, вполне удовлетворённые ответом.

— А девочка вам кем приходится? — вдруг поинтересовался староста.

— Племянницей, — без промедления отозвался дэй, заставив Ташу поперхнуться пшенкой.

"…а чего ты хотела, — фыркнул тоненький голосок, — честного "случайная попутчица" и косых взглядов в ответ?"

— Из господ, видать? — продолжил старик. Видимо, шёлковое платье и бархатный плащ, — даже в столь ужасном дорожном состоянии, в каком они ныне пребывали, — произвели должное впечатление.

Дэй кивнул. Староста задумчиво потеребил длинную бороду и прокашлял:

— Мар, а Мар!

Полная темнокудрая девица в алом сарафане прервала прицельное перебрасывание шутками с молодыми людьми, баранами толпившимися вокруг:

— Да, дедушка?

— Порадуй знатных гостей песней какой-нибудь. Не из народных, а из легенд старинных… или из своих… Маришка у нас песни складывает, — с нескрываемой гордостью пояснил старик, — видать, в племянницу мою, свою тётку-менестреля пошла. Недаром та и лютню свою ей оставила, когда померла… Пара менестрелей, которые к нам забредали, Мару в ученицы забрать порывались, только я не отпустил — она одна у меня осталась. Детей всех раньше срока смерть прибрала, из внуков только она… Вот как и меня смерть навестит, пускай идёт, куда захочет. Недолго ждать осталось.

— Не девичье это занятие, по тавернам разгуливать, дома-семьи не имея, — буркнула Ташина соседка, — грузная баба в синем головном платке, — но её никто больше не слышал и не слушал.

Маришка ломаться не стала, только попросила кого-нибудь сбегать за лютней. Отослали юркого мальчонку: тот обернулся минуты в три, казалось, даже не запыхавшись. Осторожно и бережно, как величайшее сокровище, передал лютню хозяйке, и девушка, подкрутив колки, приласкала пальцами струны, отозвавшиеся нежной россыпью звуков.

Мара запела почти сразу, и органично, как дыхание, вплёлся в переливы мелодии её низкий и мягкий, будто бархатный голос:

Как следы на песке, время смоет минувшие дни —

Только память не ввергнуть в забвенье. Увижу ли снова тебя?

Без тебя мне — лишь тьма, лишь померкшие тускло огни…

Но могу ли тебя я вернуть? Ты в иные подался края.

Даже в самой глубокой ночи светят тысячи звёзд,

Только ярче их всех светит сердце моё. Я сияю во тьме,

Я горю для тебя, и лечу — ведь надежда живёт,

Я взлетаю всё выше — в заоблачный путь, что откроется мне.

Я увижу звезду, что вдруг имя моё назовёт,

Я услышу вновь голос знакомый и песню родную — твою.

Стой. Возьми мою руку. Неси меня в звёздный полёт,

Возврати мне свет солнца и ясное небо. Останься, молю.

Только — ты обернёшься со смехом в глазах, в шаге в ночь…

Мы сияли во тьме: двум огням не дано было слиться в один.

А теперь только ветер холодный несёт меня прочь,

И тот шаг до тебя — дольше жизни и выше зазвёздных глубин.

Истаял в прозрачности вечернего воздуха завораживающий голос, зашевелились, будто ото сна очнувшись, притихшие слушатели, и луг огласил одобрительный шум вкупе с дружными аплодисментами.

— Ну, дала, Маришка, — утирая глаза рукавами, растроганно промолвил староста. — Красота…

— Больно грустная песня-то, — неодобрительно заметила баба в платке.

— Грустная, да… С чего это у тебя такая вот сложилась, а, Мар? — спросил старик.

Девушка, отведя руку от постепенно затихающих струн, лишь плечами пожала:

— Вот так… сложилось. Видно, где-то звёзды так сошлись.

Объяснение всех вполне удовлетворило — всем ведь известно, что каждый менестрель немного пророк. Мол, в колыбели его в лоб целует светлая лори музыки, и эта же самая лори потом нашептывает ему, как и когда сложить новую песнь или уже сложенную исполнить. А лори с их небес виднее, что к чему…

Когда деревенские шумно попрощались со зваными гостями, пригласив заезжать ещё, и принялись группами катить сенные валы к местам, где предполагалось ставить копны, а Звёздочка пустилась в путь, унося двоих всадников в сторону Тракта — Таша была странно задумчивой. Песнь Маришки не давала ей покоя.

Нет, сама песня была прекрасной, достойной звучать в залах княжеских дворцов, но…

"…может, показалось? — с готовностью подсказал внутренний голос. — Ты же лишь пару раз глаза подняла…"

Таша, вздохнув, мотнула головой. В сущности, не всё ли равно? Чему быть, того не миновать… да и смысл этого пророчества, — если это пророчество, — ей всё равно понять пока не дано…

Просто…

Таша готова была поклясться, что песнь свою Мара пела, не сводя взгляда чёрных, без бликов, обсидиановых глаз с её лица.

Глава четвёртая

Форс-мажор как он есть

"Здесь, здесь, здесь!!!", — выскочив из конюшни, Таша готова была петь от радости. Видно, что-то такое было в её лице, отчего даже угрюмый здоровенный мужик-конюх смотрел ей вслед с удивлённой улыбкой, притаившейся в бороде.

"…но-но, не расслабляйся, — резонно заметил внутренний голосок, — думаешь, в Долине ты сыщешь только трёх подобных лоша…"

"Заткнись".

Таша вприпрыжку побежала в трактир. Кажется, "Влюблённая Русалка" — не успела толком вывеску разглядеть…

Дэй простился с ней ещё у трактирных ворот, рассыпавшись в благодарностях и отсыпавшись горстью золотых, так что ничто не мешало Таше приступить к исполнению своего плана. План, собственно, был не то чтобы выработан, но… как-нибудь доработается по ходу дела.

Швырнув на стойку требуемые медяки и почти вырвав ключ из рук сидящей за "вахтой" хозяйки, Таша побежала по длинному коридору в поисках предназначенной ей комнаты. Это здание, в отличие от трактира Равнинной, было двухэтажным…

Тем лучше.

Стрелки часов оттикали тринадцать минут девятого часа вечера.

Захлопнув за собой дверь, Таша провернула ключ в замке. Комната походила на бывшую в "Золотом Драконе" до ощущения дурной бесконечности — будто и не уезжала никуда.

Девушка швырнула сумку на кровать, открыла настежь окно, скинула платье. Опустилась на колени. Сосредоточилась.

…раз…

…два…

…три.

Готово.

Превращение кардинально меняло мир. Мир человека и мир зверя были разными реальностями. Цвета, к примеру, не то чтобы исчезали — просто утрачивали значение. Вся окружающая обстановка оставалась на месте, но становилась унылым фоном. А вот звуки и запахи… о, вот они обретали действительное значение. Они рисовали мир сверкающими филигранными линиями, клубами сияющего дыма и вспышками разноцветного огня… Если, конечно, можно было бы описать это словами и с человеческой точки зрения. Но когда Таша перекидывалась обратно, чувства мгновенно притуплялись до обычного "чуть-острее-человеческого" уровня, а память об увиденном оставалась смутной, словно о полузабытом сне. Ведь вспоминал уже человек, который видел всё совсем иначе.

Мир светился многоцветной радугой. Мир был разложен на чувственные спектры. Мир виделся слухом и обонянием — и куда лучше, чем глазами. След служанки, прибиравшейся в комнате около дня назад, виделся блеклой розоватой дымкой, характерные пурпурные нотки указывали, что это молодая брюнетка, а салатовые разводы свидетельствовали, что девушка была в довольно-таки благостном расположении духа. Запахи с кухни соблазнительными пёстрыми линиями вползали из-под дверного косяка. Шорох мышиных лапок под кроватью слышался в другой плоскости, нежели ржание лошадей, быстрые шажочки поварёнка были парой октав выше, чем басовитое шлёпанье через двор конюха…

"Таша, возьми себя в руки! Вот… Так-то лучше".

Её комната — где-то в середине первого этажа. С первого и начать надо, и сперва пойти… ну, положим, налево.

Вспрыгнуть на подоконник, выйти на карниз, прижаться — прыжок, приземлиться на соседний карниз, заглянуть в окно…

И, убедившись, что в комнате никого нет, прыгнуть дальше.

На каждое окно уходило не больше нескольких секунд.

Пусто, незнакомец, пусто, пусто, незнакомец, пусто…

Сиренево-золотистое, сладко-цветочное облако.

Лив.

Вокруг клубились другие запахи — грязно-синеватая полоса, жирная болотно-зелёная линия. К запахам наёмников примешивались полутона старой кожи, потные разводы, хмельные спирали… и острый, перебивающий все остальные — запах страха, такого, что шерсть на загривке дыбилась. Страха по отношению к тому, чей запах выглядел сероватым туманом со скользящими серебристыми искрами.

Странное несоответствие запаха и внешности…

Но главным было то, что от этих троих в комнате остались только запахи.

"Богиня, разве возможно такое везение?.."

Вспрыгнуть в открытую форточку, потом на пол, к двери…

…раз…

…два…

Дверь была заперта на ключ.

— Лив!

Сестра спала. Дыхание ровное, лицо — неестественно бледное.

"Что они с тобой сделали?.."

Руки подрагивали, голова кружилась. Ташу нервно лихорадило.

Подчиняющие чары… Кажется, основные свойства таковы — человек никого не узнаёт, раз; беспрекословно подчиняется всем приказам, которые отдаёт его хозяин, — то есть человек, это заклятие наложивший, — два; и три — если кто-то заставляет его нарушить приказ, он сопротивляется до последнего.

В частности, если сейчас Таша разбудит Лив и попытается её увести, та не только не узнает сестру, но и будет кричать, плакать, брыкаться…

Таша подбежала к окну, распахнув его, вернулась к кровати — и, коротко выдохнув, осторожно подхватила сестру на руки: согнув ноги в коленях, так, чтобы голова Лив оказалась у неё на плече.

"Тяжёлая ты, однако…"

Вспрыгнуть на подоконник, — даже с нечеловеческой ловкостью, — далось Таше не без труда. Лив при этом неслабо тряхануло, однако сестрёнка продолжала безмятежно сопеть.

"Ещё и усыпили к тому же?"

С подоконника спрыгнуть во двор, как-то исхитриться закрыть окно, подцепив створку одним пальцем…

Госпожа удача сегодня была решительно на её стороне: на заднем дворе не было ни души, так что променад Таши в несколько необычно одетом, — а, точнее, в обычно неодетом, — виде никто не лицезрел.

Таше потребовалось не больше минуты, чтобы одеться, накинуть на плечо сумку и, оставив ключ на тумбочке, вновь покинуть комнату через окно. Только в этот раз в человеческом облике, со спящей Лив на руках — и уже окончательно.

Пробираясь к конюшне, девушка жалела, что ещё светло: подобные дела лучше делаются в темноте…

"Подобные дела? Как будто это — преступление! Да я своё возвращаю!"

Скорее всего, они отошли в таверну… Если Таше удастся ещё и лошадь незаметно вывести…

Лошадь.

Таша замерла — уже у самых конюшен.

Звёздочка провела в конюшне десяток-другой минут — после шестнадцати часов дороги с парой часовых привалов. А скакать придётся быстро. Желательно даже очень быстро.

"Умыкнуть чужую? Оставить Звёздочку… Ксаш, ксаш!!! Но это же Лив…"

"…ага, умыкнуть лошадь у этого бугая-конюха? — ехидно встряла Таша внутренняя. — Без оружия?"

Таша кусала бы руки — если бы они не были заняты Лив.

"И… и что же делать? Неужели перекидываться и… мейлерой… обезвреживать… но я не хочу!!"

"…ты же уповала на то, что план как-нибудь доработается. Вот и думай теперь".

Ну почему, почему?! Ведь почти…

Но… ведь всё обязательно будет хорошо, верно?

Должно быть…

— Можно смело выводить лошадь, — тихий голос за спиной. — Конюх отошёл.

Таша испуганно обернулась:

— Святой отец?!

— А разве непохож?

— Что вы здесь…

— Хотите спасти сестру? Тогда времени на объяснения нет.

— Но…

— Таша, я прошу…

Девушка не успела опустить взгляд.

…такой тёплый серый свет…

— …просто доверьтесь мне.

Не отводя глаз — Таша, помедлив, кивнула.

— Тогда идём.

— А…

— Не волнуйтесь насчёт своей лошади. Мы уедем на ней.

— Но…

— Увидите.

Звёздочка встретила их уставшей и более чем нерадостной, однако покорно пошла за дэем, когда тот открыл стойло. Выведя кобылку из конюшни, клирик вспрыгнул в седло, усадил спящую Лив перед собой и помог взобраться Таше.

— Мы её загоним! — не выдержала девушка.

Словно не слыша, дэй легонько хлопнул лошадку по шее, чуть придержав руку на гриве — и Звёздочка, встрепенувшись, порысила к плетню.

— Откройте, — когда клирик придержал поводья перед воротами, его голос звучал странно глухо.

Уже взбираясь обратно, Таша увидела, как побледнело его лицо — а прыть, с которой Звёздочка пустилась по мостовой мимо пёстрых рыночных палаток и невысоких бревенчатых домов, окончательно подтвердила её догадку:

— Вы передали лошади свои силы???

— Не больше, чем нужно, чтобы уехать достаточно далеко. С наступлением темноты сделаем привал, и за ночь она отдохнёт достаточно, чтобы продолжить путь.

— Ээ! Нам надо к другим воротам! В Равнинную — туда!

— Морли-лэн, вы всерьёз полагаете, что сейчас можете так просто повернуть обратно и вернуться домой? — в голосе дэя слышалась скрытая насмешка.

Таша, промолчав, опустила глаза. Эту часть плана она выработать не успела.

— Не будем радовать ваших врагов предсказуемостью, Морли-лэн. Скоро те, кто украли вашу сестру, обнаружат пропажу и кинутся в погоню, и мы от них не уйдём. И спрятаться в придорожных селениях тоже не сможем — независимо от того, направимся ли мы обратно в Равнинную или дальше в Заречную. Откройте ворота.

Таша покорно соскользнула с лошади — мальчишка-привратник, чем-то на Шерона смахивающий, безмятежно дрых в будке у выпускных ворот Приграничного. Дождавшись, пока Звёздочка выйдет на Тракт, девушка не без усилия сомкнула дубовые створки — и приняла руку дэя, чтобы взобраться на лошадь позади него.

— И что вы предлагаете? — когда Звёздочка весьма бодрой иноходью поскакала вперёд, осведомилась Таша.

— Провести ночь в Криволесье.

Таша медленно повернула голову — к востоку, туда, где на горизонте зловеще протянулась тёмная лесная полоса.

— Святой отец, вы спятили?

— Не думаю.

— Да в Криволесье и нежить захаживать боится!

— Самого леса нам бояться не стоит. А вот нежить и прочие малоприятные субъекты туда, увы, порой всё-таки захаживают — но уверяю, этой ночью вас никто не тронет.

— С какой стати этим малоприятным субъектам не пустить нас на аперитив? По доброте душевной?

— Вот видите — если вы так думаете, значит, ваши преследователи рассудят точно так же. Только они не знают одной вещи.

— Какой же?

— Я с вами.

— Планируете изрубить всех малоприятных субъектов, что к нам приблизятся, своей зубочисткой? — Таша опустила весьма скептический взгляд на дэевы ножны с мечом. — Должна вас разочаровать, святой отец, что…

— Морли-лэн, кажется, мы договаривались, что вы мне верите?

Таша сердито фыркнула.

"…и как ты могла вообще с ним куда-то поехать? Да он…"

"Заткнись".

Таша вздохнула. Она никогда не была в ладах со своим внутренним голосом. Этот голос уже сложился в отдельную внутреннюю Ташу, которая со стороны зорко наблюдала за каждым шагом Таши внешней — и которой только дай было поиронизировать, попротиворечить да покритиковать. Правда, чаще всего за критикой скрывались удивительно разумные вещи. А Таша удивительно упорно к ним не прислушивалась.

"…ой, добром это не кончится, помяни моё…"

"Заткнись".

"…сейчас он тебя в этом самом Криволесье и…"

"Заткнись!"

Звёздочка свернула с Тракта.

Впереди вилась по высокому разнотравью золотистая ленточка пыльной дороги. Солнце уползало за стену гор на далёком горизонте. Небо густело летними сумерками. С каждым перестуком копыт приближающееся Криволесье медленно распахивало свои гостеприимные могильные объятия…

…что ж, когда ничего другого не остаётся — приходится расслабляться и получать удовольствие.

Хотя бы от картинки.

— Святой отец, может, всё-таки соизволите ответить на пару моих вопросов, не заподозрив меня в недоверии?

Вначале Таша планировала придержать свои вопросы до обещанного привала, но молчание на протяжении всей дороги действовало на неё несколько угнетающе — учитывая к тому же, что окружающая обстановка глаз не радовала. Узкая дорога, отчётливо прочерченная пыльной полоской среди мхов, папоротников и редких невысоких трав, убегала вперёд туннелем меж широченных древесных стволов — гладких, словно шлифованный мрамор, отвесно уходивших ввысь. Лишь на самом верху, — Таше приходилось задирать голову, чтобы этот самый верх разглядеть, — стволы распушались ветками, сплошным лиственным пологом смыкая раскидистые кроны. Деревья были очень, очень старыми. За всю свою недлинную жизнь Таша таких не видела, и что это за деревья, не знала.

Спёртый воздух Криволесья, казалось, забродил. В стороне от дороги прела палая листва, но сама дорога была абсолютно чиста, как и тропки, редкими ниточками расползавшиеся куда-то в чащу. Что дорога, что тропинки — они были какими-то… ненастоящими. Будто их добавили в лес в последний миг, торопливо, на скорую руку чиркнув пыльные полосы — забыв о том, что протаптывать их некому, а тропы могут и мхи покрыть, и листва засыпать.

— Задавайте свои вопросы. Может, я отвечу.

— Вы телепат, да?

— Было бы глупо отрицать.

— Сильный?

— Сам себя не похвалишь.

"Понятно. Сильный".

— А я, случаем, не отрываю вас от некоего дела в приграничном трактире Заречной?

— Вы и ваша сестра были единственным делом.

— ?

— Когда на меня напали волки, я уже возвращался из Заречной. Собирался подлечиться и продолжить свой путь в родную деревню, но потом… услышал ваш разговор с мальчиком-конюхом. И решил помочь.

— И после этого вы требуете, чтобы я вам доверяла?! Да вы сходу меня обманули!

— Kul'pa es in fakto meo, no skelus.

…в моём деянии есть провинность, но нет преступления?..

"Странный дэй, ей-Неба".

Клирик между тем направил Звёздочку на одну из троп-ниточек, уводивших в чащу.

— Может, не стоит сходить с дороги? — осторожно заметила Таша.

— Место для ночлега лучше искать подальше от большой дороги.

"И это-то большая дорога?"

— И как вы всё-таки планируете защитить нас от всяких малоприятных субъектов? — вернулась к теме Таша. — Против нежити меч не поможет.

— Я знаю.

— Может, помимо телепата, вы ещё и колдун?

— Вы не первая, кто меня в этом подозревает — но, уверяю вас, я не могу сотворить и простейшего заклятия. Даже спичку зажечь.

— Как же тогда?..

— Увидите.

Дэй осадил Звёздочку:

— Что скажете?

— О чём?

— Об этой полянке.

— Ну… мило.

Полянка, к которой привела тут же и оборвавшаяся тропка, действительно была милой: притаившейся в круге из семи древесных стволов, покрытой пушистым мягким мхом. Ни папоротников, ни листвы, лишь в самой серёдке чернеет след от давнего костра. Ни дать ни взять рисунок из книги сказок — на таких вот "ведьминых кругах" обычно изображали альвов, танцующих вокруг Весеннего Огня.

— Значит, здесь и остановимся. Побудьте пока на лошади, ладно?

Дэй спешился и, прихрамывая, подвёл Звёздочку к кострищу. Сбросил свою сумку на землю. Протянул руку за спину.

Таша ожидала зловещего металлического скрежета — но меч выскользнул из ножен разочаровывающе беззвучно.

Дэй отмерил пять широких шагов.

— Вы же говорили, что не колдун, — сказала Таша, глядя, как он очерчивает защитный круг.

— Это не магия.

— Не магия? А разве нам может помочь что-нибудь, кроме магии?

— Да. Самое обыкновенное чудо.

— Хотите сказать, чудеса и магия — разные вещи?

— Там, где магия стала обыденностью — да, — дэй, замкнув круг, вернулся в центр. Бросил меч на траву, извлёк из сумки тёмный плащ грубой шерсти. — Можете слезать.

Таша покорно соскользнула с лошади. Подоспевший дэй подхватил Лив, заботливо завернув девочку в плащ:

— Будьте здесь.

— А вы куда?

— Думаю, хворост для костра нам не помешает, — он бережно опустил Лив на землю.

— А как вы вернётесь в круг? Или он пропускает своего создателя?

Дэй поднял меч:

— Что вы знаете о защитном круге?

— Я знаю о тех защитных кругах, что творятся магией — они не пропускают внутрь ни одно живое существо, ни одно оружие, ни одно заклятие… Самая надёжная защита. Но, к сожалению, пассивная — атаковать противников ты не можешь. А этот…

— Защитный круг, в котором мы с вами стоим — магия столь древняя, что уже перестала быть магией. Не нужно заклятий. Необходима лишь чуточка веры.

— И как же он действует?

— Издавна считалось, что нежить и нечисть приходят лишь туда, куда их приглашают. В противном случае они просто не могут переступить порог дома.

— Слышала. Но разве это не сказки? Те же вампиры…

— Тш, — дэй приложил палец к губам, — здесь слова материальны, помните.

— …из всех сказок о способах борьбы с ними правдивы лишь две — текущая вода и серебро. Для них чеснок — лишь приправа, крест — символ, святая вода не более смертоносна, чем обычная. И этим кровососам плевать, приглашали их в дом или нет — они просто приходят и всё.

— Вампиры приходят, потому что люди перестали верить в то, что они не смогут прийти.

— Я слышала, что когда-то вампиры были другими. Но люди-то… А раньше, значит, верили? Просто верили — и вера спасала их от нечисти?

— Сказки ведь не на пустом месте возникли, Морли-лэн. Раньше люди многое просто принимали за должное. Просто верили в какие-то вещи, не докапываясь до причин, следствий и научных обоснований. И вампиры — тоже. И потому раньше мир был куда… безопаснее.

Дэй коснулся травы кончиком серебристого лезвия:

— В общем, наш круг — это наш дом. И никакая нежить, нечисть и даже люди с недобрыми намерениями не смогут пересечь его границ без приглашения. Этой ночью вы можете спать спокойно, поверьте.

Дэй широким шагом пересёк границу круга. Лесной мрак быстро поглотил его.

Таша села на траву, обхватив колени руками. Странно, но вместе с ним ушло какое-то… спокойствие. Ощущение безопасности. До этого вокруг была просто тьма ночного леса, но сейчас… тьма была ощутимой. Вкрадчивой, обволакивающей, густой, как кисель. Неба и видно не было, а далёкие древесные кроны тонули в однородной сизой мгле — сквозь них не пробивался ни лунный свет, ни звёздное сияние. Деревья вокруг полянки своим мрачным видом выполняли функцию стражей, решительно отбирающих надежду у всяк сюда входящего. Они сливались в отвесно уходящие в небо чёрные стены. Крайне зловещие.

Которые, казалось, в какой-то момент вдруг двинутся навстречу друг другу и…

"Спокойно, Таша. Это нервное. Нормальный лес. Нормальный вечер".

"…а на деле ни то, ни другое, — хмыкнула Таша внутренняя. — А если он не вернётся? Если…"

"Вернётся. Просто… я верю ему".

"…вера, вера… А вот почему ты ему просто веришь?"

Таша отвела прядь волос с личика Лив. Достала из сумки фляжку и смочила губы сестры. В этом не было особой нужды, конечно, но… надо же было что-то делать.

"…когда ты доверяешь свою жизнь незнакомому человеку, когда, стоит тебе взглянуть в его глаза, ты забываешь все возражения и сомнения, когда рядом с ним тебе так спокойно… Почему?"

А если… припомнить прочитанное — о тварях, которые умеют очаровывать, которые питаются твоими силами…

Ночница? Не подходит, эти всегда являлись в облике женщин. И преимущественно — к мужчинам.

Лидерц? Нет, это всего лишь ходячий труп. Вриколакс. Погибшие возлюбленные, восставшие из мёртвых — благодаря безумному желанию живых. И, честно говоря, Таша всегда удивлялась, как героини историй с участием лидерцов не замечали некоторой странности происходящего: сначала твой любимый пропадает без вести, потом возвращается не пойми откуда, выдёргивает тебя из постели и посреди ночи тащит на "вашу свадьбу". При этом от него несёт тленом, он двигается с трупной одеревенелостью и говорит так, будто его горло забито землёй. А, да, и одна его нога оканчивается гусиной лапкой. Кажется, чтобы всего этого не заметить, нужно быть либо полной дурой, либо безнадёжно влюблённой… Хотя, наверное, эти два понятия можно было считать синонимами — так как первое часто являлось следствием второго.

"…а ведь он хромает…"

"Проехали".

Суккубы… нет, тех, что принимают облик мужчин, зовут инкубами…

Хотя вообще-то во всей этой версии с какой-нибудь ночной тварью было парочка, — а то и больше, — маленьких "но".

Первое: то, что чувствовала Таша по отношению к дэю, не имело ничего общего с теми эмоциями, которые, по идее, должна испытывать жертва подобных… малоприятных субъектов. Честно сказать, Таша вообще затруднялась сказать, какие чувства она испытывает. Что-то вроде непрестанного удивления в гремучей смеси с подозрительностью… Что там греха таить, — с недоверием. Но недоверием не к нему в целом — а к тому, что сможет помочь.

Второе: эти твари обычно не отличались терпением. И деликатностью они вроде тоже не славились — так что вряд ли инкуб стал бы вежливо дожидаться, пока Таша спасёт сестру. Своё намерение он осуществил бы на первом же привале.

Третье… Таша слышала, что инкубы обольщали монашек — но чтобы они сами принимали облик священнослужителей…

"…а, может, у этого своеобразное чувство юмора?"

Ну, и четвёртое… Собираясь очаровывать пятнадцатилетнюю девчонку, принимать облик кого-то, годящегося ей в отцы, крайне неразумно. В таком возрасте девушки поголовно мечтают о ком-нибудь юном, златокудром и синеглазом, желательно с короной, белым конём и прочими прелестями всех себя уважающих сказочных принцев…

А Таша, — к своей некоторой досаде, — исключением не была.

Таша в задумчивости полезла в сумку. Вопросов становилось всё больше, а ответов упорно не находилось. Нет, они вроде как находились, но сразу же ускользали, как… маринованные грибы. Только поднесёшь вилку — а они удирают от тебя на другой конец тарелки. Скользкие, заразы.

Но вкусные…

Таша сглотнула, наконец нашарила то, что искала, и заодно извлекла из сумки очередную лепёшку. Она только что вспомнила, что не ужинала.

Спустя некоторое время дэй вернулся с охапкой хвороста, извлёк из сумки трутницу, и костерок благополучно запылал. Тьма вокруг враз стала ещё темнее…

…но тревога и страх отхлынули, стоило Таше услышать шелест его одежд.

— Ешьте, — Таша протянула дэю одну из двух оставшихся лепёшек, — я видела на Пустоши, вы свои доели.

Тот протирал меч заботливо припасённой тряпочкой:

— У меня ещё есть хлеб.

— Это вы тот кирпич называете хлебом?

— А разве хлеб не может быть в форме кирпича?

— Может, но я имела в виду вкусовые качества и… как это… ну, твёрдость, в общем. Не пробовала, конечно — но на вид самый что ни на есть кирпич.

— У вас у самой немного осталось.

— У меня ещё каравай белого и буханка ржаного хлеба.

— И откуда у вас на кухне столько выпечки нашлось?

— Я люблю печь. И ещё у меня мясо есть…

— Увы, вынужден отказаться. В этом месяце мы едим только рыбу.

— А хлеб?

— Ну, — дэй, вздохнув, отложил меч и протянул руку, — раз вам так хочется переводить на меня свои припасы…

Таша смотрела, как он ест. Неторопливо, тщательно прожёвывая, глядя куда-то в огонь.

— Вы всё про меня знаете, да?

Он поднял взгляд. Проглотил. Подумал.

— Смотря, что вы имеете в виду.

— Кто я.

— Трудно определённо сказать про людей, кто они. У каждого человека множество… определений. И у нелюдя — тоже.

— Ну и тогда почему бы сразу не сказать, что знаете?

— Вас интересовало, знаю ли я всё о том, кто вы. А пока я могу сказать только то, что вы оборотень, и с одной стороны ваши предки — князья, с другой — короли, а сами вы считали своей семьёй сидроделов. Насчёт остального есть догадки, но, чтобы говорить уверенно, в них вначале надо убедиться.

— Остального?

— "Хороший человек", к примеру — тоже определение. Ну, или "хороший оборотень", — он отправил в рот последний кусок. Отряхнул руки, полез в сумку за фляжкой. — Благодарю за угощение. Хлеб просто замечательный.

— Правда понравилось? — уголки губ самопроизвольно растянулись в улыбке.

— Вам серьёзно стоит задуматься о том, чтобы открыть пекарню.

— Да? Хм…

Клирик уже убирал фляжку обратно.

— Стоит подумать о том, что нам делать дальше, — он вновь взялся за меч. Таше казалось — для успокоения.

— Нам?

— Когда спасаешь кому-то жизнь, берёшь за него ответственность. А бросить вас, когда вам некуда идти — преступление.

— Почему некуда? У нас же есть…

— О вашем возвращении домой мы уже говорили. О его невозможности. Не думаю, что они успокоятся прежде, чем найдут вас.

— Или прежде, чем умрут.

— Умрут по воле Богини, а не нашими стараниями. Ни вы, ни я — мы не будем обагрять руки кровью. Нам Кристаль Чудотворной завещано "не убий" — помните?

Таша хмуро кивнула:

— И что вы предлагаете?

— Спрятаться.

— Мы не сможем всё время прятаться.

— Всё время нам и не придётся. А даже если пришлось бы — это легче сделать, чем вы думаете. Особенно с верой в защитный круг.

— Будем всю жизнь ночевать в лесах?

— Я выразился… фигурально, — он наконец вернул меч в ножны. — С верой вы будете в безопасности в любом доме.

Скажите это им, мрачно подумала Таша, протянув руки к огню.

Нам. Вот так просто — взял и распорядился её судьбой. А она, что самое паршивое, даже не хочет возражать…

…и собственная покорность начинала Ташу немного злить.

— Поспите.

— Не хочу.

— Тогда хотя бы ложитесь.

Таша мотнула головой. Едва заметно пожав плечами, он лёг — заложив руки за голову, глядя в небо.

Хворост прогорал быстро, так что вскоре поляну озаряло лишь тусклое мерцание углей. Свет сумрачных отблесков и ночная тьма так причудливо переплелись, что лежавшего по другую сторону костра мужчину можно было легко принять за тень. Лишь в глазах посверкивали отражённые искры.

— Святой отец…

Он не ответил.

Таша всмотрелась в его лицо. Глаза оставались открытыми, но взгляд из-под длинных ресниц… он был…

…точно на окна опустили стальные ставни.

— Арон!

Услышав своё имя, он моргнул:

— Да?

Вроде бы рядом — и так далеко…

— Почему вы это сделали?

— Почему… помог?

— Да.

Он приподнялся на локте:

— Вам хватит объяснения "из простого человеческого участия"? Или разъяснить подробнее?

— Желательно.

Дэй помолчал. Потом заговорил неторопливо и тихо:

— Я увидел ребёнка, которого бросили одного во тьме. И он идёт вперёд, просто потому, что надо идти. Не зная, что будет делать, когда дойдёт. Не подозревая, что балансирует на краю пропасти. И пусть пока он чудом не оступился, но один неверный шаг, и…

Он смолк, и Таша вздрогнула — столь ярким был нарисованный образ.

Мда, кажется, кошку успешно могло сгубить не любопытство, а воображение…

— Значит, из чистого альтруизма? — спустя некоторое время спросила она. — И никаких личных причин?

— Когда тебе нравится человек и ты хочешь ему помочь — это, как мне кажется, довольно-таки личная причина.

— А… Ну, пожааах… луй, — Таша, прикрыв рот ладошкой, зевнула.

— Спите. Вам нужно отдохнуть.

— А что будем делать утром?

— Вначале дождёмся, пока оно наступит.

Таша получше укутала Лив и легла рядом, обняв сестру.

"…а если малоприятные субъекты всё-таки придут — ты думаешь, начерченный в траве кружок поможет?"

Таша, не глядя, нашарила что-то, лежащее в сторонке, тщательно завёрнутое в тряпицу.

Странно, но потом были совсем слабыми… точно далёкое эхо тихих голосов.

"Я не буду спать. Я… только отдохну немного".

Глаза… Веки вниз — точно кто-то тянет за ресницы…

Она смотрела на подёрнутые серостью, умирающие угли.

"Я… только сомкну глаза. Совсем ненадолго. Я не засну.

А даже если засну, что такого? Ведь всё будет хорошо…"

"…ага, и главное — верить, да-да…"

Лето…

…яркая, по-изумрудному яркая трава по колено…

— Не догонишь!

Смеющаяся Лив убегает всё дальше.

— Стой!

…почему вдруг так темно?

— Лив, подожди!

Но сколько ни бежишь, ты на одном месте — а она всё дальше, дальше…

…только что был день, почему сразу ночь? Она же ненавидит темноту, ненавидит…

— Лив!

Но её уже не видно…

…ни поля, ни травы, ни лета — лишь мрак…

— ЛИВ!

Крик хоть немного разрывает тишину, от которой глохнешь.

…судорожный, гадкий холод — на шее, на плечах, сползая всё ниже, ниже, сковывая спину, ноги…

Шаги за спиной.

— Кто здесь?

Сзади что-то есть. Что-то вырастает, двигается, вот сейчас коснётся шеи…

…твой крик не пугает, не заставляет показаться — оно подходит сзади…

…затылком чувствуешь пристальный взгляд…

Оно ждёт, пока ты обернёшься.

…шаги…

— ХВАТИТ!

Таша вскочила, задыхаясь, в липнущем к телу платье. Небо ещё и не думало светлеть.

…шаги…

Они пришли из реальности. Шуршание сапог по листве.

— Арон?

Лив безмятежно посапывала рядом, но по ту сторону мёртвого костра было пусто.

— Арон!

— Тш. Я здесь.

Он стоял за её спиной, всматриваясь во тьму.

— Кто-то идёт!

— Я слышал их мысли. Двое… Не беритесь за нож, пусть даже серебряный. Он вам не понадобится.

Ташина рука замерла на полпути к завёрнутому в тряпицу ножичку.

— А вы так в этом…

— Уверен.

Звёздочка, тревожно фыркая, нервно топтала траву. Таша подскочила к лошади — та ткнулась носом в её ладонь.

— Тише, тише. Вот хорошая девочка, да… Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо, обязательно…

Таша обернулась. Она уже различала приближающиеся чёрные тени.

— Это не займёт много времени.

"…спокоен, как мертвяк… Может, не зря ты про лидерца вспомнила?"

Однако его уверенность странным образом передавалась ей.

Таша шагнула вперёд, оказавшись за спиной Арона. Привстала на цыпочки, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим из-за его плеча.

Звёздочка тихонько, испуганно заржала.

Незваные гости шагнули на поляну.

Двое юношей в тёмных камзолах. На вид не старше двадцати. Картинно вьющиеся волосы, бледнокожие, красивые до одурения лица — и едва уловимый тленный запах умирающих цветов.

Вампиры.

"…бойся своих жела… вернее, слов".

"А они настоящие или… в конце концов, от Криволесья чего угодно жди…"

— Добрый вечер, господа, — жизнерадостно поприветствовал их Арон.

По неведомой причине вампиры остановились. Конечно, из-за довольно-таки неудобного ракурса Таша не могла сказать точно — но ей казалось, что они смотрят дэю в глаза…

— Хотя, согласен — для вечера поздновато.

…и видят в них что-то, чего Таше увидеть не хотелось бы.

— К сожалению, мы не можем согласиться на просьбу, которую вы хотели изложить: на этой полянке довольно-таки мало места для того, чтобы вы разместились на ночлег по соседству. Но я уверен, что это далеко не единственная подобная поляна в Криволесье, так что советую вам не терять времени, находясь долее в нашем обществе, и заранее осознать всю тщетность попыток нас очаровать.

Таша уже знала, что будет дальше.

Конечно же, они закрыли глаза. И когда они их открыли, то старательно смотрели себе под ноги.

Разумеется, их сбило с толку, что их план полетел ко всем ксашам. И потому вполне естественно, что они решили не изощряться более, а действовать другим проверенным методом. Пусть даже чуточку прямолинейным и далеко не таким изящным, как первоначальный.

Не мудрствуя лукаво, вампиры метнулись вперёд — так быстро, что Таша не успевала следить за их…

Поляну огласили два коротких вопля.

— О, простите. Мне действительно очень жаль.

"…во всяком случае, если они и ненастоящие, то достаточно правдоподобно материальны".

Вампиры синхронно отняли руки от своих носов — чья безукоризненная форма, значительно изменившаяся от столкновения с невидимой стеной, быстро восстанавливалась. Регенерацией своей кровопийцы всегда славились.

— Ты нас разозлил, святоша, — прошипел один.

— Я не хотел, поверьте. Но если вы намерены и дальше нарушать наш покой — вполне возможно, что захочу.

— За границами круга ты бессилен! Ты ничего не сможешь сделать, только отсиживаться!

— Вы так в этом уверены?

Их взгляды точно магнитами притянулись вверх.

Вампиры одновременно издали странный скулящий стон. Одновременно вскинули руки ко ртам.

Они смотрели в глаза человеку, за спиной которого стояла Таша…

…и красивые лица их были страшны, как бесовские лики — так каждую черту перекривил ужас.

— Уходите.

Таша не видела, но знала…

…он закрыл глаза.

Вампиры рухнули наземь, точно марионетки за опущенным занавесом. Они ползли спинами вперёд, дрожа, беззвучно шевеля трясущимися губами, пока не уткнулись в стволы деревьев. И только тогда чудом поднялись на подгибающиеся ноги — чтобы побежать, что было сил.

Таша услышала исполненный презрения фырк: так Звёздочка выразила всё, что она думает по поводу обращённых в бегство врагов.

— Что ж, думаю, они не вернутся. Лес получил то, что хотел. Остальное он доделает сам.

— Что вы с ними сделали?!

— Всего лишь изменил их веру в то, что они видят перед собой. Лес тоже немного помог… — Арон обернулся. — Впрочем, учитывая, что он же вначале и привёл их сюда — хороша помощь.

Таша смотрела на него снизу вверх.

— Кто вы?

— Вы же знаете.

— Я знала, что телепаты читают мысли, но чтобы они могли их изменять…

— Об этом умении предпочитают не распространяться.

— Но…

— Таша, я отвечу на все ваши вопросы утром, — он говорил почти нежно, — а сейчас вам надо отдохнуть. Вы две ночи подряд почти не спали.

Таша сонно моргнула. Она ведь действительно очень устала…

"Какая разница, впрочем? С вампирами просто не было другого выхода. А лезть в мою голову ему нет нужды…"

Он уже прошёл на прежнее место и лёг. Руки за голову, взгляд в небо. Точно как раньше.

— Думаю, этой ночью нас больше никто не побеспокоит.

…и — словно ничего и не было.

Таша опустилась на землю. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.

"…и с кем тебя угораздило встретиться?.."

Глава пятая

Дождь-зануда, дождь-зазнайка

— И тогда на тропу выпрыгнул… — Гаст выдержал зловещую паузу, — как вы думаете, кто?

— Кузнечик! — радостно пискнула Лив.

Ребятня дружно грохнула со смеху.

— Не кузнечик, а висп, — мальчишка надменно вздёрнул нос, — хотя ты, мелкая, и не знаешь небось, кто это.

— Вилл-о-висп из Белой Топи, — вздохнула Таша, невзначай щёлкнув сестру по носу. Лив только хихикнула. — Болотный дух, который заманивает неосторожных путников в трясину светом своего фонаря. И тот, кто рискнёт пуститься в путь по тропе близ Топи, никогда не достигнет пункта назначения…

— Зубрилка Фаргори, — Гаст закатил глаза. — Самая худшая зубрилка из всех, что я встречал.

— А ты самый худший сказитель, Онван, — состроила гримаску Таша. — Но ещё одну историю я рассказывать не буду, не то мой бедный язык отсохнет.

— А пошлите…

— …к взрослым! — предложили сёстры Зормари. Те ещё шерочка с машерочкой — когда Кайя и Лайя не говорили хором, то договаривали фразы друг за дружкой.

— Посылайте кого другого, а мы пойдём, — назидательно возвестила Таша. — Уважайте родной великий и могучий аллигранский язык… А я не против. Из нас всех менестрели не больно-то выходят — толком страшных легенд не знаем.

— Легенда про виспа страшная! — заупрямился Гаст.

— Ага, одна из самых жутких в аллигранском фольклоре, — легко согласилась Таша, — даже притом, что каждый раз оставляет меня искренне недоумевать: это каким же идиотом надо быть, чтобы свернуть с тропы в славящуюся своей непроходимостью топь из-за какого-то сомнительного огонька в стороне?

Они сидели у костра — небольшого, традиционного "детского". Светлячки костров больших, "взрослых", сияли чуть поодаль, разбросанные по всему полю. В Ночь Середины Лета, самую короткую в году, деревенские всегда собирались за Прадмунтом, коротая время от заката до рассвета в гуляниях. Была ещё Ночь Середины Зимы, которая самая длинная — и, если верить легендам, в эти самые ночи грань между миром живых и миром потусторонним была очень тонка… слишком тонка. Недаром же в одну из Ночей, в те минуты, пока полночь била, проклятие оборотничества вершилось…

Впрочем, всякие грани и их отсутствие ничуть не смущало живых, поминавших в эти ночи всевозможную и даже невозможную нечисть. Чем жутче была легенда, артистичнее рассказчик и колючей мурашки у слушателей, тем громче аплодировали сказителю — и тем щедрее подливали ему пива. Или сидра, тут уже дело вкуса.

— Ну что, идём? — поднявшись с земли, Гаст миролюбиво протянул Таше руку.

— К которому? — девочка приняла предложенную ладонь — уже после заметив ревнивые взгляды сестричек Зормари. Таша только фыркнула: что же им никак неймётся да не поверится, что девчонка с мальчишкой могут дружить?

— Ну… кажется, там я вижу дядюш… отца Дармиори.

— О, Богиня…

— Понимаю, — хихикнул Гаст. — Но с тем, что его истории страшные, ты не можешь не согласиться.

— Даже чересчур, — Таша потянула за собой Лив, но девочка упёрлась:

— Катай меня!

— Я тебе не лошадка, между прочим!

— Покатааай! Хочу катаааться!

— Ладно, залезай, что ж с тобой поделаешь, — Таша со вздохом опустилась на корточки. Дождалась, пока малышка вскарабкается на спину и, поддерживая девочку под коленки, встала.

— Нно, лошадка! — ликующе завопила Лив, обвивая шею сестры тоненькими ручонками.

— Иго-го, — охотно откликнулась Таша и, для пущей убедительности поцокивая языком, двинулась вслед за дружной ребяческой гурьбой. Ветер был душистым, травяным, жарким — ни то летний зной, даже ночью не отступавший, ни то марево костров.

— Ты не особо привыкай, малявка, — предупредил Гаст, вышагивая рядом, — это пока тебе пять, ты мелкая и лёгкая, а вот как стукнет лет девять — уже не накатаешь тебя особо.

Лив наморщила лобик:

— А когда мне будет девять, Таше будет пятнадцать, — гордо сообщила она.

— О, — Гаст уважительно присвистнул, — а ты здорово считаешь.

— Меня Таша учит. Я же через год в школу пойду, — похвасталась девочка, — буду учиться, как вы!

— Ничего хорошего в школе нет, уж поверь мне, — убеждённо заявил Гаст. — Часами сидишь за партой в маленькой душной комнате, скрипишь пером и пытаешься не заснуть, а пока на смену одному мучителю приходит другой, тебя выпускают поразмяться в школьный двор. Нет, грамматика и арифметика ещё ничего, да и зоология вполне терпима… ну, чтение тоже ничего, расслабляешься, слушаешь себе… даже на краеведении можно поспать. Но вот история и староаллигранский…

Лив любопытно повела носиком:

— А что в них страшного?

— Дя… отец Дармиори. Его предметы, — мальчишка удручённо сплюнул в сторону. — Не ходи, мелкая, в школу, ой не ходи… К тому же такими темпами да с такой зубрилкой-сестрой тебе в школе и учить нечего будет.

— Эй, — Таша дёрнула плечиком, — хватит, а…

— Тш! Мы…

— …уже подходим!

— И не могли бы вы…

— …оставить свои воркования на потом?

— Да мы не…

В ответ на их дружное возмущение сестрички Зормари лишь зашипели змеями — а кто-то из взрослых на шипение не замедлил оглянуться.

— Раз уж пришли, извольте вести себя тихо, — осерчала тётя Лэйна, — садитесь быстрей!

Дети послушно шмыгнули в людское столпотворение и, ящерками скользнув ближе к костру, расселись кто где.

— …это сейчас люди коротают Ночи в пирах до рассвета. А когда-то, в "стародавние времена", о которых в легендах говорится, жители Долины торопились разойтись по домам до захода солнца, — отец Дармиори рассказывал неторопливо, смакуя каждое слово, наслаждаясь вниманием, как бокалом хорошего вина. — Дома же тщательно запирали двери на засовы, придвигая к порогу что потяжелее, и вешали на дверную ручку серебряный колокольчик, чей звон нечистые силы отпугивает. Захлопывали ставни, поворачивали все зеркала лицом к стене, обязательно ставили подле кровати горящую свечку…

Знакомая песня, подумала Таша, прикрывая глаза и прислушиваясь — может, у соседнего костра что поинтереснее рассказывают?..

— …как ему это удалось?!

— Вроде бы как уговорился с Князем Подгорным ещё десяток-другой магов к гномам послать.

А вот и Гастов папенька, достопочтенный господин Онван. С кем беседует?

— Цена за пуд олангрита в медяках, — а, с Шером Койлтом, похоже, — поверить не могу…

— Я тоже не мог. Но тем не менее.

Олангрит, хм… вроде бы тот металл, который во всякие магические вещички примешивают? В светильники, двусторонние зеркала, те же холодильные ящики… Кажется, он магию удерживает, без него заклятия через неделю-другую на нет сойдут.

— Представляешь, как теперь всё в цене упадёт?

— И вроде как собираются мастерить всякие повышенно-олангритные штучки. Таких не на год хватит, а на два-три… может, больше даже.

— И дешевле выйдет… Вот порадовал так порадовал, вот это наш король! Века с гномами уговориться не могли, а этот… — да дядя Шер просто ликует, похоже, — дипломат, чтоб его!

— Или интриган.

— А разница? Главное, простому люду выгода.

— …ловили любой шорох и ждали. Особенно той поры, когда уже скрылась за горизонтом луна, а солнце ещё и не думает показываться — той предрассветной поры, когда всего темнее, — разглагольствовал пастырь. — И лишь когда миновала эта пора и слышался петуший крик, живые облегчённо выдыхали, позволяя векам сомкнуться…

— Вот оттого, мол, и пошла традиция весь следующий после Ночи день отсыпаться, — шепнул Гаст, — так что "мы, мужики, традицию поддерживаем", а то, что "отсыпание" в последние столетия жестоким похмельем сопровождается — это уже частности…

Таша прыснула в ладошку.

— Предосторожности с баррикадами, колокольчиками и свечками не на пустом месте возникли. Кто именно забыл их выполнить, поутру замечали сразу — по входной двери, скрипящей на ветру, — голос пастыря понизился в крайнюю степень зловещести. — Обитатели "приметного" дома заглянувших соседей встречали в кроватях — с таким умиротворением на бледных лицах, будто и в самом деле просто спали…

Таша поёжилась. С тем, что из уст отца Дармиори страшные легенды звучали действительно страшно, спорить не осмеливался никто. Таша связывала это с тем, что отец Дармиори сам смахивает на злого колдуна, вылезшего со страниц одной из своих легенд. Крайне убедительно смахивает.

"Возможно, ты недалека от истины, малыш", — обычно смеялась мама.

Жалко всё-таки, что мама никогда на Ночные гульбища не ходит…

— Кто забирал жизни — никто не знает до сих пор. Ни в одной летописи не найдётся описания твари, способной совершить такое. Ни один из магов, раз за разом устраивавших засады, просто не дожил до утра, чтобы это описание составить. Предполагали, что зеркала, "сии зерцала волшбные", служили для неведомой твари дверью столь же удобной, сколь и двери настоящие. А наверняка знали, что опасности избегал тот, кто в неё не верил. Действующая Ночами тварь, существо или сила, — кто её знает, — удостаивала посещением только тех, кто её ждал. И потому…

— Наверное, век за веком коллективный атеизм в неведомых тварей проник в умы аллигранцев, — бормотнула Таша, — сейчас сколько ни сиди у костра, сколько ни пугай друзей-приятелей страшилками и сколько ни видь кошмаров после этого — если тварь и удостаивает кого визитом, то явно не в нашем районе.

— Так ты знаешь эту легенду?

— Конечно.

— Откуда?

— Ну, я вообще много чего знаю…

Гаст очень удивился бы, наверное, если б узнал, что Таша не просто заметила его взгляд, но ещё и различила в нём плохо скрываемое восхищение.

— Умная ты всё-таки, Ташка, — вздохнул мальчишка. — Пусть и зубрилка.

— Да ладно тебе, — Таша расплылась в смущённо-довольной улыбке, — читаю просто много…

— Тили-тили-тесто, — ехидненько хихикнула Лив.

— Цыц, стрекоза, — фыркнула Таша в ответ, внося свой посильный вклад в бурные овации, коими удостоила публика наконец смолкшего рассказчика.

"Ночная Тварь"… А откуда она её знает? Наверное, и не вспомнит уже. Всё-таки эта легенда действительно малоизвестна — по той простой причине, что и без всяких неведомых тварей в Долине хватало хоть знакомой "в лицо", но оттого не менее проблематичной при встрече с ней нечисти…

Когда Таша открыла глаза, то первым делом задумалась, открыла она их или нет — темнота вокруг оставалась всё такой же тёмной. Однако спустя некоторое время Таша догадалась поднять руку, чтобы нащупать бархат капюшона, и это самое некоторое время мгновенно вызвало у неё унылые мысли о не шибком быстродействии собственного интеллекта: на принятие стратегического решения такого рода определённо требовалось время меньшей продолжительности.

"…хватит терзаться мыслями о собственной неполноценности. Когда ты засыпала, ты не накидывала капюшон".

"Арон? Зачем?"

С ответом Таша определилась, стоило скинуть чёрный бархат с головы и почувствовать на лице водяную прохладу. Где-то высоко ливень танцевал на мокрых листьях, — Таша слышала, — но капли почему-то не стекали по листве, а разбивались в водяную пыль, которая и струилась туманом вниз, окутывая поляну. Неба за сплошной крышей лиственных крон и видно не было — в лесу царил серый сумрак.

"…какая забота".

"Интересно, сколько времени?"

— Полдень.

Арон сидел, сложив руки на груди, прислонившись спиной к дереву — за границами круга. Звёздочка мирно пощипывала травку рядом с ним.

— Доброе утро, — склонил голову дэй.

Судя по всему, он не был занят никаким делом, кроме ожидания, пока Таша соизволит проснуться.

— Доб… кх-кх, — спросонья голос был чуточку хриплым, — доброе. И давно вы так… сидите?

— Я не выходил из круга до рассвета.

— Вы хоть поспали?

— Немного. Но я два дня хорошо отсыпался в трактире, так что не беспокойтесь о моём самочувствии.

Таша лениво потянулась (при этом с губ её сорвалось нечто среднее между мурлыканьем и мяуканьем), встала на колени и откинула капюшон с лица лежавшей рядом Лив.

— Лив… Лиив! Вставай давай, хватит дрыхнуть!

Безрезультатно: личико сестры оставалось по-спящему безмятежным.

— Лииив! — Таша легонько потрясла девочку за плечи.

— Sit weni'a verbo — мне кажется, вы не добьётесь успеха, — подал голос дэй. — Она не может проснуться… пока.

— Поняла уже, — Таша устало отвела с лица прядь влажных волос.

"…когда же оно кончится, это пока?"

Таша покосилась на свои руки. Вид грязи под ногтями, что ни говори, не слишком обрадовал.

— Отдала бы весь свой хлеб за тазик с чистой водой, — заявила она.

— Этого обеспечить, увы, не могу. Но, насколько я знаю, в паре часов езды отсюда есть озеро.

— Ой, это же здорово!

— Даже в дождь?

— А я люблю купаться в дождь. И гулять в дождь люблю… При условии, конечно, что потом я приду домой, где меня встретит камин, кружка горячего чая и мама с кучей упрёков и сухим полотенцем наготове.

"…но она никогда уже тебя не встретит, забыла?"

Слова сорвались с губ прежде, чем обдумались.

Слова должны были резануть болью.

…но боли не было.

Был лёгкий ёк в сердце и… грусть? И воспоминания, которые не ранят… неясные… размытые. Словно сквозь дымку десятков лет…

За сутки она ни разу не вспомнила о смерти матери.

Она проснулась в нормальном настроении.

"Я… такая… чёрствая, бесчувственная и бездушная эгоистка?"

— Таша, живым — жизнь. Люди уверены, что после смерти близких они обязаны денно и нощно пребывать в трауре, но забывают об одном: те, кто покинули нас, вряд ли хотели бы этого — за теми редкими исключениями, когда кто-то накладывает на себя руки, чтобы его пожалели. Но на такой шаг по таким причинам решаются только… слабые. Серые. Считающие упорно, что их не ценят. А потому на их похоронах жалость наблюдается у одного из десяти присутствующих — остальные же пребывают в нетерпении, когда бросят последний ком земли на могилу и начнутся поминки… Ужасно глупо. И явно того не стоит. Думается, если те самоубийцы видели свои похороны, — с той стороны, конечно, — они грызли локти, так хотелось вернуть всё назад.

Таша вдруг осознала, что последнюю минуту забывала моргать.

"Нет, ей-Неба, для дэя у него порой очень странные рассуждения…"

— В общем, не вините себя. У вас было и будет слишком много забот, чтобы хоронить себя заживо. Да и ваша мать отдала свою жизнь не для того, чтобы вы до самой смерти посыпали голову пеплом, — Арон встал. — Перекусите, и едем.

— Такие руки я к еде не допущу.

— Вы уверены? До озера часа два, не меньше.

— Ничего, потерплю.

Спустя пару минут Звёздочка, с покорной обречённостью позволившая троим всадникам устроиться на своей спине, уже рысила по тропинке.

— И что же вы планируете дальше делать? — спросила Таша.

— Думаю, дня три-четыре нам стоит провести где-то здесь.

— Что-то меня не радует перспектива поселения в Криволесье…

— Где-то здесь — это подальше от нашей с вами родной провинции. Подгорная, Заречная, Лесная… Первая представляется мне наиболее предпочтительной. За это время преследователи наверняка наведаются к вам домой… а более продолжительные планы я пока строить не решаюсь.

— Значит, сейчас мы отправляемся к гномам?

— Verum.

Таша задумчиво шмыгнула носом:

— Один из них обронил зеркало…

— Так это было зеркало?

— А вы не видели?

— Я не различил, что именно, — показалось, или ответил несколько уклончиво? — Я видел ваши действия, связанные с этим предметом, но не сам предмет. Он волшебный… и как-то заговорён от телепатии.

— М… интересно. Ну так вот, на зеркале есть клеймо. Ювелирного дома Риддервейтсов. И у меня сразу возникла идея осведомиться у гномов о владельце этого зеркальца.

— Я бы на вашем месте этого не делал, — после минутного колебания сказал Арон.

— Почему?

— Трудно объяснить. Просто… предчувствия. Вообще лучше бы от него избавиться. Вы же не собираетесь разыскивать этого самого владельца?

— Ну…

— Тогда зачем вам знать, кто он?

— Просто… из любопытства.

— Любопытство кошку сгубило.

"Ну знаю, знаю!"

— Ладно… Это я так.

Воздух был тёплым, сотканным из дождевой мороси. Во влажной одежде было малость некомфортно, но не холодно.

Эх, хлеб отсыреет…

— Может, поговорим? — когда молчание несколько затянулось, предложила Таша.

— Вам скучно?

— Вообще-то нет, но… как-то непривычно молчать, когда рядом другой человек. Мне сразу кажется, что скучно ему.

— Когда люди могут вместе молчать, это стоит тысячи слов. Да и, поверьте, мне не скучно — хотя бы по той причине, что я могу слушать вас и без единого произнесённого вами слова. Мысли, образы, чувства… Импровизированный монолог. И это гораздо интереснее. Разговаривать со мной, когда хотите что-то рассказать, дело неблагодарное. А рассказывать что-то вам — я же вижу, что вы не готовы сейчас задавать вопросы. Они у вас ещё… не дозрели. Да и настроение не то.

— Ваша правда.

Таша смотрела по сторонам и находила, что показавшийся ей ночью таким мрачным лес на самом деле очень… живой. В здешнем лиственном шелесте слышался шёпот явственнее, чем в шуме какой-либо другой листвы. Казалось, можно было различить, как под серебристой древесной кожей-корой бьётся пульс… И жизнь эта не пугала, а, напротив, вселяла какое-то ободрение.

Правда, было в Криволесье кое-что странное — помимо всех ранее подмеченных Ташей странностей. Здесь не было комаров.

Никто не копошился в листве. Ни один зверь не крался пугливо сквозь чащу. Казалось, любой живности здесь не место — как на цветущей Пустоши не было места пчёлам или бабочкам.

Возможно, в жизни леса просто не было места другим, посторонним жизням… А, впрочем, какая разница.

Таша осознала, что напевает что-то себе под нос.

И именно в этот миг неожиданная мысль заставила её запнуться.

— Конечно же, я прогуляюсь, пока вы будете купаться, — поспешил заверить её Арон. — Только не слишком далеко.

— А вы не будете…

— Я подожду до трактира. Уверен, у них сыщется ванна и тёплая вода.

— Было бы неплохо. Озеро озером, но… Кхм — а вы видите все образы, которые возникают у меня перед глазами?

— Я сказал, что могу их видеть. Но я понимаю, что в данном случае там есть много… личного. Поэтому ограничиваюсь лишь чувствами и мыслями.

— Ясно. Эм…

— Да?

— Если честно, у меня возник вопрос… Я не совсем понимаю, как можно…

— Читать чувства? Хм… Если честно — это нельзя объяснить. Хотя на самом деле всё просто. В общем, это и не телепатия даже: там ты влезаешь, — ох, не люблю это слово, — в чью-то голову, а тут просто… прислушиваешься к чьей-то душе. Чистые эмоции. И когда твой собеседник в хорошем настроении, это замечательные ощущения. Ты чувствуешь его радости почти как свои собственные, и от этого у тебя возникают уже свои собственные радости… Да, понимаю, всё запутанно, но…

— Нет-нет, я поняла. Правда.

— Вот с чтением мыслей куда сложнее. Человеческий разум — далеко не книга, с которой его порой сравнивают. Вслух мы произносим одну сформулированную мысль, а в сознании нашем при этом одновременно этих мыслей формируются сотни. Пять-шесть важных, предположим, остальные — мельком промелькнувшие, фоновые. И читать всё это… В общем, не так редки случаи, когда неосторожные телепаты попросту сходят с ума.

— Представляю… Это как клубок, да? Ооочень большой и очень запутанный.

— Совершенно верно. Разница лишь в том, что нитки в клубках не двигаются самопроизвольно, пока их распутываешь, не исчезают, не появляются и не завязываются в узлы.

Подобный клубок не замедлил представиться Таше — нитки почему-то были зелёными, толстыми и смахивающими на змей.

— Бррр, — честно сказала она.

— Именно.

Таша, рассеянно промурлыкав что-то, решила любоваться видами — молча.

— Долго ещё?

— Скоро будем!

— Скоро — довольно-таки растяжимое понятие!

Молния белой трещиной рассекла небесную черноту. Тут же зловеще, словно профессиональный злодей захвато-мирового масштаба, расхохотался гром. Струи дождя косо натянулись между небом и землёй: ливень уже на озере стремился к стенообразному состоянию, а потом и вовсе накрыл всё вокруг сплошной непроглядной пеленой.

С тех пор, как Звёздочка свернула с Тракта (он убегал на север, в Лесную, и притоком ответвлял на восток, к Подгорной, широкую наезженную дорогу) — ни зги не видно, да ещё колотит по макушке, по спине, по рукам: ежесекундно, непрестанно, невыносимо…

"Да, чудесная погодка выдалась вечерком, ничего не скажешь!"

— В данном случае, — уточнил дэй, — это понятие означает временной промежуток длительностью от часа до двух часов, в течение которого мы прибудем в гномий приграничный трактир.

— А вот это, — Таша едва перекричала отзвуки грома, — уже радует!

Снова молния. Таша зажмурилась — её глаза явно не дружили с частой сменой светотени, и даже перед закрытыми веками всплывали извилистые зелёные пятна.

"Ну почему по этой ксашевой дороге к этим ксашевым гномам нет ни одной ксашевой деревеньки, чтобы можно было переждать…"

— ААЙ!!

Звёздочка встала так резко, что Таша с размаху впечаталась носом в плечо Арона.

Дэй спрыгнул с седла.

— Что там? — поспешно проверяя пострадавшую часть лица на предмет перелома, прогнусавила девушка.

Клирик, не ответив, шагнул вперёд.

Потирая нос, — вроде бы целый, но весьма саднивший, — Таша всмотрелась во тьму. И прежде, чем очередная вспышка взбесившейся грозы ослепила её — увидела, как Арон склоняется над человеком, лежащим в луже у самых Звёздочкиных копыт.

"О, Богиня…"

— Нет, мы тут не при чём! — крикнул дэй. — Он просто лежал на дороге.

…а, может, это и не человек…

А, может…

"…ну, замечательно. Только этого не хватало. Этот олух никак не мог умереть на какой-нибудь другой дороге?"

"Дура!! Это не смешно!!!"

— Он жив?

Арон выпрямился:

— Да!

Таша облегчённо выдохнула:

— Кто хоть?

— Мальчишка. На вид — ваш ровесник.

…и, сообразив кое-что, застыла.

— О, ксаш, — простонала девушка, — неужели нам придётся тащить его с собой?

— Нас никто не заставляет, — напомнил дэй.

— Ага. Кроме совести, — Таша уныло смотрела в дождливую темноту. — Что хоть с ним?

— Никаких ран я не увидел. Либо проклят, что было бы крайне проблематично, либо просто обессилен.

— И как же мы его повезём?

— Я пойду пешком.

Таша уставилась на дэя:

— Ещё что придумаете?

— Боюсь, ничего, — он развёл руками. — Это единственный выход.

— Нет, это не выход! Вы… Всё равно при скачке и он, и Лив упадут, если их не поддерживать, а поддерживать их обоих я не смогу!

— Почему же? Лив к вам на колени, его спереди.

— Да у вас нога повреждена!

— Конечно, я не смогу идти быстро, так что вам придётся ехать вперёд, но…

— Арон, хватит геройствовать!

— Разве это геройство?

— Вы не дойдёте!

— Таша, ну почему вы снова мне не верите?

Звёздочка, досадливо фыркая, била копытом — размокать под дождём ей явно не нравилось.

— Таша, — мягко сказал дэй, — смерть в моих ближайших планах не числится, уверяю вас. Если бы я знал, что не дойду, я бы вам об этом сказал. Или хотя бы попрощался, как должно.

— Я поеду рядом с вами, — после секундного колебания решила Таша, — если что, я сойду, а вы…

— А вот это, Морли-лэн, уже геройство. Уж если кому-то идти на жертвы, то явно не маленькой девочке.

— Я…

"…угу, ещё обидься и начни доказывать, что ты жутко взрослая. Именно так поступают все упрямые дети".

— Мне не семь лет!

— Но и не… столько, сколько мне.

— Арон…

— Всё будет хорошо. Поверьте.

Он подхватил бессознательного юношу на руки — Таша лишь мельком увидела до прозрачности бледное лицо мальчишки.

— Пересаживайтесь в седло и берите Лив.

Таша вдохнула. Выдохнула.

Потом обречённо переползла вперёд, — благо, седло было с низкой спинкой, — и притянула к себе сестру.

— Вот так, — дэй усадил мальчишку на лошадь. Достал из сумки моток недлинной верёвки, вытянул руки юноши так, чтобы они обхватили шею Звёздочки (кобылка наблюдала за его махинациями с терпеливым неодобрением) и некрепко связал его кисти.

— Теперь он точно не упадёт. А развязать узел по приезду вам труда не составит, — он поправил сумку на плече. — Как прибудете, немедленно требуйте горячую ванну. Не дожидайтесь меня, сразу отправляйтесь спать. Только в мокрой одежде ложиться не вздумайте — пусть её высушат.

— Арон, а если…

— Всё, вперёд.

"Ксаш, вот ксаш!!"

"…хватит ксашехаться. Вы же договаривались, что ты ему веришь, разве нет?"

"Я не могу, я не должна так его оставлять!"

"…ну, если он так хочет — пусть остаётся…

…да кто он тебе, в конце концов?"

Одной рукой сжимая поводья, другой девушка крепче прижала к себе Лив, крикнула "пошла" — и нетерпеливая Звёздочка мгновенно сорвалась с места, сквозь стену дождя в черноту.

Когда Таша обернулась — позади осталась лишь мгла.

Лошадь с тремя седоками прорысила в ворота трактира, когда ливень уже утих и ночь моросила колючим дождём. Свет окон двухэтажного темнокаменного здания чуть рассеивал тьму жидкого воздуха, играя золотистыми отблесками на воротах морёного дуба и грубых булыжниках забора. Вообще в гномьем Приграничном каменным было всё — начиная от стены вокруг поселения и заканчивая невысокими домишками.

"Сколько прошло времени? Не больше часа, наверное… К тому же Звёздочка шла небыстро… Значит, пешком это будет часа два. Ну, три…"

"…однако так нынче встречают гостей в Подгорной Провинции? И где все? Ну ладно, пусть не все, но хотя бы конюший?"

— Ох, несчастье-то какое! — дверь трактира распахнулась, и в ливень колобком выкатился гном.

Таша, прежде не имевшая счастья созерцать живого гнома, уставилась на него с нескрываемым любопытством. Представитель коренного населения Подгорья был довольно-таки моложавым, румяным и круглолицым, с курчавыми чёрными волосами, крючковатым носом и небольшим брюшком. Ростом — где-то вполовину Ташиного росточка. Наряжен гном оказался весьма любопытно — алый камзол с какими-то невзрачными камушками вместо пуговиц, пышное кружевное жабо и лакированные до ослепительного блеска сапоги с золотыми пряжками.

— Как же вас в ливень такой принесло? Издалека ехали, небось? Не повезло с погодой в дорогу, ох не повезло, — зычный бас тарахтел добродушной скороговоркой. — Бориэн Ридлаг, содержу это скромное заведение. К вашим услугам, госпожа. А, ваш спутник недееспособен, смотрю? Даже оба? Нир!

Дверь здания приоткрылась. В образовавшуюся щёлку кто-то выглянул.

— Иди сюда! Давай-давай, ножки промочишь, невелика беда!

Дверь с явной неохотой распахнулась. По лужам прошлёпал ещё один гном — с наглухо надвинутым на лицо капюшоном.

— Поможешь госпоже доставить этого юношу в комнату!

— А, — Таша наконец очнулась от некоторого ошеломления, вызванного явлением бури в алом камзоле (и тем, что эта буря снизошла лично явиться в ливень к новой постоялице), спрыгнула наземь и принялась возиться с узлом на запястьях мальчишки, — ему не будет тяжело?

Нир в ответ только фыркнул, а вот хозяин ответил — в голосе его звучала самая искренняя обида:

— Вот человек, он и есть человек. По-вашему, если мы ростом чуть пониже, так уже и силой обделены? Вы только с лошади его снимите.

— Извините, я не хотела вас обидеть, — пробормотала Таша, смотала верёвку и, сунув её в сумку, покорно обхватила мальчишку за пояс, стаскивая вниз. — Я читала, что гномы по силе превосходят людей — просто в первый раз лично сталкиваюсь с вами и… и мне неудобно, что вам придётся тащить кого-то… кого-то…

— В два раза больше нас? Ладно, не вы первая, не вы последняя, — явно смягчившись, проворчал хозяин. — Добро пожаловать в "Каменный Венец".

И направился к двери следом за слугой — который перекинул бессознательного юношу через плечо, словно мешок с картошкой, и понёс в трактир с небрежной лёгкостью богатыря в отставке.

Таша, закрыв рот — и когда это у неё челюсть успела отвиснуть? — покосилась на подоспевшего конюшего. Тот запеленался в тёмный плащ так, что напоминал младенца-переростка: лишь рыжая борода и спутанные пряди шикарной рыжей же шевелюры выглядывают из-под капюшона.

Гном уже взял в руки повод — но Звёздочка не обращала на него ни малейшего внимания: страдальчески опустив голову, лошадка уставилась в лужу под копытами.

— Иди с ним, ясно? — Таша, погладив Звёздочку по мокрому боку, осторожно подхватила на руки Лив. — О тебе позаботятся.

Кобылка, вяло фыркнув, покорно поплелась в конюшню.

Похоже, даже Звёздочка слишком вымокла, чтобы вредничать…

Когда Таша вошла внутрь, то чуть не мяукнула от счастья: в маленьком холле было восхитительно тепло — и, главное, сухо. Трактир отчего-то освещался не привычными волшебными огоньками, а обычными свечными фонариками. Маятник часов на стене мирно оттикивал пять минут первого часа ночи. Слуга миниатюрной смертью без косы ждал у лестницы.

— Комнату на ночь, как я понимаю? — хозяин уже открывал гостевую книгу — новенькую, с плотными желтоватыми страницами. — Или не одну?

— Эм…

"…нельзя оставлять Лив и мальчишку без присмотра".

— Одну, на четверых, если можно, — временно уложив Лив на дубовую скамью, приткнувшуюся у ближайшей стены, Таша расчеркнула пером вдохновенную закорючку. — Два ужина… один без мяса. Только, если можно, попозже — часа через два-три. А лекарь у вас есть?

— Я обучался знахарству… немного, — скромно ответил хозяин.

— Сможете осмотреть этого юношу? Мы подобрали его на дороге без сознания…

Гном спокойно кивнул:

— А что с девочкой?

— Лив, — мгновенное колебание, — спит. А… не могли бы вы и её осмотреть?

— Конечно.

— Чудно. И… а комната с ванной?

— И горячую воду мы вам тоже предоставим, — заверил её господин Ридлаг, выкладывая ключ на мраморную столешницу. Совершив натуральный обмен ключа на пару монет, Таша вновь подхватила сестру на руки:

— Скоро сюда должен прибыть дэй. Лет сорок, темноволосый, в чёрной фортэ… рясе. Наверное, спросит меня. Скажете ему, где моя комната?

— Конечно, — любезно откликнулся хозяин. — Я осмотрю ваших спутников чуть позже.

Таша, кивнув, понесла Лив наверх. Слуга тенью последовал за ней.

Опознав нужную дверь и кое-как её открыв, девушка почти вползла внутрь. Торопливо опустила сестру на ближайшую койку, обвела комнату взглядом в поисках светильника.

— Могли бы и поаккуратнее, — голоском неожиданно высоким и нежным, точно переливы флейты, заметил гном: он бережно уложил юношу на соседнюю кровать и теперь доставал свечу из верхнего ящика ближайшей прикроватной тумбочки. Вставив оную свечу в подсвечник, сгрёб со стола коробок спичек, а когда неверный огонёк рассеял мрак — снял капюшон и откинул полы мокрого плаща за спину.

"Женщина?!"

— Их надо раздеть, — деловито решила служанка. — Повесим одежду рядом с огнём, так она за пару часов высохнет. Они пока всё равно спят. И вашу, кстати, тоже… Ну, вы когда мыться отправитесь, тогда я одёжку и заберу.

У неё было круглое, с гладкой золотистой кожей лицо, темноглазое, пухлогубое. Рыжие волосы — тщательно зализаны и собраны в косу. Женщина в теле, что только подчёркивало длинное серое платье и простенький фартук — но в данном случае это было только достоинством.

— Ожидали увидеть бороду? — фыркнула служанка, заметив её взгляд.

— Нет… Просто… Не знала, что женщины-гномы так красивы, — честно ответила Таша.

— Да будет вам, — она польщённо поправила фартук, — разве ж это красота? В здоровом теле, как известно… Раздевайте девочку, а я займусь мальчишкой.

— А раздевать…

— Надо всё снять, всё! Не то застудят себе… чего-нибудь важное. А сверху одеялами накроем.

Таша, кивнув, принялась выпутывать Лив из мокрого, липнущего, наотрез отказывающегося сниматься плаща — старательно не глядя в сторону соседней койки.

— Вот и всё, — спустя пару минут служанка удовлетворённо вытерла мокрые руки о фартук. — Пойду воду вам принесу. А пока отмокать будете, я одежду мокрую развешу.

— А у вас что, нет водопровода?

"…и что за дыра эта Подгорная в таком случае?"

— Есть, почему же. Но из кранов холодная идёт, а вам же горячую надо, — служанка уже шла к двери. — У нас вся магия, — что нагревателей, что светильников, — почему-то иссякла, а чародея восстановить всё никак не вызовем. Чародеев в Подгорной и так маловато, чтобы их по таким пустякам дёргать — сами знаете, наш народ с магией не в ладах…

Канделябр пришлось водрузить на краю мраморной раковины в крайне неустойчиво-шатком положении. Хорошо хоть принесённая служанкой в двух вёдрах вода оказалась действительно горячей. Когда над наполненной ванной завился водяной пар, Таша наконец скинула плащ и стянула платье — а служанка, приняв из её рук мокрый одёжный куль, вскинула бровь:

— Бельё не носите?

— Ношу. В особые дни, — Таша уже растянулась в горячей воде и запрокинула голову, намочив волосы. Живительное тепло медленно сообщалось телу — от кончиков пальцев до самой макушки.

— То-то я смотрю, вы плащ не снимаете, — служанка с явным осуждением перехватила куль поудобнее. — Естественно, мокрый шёлк-то всё облипает…

Таша только зевнула. Не объяснять же, что в случае необходимости срочной перекидки любой предмет одежды становится обузой.

— Извините, — лениво жмурясь, сказала девушка, — я давно хотела спросить…

— Да?

— Гномка, гномиха или гномесса?

Толкнув дверь ванной, та вздохнула:

— Лучше просто Нирулин.

Когда Таша вернулась в комнату, в ставни яростно колотился возобновившийся ливень.

— Просили передать, что с обоими ребятами всё в порядке, — доложила хлопотавшая над чем-то Нирулин. — Никаких признаков вредоносной волшбы. Но как проснутся, пусть выпьют это — и вам тоже не помешает.

— Что это? — Таша взяла одну из трёх глиняных кружек, стоявших на тумбочке.

— Парки.

Горячий, чуть дымящийся напиток был странного золотистого цвета.

— Парки?

— Молоко, цветочная пыльца, мёд и кое-какие травки.

— Хоть безобидные травки-то?

Служанка обиженно фыркнула:

— Я этим свою младшенькую лечу! Три годика ей.

"…ну, мало ли…"

Таша поднесла кружку к губам, глотнула — и поняла, что питьё восхитительно вкусное. Стоило же отпить ещё немного, как усталость и сонливость словно рукой сняло.

— Здорово! Как это делают?

— Не знаю.

— А у повара можно узнать?

— Он тоже не знает, поверьте. Парки варят в Камнестольном, доставляют сюда в бочках. Нам остаётся только подогреть — хотя, в общем-то, парки и в холодном виде не теряет целебных свойств. Ужин не сейчас, нет?..

Живот заискивающе уркнул.

— Давайте, — махнула рукой Таша. — Один.

— Вы же на двоих…

— Второй моему спутнику, когда он подойдёт.

Нирулин кивнула:

— Сейчас принесу.

Таша села на кровать. Взгляд неумолимо обращался к закрытому окну.

"…ещё скажи, что будешь торчать у окошка по образу и подобию пленной принцессы".

Рано ещё, рано. Через час, если повезёт…

Таша вздохнула, едва не поперхнувшись при этом парки, и наконец соизволила рассмотреть комнату. На четыре койки приходилось две тумбочки. Под окном приткнулся небольшой стол с задвинутым под него табуретом, у двери — довольно-таки пошарпанный шкаф для одежды. Учитывая, что размеры комнатки были довольно скромными, свободного места в ней, по сути, не было.

"…да, это тебе не трактиры Равнинной с Заречной".

Следом взгляд Таши обратился на причину отсутствия Арона — и, соответственно, её нынешних тревог. Мирно посапывающая причина была белокожей, конопатой, с мелкими, несколько девчачьими чертами. В общем и в целом — ничего особенного… Вот волосы хороши: одуванчиком пушившиеся тёмные кудряшки. Даже жаль, что коротковаты — видно, недавно обрезаны.

"…а ресницы какие… длиннющие, пушистые, как у девушки…"

"Да ну, у Арона, к примеру, не хуже… Нет, только не об Ароне".

"…а при чём тут вообще этот святоша, а?"

"Ни при чём. Абсолютно".

Вернувшаяся Нирулин водрузила поднос с едой на стол — извечный куриный бульон, извечные гренки, извечное печенье.

— Ещё что-нибудь?

— Нет, спасибо. Как там наша одежда?

— Как только высохнет — принесу. Спокойной ночи, госпожа.

— Спокойной ночи, — Таша отставила кружку с парки и направилась к столу.

Закончив с ужином, девушка аккуратно сложила грязную посуду на поднос — конечно, это и без неё сделали бы, но не стоит привыкать к свинству. Села на кровать, подперев подбородок рукой, прислушалась.

…дождь…

…сонное сопение этих двоих…

…шаги где-то внизу…

…разговоры…

…деловитые крики откуда-то со двора…

…тьфу, и не стыдно им этим за соседней стеной заниматься?

"…да, только вот ты забыла, что его-то и не сможешь услышать…"

Таша потеребила край полотенца, временно служившего ей платьем, оглядела комнату и, подняв с пола мокрую сумку, принялась её разбирать.

Так, хлеб на выброс, ясно… Мясо… просушить? А, ксаш с ним — пойдёт на рынок да купит другое. Перстень Бьорков — в ящик, кошель — туда же. Ножик — развернуть и тоже в ящик, тряпицу на стол — просушить. И верёвку на стол. Зеркало…

"Надо от него избавиться, говоришь?.."

Таша повертела зеркальце в руках.

То, что зеркала не игрушки, в Аллигране поняли уже очень давно. Существование Зазеркалья тысячи лет назад было авторитетно подтверждено магами — и тут же использовано для изготовления магических зеркал всех мастей. С помощью зеркал общались, шпионили, перемещались в пространстве и даже убивали — но все эти прелести были доступны лишь самим магам да знати, которая могла себе покупку магических зеркал позволить. До той поры, пока на троне не оказался Его Величество Шейлиреар — который, заявив, что "всё для блага народа", отдал приказ организовать во всех крупных городах "зерконторы".

Так называемые "двусторонние зеркала" были известны давно: разделённое пополам зачарованное зеркало служило самым надёжным способом связи. Предположим, если одна половина у тебя, а вторая — у друга, достаточно посмотреть в свою половинку и позвать владельца половинки другой, и он появится в твоём зеркале, а ты — в его. По принципу двусторонних зеркал и действовала "зеркопочта". Обратившись за помощью к хозяину любой зерконторы, почтительно прозываемому Зеркальщиком, любой желающий за считанные медяки мог в секунды связаться с зерконторой на другом конце королевства, продиктовать текст для передачи и уйти со спокойной душой: спустя пару часов максимум сообщение уже опускалось в почтовый ящик адресата в виде пергаментного квитка. Почтальоны обычные нервно курили в сторонке и посыпали головы полученным пеплом, но эпидемия зеркопочты потихоньку захватывала Королевство и сдаваться не собиралась.

Дальше — больше: вскоре в зерконторах стали предоставлять услуги не только связи, но и транспортные. Заплатив приличную, но вполне разумную сумму в серебрушках, вы препровождались в зал, где отражали друг друга развешанные по стенам тридцать шесть зеркал — порталы, настроенные на один из тридцати шести городов Аллиграна. Шагнув в одно из зеркал, — говорят, ничего страшного, как сквозь водяную завесу пройти, — выходили вы уже из другого в другой зерконторе. Выход мог располагаться хоть за тысячу верст от входа. Груду вещей с собой, конечно, при таком раскладе не возьмёшь, — одним из правил была возможность брать с собой лишь то, что можешь нести в руках, — так что караваны и кареты продолжали исправно бороздить Аллигранские дороги, но в общем и в целом зеркальные путешествия с каждым годом пользовались всё большим успехом.

Недавно король шагнул ещё дальше. Он высочайшим указом организовал массовое производство двусторонних зеркал: ведь каждая мать должна иметь возможность в любой момент связаться со своим ребёнком, а жена — с мужем, верно? Каким образом он упростил и удешевил технологию производства, науке и простому люду неизвестно — но купить двустороннее зеркальце теперь мог себе позволить и зажиточный крестьянин. А потом вроде бы какие-то умники из Адамантской Школы, с факультета экспериментальной магии, — из тех безумных, что всю жизнь проводят в доказательстве гениальных и к реальной жизни никак не применимых теорий, — изобрели способ, как двусторонние зеркала сделать не дву, а многосторонними. И связываться теперь вы могли не с одним владельцем второй зеркальной половинки, а со всеми владельцами всех подобных половинок по всему Королевству. Достаточно было знать имя того, кого хочешь увидеть.

Новые зеркала прозвали "могильниками", — жутковато, но что поделаешь, если заговаривать приходилось гробовой щепкой? — и торжественно вывели в свет. Свет нововведение принял с восторгом — ведь теперь, если хочешь кого увидеть, совсем необязательно выходить из дома, взял зеркальце в руки и общайся на здоровье! Вот только цены ощутимо кусались, а потому пока могильники оставались игрушками для знати, но король обещал над этим работать.

И ведь работал, чтоб его. Работал. За минувшие пятнадцать с лишком лет Королевство шагнуло вперёд больше, чем за предыдущий век. Прогресс — тот же снежный ком: его достаточно чуть подтолкнуть, придать начальное направление — и вот он уже мчится с горы, с каждой минутой набирая ход, пожирая снег у себя на пути и обращая его в собственную толщину…

"…что-то ты отвлеклась, Таша Морли".

В общем, в данный момент Таша размышляла над тем, какое зеркало находится у неё в руках. То, что оно магическое, сомнению не подлежит, но вот какое именно? Обычное двустороннее? Могильник? Гадательное, с помощью которого вызывают духов? "Наблюдатель", шпионская безделушка, через которую маг может увидеть происходящее в любой точке Королевства?

Таша пробежалась пальцами по холодному золоту крышки, по выгравированным завиткам затейливой рунной вязи. Зачем-то открыла зеркальце, пытаясь поймать в отражении пламя свечи и бросить на стену зайчик, но поймался мрак тёмного угла — который в зеркальце из неровно-серого почему-то отразился непроглядным, липким, всепоглощающим…

…и будто бы уже видела этот мрак где-то — но не наяву, нет…

Зеркальце захлопнулось с резким щелчком. Таша бросила его обратно в сумку, перекинула ту через спинку кровати и сцепила руки в замок.

Ну почему вещей так мало?

Встать, измерить шагами комнату — тот пятачок посредине, что свободен от мебели. Два шага в ширину, четыре в длину.

Покоситься в сторону окна. Снова сесть.

Взять кружку с парки, погреть её в ладонях.

"Не дожидайтесь меня, сразу отправляйтесь спать…"

Таша залпом осушила остатки парки, опустила кружку на тумбочку (глиняное дно стукнуло о дерево чуть громче, чем следует). Потом получше завязала полотенце-платье и растянулась на кровати, прямо поверх шерстяного одеяла — с твёрдым намерением немедленно заснуть.

Донёсшиеся снизу удары часов возвестили о наступлении пятого часа утра.

Таша смотрела в потолок. Веки и не думали смеживаться.

Впрочем, она прикрыла глаза, прикинувшись спящей, когда часа два назад служанка вошла в комнату. Нирулин сунула высохшую одежду в тихо скрипнувший шкаф — из которого сразу же после её ухода Таша извлекла своё платье.

"Я не волнуюсь. Абсолютно. Всё хорошо. Он же сказал, что не будет идти быстро…"

"…и поэтому ты так сосредоточенно выщипываешь одеяло?"

Ташины пальцы судорожно скатывали шерсть в комки.

"Ксаш, ксаш, ксаш…

Как я могла…"

"…слушай, — вышла из себя Таша внутренняя, — ты же не ссаживала его с лошади — он сам остался. Так что если он влипнет в неприятности, то исключительно из-за собственного идиотизма. И то, что этот идиотизм прикрывается отвагой, ничуть его не умаляет".

Таша, отшвырнув очередной комочек шерсти, перевернулась на живот:

"Нет, вообще-то он же не какой-нибудь божий одуванчик, которого и кузнечик забьёт. И разбойники в этих местах — редкость…"

"…ну да, ну да. Не хотелось бы, чтобы они совсем перевелись".

"А если их будет слишком много… Ксаш! — Таша яростно боднула лбом подушку. — Нет, не хочу об этом думать, не хо-чу!"

"…а давай вообще посмотрим на это с другой стороны. Он тебе кто?"

"Ну…"

"…друг? Не смеши меня, вы два дня как знакомы. Конечно, все эти "длинные ресницы" не могут не навевать…"

"Чушь! Просто… нельзя же отрицать, что он привлекательный мужчина".

"…ну-ну…"

"Оставим тему, ясно? Я уже говорила — я не испытываю ничего похожего на…"

"…на то, что порой чувствовала в капельнике, перекидываясь в кошку?"

"Вот именно!"

"…а что тогда?"

Огонёк свечи с шипением утонул в восковой лужице. Таша уже машинально открыла верхний ящик, достала очередную свечку и выскребла из подсвечника быстро застывающий воск.

"Просто мне с ним… хорошо. Легко. И никаких потом, и никаких тревог… и с ним… я не одна".

"…забавно, что в полной мере ты осознала это, только когда его не стало рядом.

…однако всё это здорово попахивает эгоизмом, не находишь? Ты беспокоишься, что с ним что-то случится, не потому, что тогда ему будет плохо — а потому, что тогда тебе уже не будет хорошо".

"Неправда! Я не…"

Таша нашарила спичечный коробок.

"О, ксаш…"

Пусто.

"Нет, только не темнота…"

Мрак навалился на неё почти физически. Таша вскочила, спотыкаясь, подбежала к окну, распахнула ставни и высунулась наружу. Вид пятен света, расплывающихся на земле, отрезвил её.

Выдохнув, Таша оперлась ладонями на каменный подоконник:

"Вообще — что за вопрос, "что я чувствую"? Он спас мне жизнь, я у него в долгу!"

"…ты об этом не просила…"

"А что значит "я не просила"? Я не собираюсь искать себе оправдания! И…"

Дождь легко, словно кончиками холодных пальцев касался лица.

"И вообще — всё, хватит, больше не могу! Я иду!"

"…ночью? В ливень?? Искать где-то на дороге??? Спятила?!"

"Вот если останусь тут, то точно спятю!"

"…а, может, спячу?.."

"Тьфу на тебя!"

Таша подбежала к шкафу, судорожно выхватила плащ и рванула входную дверь.

И почти ткнулась лбом в складки чёрной накидки.

— Добрая ночь. И почему вы до сих пор не спите? — её удостоили внимательным, чуть вопросительным взглядом.

— А… — Таша растерянно отступила, — я… по делам.

"…давай-давай, ври. С телепатом это несомненно сработает".

— Вы… почему вы так долго?

— К сожалению, по дороге моя рана весьма недвусмысленно давала о себе знать — видимо, сырость… Хотя, в конечном счёте, вы же сами говорили, что прогуляться под дождём неплохо. Тем более когда знаешь, что в конце пути тебя ожидает пища и кров. А если бы я бежал, это уже не было бы прогулкой, верно? Ну, а по прибытии я осведомился о вас, и мне ответили, что вы благополучно прибыли и сейчас спите в комнате наверху. Мне посчастливилось натолкнуться на вашу служанку, как выяснилось… Я заглянул в таверну — конечно, поужинать можно было и в комнате, но я счёл невежливым будить вас звяканьем тарелок. Посидел у тамошнего камина, решив дождаться, пока высохнет моя одежда — по счастью, это заняло не слишком много времени. И… вот, собственно, и всё.

— А… Ну да… конечно.

Знакомое ощущение спокойствия…

…защищённости…

…и — злость.

"…ты сходишь с ума, места себе не находишь, а он, значит, гуляет под дождём и посиживает у камина? Из жизни отдыхающих, называется?"

— Таша…

"…зла хватает или займёшь у кого?"

— Дайте пройти, — прошипела Таша. Дэй молча посторонился, девушка пулей вылетела в коридор — и побежала, куда глаза глядят.

Как выяснилось, в тот момент глядели они на лестницу, но уже на десятой ступеньке Таша поняла, что вообще-то внизу ничего не забывала. И видеть никого не хотела.

"А куда тогда?"

"…назад…"

"Да ни за что!" — и, плюнув на всё, — в переносном смысле, конечно, хотя и в прямом смутно хотелось, — Таша села на ближайшую ступеньку.

"…ну и чего ты хочешь этим добиться?"

"А ничего, — вспышка гнева быстро меркла. — Просто мне…"

"…стыдно?"

"Да! Он и в ус не дует, а я истерю, как последняя дура, его спасать мчусь… тоже мне, спасительница нашлась…"

"…ну, что в ус не дует, это точно — просто не во что дуть".

"Кто он мне, действительно? Чтобы я на него свои нервы тратила, которые и без того ни к ксаше? Тоже мне, нашёлся…"

"…кто?"

"Да в том-то и дело, что не знаю. Кто-то… кто-то…

"…близкий?"

Шелестнув шёлком, мелькнула чёрная тень. Беззвучно постояла рядом. Опустилась на ту же ступеньку.

Некоторое время оба молчали.

— Таша, — наконец сказал он, — простите, я не…

— Да нет, это я… я виновата. Если бы я слушала вас и просто заснула… а так… — Таша досадливо мотнула головой. — Да ещё обижаюсь, как глупый ребёнок.

"…почему как?"

— Просто… я уже думала…

— Можете не говорить. Я же вижу, что дальнейший разговор не принесёт никакого удовольствия.

— Это верно.

Сквозь частокол каменных перил Таша смотрела на дремлющего за "вахтой" хозяина.

— Может, всё-таки вернёмся в комнату? — дэй осторожно встал. — Понимаю, что все спят, но в любом случае посиделки на лестнице — не лучшая идея…

Таша, кивнув, приняла протянутую руку.

…уже лёжа в кровати, глядя в темноту, которая не пугала, слушая шёпот дождя и его мерное дыхание — она не то сказала, не то шепнула:

— Арон…

— М? — сонный отклик.

Мгновение нерешительности.

— Я… рада, что мы встретились.

Тишина.

— Я тоже рад, Таша.

Его улыбку она услышала. Тоже улыбнулась чему-то, — может, в ответ? — подложила руку под голову. Закрыла глаза.

И знала: теперь она заснёт спокойно.

Зеркальце опустилось на стол с тихим звяком.

Отлично, просто отлично. Ничто не подводит ожиданий. Все безукоризненно играют отведённые им роли. Всё как по нотам.

Он глотнул бренди. Пятнадцать лет выдержки. Год Белой Кошки… не очень удачный год, но хороший сбор. Чудесный букет.

В его глазах играло отражённое каминное пламя.

А теперь настала пора немножко форсировать события…

Он отставил пустой фужер и встал.

— Уже уходите, хозяин? — Альдрем, будто из пустоты возникнув, подхватил бокал. — Поспали бы. Вчера ночью ведь глаз не сомкнули, да и днём…

— Кажется, у тех четверых как раз всё готово, — он прошёлся по комнате, и пустота эхом отразила его шаги. — Всё-таки я не ошибся в выборе. Особенно в Вольге. Настоящий психопат — чувства страха лишён начисто. Не боится даже меня. Ему не нужны деньги: он получает от всего этого удовольствие.

— Подобные люди в подобных делах знают толк, — дипломатично откликнулся Альдрем, — а он и зверь к тому же. Но вдруг он не удержится и что-то сделает с жертвами… до вашего прихода? Если он не боится…

— Ему доставляет куда больше удовольствия игра с жертвой, чем сама смерть. Да и в любом случае, кажется, там на пару человек больше, чем нужно… Пускай мальчик порадуется.

Альдрем задумчиво крутанул бокал за ножку:

— Главное, они не задают вопросов, — подвёл черту он. — Это всегда главное в подобных делах.

— Наёмники редко задают вопросы. Но мне, похоже, удалось отыскать наёмников с абсолютно атрофированным любопытством.

— Как и моральными принципами?

— Для наёмников эти принципы также довольно редкое явление. Профессия обязывает.

— Но всё-таки им приходится убивать, и убивать не одного и не двух. Я знаю, многие не любят, когда приходится связаться с… особо деликатными делами.

— Они знали, на что шли. И головорезами они стали задолго до знакомства со мной.

— С тем, кого они знают, как вас.

— Это верно.

Он отстранённо улыбнулся.

— Всё-таки караваны — не самый безопасный способ путешествия, — сказал он. — И кое-кто в этом уже убедился.

Глава шестая

Огромный такой секрет

— А мы завтра будем объезжать Звёздочку, да?

— Будем, малыш, будем, — Мариэль с улыбкой потрепала дочь по макушке. — А теперь — спать, не то завтра сил не будет.

Счастливо-взбудораженная Таша откинулась на подушку — хотя уснуть она явно смогла бы не скоро.

— А Лив уже спит?

— Спит, егоза-стрекоза. Еле укачала.

— Ой, мам, какая всё-таки здоровская ярмарка была!.. — серые глаза сияли восторженным серебром. — А когда папа придёт? Раз он с нами не поехал, надо ему хотя бы рассказать…

— Боюсь, нескоро там разойдутся… Не надо его ждать, спи. Утро вечера мудренее. И никуда папа от тебя не денется, утром всё и расскажешь.

Зарываясь под одеяло, Таша удручённо вздохнула:

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, малыш, — Мариэль лёгкими шагами вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Притушив светильник, Таша долго лежала на спине, глядя в потолок. Повернулась на правый бок, на левый. Сна — ни в одном глазу…

Шумно хлопнула дверь.

Таша мгновенно вскочила, не озадачиваясь поиском тапок, побежала к двери и выскочила в коридор — навстречу похрамывающему топоту и резко ударяющему по ноздрям, но уже привычному хмельному запаху.

— Папа! — она радостно подставила светлую макушку для поцелуя. — А я думала, я тебя уже не дождусь! Без нас что интересное было? Как отметили день рождения дяди Нарила? Пап, ну вот если б ты только знал, как на ярмарке замечательно! Там так… так… Ты поедешь с нами в следующий раз, правда ведь?

В ответном молчании особо отчётливо слышалось хриплое сопение и тяжёлые шаги.

— Пап?

Шаги…

Удаляющиеся.

Маленькая девочка в белой ночной рубашке стояла одна во тьме, и к её ногам робко стелилась полоска света из приоткрытой двери детской.

Таша смотрела, как пьяный мужчина распахивает дверь маминой комнаты. Смотрела и не понимала, не желала понимать, почему её просто отодвинули с дороги, как предмет мебели, за что скользнули равнодушным взглядом по лицу, не видя его…

Проснувшись, Таша обнаружила, что Арона нет. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это обстоятельство её озадачило.

"…ну, кто-кто, а он-то имеет право гулять сам по себе".

Спускаться вниз и вылавливать Нирулин не пришлось — на столе Ташу уже заботливо поджидал завтрак. Поев, девушка предприняла очередную попытку разбудить Лив: в очередной раз — бессмысленную.

— Вот КСАШ! — не выдержала Таша. — Да ты собираешься просыпаться или нет?!

Однако ксаш оказалась то ли рассеянной, то ли вредной — во всяком случае, сестра на Ташин призыв никак не отреагировала, а вот неведомый вьюноша заворочался в кровати.

Таша, вздохнув, подошла к шкафу. Ладно, в конце концов, и тебе бы пора, подумала она. Хоть выяснить, кого они подобрали…

И не зря ли.

Положив рубаху и штаны у мальчишки в ногах, Таша удостоверилась, что порядком истрёпанные мягкие туфли стоят рядом с кроватью, вышла из комнаты и прислонилась спиной к закрытой двери, прикрыв глаза.

…оглядывается, наверное…

…скрип — встал, спящий красавец.

…вот и одёжный шелест…

…а обязательно прыгать на одной ноге, когда штаны надеваешь? О… тяжёлый случай. Хорошо бы шишку не набил…

…похоже, поднялся таки.

Досчитав до пяти, Таша вошла в комнату.

— Доброе утро, — миролюбиво произнесла девушка, прикрывая дверь.

Парень уставился на неё во все глаза — рассеянно-васильковые, со странным жёлтым ободком вокруг зрачка. Впрочем, Таша не была до конца уверена, что уставились именно на неё: взгляд этих глаз был каким-то плавающе-несфокусированным и постоянно ускользавшим в сторону. В общем и в целом, выражение лица мальчишки воплощало собой растерянность рассеянного гения, оторвавшегося от мысленных трудов, вышедшего в булочную и немедля врезавшегося на ровном месте в фонарный столб.

Девушка терпеливо ждала, пока он оттрепыхает ресницами — чтобы услышать в ответ хриплое:

— Я уже не на дороге, да?

Таша закатила глаза:

— Воистину гениальная догадка, ничего не скажешь.

Мальчишка опустил голову. Перемялся с одной несуразно-длинной ноги на другую. Зачем-то поднял правую руку — Таша заметила широкое серебряное кольцо на указательном пальце…

Когда её с воплем "Изыди, нечисть!!!" повалили на пол — девушка от ошарашенности даже не сразу поняла, что произошло. Однако сомкнутые на горле цепкие пальцы и недостаток притока кислорода в лёгкие поспособствовали увеличению мысленного быстродействия.

…раз…

…два…

"Ну, сейчас ты у меня получишь, гадёныш!!"

Обнаружив, что он держит в руках маленькую белую кошечку, старательно отпихивающую лапами пустое платье, мальчишка на миг остолбенел…

…и, скорее всего, сильно пожалел об этом — когда его с мстительным шипением полоснули когтями.

— Аааа!!! Ах ты…

Должно быть, Арон застал любопытную картину: орущий далеко не благим матом мальчишка колотит о подушку кошкой, намертво вцепившейся в его руку…

— А НУ ПРЕКРАТИТЬ.

Повторять дважды дэю не пришлось — жертва кошачьего произвола замерла со вскинутой рукой, кошка же, разжав когти, благополучно приземлилась всеми четырьмя лапами на кровать, тут же забившись под покрывало.

…раз…

…два…

— Ты что творишь, а?! — заорала Таша, высунув голову из-под одеяла. — Я его на дороге подбираю, лекаря ему нахожу, за его постель плачу, а он… Педестриан, и не простите мой просторечный!!!

— Молчи, порождение Мрак! — ответил тот с максимальным достоинством, с каким только может говорить нескладный взъерошенный мальчишка, посасывая разодранную руку. — Лучше бы я умер на дороге, чем попал в лапы… Эм… Постойте… — он уставился на Арона. — А вы ведь дэй, да?

— Поразительно точное наблюдение, — откликнулся тот.

— Служитель Небы? И… с ней?

— И жду, пока вы извинитесь перед моей спутницей.

— Я? Извиниться? Святой отец, она же меня…

— После того, как вы без всяких видимых причин предприняли попытку убийства. Или забыли?

— Но вы же не могли…

— Я не видел. Я знаю.

— Вы… Но я бы почувствовал проникновение, Учитель всегда говорил, что не помнит ментальной защиты такой же силы… Если только, — глаза паренька расширились, — вы не…

— Джеми Семпер, я жду — пока терпеливо.

Мальчишка растерянно моргнул. Покосился на Ташу. Вновь взглянул на Арона.

Если глаза девушки-кошки кипели праведным негодованием — взгляд дэя обжигал ледяным спокойствием.

— Извините. Но мне всё-таки… как… А, — вдруг вдохновенно воскликнул парнишка, — я понял! Вы её взяли на воспитание, да? Хотите спасти душу монстра, упорствующего во грехе?

Арон скрестил руки на груди:

— Знаете, — неожиданно устало сказал дэй, — лучше уступите место брату. Мне кажется, с ним разговор выйдет толковее.

— Вы и об этом?!.. А, ну да, раз вы… Вы должны, — пробормотал мальчишка. — Алексасу? Святой отец, вы правда думаете…

— Да, так будет лучше.

"Какому ещё брату?.."

Парень покорно склонил голову, закрыл бледно-васильковые глаза…

…и открыл их — синевы пронзительной и ясной, как зимнее небо.

— О прекрасная лэн, — произнёс он бархатистым баритоном, так не похожим на прежний неуверенный тенорок, — прошу прощения за непристойное поведение моего бестолкового брата. Просто он… очень не любит оборотней, — юноша расправил плечи и выпрямился из сутулой полусогнутости, став на голову выше. — А ведь сколько раз я ему говорил брать пример с меня, не питающего предубеждения к представителям других рас… До тех пор, пока они не изъявляют желания пустить меня на обед или на опыты, разумеется. Итак, позвольте наконец представиться: Алексас Семпер, — поклон — с такой эффектной отточенностью в движениях, что любой танцор готов был бы удавиться от зависти. — Не изволите ли вы сообщить мне, как вас величать?

— Эм… Таша…

Молодой человек смотрел на неё несколько выжидающе. Ободки вокруг его зрачков золотились солнечными коронками.

Лицо его не просто загадочным образом приобрело неоспоримую привлекательность: даже веснушки теперь лишь придавали особый шарм, а кудри пушились с изяществом, секрет обретения которого мечтал бы познать любой франт. Ещё казалось, что за секунду юноша повзрослел лет на пять.

Общего же впечатления от внешности и манер Алексаса Семпера с лихвой хватало на то, чтобы не просто разбивать чувствительные девичьи сердца — стирать их в порошок, который можно будет смести в совочек и впоследствии удобрять им розовые кусты.

— Что ж, Таша-лэн… — не дождавшись от неё иной реакции, молодой человек улыбнулся, — видите ли, я привык, что при знакомстве дамы жалуют мужчине руку…

— Может, ещё сразу и сердце?

В голосе Арона слышался лёгкий ледок иронии.

Видимо, малость подзабывший о его присутствии юноша обернулся к дэю:

— О, отец… не сообщите ли мне своё имя?

…и что-то в лице молодого человека подсказало Таше, что это самое присутствие Алексасу Семперу особой радости не приносит.

— Кармайкл. Арон Кармайкл.

— Отец Кармайкл… Должен сказать, — почтительно склонил голову Алексас, — для меня огромная честь познакомиться с вами. Редкостная удача столкнуться с… таким, как вы.

— Ну что вы, — отозвался Арон, — таких, как вы с братом, тоже нечасто встретишь.

— Может, наконец объясните мне, что за ксашевщина тут творится? — не выдержала Таша.

"…а тебе не кажется, что ты стала слишком много ксашехаться?"

"Да при такой жизни немудрено!"

"…какой такой? Собачьей?"

"Кошачьей!"

— Ах, да. Таша-лэн ничего не знает… в отличие от вас, — Алексас вновь повернулся к девушке. — Сами разъясните или?..

Во взгляде юноши, — особенно когда этот взгляд обращался на дэя, — читалась пусть хорошо замаскированная учтивой доброжелательностью, но очень и очень большая настороженность. Оно понятно, конечно: очнулся непонятно где среди незнамо кого…

Но почему-то его настороженность казалась Таше чересчур настороженной.

— Предполагаю, будет лучше, если расскажете вы, — любезно ответил дэй.

— Что ж, — молодой человек изящно опустился на краешек кровати, закинув ногу на ногу. — Итак, дело в том, что у меня… у нас… В общем — две головы в одной.

— Это, как ни странно, я уже поняла, — Таша, отодвинувшись подальше, плотнее закуталась в одеяло, — но как это возможно?

— О, это довольно занятная история… Но, боюсь, как бы я ни старался быть кратким, монолог мой выйдет пространным. Отец Арон, не хотите ли присесть?

— Благодарю, — дэй стоял, прислонившись спиной к дверце шкафа, — не беспокойтесь. Рассказывайте. Только, боюсь, начать вам придётся, как говорится, от печки… с вашего происхождения, чудесного спасения и нынешнего рода занятий, если быть точнее.

Наверное, с минуту Алексас самым внимательным образом разглядывал свои ногти.

— Хорошо, — наконец тихо сказал он. Со странной горьковатой улыбкой вскинул голову, — я и мой младший брат Джеми родились в семье людей… специфического рода занятий. И наша мать, и наш отец были КЕАРовцами его покойного величества Ралендона Бьорка Третьего.

— КЕАРовцами? — Таша заинтересованно вскинула носик. — Рыцарями из Королевской Единицы Активного Реагирования, собираемыми королём за Овальным Столом в Круглом Кабинете?

— Из личного боевого отряда Его Величества, не только охраняющего короля, но и получающего от него особые задания, — кивнул Алексас. — Элита. Лучшие из лучших. Да, так оно и есть.

— Значит, ваши родители были приближёнными покойного монарха…

"…твоего дедушки, угу".

— И что, КЕАРовцами действительно могут стать лишь рыцари, не менее шестнадцати лет верно прослужившие своему господину и многократно доказавшие своё превосходство на турнирах, заданиях и подвигах?

— Про шестнадцать лет вы погорячились — чаще всего в КЕАР оказываются молодые люди с явными наклонностями самоубийц… Но, Таша-лэн — с лирическими отступлениями в уставы КЕАР мы не скоро закончим.

— Ну, извините, — дёрнула плечиком Таша.

— Молодой человек просто не хочет отнимать у нас лишнее время, — мирно заметил Арон. — Но, сын мой, неужели вам так трудно ответить на вопрос юной любознательной девушки?

— А я, если вы не заметили, святой отец, — очаровательно улыбнулся Алексас, — уже и ответил, и лишь попросил по возможности не перебивать. Впрочем, если вы хотите, я могу пуститься в объяснение исторических предпосылок образования КЕАР и…

— О, я бы с радостью изъявил такое желание, но дело в том, что…

— Не надо!!! — возопила Таша. Представители сильной половины человечества, оборвав обмен любезностями, синхронно оглянулись. — Не надо, — уже тише повторила девушка, умоляюще взглянув на Арона, — продолжайте… Алексас. Я больше не буду перебивать, обещаю.

Дэй, положив руку на сердце, виновато кивнул.

— Как пожелаете, Таша-лэн, — с неизменной улыбкой проговорил Алексас. — Итак…

Скрещённые лезвия колкостей отпрянули, но что-то Таше подсказывало — временно.

— Наши родители погибли Кровеснежной Ночью. Их долгом было защищать своего господина ценою собственных жизней — а судьба предоставила им жестокий шанс погибнуть за короля, который пережил их не долее чем на пару минут… Мне тогда было пять, Джеми едва исполнился месяц.

— О… — Таша грустно моргнула, — сочувствую…

— Не стоит. Я их почти не помню, — качнул головой Алексас. Помолчал, покосился на дверь, будто сквозь неё проглядывая, не подслушивает ли кто, и продолжил, — нас с Джеми спас друг родителей: бежал с нами на руках из дворца, чудом избежав гибели в творившейся резне, и увёз из Окраинной туда, где ни его, ни нас не смогли бы найти — в Подгорную. Туда же позже прибывали все уцелевшие сторонники и приближённые Бьорков. Там же они и создали Жураг Нара.

Последние слова были произнесены почти шёпотом, но с торжественностью герольда.

— Жураг Нара? — Таша нахмурилась. — Это с какого языка?

— "Общество заговорщиков" с древнего гномьего, — просто сказал Алексас. — Сейчас он известен исключительно самим гномам, так что название можно произносить безболезненно…

— Заговорщиков? Вы что, хотите сказать… — Таша, оглянувшись, тоже понизила голос, — …заговорщиков против Его Величества Шейлиреара?!

— Таша-лэн, — склонив голову, с усмешкой промолвил Алексас, — если вы думали, что король, пришедший к власти таким способом, не наживёт себе заговорщиков — вы ещё наивнее, чем кажетесь.

Таша смущённо кашлянула.

— Да, пятнадцать лет назад было создано Жураг Нара, — продолжил Алексас. — Основными целями являлось свержение короля-самозванца и поиск уцелевших Бьорков для восстановления их на престоле. Конечно, все известные представители династии были убиты, но мы не оставляли надежды найти кого-то из сбежавших царедворцев, являющихся родственниками покойного короля хоть по принципу седьмой воды на киселе… Известно же, что почти все аристократические семьи людских Провинций породнены друг с другом, так что задача казалась вполне реальной. Другое дело, что за прошедшие пятнадцать лет мы так никого и не нашли, но мы не оставляем надежды… Вернее, не оставляли, — очень мрачно добавил юноша.

— Что-то произошло?

— Об этом чуть позже… Итак, со временем Жураг Нара разделилось на две части — Дир Жураг Нара и Дол Жураг Нара. "Северное общество заговорщиков" и "Южное общество заговорщиков" соответственно. Первое осталось у гномов, второе обосновалось в Окраинной. Гер… эм… тот самый друг наших родителей остался в Подгорной, став одним из глав Дир Жураг Нара. Он же и взял нас на воспитание и, желая вырастить себе достойных преемников, лично стал обучать меня владению мечом. Джеми, у которого обнаружился магический дар, определили к старику-дэю, по совместительству волшебнику.

— Дэй да ещё волшебник? — Таша покосилась на Арона. — Гремучая смесь…

— Не то слово. Правда, в основном Джеми занимался его ассистент, юный чародей, но отнюдь не недоучка — выпускник Камнестольнской Школы. Прожитые годы давали о себе знать, и драконью долю времени дэй проводил прикованным к постели… Кроме боевых искусств, нам обоим, естественно, давали светское воспитание, достойное наследников рода Семперов. Но если я всё же большее предпочтение отдавал владению мечом, то с Джеми всё вышло наоборот. Всё свободное время он проводил в библиотеке, где исправно штудировал всё, что под руку попадётся. И помимо энциклопедий и учебников попадались в основном красивые легенды и сказки о героях прошлого, великих подвигах, неземной любви и прекрасных дамах… А тут ещё и старичок-дэй, который полюбил Джеми, как родного сына, и, естественно, приложил руку к становлению его мировоззрения… В общем, мой брат решил стать странствующим рыцарем, — с самым скептическим видом подытожил Алексас. — Избавлять мир от нечистой силы вроде оборотней, некромантов и вампиров, попутно спасая попавших в беду принцесс… или просто прекрасных дев. А ещё принести обет целомудрия, чтобы быть чистым и возвышенным, как его мудрый духовный наставник…

— Это воистину благородные намерения, — голос Арона был не менее невозмутимым, чем его лицо.

Однако Алексас намёк понял.

— Но всё это была присказка, а сказка в следующем, — продолжил юноша — уже без саркастических ноток в голосе. — На задания я стал выходить, лишь только мне исполнилось семнадцать. Учитель был против, но я жаждал действий. И мести. И он уступил… как выяснилось, зря, — Алексас вздохнул. — До поры до времени мне везло, операции проходили без сучка без задоринки — но наконец одно из заданий мы провалили. Мне было девятнадцать, и нас засекли, когда мы вызволяли кое-кого из тюрьмы. Из десятерых членов нашего отряда спаслись двое. Один каким-то чудом отделался лишь царапинами, второй же был ранен. Слишком серьёзно.

— И это были вы.

— Совершенно верно. Когда товарищ приволок меня в родимый дом, немедля вызванные Учителем целители только руками развели. А как только горестная весть достигла ушей Джеми, братишка мгновенно разразился горестными рыданиями у моего смертного одра и… А что? Я говорю чистую правду и ничего, кроме правды!

— Я ничего не…

— Я не вам. Я ему, — Алексас постучал пальцем по виску. — Так и норовит перебить… Да. Всю жизнь меня пытались заверить: функция старших братьев сводится к тому, чтобы не забывать как можно чаще давать младшеньким затрещины, дабы они скорее постигли суровую правду жизни. Однако я был… гм… непозволительно мягок с этим недорослем… В общем, когда выяснилось, что я вот-вот благополучно скончаюсь, Джеми стал требовать сделать хоть что-нибудь, чтобы я, светоч и путеводная звезда его серой и унылой жизни, не покидал этот мир. Ему ответили, что сию бренную плоть спасти, увы, невозможно… Но есть один любопытный обряд, суть которого сводится к следующему: мы будем занимать одно тело. Его. Вот это, — Алексас изящно взмахнул руками, указав куда-то на собственную макушку. — На какое-то время суток один будет брать управление в свои руки, другой же в это время займёт пост стороннего наблюдателя. Потом — по обоюдному согласию — будем меняться местами… Общее время моего управления телом не должно превышать восьми часов. В остальном — никаких ограничений.

— И ваш брат согласился.

— Без раздумий. Правда, мнится мне, что он раздумывал после — и не раз жалел… Правда, Джеми? Да знаю, знаю… Угу, я тоже тебя люблю. В общем, — вздохнул юноша, — таким вот образом мы теперь вместе, — помолчал и довольно-таки мрачно добавил, — навсегда. Ну и… первая часть моего повествования окончена.

— Вот и сказочке конец… — Таша задумчиво смотрела на него. — А как вы оказались здесь? И… на дороге?

Алексас помолчал. Перебрал по одеялу тонкими пальцами музыканта.

— Минул год, — наконец со вздохом продолжил он, — и за этот год я вполне освоился в теле брата. К моему величайшему счастью, я не утратил никаких навыков, да и тело это оказалось на удивление удобным. Даже более гибким, чем моё. Нормальные мышцы в результате упорных тренировок накачались быстро… Хватит ныть! Нет бы спасибо сказать — таким телом, да не пользоваться… Не смеши меня, ты даже ходишь, как… А у меня всё болело не меньше, чем у тебя. Да!.. Но, — разом помрачнел Алексас, — и мой меч, и знания Джеми, которому не так давно исполнилось пятнадцать и для которого уже миновала большая часть его волшебного обучения, оказались бессильны перед чародейской силой Его Величества, его КЕАРовцами и ручными волкодлаками.

— Вас… раскрыли?

— Скорее кто-то помог им нас раскрыть. Мощность охранных чар была такова, что чужому пробраться сквозь них шансов не было никаких. А вот если кто-то предварительно ослабит защиту… Так или иначе, но нас застали врасплох. Вчера ночью, когда общество собралось на очередное заседание в штаб-квартире, на нас напали. Не такой уж большой отряд, но во главе с самим королём, который помимо недурного политика ещё и могущественнейший чародей… Они возникли из ниоткуда, — скорее всего, соорудили портал, — и удар был молниеносным и ужасным. Сопротивление — бесполезным. В домах вокруг даже ничего не услышали — им не нужен был шум… После первой атаки в живых остались лишь те, кто вовремя понял, что надо бежать. Учитель и мы в том числе.

В глазах Алексаса светилась невыразимая печаль — впрочем, нельзя было её выразить словами, но взгляд говорил куда больше слов.

— Мы побежали к порталу, служившему нам "пожарным выходом", — волшебному зеркалу, — но нас нагнали. Учитель с… ещё одним человеком успели шагнуть в него, прежде чем зеркало уничтожили, мы — нет. Слава Богине, Джеми сумел открыть портал самостоятельно — вот только далеко он нас не унёс. Нас изрядно помотало в межпространстве, — ощущение не из приятных, должен сказать… последствия неумелой портализации, — и в итоге выбросило где-то в лесу. Я, как назло, все свои восемь часов израсходовал и ничем не мог помочь Джеми — а он, почти все силы истратив на открытие портала, наугад побрёл вперёд сквозь ливень, по чистой случайности дошёл до дороги и свалился… В общем, на этом и вторая часть моего рассказа подошла к концу.

— Ужасно, — тихо сказала Таша. — Это ужасно — то, что вам пришлось пережить…

— Главное, что пережили, — вздохнул Алексас. — Хотя порой, кажется, забвение смерти лучше… А третья часть моего повествования, собственно, вам известна лучше, чем мне. Мне остаётся лишь прояснить некоторые детали. Когда мы очнулись, телом, к сожалению, ещё правил Джеми, а он, поняв, что вы оборотень, немного занервничал… Что? А ты не заметил, что перед тобой хрупкая девушка? Ну, может быть… Но ты хотя бы обратил внимание, что тебя не пытали, а вежливо приветствовали? Видите ли, — юноша обратился к Таше несколько смущённо, — Джеми решил, что порождение Мрак воспользовалось его беззащитностью, притащило в своё логово и дожидалось, пока он очнётся, чтобы вдоволь насладиться криками бедного мученика. И почёл за святую обязанность начинающего рыцаря избавить мир от порождения зла… Ну не бестолков ли, а? Удушить! Это же так банально, так вульгарно! Будь я колдуном, я бы сразу угостил нечисть боевым кьором — быстрая и безболезненная… Ну не надо на меня так смотреть, Таша-лэн. Не подумайте, что я поднял бы руку на такого очаровательного и безоби… ну ладно, просто очаровательного — оборотня, как вы.

— Надеюсь, — ощерилась Таша.

— Итак, — наконец подал голос Арон, — и что же вы собираетесь делать дальше?

— Полагаю, теперь нам с Джеми надо добраться до Адаманта.

— То есть до штаб-квартиры Дол Жураг Нара, — спокойно добавил Арон. — Вы полагаете, ваш Учитель там.

— Надеюсь, — вновь нервно покосившись на дверь, после секундной заминки кивнул Алексас. — Но в любом случае… больше нам идти некуда. Наш дом наверняка под наблюдением, туда возвращаться нельзя…

Смолк, глядя куда-то перед собой — а спустя полминуты молчаливого созерцания стены внимательно взглянул на Арона.

— А это, — мягко ответил дэй на непроизнесённое высказывание, — мы обсудим с Ташей, пока вы сходите прогуляетесь по коридору.

Алексас повиновался — к удивлению Таши, без слов.

Уже у самой двери юноша обернулся. Посмотрел на спящую Лив. На Ташу. На Арона.

— Так вы взяли Ташу-лэн на воспитание, — тихо уточнил он, — или же…

— Удочерил, — спокойно откликнулся дэй, — в раннем детстве. И её, и Лив. Да, это девочка — Ташина родная сестра, и она человек. Вы всё правильно поняли.

— И вас не смутило, что ваша будущая воспитанница — оборотень?

— Я, как и вы, не питаю предубеждения к представителям иных рас.

Пожав плечами, с кривящимися в усмешке уголками губ Алексас шагнул за порог и захлопнул дверь. Спустя миг Таша услышала его удаляющиеся шаги.

— И что же, папенька, вы хотели со мной обсудить?

— Не сердитесь, Таша. У меня не было никакого желания объяснять этому молодому человеку всю ситуацию, а его готовую разыграться фантазию необходимо было осечь.

— Всё так страшно?

— Почти, — подтвердил дэй. — Итак, дело в том, что он хотел кое о чём нас попросить.

— А именно?

— Чтобы мы ему помогли. В данном случае, как я думаю, под помощью будет подразумеваться покупка ему экипировки, — всё его имущество осталось дома, а что было при себе, благополучно растерялось во время портализации, — а также сопровождение его в Адамант.

— М… а почему он не может сделать это один?

— Учитывая, что король знает о разгуливающем на свободе юном мятежнике — его будут искать. По нашему счастью, искать будут тихо и незаметно: вы ведь уже поняли, что король хочет избежать какой-либо огласки того, что вообще существуют некие общества заговорщиков? Вынужденная мера соблюдения секретности немного свяжет им руки… и одинокий юноша вызовет у соглядатаев куда больший интерес, чем юноша в обществе дэя и юной девушки. Наш с вами вид для заговорщиков довольно безобиден, согласитесь. К тому же… если что — я смогу отвести от нас все подозрения.

— Красноречивым взглядом с изменой у соглядатаев веры глазам своим?

— Цель оправдывает средства.

Таша опустила голову:

— Я бы очень хотела ему помочь, но… у меня просто денег не хватит содержать четырёх человек. Ему ведь понадобится лошадь, одежда, оружие…

— Во-первых, Таша, на данный момент вы содержите только себя и сестру. Я оплачу свою долю, можете не сомневаться.

— А… — она удивлённо подняла глаза, — мне казалось…

— Моих средств с лихвой хватит на неделю скитаний с непредвиденными расходами.

— А через неделю?

— Там и посмотрим. Но жить за ваш счёт я себе не позволю… А во-вторых, у него есть при себе то, за что можно выручить деньги, и довольно-таки неплохие. На всю экипировку, положим, не хватит, но всё же… Так что теперь весь вопрос лишь в том, возьмёте ли вы на себя дополнительный риск. И сможете ли вы терпеть рядом с собой присутствие такого человека, как Алексас Семпер.

— Может, вначале вы скажете мне, какой он человек? Судя по всему, вы-то знаете.

— А у вас не возникло никаких догадок?

— Ну…

— Вижу, — произнёс дэй. — Что ж, скажу то, в чём уверен: он бесстрашный воин, блестящий фехтовальщик, любящий брат, порядочный фат и неисправимый ловелас.

— Прямо-таки неисправимый?

— До сегодняшнего дня — увы. А если учесть, что карьеру соблазнителя он начал в тринадцать лет, для исправления срок у него был порядочный… Так что скажете?

— Интересная личность.

— Не спорю. Но не самое лучшее дополнение такой компании, как наша.

— А зачем тогда вы меня спрашиваете? Вы же знаете, что… я вам доверяю.

Дэй устало прикрыл глаза:

— Просто… всё не так просто, — вздохнул он. — Я рассказал вам об Алексасе Семпере, но не стоит забывать о Джеми Семпере. Большую часть своей короткой жизни этот мальчик провёл в домашней библиотеке. Он перечитал почти все книги, что имелись в наличии — но о применении полученных знаний на практике даже не задумывался. В город без одного из учителей он выходил крайне редко. В итоге — оказавшись в толпе в одиночку, он мгновенно теряется. Далее: он более чем неплохой маг и отнюдь не трус — но его мутит от одной мысли о пролитии чьей-то крови. Он терпеть не может любую нечисть — но готов без раздумий пожертвовать всем ради первого встречного человека… И что в итоге получается?

— Эм… недееспособная высоконравственная антропоморфическая сомнамбула?

— Или человек, совершенно неприспособленный к жизни. И если учесть, что именно этот человек управляет… их телом большую часть дня — меня терзают большие сомнения, что они доберутся до Адаманта целыми и невредимыми.

Таша вздохнула:

— А вам Джеми понравился куда больше Алексаса, не так ли?

— Не стану отрицать. А вам, вижу, наоборот.

— Сложно любить и жаловать человека, вместо приветствия вцепившегося тебе в горло.

— Первое впечатление часто обманчиво, — изрёк дэй. — Не знаю, обрадую вас или нет, но ваше отношение к обоим братьям взаимно.

— Да и ваше, судя по всему, тоже.

— И моё.

Таша рассеянно мурлыкнула что-то трудноопределимое.

— А если я скажу, что потерплю рядом с собой Алексаса Семпера? — сказала она.

— Тогда мне ничего не останется, как в свою очередь смириться с его присутствием. Потому что… я тоже вам доверяю.

— Тогда, думаю, мы пришли к консенсусу?

— Я тоже так думаю.

— Чудно. А теперь, отец мой, — с нескрываемым ехидством подытожила Таша, — подайте мне платье и извольте временно покинуть комнату.

Спустя минуту после того, как за Ароном прикрылась дверь — вопль "спасибо, святой отец!!!" оповестил Ташу о том, что их решение сообщено.

— Спасибо, спасибо! — тараторил Джеми, даже вернувшись в комнату. — Мы бесконечно вам обязаны!! Нам вовек вас не отблагодарить!!!

"…ещё б на колени рухнул челом бить…"

— Тогда, как Алексас говорит, осталось лишь решить вопрос с нашей экипировкой, — заявил мальчишка. — Я дам вам…

— Не дадите, — мягко поправил Арон, — а сами вручите ювелиру.

— Э… Святой отец, я думаю, что нам с братом лучше…

— Но ведь те, кто вас ищут, тоже решат, что вы будете прятаться, верно? А на самом деле лучшее место для пряток — то, что у всех на виду. Так что сейчас вы идёте с нами… а потом — решим. Собирайтесь, — дэй взглянул на Ташу. — Быстро заглянем в таверну, накормим вас и отправимся прямо на рынок.

— Я не пойду, — покачала головой девушка.

— Не волнуйся, Нирулин присмотрит за Лив. А тебе необходима новая одежда.

Таша хотела было удивлённо вскинуть бровь, — с чего это вдруг переход на "ты"? — но затем вспомнила, что отцам не свойственно держать с дочерьми церемонную выкательную дистанцию. Пришлось ограничиться секундным колебанием и последующим кивком.

— Отлично.

Врата в Подгорье расположились в десяти минутах пути от трактира. Собственно, лишь пройдя через врата, путники могли говорить, что находятся в Подгорной Провинции — на небольшом предгорном лоскутке грешной земли расположились лишь поля, луга да Приграничное: все гномьи города раскинулись под Лонгорнскими горами.

Вдалеке куталась в облачные клубы вершина Дымчатого Пика — и, насколько помнила Таша, гордый гномий град Камнестольный раскинулся прямо под ним. Возвышавшиеся вдоль пыльной дороги липы сахарили воздух жёлтыми звёздочками соцветий. Ветерок играл россыпью изумрудных листьев, по которой скользили радостные солнечные лучи. Кое-где на небе ещё виднелись лоскутки туч, но было ясно — к вечеру оно уже целиком раскрасится яркой лазурью. Распевались птички, меланхолично махали крылышками бабочки-шоколадницы. Одна почти уже уселась на Ташину подставленную ладонь, но в последний миг передумала и запорхала дальше — к крытой брезентом телеге, некоторое время назад согнавшей троицу на обочину, её вознице, отчаянно обмахивающемся листом лопуха, и полусонной каурой лошадке.

— Ну вот, как всегда, — разочарованно протянула Таша.

— А зачем тебе бабочка? — подозрительно осведомился Джеми. Видимо, проверяя, не входят ли бабочки в ежедневный рацион порождений Мрак.

— Ну, это же примета народная… бабочка в руке — к счастью, — вздохнула девушка. — Но мне счастье, увы, никак не улыбнётся.

— Пока, — заметил Арон.

Врата выглядели более чем внушительно. Они впечатляли немыслимыми размерами створок морёного дуба, скрещёнными стальными запорами и глазницами бойниц в скальной породе по бокам. Задрав голову, Таша разглядела массивную подъёмную решётку.

"Мда, в случае какой напасти гномы явно устроились лучше всех…"

Сравнительно маленькую дверку, которая в данный момент и выполняла функцию входа в Подгорье, Таша даже не сразу приметила.

Арон выдал бочкообразному гному-сторожу пару медяков, и компания вступила под своды Окраинных гор. Эхо каменной галереи чутко откликалось на каждый звук, гулко перекатывая шаги Джеми и деликатно помалкивая на поступь его спутников. Таша из озорства подпрыгнула, постаравшись приземлиться как можно шумнее — однако полминуты спустя, осторожно потряхивая заложенными ушами под жалобные стенания Джеми на "оглошность", решила, что больше подобных опытов осуществлять не стоит. Арон жалобы парнишки на "порождение Мрак" устало пресёк, однако и "порождению" мягко посоветовал "больше так не делать, ладно?"

Между тем гул в галерее так до конца и не утих. Более того — потихоньку нарастал. А вскоре троица вышла из каменного коридора, и когда их взгляду открылся Центральный Рынок Подгорной Провинции, у Таши неволей вырвалось восхищённое "ого!"

Когда Таша побывала на Большой Нордвудской Ярмарке, пресловутая ярмарка поразила её воображение невиданным столпотворением. Проходила в столице Озёрной, конечно, но — как только в городе столько народу поместилось?..

Рынок гномов был раз в десять больше.

Арон уверенно вёл их сквозь лабиринт каменных галерей, а рынок расползался во все стороны, переплетался нитями-улочками, уверенно покрывая отмеренную ему территорию подобием гигантской паутины с Большой галереей в роли основной нити. Пестрели магазины, ларьки, лотки и лавки в ярком свете волшебных фонариков цветного стекла.

"Видно, до фонарей на Центральном Рынке магам Подгорной таки дело есть…"

По широким каменным плитам мостовой нёс свои пёстрые воды нескончаемый поток покупателей. Яростно торгующиеся за каждый медяк крестьяне. Купцы в расшитых золотом сюртуках. Стайка подростков в мешковатых штанах и просторных рубахах. Скользнувшая и тут же исчезнувшая в толпе пара подозрительных субъектов в тёмных плащах, с надвинутыми на лицо капюшонами. Невесть каким ветром занесённая знатная дама, вышагивающая в сопровождении пяти пажей — двое подбирают волочащуюся по мостовой юбку пышного платья, остальные волокут корзины с обновками.

Продавцы, исключительно гномьего происхождения, всех обслуживали одинаково вежливо, с почтительной улыбкой и умеренным количеством елея в голосе. Но вот в спину покупателям зачастую смотрели с таким нехорошим прищуром, что Таша, ёжась, отводила взгляд.

— Гномы всегда были расой обособленной, — негромко пояснил Арон. — Чужаков они в лучшем случае терпят.

— Да? А гномы в Приграничном показались мне такими…

— Милыми и добрыми? В том-то и дело, что в Приграничном. Профессия обязывает. К тому же они большую часть времени проводят наверху, а потому несколько отличаются от своих городских собратьев. Здесь, в самой Провинции, совсем другое дело. На рынке они ещё сдерживаются, а в самом Камнестольном — хорошо, если инопровинциал отделается волной презрения…

— А не помоев, — бормотнул Джеми.

— Гномы не терпят, когда кто-то суётся в их дела… и в их город, — Арон говорил спокойно, однако зорко поглядывал на прохожих. — Две фактически непокорных королю провинции — Подгорная и Лесная. И это во всех остальных провинциях правят князья, а у них… хоть для Его Величества формально они тоже князь и княгиня (потому что уже тысячелетие король в Аллигране один), но на деле для гномов и альвов их правители — единственно возможные Король и Королева. Слава Богине, что наши величества это поняли и не сажают своих князей, как во всех остальных провинциях, а лишь присылают ко двору своего Первого Советника.

— Но за последние двадцать лет в Камнестольном обосновалось приличное количество людей, — добавил Джеми. — Многие бежали сюда во время мятежа — гномы их пытались прогнать, да пока отношения выясняли, почти всех за своих считать стали… потом и его лиходейское величество…

— Тш.

— …решило не мытьём, так катаньем обеспечить контроль вольных территорий. И хоть на гномий рынок люди ещё доступа не получили, но маги всегда на вес золота в Подгорной были, а тут и ткачам его лиховеличество велело…

— Джеми, я говорил, что лучшее место для пряток — у всех на виду, но играющие в прятки обычно сидят в своём убежище тихо.

— Да, уже молчу, святой отец… Ну то есть ещё не уже, но вот сейчас буду уже.

Первым удостоился визита ювелир. Окинул внимательным взглядом потенциальных покупателей, наткнулся на не менее внимательный взгляд Арона — и отчего-то стал несказанно сговорчивым. За золотой перстень-печатку с крупным алмазом, который Джеми извлёк невесть откуда (перед этим покраснев и попросив всех отвернуться) гном послушно отвалил кругленькую сумму. Кругленькую настолько, что у Таши, наслышанной о скопидомстве подземного народца, глаза немедля расширились блюдцами.

— Что за фокусы? — осведомилась она, когда рассыпавшийся в благодарностях гном с поклонами проводил компанию до дверей.

— Всего-навсего алмаз редкой огранки, золото высшей пробы и филигранная работа, — мирно откликнулся Арон. — Семперы не скупились на украшения. Никакого обмана.

— И ловкость глаз?

— Таша, учитывая, сколько покупателей до нас он обделил хоть и презренным, но, тем не менее, заслуженным металлом — я даже не восстановил справедливость.

"Нет, всё же он ксашевски странный дэй…"

"…и в который раз за последние дни ты так думаешь?"

Взгляд зацепился за шестигранную стеклянную вывеску с выпуклым клеймом — и Таша прянула к окну-витрине, за которым покоились новенькие мыслеграфы и помни-стёкла. Первые являли собой серебристые ящички с ладонь размером, вторые смахивали на зеркала с кнопками на рамках.

И те, и другие широкой публике доступны тоже стали не так давно. Впрочем, и цены до сих пор ой как кусались, и спроса особого пока не было. Если игрушки, способные мгновенно запечатлеть увиденную картинку лучше всякого живописца, могли пригодиться простому люду, то вот игрушки, запоминающие серию картинок движущихся, этот самый люд пугали.

Что мыслеграф, что помни-стёкла были элементарны в использовании. Держа первый в руках, достаточно было сосредоточиться на предстающей твоим глазам картинке, щёлкнуть кнопочку — и вуаля, готово: картина запечатлена на одной из тридцати шести стеклянных пластин, покоящихся внутри ящичка; гибких пластин непрозрачного стекла, которое невозможно разбить. Пластинки, правда, были мелкими, и чтобы увеличить их хотя бы до размера книжной страницы, приходилось нести мыслеграф к магу, но полученный результат превосходил величайший полотна и портреты: что люди, что пейзажи выходили точь-в-точь как живыми.

Помни-стёкла тоже не отличались особой сложностью эксплуатации: достаточно нажать кнопку и держать стекло в руке, и оно запоминает всё, что видишь ты. Когда захочешь освежить память об увиденном, достаточно продиктовать стеклу время и дату — и наслаждаться зрелищем, мелькающим на серебристой поверхности. Правда, время запоминания ограничено, — в одних стёклах двенадцать часов, в других сутки, — но ведь порой так хочется увидеть-пережить-прочувствовать заново хотя бы один момент…

И та, и другая безделушка давно уже были в ходу среди волшебников и чародеев, но сделать волшебство доступным и простому люду было серьёзной проблемой, так как маги вместо кнопок использовали заклятия. Правда, как видно, под пристальным вниманием Его Величества Шейлиреара любые проблемы предпочитали самоликвидироваться.

— Таша…

— Да, иду-иду, — она кротко отвернулась от витрины.

"Когда-нибудь куплю себе мыслеграф и буду графить всё подряд. В мире ведь так много того, что стоит оставить не в одной только памяти…"

Следующей посетили одёжную лавку. Стоило мелодично звякнуть дверному колокольчику, как навстречу вынырнула продавщица — юная, пухленькая, похожая на ванильную зефирину. Зарумянилась, засуетилась и принялась расхваливать как товар, так и покупателей, которым буквально всё "изумительно шло".

Таша, не мудрствуя лукаво, удалилась за примерочную ширму с первым приглянувшимся платьем — жатый светло-бежевый хлопок, немного кружев, вышивка серебряной нитью по неглубокому вырезу и рукавчики буфами. Выяснилось, что платье сидело, как влитое: вздымалось, где положено, красиво облегало бёдра длинной юбкой и спускалось широкими складками до лодыжек.

— А зеркало можно? — искрутив голову под всевозможными углами, наконец спросила Таша.

— Бархатную занавесь видите? — откликнулась продавщица. — За ней зеркало и есть.

Таша видела и уже тянула на себя тяжёлую чёрную ткань.

"А ведь только сейчас вспомнила, что в последние дни лишь раз удосужилась в зеркало взглянуть…"

— Это я с такими волосами почти три дня ходила?!

Из Подгорья выбрались уже ближе к вечеру. Джеми горестно вздыхал по деньгам, выброшенным на такие бесполезные, по его мнению, вещи, как штаны из тонкого сукна, отделанную кружевом рубашку, высокие замшевые сапоги и куртку из лучшей кожи, какая нашлась. На этом процесс отоваривания далеко не завершился. Был присмотрен тёмный плащ с щеголеватой вышивкой. Под плащ подобран пояс, кошель и ножны (замысловатая конструкция из дерева, кожи и золотой инкрустации). И завершающим штрихом — вместо планируемого меча в итоге приобретена сабля: однолезвийная, чуть изогнутая, с защищающей кисть гардой, витиевато переплетённой несколькими дужками.

Собственно, в приобретении "экипировки" Алексас принимал участие побольше Джеми. Взять хотя бы эпизод в одёжной лавке: поминутно отбирая у братца контроль над телом, Алексас отверг девятнадцать рубашек подряд, так как одни "жали в груди", в других "руки были скованы", а третьи попросту "не шли". Таша даже подозревала, что главным аргументом в выборе оружия послужил тот факт, что сабля в руке смотрелась изящнее простого меча с незамысловатой крестовидной рукоятью.

Сама Таша мерила дорогу новыми башмачками, — светлой кожи, остроносыми, стягивающимися ремешком выше щиколотки, — ловила ветерок полами свежеприобретённого плаща из мягкой шерсти кремового цвета и на ходу пыталась расчесать волосы подысканным с час назад частым гребнем.

"Не собираюсь больше терпеть на голове эти колтуны!"

Колтуны, впрочем, сдаваться не собирались и оборону держали стойко.

— Может, остричь? — подсказал Джеми.

— После тебя, — Таша яростно чесанула гребнем особо упрямую прядь. Прикусила губу, моргнула, смахивая с ресниц немедля навернувшиеся слёзы.

"Мда…"

— Джеми, может, всё-таки поможете? — ровно проговорил Арон.

Мальчишка угрюмо шмыгнул носом:

— Ей и так…

— Джеми…

Паренёк страдальчески вздохнул, вскинул руку и щёлкнул пальцами.

Непокорные волосы зашевелились, вздыбились, извильнулись — и покорно легли на плечи: расчёсанные, шелковистые и ещё пушистее, чем прежде.

— Спасибо, — изучив на ощупь ближайшую прядь, только и смогла вымолвить Таша.

"Нет, всё-таки педестриан — он и есть педестриан!! Видел же, мог же…"

"…скажи спасибо, что заклятье правильно прочёл. Мог бы и остричь, с него станется".

Несмотря на то, что день лишь начинал тихонько двигаться к сумеркам, все до единой бабочки таинственным образом исчезли — чем немало расстроили Ташу, твёрдо решившую на обратном пути попытать счастья.

"Или попытать счастье — как посмотреть… Если за крылышко…"

"…вот садистских наклонностей в тебе пока не наблюдалось".

"Да шучу я, шучу…"

Впрочем, Таша быстро утешилась, занявшись собиранием букета из васильков, вербены, горечавки и колокольчиков, жизнерадостно синевших по обочине.

— Не люблю рвать цветы. Живые же. Лучше бы росли себе спокойно, глаз радовали, — прикидывая, куда приладить очередной цветок, услышала она голос Джеми.

— Быть сорванным в блеске красоты порой лучше, чем оказаться обречённым на бесполезное увядание. И потом… Чем бы дитя ни тешилось.

Подняв голову, Таша встретила укоризненный взгляд мальчишки, и тепло-улыбчивый — Арона. Обычно серые, сейчас глаза дэя светились отражённым небом, и потому, казалось, сияли ещё ярче. И была в них какая-то трепетная, с оттенком неизъяснимой грусти нежность…

Таша, приладив таки василёк с краешку, неторопливо склонилась за следующим.

"А я ведь любила Альмона…"

"…Альмона. Именно. Вот даже интересно, почему любила? Лишь потому, что — родитель?

…в его глазах за все годы даже намёка на нежность не видела…"

Да, я любила Альмона, подумала Таша.

Но называть его отцом сейчас казалось куда более странным, чем думать так об Ароне.

— Таша!

— А?

— Идём?

— Да… да, — Таша, тряхнув головой, побежала обратно на дорогу, помахивая букетом в опущенной руке.

Сантименты, ксаш бы их побрала…

Глава седьмая

Теория случайности

— Таша, поешь.

Она подняла голову:

— Почему Лив не просыпается?

Таша не знала, сколько просидела у кровати сестры. Не знала, зачем. Надеялась, что Лив почувствует сквозь сон? Почувствует… Вернётся…

Арон перевёл задумчивый взгляд на спящую девочку.

— Джеми, — негромко окликнул он.

— Жа, швяшой ошец?

— Прожуйте сначала, — вздохнул дэй.

Джеми покорно заработал челюстями, уминая ужин.

"…а ему неплохо удаётся роль многодетного отца, как думаешь?"

— Жы хоши… кхе… Вы хотите у меня спросить, что с девочкой, да?

— Именно. Профессиональная консультация, так сказать.

Джеми, с грохотом отодвинув стул, прошёл к кровати, важно откашлялся, поднёс правую руку ко рту и пошептал что-то. Потом медленно провёл ладонью вдоль тела Лив, не касаясь.

Кольцо на указательном пальце мальчишки замерцало тревожным голубоватым светом.

— Что это? — Таша, впрочем, не особо надеялась услышать ответ…

— Так, простенький артефакт-детектор. Обычно я налаживаю его на опознавание нечисти и нежити, но в таких случаях, как сейчас, легко могу перенастроить.

…и потому несказанно удивилась, таки услышав его.

"…снизошёл до порождения Мрак… Где-то волкодлак в болоте почил…"

— Опознавание нечисти?..

— Если передо мной не человек, не гном и не альв, кольцо светится. Разными цветами. На вампиров руны реагируют красным, на оборотней — зелёным, на нежить — фиолетовым… Ой, я отвлёкся.

"…так вот каким образом он распознал в тебе оборотня".

— В общем, тут налицо подчиняющее заклятие, — авторитетно заявил паренёк.

— Это я и так знала. Почему она спит?

— А ты что, не поняла? Хотя что с тебя взять… — Джеми пренебрежительно фыркнул. — Наложивший заклятие приказал ей спать. Элементарно и одновременно очень проблематично для объекта. Куда действеннее любого сонного зелья… Всё гениальное просто.

— Проблематично?

"Подвох есть, сама чувствую… но в чём?"

— Проблематично? — повторила Таша. — Почему?

— О Неба! — закатил глаза Джеми. — Нет, недаром всё-таки люди сомневаются в умственных способностях светловолосых особ женского пола.

Таша стиснула зубы.

"Самый умный нашёлся… Мало одной располосованной руки, смотрю?"

— Джеми, — негромко сказал Арон, — оскорбляя мою дочь, вы…

— Ой, простите, простите, святой отец, — не дожидаясь продолжения, торопливо забормотал мальчишка. — Изви…

— Прощения просите не у меня.

Джеми, повернувшись к Таше, послушно извинился. Выражением его лица можно было кислить молоко.

Таша извинение приняла. Тоном, которым девушка попросила разъяснить, в чём именно заключается проблематичность данной ситуации, можно было морозить вышедшую простоквашу до лучших времён.

— Ладно, объясняю подробно, — нехотя буркнул Джеми. — Свойства подчиняющих заклятий…

— Их я и без тебя знаю.

— Да неужели? А почему же ты до сих пор не додумалась, что в таком случае твоя сестра проснётся лишь тогда, когда наложивший заклятие отменит свой приказ или умрёт?

Правда осозналась не сразу.

Следующие из неё выводы — и того позже.

— Значит, — произнесла Таша осторожно, словно ступая по свежему ледку, — значит, нам придётся найти его… и… убить?

— Ну, или уговорить снять приказ и отменить заклятие, если удастся настроить его на дружелюбный лад. Но кому понадобилось накладывать заклятие на вашу дочь, святой отец? И когда это могло случиться?

Тишина.

— Святой отец?..

Таша оглянулась.

Дэй смотрел в окно невидящим взглядом, и у его левого виска тиком билась жилка.

— Арон? — неуверенно окликнула Таша.

Он моргнул, придержав книзу длинные ресницы. Медленно вдохнул. Выдохнул.

Когда клирик посмотрел на Ташу, лицо его было спокойным.

— Я не хотел бы его искать, — негромко сказал дэй.

— Но Лив…

— Я буду его искать, если не останется иного выхода. А вот выход я как раз найти попытаюсь, — он пододвинул к кровати стул. — Хотя бы попытаюсь.

Сел, взял ладошку Лив в свои ладони, закрыл глаза. С минуту сидел так…

…и, вздрогнув, поднял голову.

— Что?..

— Остаётся ждать, — он устало коснулся лба тыльной стороной ладони. — Я сделал то, что в моих силах, но это может быть выше моих сил.

— Ждать? Сколько?

— Дня три-четыре, думаю.

— Ещё четыре?!

— Таша, в нашем случае… четырьмя днями больше или меньше — особой роли не играет.

— Тем более, — не замедлил вставить Джеми, — что в таком состоянии она может обходиться без еды и воды месяц точно.

— Но…

— Таша, подождём, — мягко произнёс дэй. — Верь мне. А если я не смогу… То он сам нас найдёт.

Девушка только кивнула понуро.

— Вот так. И не надо грустить, ладно? Вот выпей… А парки остыл уже. Я отнесу вниз, попрошу Нирулин…

— Не надо, я сама, — заставив себя улыбнуться, Таша взяла кружку в руки. — Правда. С собой возьму и сразу ей отдам.

Дэй кивнул, и, глотнув немножко, чтобы не расплескалось… а холодный парки такой приторный, оказывается, брр… девушка решительно направилась вниз.

Нирулин в поле зрения не обнаружилась. Пришлось спрашивать у хозяина, который довольно-таки угрюмо ответил, что Нирулин собирается домой.

— Она сегодня не работает? — Таша не смогла скрыть нотку расстройства в голосе.

— Я её отпустил, — гном поднял взгляд, взглянув в Ташино лицо. Вздохнул и, почему-то смилостивившись, добавил:

— Дочка у неё болеет. Десять дней уже. Сегодня кризис, похоже.

— Ох… Но ведь всё будет хорошо, правда?

Господин Ридлаг помолчал. Тяжело вздохнул и, не ответив, открыл учётную книгу.

Когда Таша ввалилась в комнату, Арону хватило беглого взгляда в её глаза, чтобы, помрачнев, шагнуть к ней.

Как всё же здорово, когда не нужно ничего объяснять — путаясь, заикаясь, подбирая слова…

Дэй ещё миг смотрел на её бледное лицо. Потом перевёл задумчивый взгляд на тёмное небо за окном.

— Да, пожалуй, — вдруг тихо сказал он.

Таша непонимающе моргнула:

— Что?

Арон прошёл к шкафу, достал плащ и набросил на плечи.

— Оставайтесь здесь, — выходя из комнаты, бросил он через плечо. — Я скоро.

— Арон… постой, подожди!

Таша схватила плащ и с криком "Джеми, будь здесь!" рванула следом.

— Куда ты?

— Хочу помочь.

— Ты?! Чем ты можешь помочь?

— Ты ведь пойдёшь со мной.

— Да.

— Тогда — увидишь.

Оклик Арона застал Нирулин в воротах трактира. Та, обернувшись, остановилась — скорее машинально.

— Я слышал о вашей дочери…

Нирулин кивнула — как кукла, которую дёрнули за верёвочку. Она слушала, не слыша.

— Простите, что задерживаю вас, но причина оправдывает. Дело в том, что я немного владею навыками целителя… Я могу помочь.

Таша даже не сомневалась в том, что служанка, кивнув, скажет следовать за ней.

Она же смотрела дэю в глаза.

— Эм… а… — не удержавшись, шепнула Таша уже у самых Врат в Подгорье, — ты действительно…

— Да, действительно.

"Сколько же у тебя ещё припасено сюрпризов? Хотя — дэй же, а среди них целители нередко встречаются…"

— Эй, подождите меня!

Таша обернулась так резко, что плащ взметнулся крыльями:

— Джеми?! Я же сказала тебе…

— А я сидел, сидел, но потом… пуф… Святой отец, я хочу с вами, очень хочу, — затараторил мальчишка, поравнявшись с ними, — я и не мечтал посмотреть на такого целителя, как вы!!

"Такого, как вы?"

"…хочет сказать, что твой "папенька" так знаменит?.."

— Можно с вами, можно?! Ну пожалуйста…

— Если будете вести себя тихо, — после секундного колебания молвил Арон.

— Считайте, что я рыба, — торжественно пообещал Джеми.

— А в каком виде рыба? Хотя, — задумчиво протянула Таша, — кошки и сырую едят…

Вытянувшееся лицо Джеми хоть чуточку, да компенсировало моральный ущерб за этот вечер.

"Один-один".

На дорогу ушло около получаса.

В какой-то миг своды ведущего к городу туннеля поползли всё выше и выше, пока наконец не взлетели отвесно вверх — на такую высь, что, как Таша ни старалась, потолка открывшейся взгляду пещеры разглядеть не смогла. Казалось, над каменной площадкой, от которой вилась вниз крутая лестница, молчит ночное беззвёздное небо.

Море Камнестольного мягко переливалось огнями далеко внизу. Хотелось бы сказать — как на ладони, но противоположной окраины, равно как и стены пещеры, Таша не увидела. От скопления огней в центре расходились широкие круги жилых районов — по мере приближения к окраине всё темнее. Как снисходительно пояснил Джеми, центр был белокаменным, а вот далее по "степени элитности" кварталов использовали более тёмный камень. Кроме того, круги отгораживались друг от друга высокими стенами.

Система…

"А здесь совсем не так, как я себе представляла".

"…а как?"

"Свободно и так… высоко. Будто и не под землёй…"

"…угу, а ещё здесь — вечная ночь".

Нирулин безмолвно шагнула на первую ступень бесконечной лестницы.

Вскоре процессия уже вышагивала между первыми домами — невысокими, почти чёрного камня, с такой искусной резьбой, что Таша только диву давалась. Не просто резьба — скорее картины. Девушка даже задержалась было у одного, чтобы рассмотреть сцену охоты, но спустя полминуты её окликнул Арон, и пришлось нагонять спутников, успев рассмотреть лишь самый хвост пешей свиты короля. На разглядывание прочей пешей свиты, конной свиты, самого короля, волкодлаков, которых они загоняли, и окружающего пейзажа ушёл бы час, не меньше.

"И это — у самой окраины!"

Хохотали о чём-то своём соседи по домам, хлопали двери, задирали лапы на углах низкорослые беспородные собачки. Гномы деловито сновали по освещённым сотнями фонариков улицам, окидывая компанию подозрительными и довольно-таки недружелюбными взглядами. Впрочем, взглядами дело и ограничивалось — скорее всего, благодаря следующей впереди безмолвной тенью Нирулин.

Пункт назначения обнаружился где-то посерёдке второго круга, казалось, с трудом втиснувшись между двумя соседними домишками. Гномы высоко ценили родственные связи и предпочитали строить дома рядом с родичами, как не замедлил объяснить Джеми. Камень стен был тёмно-серым, а вокруг дома жизнерадостно зеленел небольшой огородик — грядки с овощами и даже несколько розовых кустов.

"И как они только умудряются растить это всё под землёй? Вот уж точно мастера на все руки…"

Впрочем, все посторонние мысли поспешили ретироваться, стоило Таше перешагнуть порог — основательно при этом пригнувшись.

Парки, спирт, целебный корень скинпы…

…и дымок тлеющих цветов эндилы.

Аромат смерти.

Слишком хорошо Таша знала этот запах: цветы эндилы жгли над колыбелью новорожденного и постелью умирающего.

Не раздеваясь, Нирулин метнулась в спальню. Таша — за ней, порой задевая макушкой балки потолка, слыша позади шаги Джеми и шелест одежд Арона.

В ярко освещённой детской металась в жару на постели девочка — слипшиеся на лбу рыжие кудряшки, бледное, очень бледное лицо, губы с оттенком синюшности. Часто, тяжело дышала. Выкрикивала что-то сквозь сон. Седовласый гном в алом камзоле, что-то бормоча, протирал ей лоб спиртом, другой, рыжеволосый, сидел на трёхногом табурете подле кроватки — сгорбившись, тупо уставившись на стену.

— Как Лана? — с порога выпалила Нирулин.

Рыжеволосый поднял голову, скользнул равнодушным взглядом по новоприбывшим и беспомощно посмотрел на жену:

— Нир…

— Как Лана? — отрывисто повторила Нирулин. — Господин Гирре?

"…но ведь знает, не может не знать, что значат эти цветы…"

Седовласый устало вскинул на неё светлые-светлые, будто слепые глаза:

— Госпожа Миран, белая лихорадка — коварная болезнь…

— Господин Гирре, я задала вопрос.

Лекарь, вздохнув, затеребил краешек бороды. Сколько их у него было, сколько ещё будет — но выносить приговор нелегко, будь то первый или сотый раз…

— Девочка не переживёт этой ночи, — без намёка на эмоции произнёс он.

Господин Миран закрыл лицо руками.

Нирулин смотрела на дочь, будто каменное изваяние, будто одно из творений гномьих мастеров. Прямая, безжизненная, безнадёжная…

Арон неслышно шагнул вперёд.

— Что ты здесь забыл, человек? — холодно отчеканил лекарь, не замедлив встать между дэем и кроваткой Ланы.

— Я пришёл помочь, — мягко отозвался мужчина.

— Ей ничем не помочь. Можно излечить тело, но умирающую душу нужно отпустить.

— Эта девочка не должна умирать.

— Кто ты такой, чтобы это решать, дэй?

— А вы, знахарь?

Таша вдруг услышала тишину, которой не было раньше. Посмотрела на кровать.

Лана не металась больше. Лежала тихо, дышала редко. Лицо девочки было спокойным, почти умиротворённым…

…и бледность лица постепенно становилась восковой, а нос заострялся.

— Арон, — прошептала Таша, — она уходит.

Господин Миран отчаянно всхлипнул.

— Отойдите! Отойдите, пропустите его! — Нирулин рванула к лекарю, крича, срываясь на визг. — Вы что, не понимаете, что это моя дочь?! Она ДОЛЖНА ЖИТЬ!

Гном отшатнулся, Нирулин отступила — а шагнувший вперёд Арон опустился на краешек кровати.

Лекарь, рухнув на стул в углу, вдруг повесил голову:

— Она уже никому ничего не должна, — пробормотал он. — Я сделал всё, что в моих силах. А ты только испортишь всё, человек. Это будет трудно и больно. Для ребёнка. Она встречает смерть спокойно, а ты…

— А я не привык уступать, — Арон бережно взял Лану на руки. — Даже смерти.

Дэй положил ладонь на лоб умирающей девочки. Сжал губы, закрыл глаза.

Жара не было. Её тело больше не сопротивлялось болезни. Не боролось за жизнь. Дыхание Ланы было почти неслышным — Таше приходилось напрягать слух, чтобы различать его в звенящей тишине.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох…

Тишина.

"Нет…"

Дэй одними губами бормотнул что-то — сидя, как сидел.

"Что ты делаешь, Арон? Всё кончено. Минутой раньше ты это скажешь или позже — ничего не…"

…обмякнув, клирик начал крениться набок.

— Арон!

Таша с Джеми одновременно кинулись вперёд, судорожно вцепившись в чёрную накидку. Если бы ребята не поддержали дэя с двух сторон — он бы упал.

— Арон, что с тобой? Арон! Ар… ох…

Таша прижала ладонь ко рту.

Дэй не дышал.

"Нет, не может быть. Не может, не мо-жет…"

— Что? — четыре голоса прозвучали одновременно. Один с любопытством, один — с недоверием, двое — с надеждой.

Таша нервно сглотнула.

"Нет, как можно это сказать, если этого быть не может…"

— Это глупо… знаю… но он почему-то не…

Оборвавшись на полуслове, Таша уставилась в лицо дэя.

Его ресницы дрогнули.

…двойной судорожный вдох…

— Арон?!

Мужчина повернул лицо к Таше. Будто вернувшись из кошмарного сна — спокоен, но в недвижимых глазах — не страх, нет… боль?..

— Арон!

Дэй смотрел на неё. Лицо его мало-помалу прояснялось.

— Таша, — сказал он. Обвёл комнату странным, чуть удивлённым взглядом — словно увидев после долгих лет странствий, не в силах поверить, что это всё здесь, перед ним, настоящее, живое…

А потом Лана, моргая голубыми глазёнками, тихо хныкнула "ма?"

— Лана? — Нирулин осторожно, будто недоверчиво подхватила дочку на руки. Та не замедлила разреветься, захлёбываясь плачем.

— Позвольте, — лекарь подскочил ближе. Подозрительно взглянул на щёки Ланы, раскрасившиеся здоровым румянцем. Пощупал тёплый лоб. Велел высунуть язык — чего добился, однако, не скоро.

— Это… это невероятно! — гном озадаченно погладил девочку по рыжей макушке. — Конечно, необходимо наблюдение… вдруг наступит ухудшение… Но сейчас я бы сказал, что девочка полностью здорова!

Весь дрожа, силясь улыбнуться, господин Миран вскочил с табурета, чтобы обнять разом жену и дочь и вновь заплакать — теперь уже вместе с ними.

Впрочем, всё это Таша видела краем глаза. Она смотрела на Арона, не моргая, так упорно, что дэй оторвался от умиротворённого созерцания счастливой семьи:

— Да, Таша?

— Ты сделал то, что я думаю?

Арон, помедлив, кивнул.

Таша взгляда не отводила. Дэй — тоже.

— Может, ты ещё и по воде ходить умеешь? — наконец тихо сказала девушка.

— Я над этим работаю.

Таша качнула головой:

— А говорил, что не святой…

— Я не лгал.

Серебристые глаза против серых. Непонимание — против чуть ироничной невозмутимости.

— Кто ты?

Полуулыбка в ответ:

— Тот, в чьих силах сделать мир капельку лучше.

Шумно откашлялся Джеми:

— Святой отец, это потрясающе! Нет, я знал, что это возможно, архимаги такое могут, но без заклятий…

— Архимаги, — Таша изумлённо изогнула бровь, — тоже способны воскрешать людей из мёртвых? Не перерождая их в мертвяков? Но на это же только Чудотворцы способны!

— Конечно, способны! И техническая сторона вопроса довольно проста в теории, — авторитетно заявил Джеми. — И то, что ты этого не знаешь, убеждает меня раз — в том, что ты никогда не слышала о подобных случаях (кроме как в священном писании), и два — в том, что светловолосые особы абсолютно нелюбознательны.

— Джеми…

— Ой, молчу-молчу, святой отец. А ты — прости.

"Как будто не прости, а "заткнись" произнёс…"

"…ксаш, как же хочется ему вмазать!"

— Я знаю только, что ничего не знаю, — процедила Таша, — и знаю, что маги свято хранят свои тайны. У вас же секрет на секрете — наверное, есть что скрывать…

— Мхм, — промычал мальчишка, — ну, в общем, все знают, что в первые пять-десять минут с момента гибели душа человека пребывает где-то между жизнью и смертью. В некоем… междумирье. Свет в конце туннеля и всё такое. И пока душа не ушла окончательно, человека можно вернуть, отправив свою душу вдогонку. Твоё тело, естественно, на это время тоже перестаёт жить… Так что, — покосился он на дэя, — желательно всё же предупреждать окружающих…

— И, как ты видишь, Таша, вовсе необязательно быть Чудотворцем, — добавил Арон. — Или святым

"…прям краткий курс лекций по теоретической магии".

— А если всё так просто, — молодец, Таша, количество иронии дозировано точно, — почему же люди тогда сами не возвращаются?

— Вот потому я и сказал — в теории, — терпеливо повторил Джеми, — кто посильнее, сами и возвращаются. Опять же свет в конце туннеля, да. Но большинство не может… или не хочет. А по статистике семеро из десяти тех, кто отправляется вдогонку, так и не просыпаются. Ты действительно думаешь, что это просто — вернуться с того света?

— На самом деле это проще, чем вы думаете, Джеми, — Арон задумчиво поправил сползшую куда-то на плечо застёжку плаща. — Когда есть, куда возвращаться.

Счастливо отрыдавшись и промокнув слёзы рукавом, Нирулин наконец обрела дар речи:

— Что мы можем для вас сделать, святой отец? Мы вечные ваши должники!

"…как трогательно-то, о Неба… хоть бери перо и катай поэму…"

"Хоть в такую-то минуту можно не ёрничать, а?!"

— Не стоит, — заверил дэй, поднимаясь с кровати, — не люблю ходить в кредиторах.

Господин Миран, всучив лекарю пару монет, решительно выпроводил того из комнаты.

И Таша вдруг почувствовала…

…что-то.

Она поёжилась.

Почти неуловимо, как чуть изменившийся ветер за пару часов до бури. Каким-то десятым чувством…

…что-то не так…

…что-то…

…случится.

Скрипнула входная дверь.

Короткий вопль, странное бульканье…

Тишина.

— Таша, СТОЙ!

Но она уже была в коридоре, и взгляд скользнул по пепельно-серому лицу господина Мирана, вжавшегося в стену, зацепил камзол лекаря, сползающий на пол, задержался на алом воротнике, над которым почему-то не хватало головы…

…замер на сгустке черноты подле того, что секунды назад было господином Гирре.

На четырёх когтистых лапах. На узких щелях красных глаз без зрачков.

Отсутствие намёка на уши и пасть, никакого запаха…

Таша стояла перед живой, объёмной, зрящей тенью размером с телёнка.

Перед хищной тварью, которая подобралась к новому прыжку.

— ТАША!

Не издав ни звука, тварь прыгнула. Девушка метнулась в сторону.

Боль в ушибленном плече, скрежет когтей по камню…

…и ослепительная вспышка взорвавшегося белым шара света.

Глаза оборотня оправлялись от ослепления быстрее человеческих, так что колдун-недоучка ещё только хлопал глазами — а Таша уже видела, как плавится каменный пол в месте взрыва, жизнеутверждающе пылая светлым кругом пламени по краям.

"…мда, попади такой шарик в тебя, тщательная прожаренность была бы обеспечена…"

В центре круга корчилась, извиваясь, сгущённая темнота. Попавшие за границу огня щупальца тьмы поспешно расползались тенями по углам, прячась от тепла и света.

А за кругом…

Таша поспешно подняла взгляд — на чёрную накидку, уже колыхнувшуюся рядом:

— Ты в порядке?

— Что это… — она судорожно вдохнула, глуша волну тошноты — вниз Таша не смотрела, но не чувствовать солоновато-металлический запах не могла, — …что это?

Джеми, наконец проморгавшись, приблизился к ним на подгибающихся ногах, старательно глядя прямо перед собой:

— Морт, — облизывая пересохшие губы, пробормотал он.

— Кто?

— Мортуин. Сокращённо — морт. Охотничья собачка некроманта, творимая им из тени убитого человека. В сущности, это и есть тень, только оживлённая парой капель крови убийцы-некроманта. "Хозяина". И несколько… видоизменённая.

Таша сглотнула:

"Значит, ещё и некромант…"

— А как ты его…

— Боевой кьор. Кстати, думаю, испепеляющий свет тоже подошёл бы… — Джеми почесал макушку. Он казался бы спокойным, если бы не подозрительно зелёненький цвет лица. — Эти твари боятся огня, а свет, по яркости сравнимый с солнечным, их… растворяет. Сказал бы "убивает", но трудно убить то, что нельзя назвать живым.

Таша на миг опустила взгляд. Тьма в круге с каждым мигом сморщивалась. Бледнела.

Не может этого быть, несколько отстранённо подумала она. А разве может? Минуту назад кто-то был жив, дышал, говорил, а потом живая тень ворвалась в дом и…

— Мортов можно натравить только ночью, — бойко болтал Джеми, понемногу отступая подальше от гаснущего круга. — Утром они забиваются в тёмное место и остаются там до того, как солнце не скроется… В общем, от рассвета до заката они недееспособны.

— Как вампиры? — украдкой пятясь к двери в комнату, зачем-то спросила Таша.

— О, нет, — замотал головой мальчишка, — куда хуже вампиров. От этих зверушек не отделаешься осиновой щепкой или серебряной безделушкой.

— Текущая вода, — вдруг сказал Арон.

— Эм… что, святой отец?

— Как и многая нечисть, морты не смеют пересекать текущую воду. Это может сыграть нам на руку, — дэй кинула взгляд на крохотную, ещё темневшую на полу кляксу. — Джеми, сколько мортов может одновременно выпустить в погоню некромант?

— Ну, если учесть…

— Понятно, — Арон сжал губы. — В таком случае у нас проблемы.

Пару секунд дэй смотрел куда-то в сторону, а затем, вскинув голову, взглянул на господина Мирана:

— Вы в порядке?

Тот силился и не мог отвести взгляд от тела на полу:

— Д, — еле слышно выдавил гном, — д-д…

— Господина лекаря дома кто-нибудь ждёт?

— Д-д-д…

— Идите за стражей, приведите их сюда и расскажите всё, как есть. Начиная с нашего прихода. Ваша жена добавит, откуда мы взялись. Пусть проверят вас правдометром. Вам нечего бояться. Но до вашего возвращения земному пристанищу господина Гирре придётся быть здесь, и поскольку это зрелище явно не для глаз ваших домочадцев, в ваших интересах обернуться как можно скорее, — дэй осенил тело крёстным знаменем и, молитвенно сложив ладони, склонил голову. — Rekvi'em eterman dona e'i…

Не дожидаясь окончания молитвы, господин Миран бочком протиснулся к открытой двери и, выпрыгнув наружу, колобком устремился вдаль по улочкам.

— Domin. Amen, — закончил Арон, поднял голову и, взметнув концом пояса, стремительно прошествовал в детскую.

— А, — подала дрожащий голос Таша, — сколько?..

— Количество ограничено скрепляющими силами заклятия, магическим потенциалом творца и… — Джеми, запнувшись, махнул рукой. — В общем, одновременно не может существовать больше тринадцати мортов, сотворённых рукой одного мага. Новые морты будут автоматически уничтожать…

— Тринадцать?

Таша тупо смотрела на догорающее пламя.

"Но ведь с нами колдун, пусть и недоучка", — промелькнула обнадёживающая мысль. Значит, и боевые кьоры…

"…ага. Две трети суток".

— Госпожа Миран?

Услышав голос дэя, Таша заглянула в комнату. Нирулин как раз отлепливалась от стены, яростно баюкая малышку на руках:

— Я выглядывала… святой отец, я видела… эта тварь…

— Она пришла за нами. Тому, кто преследует нас, вы — без надобности. Стоит нам уйти, и никто вас больше не потревожит.

— Правда?

Дэй приложил руку к сердцу:

— Neba'n inpertorio, — серьёзно сказал он.

— Вашей клятве я верю, — вздохнула Нирулин.

Лана, хлопавшая любопытными глазёнками, трогательно улыбнулась дэю во весь беззубый рот. Тот рассеянно улыбнулся в ответ:

— Госпожа Миран…

— Да, святой отец?

— Вы спрашивали, что можете для меня сделать?

— Да, — без раздумий ответила та.

"А быстро она пришла в себя, однако. После такого-то…"

"…а, может, она из себя и не выходила? Кажется, этой семьёй правит крепкая женская рука…"

— В таком случае, не могли бы вы взять к себе на недельку мою младшую дочь?

— А, ту спящую красавицу?

— Именно. Но, может быть… во всяком случае, я очень надеюсь, что она…

— Что?!

Таша в два прыжка встала между дэем и Нирулин — глаза прищурены, волосы чуть вздыблены:

— Скажи мне, что я ослышалась!

— Нет, Таша. С неделю Лив… поспит в семье Миран, если они согласятся.

И хоть сказано было "если", звучало — "когда".

— С чего бы это?

— Потому что игра со смертью со спящей девочкой на руках не имеет ни малейшего шанса на успех.

— Ксаш, объясни мне!!

— Не здесь. Госпожа Миран?..

Перехватив ручку Ланы, заинтересованно тянувшуюся к воротничку дэевой фортэньи, Нирулин кивнула.

— Благодарю вас, — улыбка дэя стала ещё теплее. — Заберёте Лив к себе завтра утром, ладно? А если она… вдруг… очнётся — скажете, что Таша скоро за ней вернётся. В подтверждение Таша напишет записку, оставив её на столе в комнате.

— А вы…

— Мы уходим из трактира. Немедленно. Только вещи заберём.

— Арон, — Таша пискнула почти жалобно, — и всё-таки…

— Не здесь. Benin'e dikis, Miran-entaro.

— Спасибо? Мне? Да за всю жизнь мне вас не отблагодарить, святой отец! — Нирулин отвесила почти земной поклон, вызвав недовольное "угу-гу" Ланы. — Я буду молиться за вас!

— Это было бы нелишним, — дэй склонил голову. — Да благословит вас Неба. Таша, Джеми — идём.

— Что ты делаешь?! — едва шагнув за порог, выкрикнула Таша. — Объясни мне, пожалуйста!

Вместо ответа дэй взял её за руку — Таша рванула ладонь вниз, но уверенные суховатые пальцы держали крепко…

"Принимаю правила игры".

Ответу, не произнесённому вслух, Таша почему-то не слишком удивилась. Лишь вздохнула безнадёжно и перестала вырывать руку, примирившись с ролью нашкодившего ребёнка, которого сердитый папочка тащит домой.

Общаться ментально… пожалуй, не так уж и трудно, прикинула она. Сконцентрироваться на том, что хочешь сказать, — это мы при общении с животными проходили, — послать короткую мысль…

"Какой ещё игры?"

"Неужели ты не поняла, Таша? Он играет. Тобой. Единственный твой шанс вернуться к привычной жизни — это сыграть с ним. И выиграть".

"Играет? Что… Я не понимаю!"

Дэй шёл вперёд быстро, очень быстро. Отстранённо смотрел вперёд.

"Ты ведь до сих пор не можешь понять, зачем им понадобилась твоя сестра. Даже если предположить, что это связано с вашим происхождением — неужели ты не замечала, что многие случайности не могут быть случайными?"

"Какие это?"

"Почему они не добили твою мать?"

"Хотели… хотели, чтобы она мучилась".

"Почему они не дождались, пока ты вернёшься домой? Прямой наследницей престола являешься именно ты".

"Ну…"

"Почему повезли твою сестру не в Адамант, к королю, которому нужно устранить оставшихся представителей династии Бьорков, а на север?"

"Э…"

"Почему оставили зеркало на полу?"

"Оно… случайно упало!"

"Случайно. В том-то и дело. А то, что тебе удалось так просто вытащить Лив — тоже случайно?"

"Ты мне помог! Без тебя бы…"

"А зачем натравливать на тебя мортов?"

"Чтобы устранить меня, чтобы я…"

"Таша, Таша, — дэй качнул головой. — В этой истории всё совсем не так, как кажется".

"А как же, интересно?"

Она терпеливо слушала шум города в его молчание. Шум жизни… и пыхтение едва не отстающего Джеми, и, время от времени — досадливое "ну отвяжись ты уже!!" в адрес кого-то незримого.

Шелестнули полы фортэньи, чуть распахнувшись при шаге на лестницу в загорное небо.

"Он хотел, чтобы Мариэль показала тебе своего убийцу, — наконец ответил дэй. — Хотел, чтобы ты забрала свою сестру. Хотел, чтобы ты выяснила, кто он такой. И хотел, чтобы когда-нибудь ты нашла его".

"Зачем?!"

"Некромант. Бессмертный. Жестокий. Ему скучно. А что может быть веселее, чем игра живыми людьми?"

"Бред!"

"Дальнейшее покажет. В любом случае мы уходим из трактира туда, где никто непричастный не пострадает от этих зверюшек. А если я прав, то тебя убивать мортам не велено".

"Судя по произошедшему пять минут назад — слабо верится!"

"С тобой морт не стал бы доводить дело до конца. Припугнул, обратил бы в бегство, не более. Его… их цель — загнать тебя в распростёртые объятья "хозяина". Или тех, кто приведёт тебя к нему".

"Но как же Лив? А если…"

"Если бы её хотели выкрасть — выкрали бы сегодня. Сейчас. Пока нас не было. Если морты знают, где мы, то и "хозяин" тоже. А что-то заставляет меня думать, что истинные загонщики не столь далеко, как хотелось бы. Вдали от нас твоя сестра в безопасности, Таша".

Она мельком оглянулась, кинув взгляд за каменные перила. От Камнестольного их отделяла уже пугающая высь.

Бред, подумала Таша. Могла бы предположить всё, но только не это. Форменный бред…

Ну почему даже этому бреду, лишь его предположениям она — верит?

"Но почему мы, почему именно мы… я?"

"Боюсь, это не у меня надо спрашивать".

"И что мы можем сделать?"

"Встретиться лицом к лицу с "хозяином" и победить".

"Ага. Конечно. Гениальный план. Главное, как просто звучит".

"Таша, это всё, что нам остаётся".

"Ещё вчера ты говорил другое".

"Потому что это было вчера".

"А что изменилось?"

"Что-то да изменилось".

"Нет, с тобой невозможно разговаривать!"

Туннели Подгорья приняли их под радушные своды.

"Больше всего меня сейчас беспокоит Джеми".

"И больше всего в данной ситуации тебя беспокоит это?!"

""Хозяин" ментально связан с этими тварями. Они услышат его приказ на другом конце света. Он может смотреть их глазами. И в момент смерти морта "хозяин" видит, как это произошло. Таким образом, о Джеми он точно знает. И если твоя смерть не входит в правила игры, ручаюсь, что Джеми в его игру не вписывается".

"То есть… с нами он в опасности?"

"Да. Но без нас — тоже".

"А… а ты? Ты ведь тоже рискуешь, оставаясь со мной!"

"Да. Но Джеми, в отличие от меня, с тобой не повязан".

"Повязан? Ты?"

"Повязан. Доверием, — ладонь сжало чуть сильнее. — Ты доверилась мне. Ты доверила мне свою жизнь. И теперь я за неё отвечаю, Таша".

— Святой отец!

Таша скосила глаза — голос насмешливый, глаза пронзительно-синие…

Не Джеми. Алексас.

— Я вас слушаю, — дэй разжал пальцы, и нагретую ладошку Таши холодом кольнул воздух туннеля, -

сын мой.

— Замечательно. Потому что я, в отличие от Джеми, не склонен безоговорочно верить всякой личности в фортэнье. Пусть даже столь убедительной, как вы. И пока вы не скажете мне, что происходит, я никуда с вами не пойду.

"…будто кто-то его силком тащит, ей-Неба!"

— Я удовлетворю ваше любопытство, если скажу, что за моими дочерьми охотится некромант?

— Зачем?

— Лучше спросить у него.

"Почему он не сказал?.."

"…а ты так жаждешь быть узнанной как законная наследница престола Аллиграна? Помнится, три дня назад такого желания у тебя не наблюдалось…"

"И сейчас не наблюдается. Это… просто".

— И куда мы теперь подадимся?

— В бега.

— А куда именно?

— Подальше отсюда.

Алексас хмыкнул с крайним скептицизмом.

— Отправляетесь с нами, — спокойно спросил Арон, — или предпочтёте более безопасное путешествие в одиночку?

— Может, в одиночку оно и чуть безопаснее будет, но мы лёгких путей не ищем, — юноша лучезарно улыбнулся. — Я почту за честь оберегать Ташу-лэн от подстерегающих её опасностей… А выручить её из беды будет для меня невыразимым счастьем.

— Прямо таким уж счастьем, — иронично уточнила Таша — но уголки губ таки тронула улыбка.

— Это счастье, — подтвердил Алексас, склонив голову, — совершить благородное дело, вызвать благодарность, восхищение, и… — лукавый прищур, — …получить вознаграждение.

— Какое…

— Полагаю, молодой человек имеет в виду то, к чему в легендах обычно прилагается полцарства. Верно, сын мой?

Взгляд, устремлённый на Алексаса, был холодным и очень внимательным.

— В правильном направлении мыслите, святой отец, — насмешливо протянул Алексас. — А вы догадливый человек, оказывается.

Арон задумчиво глянул на показавшиеся впереди Врата:

— Коль уж таково ваше желание, сын мой… Полцарства, увы, в наличии не имеем, но порядочное приданое, думаю, соберём.

Ответа Алексаса, почему-то разом притихшего, не последовало.

"Я должна отомстить тому, кто сделал это с нами. А ты — выше нос и не хандри…"

— Девочка останется в комнате до завтрашнего утра, а там её заберут, — Таша, покусывая кончик пера, мучительно царапала полученный от хозяина листок. — Можно ведь так?

"…жди меня, стрекоза…"

— Пожалуйста. Деньги-то за ночь заплачены, — хозяин, не выказывая и тени удивления, отстранённо расчёркивался в книге. — Хотя на ночь глядя ехать бы не советовал. Кое-кто уже доездился.

— О чём вы?

— Прошлой ночью на Тракте кто-то подстерёг караван. У самой нашей границы. Шёл в Камнестольный из Нордвуда.

— Ограбили?

— То-то и странно, что нет. Товары не тронуты. Просто вырезали всех сопровождающих. Возниц, стражников, путников.

Медленно, медленно Таша макнула кончик пера в чернильницу.

Неужели…

— А сколько… не знаете?

— Жертв? Пятнадцать, кажется.

Таша вывела нервную закорючку.

"…я вернусь…"

Конечно, это могло быть просто совпадением… да и число другое…

Да только…

Вряд ли "хозяин" стал бы мелочиться поиском каравана с точным числом жертв, мрачно подумала Таша. Ведь это так просто — убрать лишних.

— Но, пожалуй, вы вовремя уезжаете, — буднично продолжил гном. — О вашем найдёныше уже спрашивали.

Сорвавшись с кончика пера, жирным пятном на деревянной поверхности расплылась чернильная клякса.

— Что… кто?

— Заходили сегодня… трое молодых людей, — сказано было будто равнодушно, не поднимая взгляда — но гномье перо замерло в одной точке. — Одеты хорошо, но неброско. Вооружены, на рукавах нашивки с гербом Его Величества, под куртками что-то позванивает при движениях. Спрашивали, не видели ли здесь юношу, по описанию поразительно походящего на того, что привезли вы.

Герб… позванивали… кольчуги?..

"…КЕАР".

— И… что вы им сказали?

— Правду.

Чёрное опахало письменного пера судорожно скомкалось в Ташиных пальцах…

— Что даже если бы у нас таковой останавливался, мы сведений о постояльцах не даём.

…которые миг спустя облегчённо разжались.

— И они ушли?

— Предварительно повторив свой вопрос и подкрепив его парой золотых. Ну я взял, отчего же не взять, раз дают? Сказал "спасибо". И честно повторил свой ответ, добавив, что я всегда говорю правду.

"…люблю и в нос целую. Кошка".

Таша отложила перо — с благодарной улыбкой в уголках губ:

— Спасибо.

— Да не за что особо, — господин Ридлаг покосился на неё. — Советую внимательнее присматриваться к людям, которых ищут представители личного боевого отряда Его Величества.

— Не беспокойтесь. Уже присмотрелись, — Таша сжала записку в чернильных пальцах. — Всего вам самого хорошего.

— Счастливо, госпожа, — вздохнул гном. — Берегите себя, ладно?

Кивнув, Таша побежала наверх.

Алексас и Арон уже собрались. Пока первый отправился в конюшни, — приобретать лошадь, — второй, прислонившись к двери, смотрел, как Таша быстро бросает в сумку немногочисленные вещи.

Перекинув суму через плечо, девушка сунула краешек бумажного обрывка под подсвечник и подошла к Лив. Поправила той одеяло, убрала волосы с лица. Снова не зная, зачем, просто чтобы что-то сделать…

На прощание.

Это жуткое слово…

После секундного колебания Таша, склонившись, коснулась губами щеки сестры:

— Я вернусь, — шепнула она. — Обязательно.

Быстро выпрямилась и, не оглядываясь, вышла.

Дверь закрыл Арон. Тихо, очень тихо.

— А всё-таки — куда мы едем? — поинтересовался Алексас, в очередной раз пришпорив новоприобретённого жеребца: серого, мышиного оттенка, с явной склонностью к меланхолии. Копыта конь переставлял так уныло, будто всю жизнь пасся вольным единорогом на разнотравных альвийских полянах, а теперь вдруг оказался вынужденным подчиняться какому-то ничтожному человечишке, и, смирившись со своей горестной судьбой, впал в глубокое наплевательство ко всему происходящему.

Звёздочка, завидев его, только фыркнула. Таша была с ней солидарна.

— В горы, — кратко ответил Арон.

— Это я уже понял. А куда именно?

Тропа потихоньку поднималась выше и становилась круче, из предгорий приближаясь к горам. Молчал ночной лес — редкий, из невысоких сосенок и иногда затесывающихся среди них пихт. Серебристый свет полной луны свободно заливал тропинку, очерчивая тенями коней и всадников.

— При благоприятном стечении обстоятельств — в симпатичную, годную для ночлега и не занятую диким зверьём пещеру. При не очень благоприятном — сойдёт и ровная площадка, желательно укрытая с возможно больших сторон.

— И когда за нами охотятся эти твари, вы уводите нас в абсолютно безлюдное место?

— Потому и увожу, что охотятся. Семейство Миран мортам, конечно, без надобности — но если кто-либо встанет на их пути, это кончится весьма плачевно. Как вы могли убедиться, они убивают, не раздумывая. К тому же "хозяин" наверняка ждёт от нас привычного маршрута с остановкой в трактирах по ночам, так что не будем радовать его предсказуемостью.

— Так ты же говорил, что мы…

— Да, Таша, мы с ним встретимся, — Арон направил Звёздочку на тропу, змеящуюся между начавшихся скал. — Но я хотел бы отстрочить эту встречу на возможно больший срок.

"Я, если честно, тоже. Как-то не улыбается встретиться с враждебно настроенным некромантом…

Но, с другой стороны — очень улыбается встретиться с убийцей мамы".

"…и, столкнувшись с ним, ты несомненно осуществишь свой грандиозный план мести, который, как обычно, выработаешь по ходу дела…"

"Вот на его вырабатывание мне и нужно время. И в этот раз я действительно его выработаю, да!"

"…ха-ха".

"Вот и посмотрим".

Продолжительный подъём привёл к каменной площадке. Словно по заказу Арона возникла: ровная, словно дощатый пол, почти правильной квадратной формы, с одной стороны приткнутая к громаде отвесной скалы, ещё с двух — укрытая нагромождениями валунов, а с последней открывающая шикарный вид почти с высоты птичьего полёта.

Подойдя к краю скалы, замерев в шаге от бездны, Таша смотрела на лес далеко внизу, нитку Тракта вдали, сияющее огнями Пограничное, дорогу от него к ярко освещённым Вратам. Ветер путал волосы, принося терпкий запах хвои, пряный — смолы, и пьянящий — ночной свежести. Тёмное небо дразнило недосягаемостью прозрачной выси.

Если бы у неё были сейчас крылья…

И вдруг так отчаянно, до боли отчаянно захотелось лететь, что, казалось, готова была шагнуть вперёд, и пусть даже без крыльев, но почувствовать под руками пронзительный встречный ветер, вспомнить, каково — когда есть только этот ветер, небо да ты, да полёт, ощутить позабытую свободу — от притяжения, от людей, от всего…

— Таша!

Вздрогнув, она обернулась.

Арон пристально смотрел на девушку:

— Не поможешь собрать веток для костра?

— А… да, — переборов желанием оглянуться, Таша шагнула вперёд. — Да, конечно.

Отвесная скала позади была рассечена надвое — ни то большой расселиной, ни то маленьким ущельем, поросшим плющом, кривыми извилистыми сосенками и раскидистыми кустиками можжевельника. Выискивая сухие ветки этого самого можжевельника, "собиратели хвороста", как не преминула хихикнуть Таша, обнаружили в конце ущелья радостно журчащий родник. Бил он прямо из скалы, в эту же скалу и уходил, благополучно утекая в едва заметную трещинку.

— Как бы эта капля камень не подточила, пока мы спать будем, — фыркнула Таша, умывшись и напившись вдоволь — с официального разрешения Арона, попробовавшего воду первым и нашедшего её "годной". Как выяснила Таша, помимо "годной" вода была такой холодной, что зубы ныли, чуть сладковатой — или это ей так показалось? — и невероятно вкусной. До того вкусной, что девушка решила поутру выплеснуть из фляги наспех набранный в таверне кипяток в пользу родниковой водички.

— Раз до сегодняшней ночи не подточила, значит, сегодняшнюю так точно продержимся, — заверил её дэй.

Вскоре костерок уже жизнерадостно пылал вдали от края площадки. Сев напротив Арона, Таша протянула руки к огню. Можжевельник, сгорая, пах чем-то пряным, тёплым и таким… летним?

— Хоррошо сидим, — мурлыкнула она.

— О, вы абсолютно правы, Таша-лэн, — Алексас бесшумно подсел к ней. — Это просто идеальное место для отшельничества.

— Хотите податься в отшельники? — Таша отодвинулась настолько, чтобы образовать вершину равностороннего треугольника с костром в качестве средней линии.

— Увы, есть ещё столько великих дел, которые мне предстоит совершить… — Алексас, вальяжно вытянув ноги, облокотился спиной о ближайший валун (вопреки Ташиным ожиданиям, следом не подвигаясь и заставляя её смутно ощущать себя самовлюблённой дурочкой, пребывающей в твёрдой уверенности, что все особи мужского пола только и мечтают о соблазнении её скромной персоны). — А вы, святой отец? Не собираетесь ли удаляться от бренного мира? Воздвигнете себе шалаш, будете обмысливать высокие думы о смысле жизни и сущности бытия, а паломники со всей Долины будут проделывать долгий и упорный путь до этой уединенной скалы, чтобы испросить у вас совета и умолить поделиться чуточкой высшей мудрости, которую вы, несомненно, постигнете.

— Благодарю за столь трогательную заботу о моей судьбе, сын мой. Но, прежде чем удалиться, я обязан препоручить судьбу моей дочери в руки любящего, заботливого и отважного рыцаря, который, судя по его высоким думам, жаждет заполучить её в жёны.

Казалось, что появившаяся на лице дэя улыбка украдена с лица вмиг поскучневшего Алексаса.

— Вы воистину заботливейший отец, — с самым тоскливым видом отвернулся юноша.

Таша всё-таки тихо хихикнула в ладошку. Не удержалась.

А издевательская улыбка Арону, кстати, удивительно шла…

Темнота — липкая, непроглядная…

…шаги…

— Нет, только не…

Что-то ждёт позади, затаилось и ждёт — медленно, почти незаметно приближаясь…

…легко, невесомо…

…холодное прикосновение к кончикам волос…

— Нет…

— Тебе не убежать. Не скрыться.

Голос — тихий, вкрадчивый, завораживающий, звучащий в её голове…

— Куда бы ты ни отправилась, где бы ни спряталась — я вижу тебя. Я найду тебя, Таша Морли. Хоть ты и не понимаешь этого… пока.

Дыхание, коснувшееся волос…

— НЕТ!

Но позади — никого, ничего: она одна во тьме, и лишь тихий смех затихает в непроницаемой мгле…

Таша открыла глаза — в бархатной тёмной выси тихо мерцала звёздная шелуха. Сердце колотилось перепуганной птицей в грудной клетке.

Таша повернула голову, взглянув на фигуру, неизменно сидящую у края скалы.

Он не обернулся. Не видел, но знал, что она проснулась.

И знал, отчего.

— Опять кошмары? — тихий, на грани шёпота голос дэя прозвучал неожиданно ясно.

Таша только кивнула. Знала, что всё равно поймёт.

Арон мельком оглянулся через плечо. Таша не могла толком разглядеть его лица. Будто сам — тень, и лишь воротничок фортэньи бледнеет во тьме…

— Иди сюда, — вдруг мягко сказал дэй.

Она вскинула бровь, но почему-то послушно поднялась, перешагнув через тоненько похрапывающего Джеми.

"Да, и вот ещё что, сын мой. Распределите время управления телом так, чтобы Джеми был с нами всё время от сумерек до зари. Иначе секунды, необходимые на переключение, могут стоить вам жизни".

Последнее, что сказал Арон перед тем, как пожелать им приятных снов.

Таша настороженно опустилась на камень рядом с дэем. Ночная Долина расстилалась почти под их ногами. Без луны, уже спрятавшейся за горы — тёмная, очень тёмная.

— Я слышал, о чём ты думала. Перед тем, как уснуть.

Ташины пальцы судорожно стиснули край светлого плаща.

…почему у неё нет крыльев?

Без крыльев нет неба. Без крыльев нет ветра.

Без крыльев ты — человек…

— За что, Арон?

Ветер дарит свободу. Ветер дарит забытье.

Ветер дарит забвение — человеческого…

— За что мама? За что Лив? Почему — я?

Арон смотрел на неё, не отвечая.

— Неба… Богиня-мать. Так говорят, верно? Но какая мать, скажи мне, Арон — какая мать допустит такое? Войны, убийства, кровь, смерть? — она почти срывалась на крик. Говорила лихорадочно, глотая окончания слов, глядя на дэя пристально, как никогда раньше. — Абсолютное добро и любовь. Всемогущая. Она могла создать идеальный мир, мир, в котором бы не было боли, смерти, горя… болезни. Бедности. А она дала нам этот мир… И позволяет такое. И не вмешивается. Почему, Арон, почему?

— Нам подарили мир, — он ответил не сразу. — Нам подарили жизнь. И нам подарили свободу воли. Что дальше делать с нашим миром и нашими жизнями — решаем мы, — Арон говорил тихо, неторопливо, казалось, каждое слово взвешивая. Уверенно. — Любящая мать не станет держать ребёнка в клетке. Она расскажет ему, где добро и где зло, и где грань между ними. Что делать можно, а что — против морали и совести. Она расскажет ему это… и выпустит на волю. И не будет карать за малейший проступок, ибо дети учатся на своих ошибках. И взрослеют — через них. А ошибки часто сопровождаются болью. Как ребёнок распорядится своей свободой, — будет ли раз за разом, оступившись, расшибать лоб в кровь, или пойдёт другой дорогой, или будет внимательнее смотреть под ноги, — зависит только от него.

— А какая мать останется в стороне, если увидит, что её ребёнку причиняют боль? Беспричинно, безнаказанно, ни за что? Скажи, Арон, скажи, что я сделала, что сделала мама? А что сделал Тариш… что сделал мой отец, что сделал король, мой дедушка — за что их вырезали, как скот? Почему маму лишили всего, обрекли на жизнь вне её дома, без родителей, без любимого? И почему она позволила, чтобы с нами случилось такое? Почему не препятствовала, не покарала…

— Потому что тот, кто сотворил это с вами — тоже её дитя. Ребёнок, который когда-то оступился и не захотел подняться. Он падает, падает в пропасть… но сколько бы ни длился полёт падения — рано или поздно он достигнет дна, Таша. Потому что за все наши дела, большие или маленькие, хорошие или плохие, рано или поздно нам следует расплата.

— Нет… нет! Оправдания, слова, одни ксашевы слова!!! — почти птичий крик пронзил ночь, отдавшись эхом. — Лучше считать, что нет там никого, чем искать, притягивать за уши эти глупые объяснения, глупые оправдания её действий! Я не хочу, Арон, не хочу молиться, не хочу верить в того, кого не могу любить, не могу уважать, не могу понять и простить! Мама… мама не верила, и… я не хочу, не хочу…

Она скрючилась на коленях, уткнув лицо в ладонях, судорожно дыша, глотая крик, колким, невозможно колким комом застывший в горле.

— Тише, девочка. Тише. Тише… — лёгкая, осторожная ладонь коснулась её плеча. — Да, порой трудно верить в божье милосердие. Я знаю. Только это ещё труднее — жить без веры.

— Но знаешь… верить ведь можно и не в богиню.

— А во что, — она плакала, тонко всхлипывая, прочерчивая на щеках мокрые дорожки слёз, — во что ещё?

— В хорошее. В чудеса. В то, что добро всегда побеждает. И просто… просто верить. В общем. Просто верить, и всё.

Голос мягкий, такой уверенный — как тихий шёпот живящего весеннего дождя, словно не слухом, а сразу сердцем слышимый…

"…служитель Небы, уверяющий, что в Небу верить вовсе не обязательно… Пора считать, сколько раз в сутки ты поминаешь ксашей в связи с его странностями…"

— И знаешь… ты веришь. Так.

— С ч-чего ты взял?

— Потому что, даже стоя перед мортом — ты не боялась. Не боялась смерти, глядя ей в глаза. И до этого — тоже. Не боялась не потому, что не осознавала… Потому что знала, что не умрёшь.

— Откуда я могу знать?

— Знаешь. Не разумом — сердцем. И знаешь, что кто-то тебя бережёт… А рано или поздно — ты и разумом придёшь к нему, берегущему, — он взял её за плечи, выпрямляя бережно, точно хрупкую куклу. — Плачь. Плачь за всё, с чем не можешь смириться, за всех, кого потеряла, за всех, с кем рассталась. Выплакаться порой бывает полезно. А потом улыбнись. И вспомни, что всё будет хорошо, верно?

Она подняла глаза:

— Арон? — губы ещё дрожали.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. Что ты мне встретился. Что пошёл со мной, — она ткнулась лбом в чёрную накидку, — я без тебя пропала бы, умерла… не вытащила бы Лив, попалась бы убийцам, мортам, "хозяину" этому… а я боялась иногда, что ты не такой, каким кажешься, после всего, что ты для меня сделал, а о том, чем тебе ради меня жертвовать приходится… что у тебя своя жизнь, свои проблемы, а ты со мной возишься, даже не…

Можжевеловым дымом пропитана ткань — а он пахнет ладаном, церковным воском…

…вереском. И шалфеем…

…спокойно. Медово. Горько…

— Ты подумаешь, наверно, что я с ума сошла, всякий подумает, я сама так думаю… ведь всего несколько дней… но… я тебя очень люблю. Правда, — судорожно вдохнуть, скрывая всхлип. — Несколько дней знаю, а люблю — будто вечность…

Мгновенная тишина.

— И я тебя полюбил, — просто ответил он. Помолчал. Улыбнулся, наверное. — Конечно, без тебя не пропал бы… но жизнь была бы намного скучней.

Таша не то хихикнула, не то всхлипнула в последний раз.

"…какая трогательная сцена…

…накидка для рыданий, ей-Неба…"

Арон медленно, осторожно, не разжимая рук, встал. Поставил Ташу на ноги, и лишь тогда — мягко отстранил:

— Ну, всё в порядке, девочка?

Таша, кивнув, отвернулась. Направилась к своему месту, широким шагом переступив через Джеми — сопящего так усиленно, что сомнений в его бодрствовании не оставалось.

Всё слышал…

"Ну и ксаш с ним. Пусть слышит".

"…он бы тебе ещё слёзки вытер…"

"А обязательно портить своим ёрничаньем такой момент, ксаш тебя дери?"

Откладывая зеркальце, он улыбался.

Конечно, Альдрем уже был наготове.

— Давно не видел вас таким, хозяин, — заметил он, подливая в фужер блеснувшую янтарём жидкость.

— Я давно этим не занимался.

— Но даже когда занимались — таким бывали редко.

— Всё складывается идеально. И я знаю, как всё будет складываться дальше. Но за этим так интересно наблюдать, ей-Неба… — он взял фужер в руку. — Пожалуй, она лучшая из них.

— Из них?

— Из членов общества "Забавные Игры".

Бутыль опустилась на стол с мягким звоном:

— Но она и первая в своём роде, верно? — заметил Альдрем. — Раньше вы не связывались с… подростками. А она к тому же совсем ребёнок…

— Насчёт этого можешь не волноваться. Она повзрослеет. Гораздо быстрее, чем сама того хочет, — он рассеянно водил пальцем по краю бокала. — Я ей в этом помогу.

В камине обыденно потрескивало пламя. Огонь — это так… символично. В конце концов, эти игры всегда были на грани. Несмотря ни на что, он играл с огнём. В любой игре есть риск — без этого ни одной игры не бывает. Или, во всяком случае, никакого интереса в игре без риска нет.

— Она очень милая девочка, — задумчиво сказал Альдрем. — Правда.

— Я умею выбирать.

— Ребёнок, попавший в водоворот взрослой жизни…

— Она искренне верит в то, что всё будет хорошо. Она видит мир прекрасным и удивительным, в лужах замечая не грязь, а отражённые облака. Считает Королевство действительно сказочным красивым мирком. И предпочитает не замечать отрицательного в людях вокруг неё, а если всё-таки замечает, решает, что это исключение, а не правило. Даже в мелком чумазом конюхе она углядит обладателя красивых добрых глаз.

Он листал страницы своей памяти. Тринадцать. Она тринадцатая… Сакраментальное число.

Тринадцатая и последняя.

Это тоже очень символично.

— Но самое поразительное здесь то, что это срабатывает. Люди видят, что о них думают хорошо, и им вдруг становится неловко от осознания того факта, что о них могут подумать по-другому. И, парадокс — стараются не разочаровать её ожиданий. Заметь, что пока ей встречались далеко не самые худшие представители рода человеческого… и гномьего. Пожалуй, даже если бы с ней не было кое-кого, она бы прекрасно обошлась помощью окружающих.

— Прямо-таки воплощение незапятнанной невинности…

— И невинного детского эгоизма. О, Альдрем, все мы не без греха. Моя девочка ещё та эгоистка. Просто её эгоизм по-детски неосознан. И я искренне надеюсь, что её многочисленные достоинства не дадут тебе повода меня осуждать.

Альдрем издал едва слышный вздох:

— Я всегда на вашей стороне. Вы же знаете.

— Мой верный Альдрем, — он даже головы не повернул. По-прежнему смотрел в огонь. По-прежнему обводил пальцем хрустальный край. — Знаю. Но напомнить порой нелишне.

Эта игра определённо выходила не такой, как остальные. Остальные получались слишком… лёгкими. Остальные слишком легко сдавались. Кто-то поднимал белый флаг — он и первый ход сделать не успевал, кто-то капитулировал на середине партии. До самого конца удавалось дойти лишь пару раз. Впрочем, и правила везде были разными. И ставки — соответственно.

В этот раз правила были действительно сложны. Но и на кону стояло всё.

Что ж, лебединая песнь обязана быть лучшей. Последнее творение мастера должно остаться в веках.

Это вряд ли воспоют в песнях, но потом будет, что вспомнить. И в том, что это потом будет, он не сомневался.

Всё дело было в том, что он всегда побеждал.

— Может, по такому поводу я даже изменю своим предпочтениям, — сказал он вслух.

— Каким именно, хозяин?

Он поднял бокал на уровень глаз, взглянув на пламя, плещущееся в жидком янтаре:

— Возможно, стоит попробовать что-то новое. Кажется, сидр Фаргори действительно не так плох?

Глава восьмая

Выйду к ночи в поле с конём

Сидя за столом, отец Дармиори воззрился на свой класс поверх скрещённых пальцев:

— Принесли ли вы новые тетради, дети мои? — вопросил он.

— Да, святой отец! — радостно помахала тетрадкой Таша.

— Нет, святой отец! — не менее радостно ответили остальные.

В глазах у каждого сияла слабая надежда — быть может, отпустят?..

Однако судьба, злобно ухмыльнувшись, поспешила подставить ножку.

— Ничего, у меня вдоволь лишнего пергамента, — вкрадчиво заметил отец Дармиори. — Далее… принесли ли вы "Историю Аллиграна" достопочтенного господина Корглари?

— Да, святой отец! — Таша взмахнула пухлой потрёпанной книжкой.

— Нет, святой отец! — выкрикнул счастливый класс.

— Печально. Однако по счастливой случайности я ещё вчера переписал список вопросов в пяти экземплярах, так что… — лицо пастыря исказила донельзя зловещая улыбка, — садитесь, дети мои.

Дети побрели за парты, и маленькую комнату огласило подобие кантаты для десятка обречённых голосов на тему "да, святой отец".

Пергамент раздался, списки пустились по рукам, пастырь, вооружившись мелом, стал выцарапывать на доске номера вопросов для каждого из трёх рядов — и именно в этот миг дверь радушно распахнулась перед ввалившимся внутрь Гастом. Узрев мрачные лица одноклассников и пастыря у доски с мелом в воздетой руке, парень замер на пороге:

— У нас самостоятельная работа?

— Да, Гаст, — расцвёл улыбкой пастырь.

— Ксаш, — простонал его племянник.

— Садись, сын мой, садись, — скривившись, посоветовал дэй. — Всё равно никуда не денешься.

Плюхнув сумку на ближайший стол, Гаст стал с превеликим усердием в ней рыться.

— Я забыл свою тетрадь, святой отец, — наконец сообщил он.

— Ничего, сын мой, я приготовил пергамент.

— Святой отец, и учебник…

— Сын мой, у меня есть копии вопросов.

— И письменные принадлежности, святой отец!

— Я дам тебе чернила, перо и промокательную бумагу, сын мой.

Гаст издал вздох осуждённого на казнь — и извлёк из сумки вначале тетрадь, затем книгу Корглари, а потом и чернильницу-непроливайку с пером и промокашкой.

— Что, нашлись…

— …всё-таки? — не утерпели близняшки Зормари.

— Да, завалились там, — безмятежно ответил Гаст, зорко оглядывая класс. — Святой отец, а моё место заняли…

— Да, сын мой, ты опоздал, и потому я решил, что сегодня твою парту вполне может занять Кайя, дабы ей лучше видеть.

— Но, святой отец… я так привык к этой парте…

— Сын мой, пойми наконец, — отец Дармиори сострадательно побарабанил пальцами по столешнице, — рано или поздно настанет такой момент, когда ты не сможешь быть рядом с Ташей.

— А почему?

— Гаст, тебе уже шестнадцать. Окончание школы не за горами, и…

— Хотите сказать, на экзамене мы все будем сами по себе? Ну так это не беда, святой отец, — лучезарно улыбнулся парень, — составим парты вместе и сделаем один огромный стол!

— И будет у нас королева Фаргори…

— …и Неучи Овального Стола! — осмелились захихикать близняшки.

— Довольно, — ладонь пастыря звонко легла на стол. — Приступайте.

Улыбки с лиц учеников сползли разом. Миг спустя класс уже огласило многоголосое поскрёбывание перьев по пергаменту.

Порой голос пастыря имел воистину чудотворную силу…

Таша куснула кончик пера. Взглянула в окно, где осенний ветер гнал по брусчатому двору цветных бабочек пёстрых листьев, взмывавших к деревянным куполам: Прадмунтская школа расположилась в боковой пристройке при церкви. Покосилась на мирного, как сытый упырь, пастыря, листающего журнал. Опустила взгляд в книгу.

"Перечислите основные эпохи Аллиграна и события, от которых начало этих эпох ведётся". Повезло с вопросом, ничего не скажешь. Хм… думается, против развёрнутых ответов отец Дармиори возражать не будет…

"Историки выделяют три основные эпохи. Первая идёт от сотворения мира, в те времена, когда Аллигран принадлежал Перворожденным альвам. Она же включает в себя прибытие из-за моря людей и начало их освоения Долины, и уход альвов в заповедные леса, что предоставило Долину во владение этим самым людям, — варварам, язычникам, стоящим на нижних ступенях развития, — и нечисти, безнаказанно хозяйничающей на её просторах. Кончается же Первая эпоха пришествием Кристали Чудотворной.

Кристаль Чудотворная явилась из ниоткуда на заре человечества. Она была первым…"

Класс огласил короткий звук — мелодичный жалобный звон, точно кто струны лютни задел.

— Гаст, отдай мне своё зеркало, — не поднимая взгляда, произнёс дэй.

— Почему сразу я? — в тёмных глазах Гаста светилось донельзя искреннее возмущение. — Нет у меня никаких зеркал!

— Сын мой, дал сюда зеркало быстро.

— Да нету у меня, нету, — Гаст патетически вывернул карманы штанов, — вот, хотите, пощупайте!

Дэй, наконец оторвавшись от журнала, внимательно взглянул на племянника.

А затем очень тихо и очень мягко произнёс:

— Гаст…

Парень, поёжившись, поднялся из-за парты, подошёл к учительскому столу и звякнул о дерево выуженным откуда-то двусторонним зеркальцем.

— И чтобы больше я зеркал на уроке не видел и не слышал, — бросил дэй ему в спину, — не то лишу тебя этого удовольствия на всю оставшуюся жизнь.

— Это как же, интересно, — буркнул Гаст, кидая на Ташу до щенячьего обиженный взгляд. Девушка виновато заёрзала — но, в конце концов, она же не обязана всё время держать зеркальце при себе, тем более что уже не чаяла Гаста сегодня увидеть! Мог бы хоть шепнуть, чтоб из сумки достала…

— Как же, говоришь? — пастырь, откинувшись на спинку стула, задумчиво погрыз перо. — Как же давно я не общался с твоим отцом, Гаст! Как не хватает мне наших с ним ежевечерних встреч! Как хочу я наконец поговорить с ним вдоволь! Как хочу я ему сказать, что Гаст на уроках…

— Не надо, святой отец, я понял, — поспешно заявил Гаст — строча на своём пергаменте что-то с таким энтузиазмом, что даже нос чернилами забрызгал.

Таша, вздохнув, уткнулась в тетрадь. "Первым Чудотворцем"… "Первым" или "первым и последним"? Как посмотреть и кого послушать… Хотя не стоит забывать, что имеешь дело с отцом Дармиори.

"…и последним Чудотворцем. Людям, пребывающим во тьме невежества и страха, Кристаль дала цифры, письменность и, кроме того, величайший дар Богини — магию. Раз в год среди избранных ею она проводила Волшбное Крещение, и люди, коих она окрестила и в лоб поцеловала, обретали Дар. Кристаль поведала людям о Пресветлой и Лукавой, и основала церковь, дабы люди могли служить ниспославшей её. И как пришла однажды из ниоткуда, так в один день и ушла в неизвестность, оставив щедрые дары свои, Святые Заповеди, Священное Писание и избранных ею — магов, которые были призваны облегчить жизнь рода людского. С этого и началась Вторая эпоха.

Вторая эпоха длилась тысячу лет, и большинство летописей о ней было утрачено в результате событий Тёмного Времени, но предполагают, что эпоха эта была кровопролитной и мрачной. Поначалу люди жили в мире, но затем стали забывать заветы Кристали и начали борьбу за власть — ведь не было верховного правителя, который мог положить конец распрям князей. Заканчивается вторая эпоха Великой Тьмой, или Тёмным Временем — временем, когда ткань реальности, разграничивающая наш мир и миры Потусторонние, истончилась и в Долину стали прорываться твари из преисподней (или, как предпочитают говорить маги, демоны из Нижнемирья). Однако…"

В приоткрывшуюся дверь кто-то воровато заглянул. Нашарил взглядом одного из учеников, поманил пальцем и поспешил скрыться в коридорном сумраке.

— Святой отец, — бодро вскинул руку Гаст, — можно выйти?

— Нет.

— Ну… я… в тайную комнату!

Пастырь ласково взглянул на него:

— Сын мой, а я ведь могу тебя до этой комнаты и проводить…

— Да нет, святой отец, что вы, не утруждайтесь, я сам дойду.

— Мне совсем не тяжело, сын мой.

— Да нет, сидите, сидите, вам отдохнуть надо…

— Нет, сын мой, мне совершенно не тяжело!

Гаст сгорбился и тоскливо вздохнул, гипнотизируя пергамент — видимо, порыв экстремального вдохновения успел иссякнуть.

"…от верной погибели и погружения во мрак Аллигран спас Ликбер Великий.

Ликбер Великий был величайшим волшебником всех времён. Именно он основал Адамантскую Школу, славную мудростью своих выпускников и абсолютным неприятием ими тёмных искусств — в отличие от учеников Школы Камнестольнской. Некоторые утверждают, что Ликбер был не волшебником даже, а вторым Чудотворцем, а некоторые пытаются доказать, что под видом Ликбера к нам пришла никто иная, как Кристаль, только в ином обличье. Как бы там ни было, именно Ликбер воззвал к людям с просьбой прекратить распри и избрать того, что будет главой и судьёй над ними — Верховного Короля. И когда люди вняли его мольбам, избрав королём Ардерена Бьорка, именно Ликбер отправился по ту сторону реальности, встретившись лицом к лицу с Драконом, страшнейшим демоном Нижнемирья, самим злом в материальной оболочке, и запечатал проход между мирами ценой собственной жизни. Так закончилась Великая Тьма, и…"

— Святой отец, — вдруг заявил Гаст, — я каюсь, что ничего не учил. Да, и я искренне раскаиваюсь. Поэтому давайте сделаем так: вы мне зададите любую тему, а я напишу вам сочинение на два, нет, на три свитка!

Дэй ухмыльнулся:

— Хочешь сказать "кто-нибудь напишет за меня сочинение, а я сдам его вам".

— Нет-нет, святой отец, чесслово, я сам всё напишу!

— А что же тебе здесь не пишется, сын мой?

— Ну, святой отец, я же не готов, мне надо покопаться в книгах, всё такое…

Пастырь искренне задумался.

Перед отцом Дармиори трепетала вся деревня. Но и у самых великих и ужасных бывают слабые места. И у пастыря таким местом был его племянник.

В девичестве госпожа Онван была Дармиори-лэн. Её старший брат долго причитал, что сестра не возжелала последовать его примеру и посвятить жизнь служению Богине, но потом всё же пришёл к выводу, что семья и ребёнок — это тоже, в общем-то, неплохо.

И сам ребёнок об этом прекрасно знал.

— Ладно, иди, — неожиданно изрёк дэй.

Гаст, подскочив от радости, мгновенно сгрёб немногочисленный скарб в сумку. Таша грустно повертела перо в пальцах — мда, предстоит ей работёнка…

— Но на следующем уроке изложишь мне содержание своего сочинения, — непринуждённо продолжил пастырь.

Гаст медленно обернулся:

— Изложу содержание?..

— Тезисно. Но довольно-таки подробно. И под моим неусыпным наблюдением, конечно же.

От обиды парень чуть воздухом не поперхнулся:

— Это… это…

— Всего хорошего, Гаст.

— Это нечестно!!!

— Честно, честно, — торжественно заверил его дэй. — Сам вызвался, сын мой.

Несчастная мина Гаста заставила бы возрыдать самого чёрствого зрителя.

"…так закончилась Вторая эпоха Аллиграна.

Третья эпоха длится по сей день, и было в ней всякое, — войны Провинций за территории и сферы влияния, объединение королевств людей, гномов и альвов в единое Королевство, существующее по сей день, свержение династии Бьорков и пришествие на престол Шейлиреара Дарфула, — однако все историки сходятся во мнении, что это — самая мирная и благостная эпоха для жителей нашего Королевства".

Проводив вглядом Гаста, бредущего вперёд с обречённостью человека, которого за дверным косяком ждёт топор палача, Таша украдкой улыбнулась.

Всё-таки неплохо порой быть оболтусом.

Без них ведь далеко не так весело…

Просыпаться от крепкого здорового сна — всегда занятие малоприятное.

Особенно когда в качестве стимула к скорейшему пробуждению тебе радостно выплескивают на лицо добрую фляжку ледяной воды.

— ДЖЕМИ, четвертую когда-нибудь!!! — Таша судорожно подскочила и, жмурясь, отфыркиваясь, затрясла головой — только капли во все стороны с кончиков светлых волос.

— А как ты поняла, что это я? Ты же даже глаз не открыла! — тот озадаченно завинчивал крышку. Фляги. Таки не ошиблась.

— А кто ещё до такого додумается? Не Арон же у нас болезный… с садистическими наклонностями, — Таша, разомкнув упорно сопротивляющиеся веки, сощурилась на белое золото солнечного света. Светило величаво приподнималось над горизонтом, заливая Долину текучими, из розоватого постепенно обращающимися в жёлтый лучами.

— Святой отец велел тебя разбудить, я и разбудил. Я не виноват, что некоторые дрыхнут, как совы, — нет, он ещё и обиделся!

— С чего в такую рань?

— Учитывая, — откликнулся Арон, с шёлковым шелестом выступая из расселины, — что ночевать нам придётся не в трактире, а столкновение с мортами на открытой местности может приобрести самые печальные последствия — до наступления темноты мы должны пересечь Аларет.

— Пересечь? Заче… Ах, да, текущая вода!

Великая Река Аларет бурным ручьём стекала с гор, извилистой ленточкой пересекая Долину с востока на запад, по мере своего продвижения к озеру Дэланин обращаясь в широченную реку. Озеро раскинулось в центре Долины, ровнёхонько на границе Равнинной и Заречной — последняя, собственно, и названием своим была обязана именно Аларету.

Пару веков две Провинции спорили, кому всё-таки принадлежит озеро, а потом ничтоже сумняшеся поделили Дэланин на две равные части… Хотя ксаш с ним, с Дэланином — он далеко, а им, — если повезёт, — до конца дня предстоит пересекать быстрый ещё Аларет и наслаждаться всеми прелестями Заболотья.

Тракт проходил ближе к западной окраине гор, оставляя в стороне как Аларет, так и Дэланин: переправляться через озеро долго, а через реку, шириной озеру почти не уступающую да весной имеющую дурную привычку разливаться — опасно. Хотя летом-осенью паромщики неплохо зарабатывали на тех, кто держит путь не в стольные грады, а в мелкие восточные городишки. В этих случаях огибать озеро по Тракту значило делать порядочный крюк.

— То есть… до темноты мы должны пересечь всю Заречную?

— И найти безопасное место для ночлега.

Таша потянулась, зевнула, мстительно щёлкнув зубами у самых кончиков пальцев клюющего носом Джеми. Широко улыбнулась его перекошенной физиономии и удалилась в ущелье совершать священнодейственные утренние процедуры — за пришедшимися как нельзя кстати занавесями плюща, пропев напоследок "кто заглянет, пока не выйду, останется без глаза".

Позавтракав прихваченным накануне из таверны хлебом с солониной, компания наполнила фляжки родниковой водой и, не отгрызая лишних минут у драгоценного дня, отправилась в путь-дорогу.

— Святой отец!

Таша скосила глаза на всадника, восседавшего на мышастом жеребце.

Джеми или…

— А вы не могли бы обратить набранную нами воду во что-нибудь более… согревающее?

Понятно. Алексас.

— Увы, сын мой, — вздохнул дэй, — столь молодым людям, как вы, противопоказано употребление горячительного.

— Мне уже двадцать, святой отец!

— Зато Джеми ещё нет двадцати. Вот когда достигнет совершеннолетия, тогда и поговорим.

Алексас удручённо вздохнул и занялся изучением панорамы, открывающейся со змеящейся вниз тропки в скалах.

Впрочем, надолго его не хватило:

— Таша-лэн, я ещё в первый день нашего знакомства…

— То есть вчера, — уточнила Таша.

— Да? — удивлённо вскинутая бровь. — Странно… А такое ощущение, будто вечность вас знаю…

"Интересно — намёк, издевка или плагиат?"

— Разве что родство душ даёт такой эффект, — задумчиво продолжил юноша, — так бывает порой…

— Так что вы вчера?.. — мягко напомнил Арон.

— Ах, да. Заметил. Ваш кулон, Таша-лэн.

Таша машинально подняла руку, кончиками пальцев коснувшись подвески: прозрачного, с кошачий глаз величиной камешка в золотой оправе. Зеленоватого, чуть в фиолетовый отливающего — сейчас, а ночью, при свете огней — фиолетово-красного, с пурпурными искрами в багровой глуби…

— Александрит, я так понимаю?

…это — александрит. Aleks'andrit. Это староаллигранский… знаешь, как переводится? Да, многие так думают, что в честь какого-то Алекса назван, но это не так. Сообрази… Вспомни, что мы на прошлой неделе проходили. Ну? Правильно… правильно. А вместе? Молодец. "Сердце оборотня", совершенно верно. Так оно и есть. Камень-оборотень, меняющий цвет. Когда-то его мне подарила мама… Зачем? Да, ты права, это не просто безделушка. Чтобы всегда напоминать мне: в какой бы личине не пребывал оборотень, главное — остаться собой. Ведь сердце… и разум оборотня легко поддаются излому. Чужие ипостаси убивают в нас — нас… убивают в нас — Человека. Мы умеем сопротивляться, да. Мы обязаны уметь. И мы учимся. Опыт и умение безболезненно возвращаться приходят с возрастом… Не с возрастом, нет. С осознанием, с нахождением себя, с выбором своего пути. Но бесконечно держать стену между собой и чужим даже мудрейшие не в силе. Невозможно. Вот поэтому — никогда, слышишь, никогда не пересекай ту грань, когда инстинкты берут верх над разумом. Не уступай зверю в себе. Иначе он потом не уступит тебе — никогда. Помнишь, я рассказывала тебе о Харте Бьорке? Он был королём нашей Долины давным-давно, и королём мудрым, но он родился в Ночь Середины Зимы, и потому был ещё и зверем. Медведем. И как-то он уступил зверю в себе, и медведь, которым он стал, задрал его маленького сына, и на Харта объявили охоту и затравили собаками, и его брат, ставший королём… Зеваешь, да? Знаю, скучно… Когда-нибудь вспомнишь и поймёшь. А это, помимо всего прочего, очень симпатичный кулончик. Давай-ка застегну… вот так. Замечательно. И под платье подходит. С днём рождения, малыш. Какая же ты у меня красавица…

— Верно понимаете, — после секундной заминки ответила Таша.

— Это символично или…

— Или. Подарок мамы, красивое украшение и просто случайное совпадение.

Зачем солгала, даже интересно?

Звёздочка наконец ступила на тропу через предгорный лес, и, повинуясь тихому голосу дэя, припустила иноходью. Однако мышастый её энтузиазма не разделял — за секунды расстояние между лошадьми увеличилось втрое.

— За что ты мне послала сей крест, Богиня? — удручённо вопросил Алексас, пришпоривая конягу так усердно, что Таша всерьёз обеспокоилась за сохранность лошадиных боков.

Обернувшись, она звонко свистнула, дождалась, пока конь поднимет вопросительный взгляд, и, совсем чуть-чуть окрасив картинку страхом…

…по узкой тропе — тьма на четырёх когтистых лапах…

…только красные щели глаз в темноте…

…и без единого звука — прыжок…

С жалобным ржанием жеребец шарахнулся в сторону, едва не сбросив при этом наездника.

Отлично. Теперь всего-то представить Тракт — хоть и не по Тракту поскачут, но какая для коня разница…

…пронестись внутренним взором по пыльной дороге…

…и на фоне закатных лучей — дом, увитый плющом, за высоким частоколом…

…и с надёжной конюшней.

Во всяком случае, Таша искренне надеялась, что подсказанное воображением воплощение надёжности и уюта окажется таковым же и для коня.

Тот замер, задумчиво опустил голову — и, тряхнув гривой (а, была не была!), за полминуты поравнялся со Звёздочкой. Кобылка, фыркнув, чуть прибавила ходу, вырвавшись на полкорпуса вперёд, насмешливо оглянулась на мышастого и, убедившись в своём превосходстве, милостиво позволила коняге удерживаться на такой дистанции.

— Как его зовут? — спросила Таша. Ветер, сдув с губ тихие слова, заботливо донёс их прямо до ушей Алексаса — а вот тому пришлось прикрикнуть:

— Коня?

— Не вас же.

— Конюший вроде Серым звал.

— Просто Серый? — Таша повторила, почти ощупывая слово со всех сторон. — Нет, не пойдёт. Нехорошее имя…

"И ассоциации с ним, особенно в свете последних событий".

— Пусть будет Серогривкой, а? — предложила она.

— Да хоть Царевичем Загорским, только бы снова в апатию не впал, — хмыкнул Алексас.

Впереди замаячила узкая тропка, ответвляясь куда-то в лес. Таша прикинула — вроде бы на юг…

Юг.

Параллельно Тракту.

— Сюда, — тихо велел Арон.

И, послушно свернув, маленькая кавалькада помчалась вдаль сквозь раннюю кромку дня.

— Передохните, — бросил Арон, осадив Звёздочку.

Молодёжь спешилась с явным облегчением — размять затёкшие за часы дороги ноги было как нельзя кстати.

Они были уже у самой окраины леса. В просветах между мшистыми стволами елей Таша могла разглядеть до горизонта простирающееся поле, волнующееся высокой травой на прохладном ветру.

— Сейчас вернусь, — Алексас шустро нырнул в густой ельник — подальше в тень.

— Только особо далеко не отходите, — крикнул вдогонку дэй.

— Особенно учитывая тот факт, что после фразы "я сейчас вернусь" герои страшных легенд никогда не возвращаются, — добавила Таша.

Солнечные лучи не просеивались сквозь сеть ёжившихся хвоей ветвей — золотую монетку солнца спрятали набежавшие тучи. Ветер из прохладного всё увереннее клонился к холодному, заставляя плотнее закутываться в плащ.

Из-за ненастного пасмурья неясно было, смеркается или…

— Сколько времени? — спросила Таша.

— К вечеру. Но достаточно, чтобы добраться до Равнинной до темноты.

С лёгким шелестом Арон прохаживался по колючему хвойному ковру, под сумрачным древесным куполом. Три ели вперёд и обратно.

— Поешь? — предложила Таша.

— Нет. А вот тебе не мешало бы.

— Я не хочу.

Он только неопределённо повёл рукой.

Ших-ших. Вперёд. Назад. И снова. Губы чуть сжаты, глаза напряжённо всматриваются в хвойную темень.

— Что тебя тревожит? — тихо спросила Таша.

— Перемена погоды.

— А что в ней тревожного?

Дэй взглянул на неё, колеблясь.

— Ничего, — наконец последовал ответ. — Просто не люблю непогоду.

Таша едва заметно качнула головой.

"Что же ты недоговариваешь, Арон?.."

Вернувшийся вскоре "из кустиков" Алексас торжественно отказался от импровизированного обеда, и вскоре кавалькада уже выехала в чисто поле. Позади осталась стена леса, уползающая чуть наискось влево, к рвущим небо зубьям гор. Далеко справа показались холмы: отсюда — не больше кочек, но на самом деле, как прикинула Таша, — со смотровую башню приличной высоты. И где-то там, за холмами, бежала параллель трактовой ленточки…

Поле тихо переливалось сине-фиолетовым — ветер тревожил цветущий кипрей и живокость. Прочертившая его тропа скорее угадывалась, чем виднелась: почти заросла.

Медленно и вкрадчиво перекатывалась по небесному полотну жирная, чёрная, с грязно-жёлтым брюхом туча. Туча молчала — тем зловещим молчанием, что всегда предшествует грозе. Но не было грозы. Даже в отдалении.

Таша всегда знала, пойдёт ли сегодня дождь — чуяла тем самым десятым чувством, животным чутьём. И эта туча дождевой не была.

Да и утром на небе — ни облачка…

"Эта туча просто…"

"…закрывает солнце?"

Мурашки пробежались по спине до затылка, стянув кожу, вздыбив волосы. Не поймёшь, то ли от холодного ветра, то ли от мелькнувшей догадки.

— Да и с ветром нам подсобили, конечно, — процедил Арон.

"…ты ослышалась или наш сама доброта, всепрощение и долготерпение действительно говорит сквозь зубы?"

— А что вас смущает? — поинтересовался Алексас.

— Что вы знаете про живокость предгорную?.. А, Таша уже догадалась.

— О чём?

Девушка сглотнула:

— Пыльца живокости предгорной ядовита. Большая доза вызывает чувство опьянения, сонливость, эйфорию… воздействует на желудочно-кишечный тракт, впитываясь в кровь. Смерть обычно наступает от инфаркта. Пыльца этого вида чрезвычайно обильная…

Крупные, красивые до залюбования цветы шевельнули синими лепестками, Таша, затаив дыхание, зажмурилась навстречу порыву ветра — и не зря: он швырнул в лицо горсть мелкой жёлтой пыли.

— …и пора цветения, как видите, приходится на липник, — хорошенько отфыркнувшись, поторопилась стряхнуть её девушка.

— Милая травка, — усиленно отплёвываясь, мрачно изрёк юноша.

— Вообще отваром живокости предгорной лечат желтуху, воспаление лёгких и коклюш, а примочки отлично помогают при воспалении глаз… Ну и… пыльцу в малых дозах используют как мощный галлюциноген, — несколько смущённо добавила Таша.

— Хотите сказать, что мы рискуем умереть от передозировки пыльцы?

— Вроде того.

— Радостно, — в тоне Алексаса, однако, Таша ничего радостного не нашла. — Изволите объяснить, какой ксаши вы нас завели на галлюциногенное поле, святой отец?

— Умирать — так с эйфорией, — Арон задумчиво натянул поводья, придержав нетерпеливо бившую копытом Звёздочку. — Я не ездил этой тропой. Мне о ней рассказал знакомый, а ему — его знакомый. Я… слышал, конечно, что знакомый моего знакомого сказал странную фразу, но никаких подробностей мой рассказчик не знал, а я решил не придавать этому значения.

— И что за фраза?

— "Нехорошая тропа. Пробираться придётся, затаив дыхание".

— Зато теперь нам сполна открылся смысл этих слов, — голос Алексаса истекал сарказмом. — И что теперь? Повернём назад?

— Нет.

— Почему?

— Потому что позади нас ждёт кое-то пострашнее эйфорийной пыльцы, — дэй покосился на юношу. — Джеми, вы можете что-нибудь сделать?

Алексас прислушался.

— Говорит, есть чары, — после мгновенной паузы ответил он, — но их хватит всего на пару часов.

— Думаю, больше нам и не понадобится. Уступите брату место на секунду.

Алексас, вздохнув, — на всякий случай не слишком глубоко, — закрыл глаза. Открывший их Джеми времени терять не стал, сразу взмахнув рукой в каком-то замысловатом пассе — и спустя миг Таша уже ощупывала кончиками пальцев красовавшуюся вокруг головы зыбкую прозрачную сферу, угадывающуюся только по лёгкому перламутровому отливу при движении, как у мыльного пузыря. Рука сквозь неё проходила, будто сквозь туман.

— Как шлем, — оценила девушка. — И как эта штука работает?

— Это и есть шлем, — удовлетворённо созерцая творения своих рук, украшавшие головы обеих лошадей и троих всадников, объяснил Джеми. — Он отводит любые заклятия, кроме тех же боевых кьоров… и мгновенно нейтрализует проходящие сквозь него яды, будь они в воздухе, в жидкости или в твёрдом предмете. Так что пыльцой мы надышимся, но без… эффекта.

— Отлично, — кивнул Арон. В ответ на его движение сфера чуть запоздало колебнулась. — В путь.

Кавалькада припустила по узкой тропке среди разнотравья — друг за другом, с летящими за спиной плащами, задевая достающую до грив лошадей марь-траву с лебедой.

— Святой отец, может, стоит приберечь лошадей?

Когда Алексас нарушил молчание, дикая гонка с ветром длилась не меньше часа — если Таша верно прикинула, конечно. Она ориентировалась по лесу, а тот давным-давно успел исчезнуть за задней кромкой горизонта. Кроме берёзовых перелесков, видневшихся далеко в стороне, взгляду докучали только бескрайние синие волны с фиолетовыми гребнями.

Хоть Звёздочка и Серогривка вскидывали морды, верхушки трав всё равно хлестали по глазам крайне недовольных этим фактом лошадей. Справа медленно проплывали постепенно снижавшиеся холмы.

Не считая тихого шелеста трав да приглушённого мягкой землёй и подмятыми стеблями стука копыт, в воздухе висела тишина.

— Не стоит, — откликнулся Арон. — Вот как доберёмся до Аларета, так и прибережём.

Таша, припомнив свою шёлковую карту и уроки краеведения, наконец сообразила, где они находятся. На равнине Лилиас, или попросту Приречной, которая в Равнинной превращается в болота Шадхавар, или попросту Заболотье.

Самый надёжный способ пересечь Аларет, насколько помнила Таша — через единственный мост, у городка Пвилл: там река ещё сравнительно узка, хоть и быстра, но им и не плыть…

— Мост будет самым надёжным. До нашего визита, — мягко добавил Арон.

В серебре Ташиных глаз плеснулось удивление:

— Ты собираешься его…

— Не я. Джеми.

— Что-что? — насторожился Алексас.

— Да, мы как раз обсуждаем план разрушения Пвилльского моста. Морты не могут пересекать текущую воду. Если только мостом или паромом, — дэй зачем-то оглянулся. — Учитывая, что это единственный мост, с паромщиками морты вряд ли найдут общий язык, а добираться до Тракта и бежать потом обратно до Заболотья — не меньше суток… ещё двадцать четыре часа спокойной жизни.

— Если только "хозяин", поняв, что мы завели его зверушек в тупик, не уничтожит их, чтобы создать взамен новых, — в самом прямом смысле прислушавшись к внутреннему голосу, уточнил Алексас. — А если он поджидает в приграничном трактире Равнинной…

— Двенадцать часов спокойной жизни, — согласился Арон. — Но чтобы создать мортов, ему нужны жертвы, а я сомневаюсь, что он захочет "засветиться", устроив резню в Приграничном… Ведь ваша догадка насчёт приграничного трактира верна.

— Откуда вы знаете?

— Иначе морты не выстроились бы с таким расчётом, чтобы гнать нас к Тракту.

Таша оглянулась.

Пять веером расходящихся тенистых дорожек прочерчивались в травяном море слева от них.

— Ваш план действий, святой отец? — миг спустя на удивление спокойно вопросил Алексас.

— Они не слишком быстры, — отозвался дэй. — Я давно их заметил. Расстояние между нами сокращается медленно.

— Вот это "медленно" мне и не…

Воздух рассёк звук.

…не плач, не вой, не крик…

…странный и страшный, ввинчивающийся в голову тупой иглой…

…на пять голосов.

"Значит, таки есть пасти…"

А твари только распевались.

Когда вой перешёл в ультразвук, Таша дёрнулась было закрыть уши — но кони, шарахнувшись в сторону, в полном ужасе понесли вправо, к холмам, заставив девушку судорожно вцепиться в дэев пояс.

Морты взяли паузу, но перепуганные лошади и не думали возвращаться к первоначальному маршруту.

— Есть идеи, святой отец? — осведомился Алексас.

— Нет.

— Что значит "нет"?

— У мортов нет разума как такового, — дэй говорил так спокойно, будто лёгкую конную прогулку перед ужином совершал. — Есть инстинкты, есть чувства и ощущения, есть приказы "хозяина". А помимо этого, в головах — пустота. Безмозглые в самом прямом смысле. Но и я здесь бессилен.

— Вот и толку-то, что с нами…

Последнее слово за возобновившимся ариозо мортов Таша не расслышала.

— Но я уверен, — продолжил Арон, — что эти самые идеи, как и средства их выполнения, есть у Джеми.

— И не ошиблись, святой отец, — спустя пару мгновений крикнул мальчишка.

На всём скаку, перехватив повод одной рукой, Джеми оглянулся, прокашлялся и, крутанув ладонью, гортанно выкрикнул несколько слов.

Травы вспыхнули, точно сухое сено. Черта синего огня, взметнувшись к тучам, рассекла поле ровнёхонько параллельно тропе — между ними и мортами. Ещё три слова, крупной дробью просыпавшихся в дымный воздух — ещё три черты, заключившие заторможенно топтавшихся у черты тварей в огненный загон.

— Это их задержит, — Джеми торопливо поднёс руку к лицу. — Ксаш…

У мальчишки носом хлынула кровь.

— Что с тобой?!

— Нормальная реакция на мощные заклятия. Как постарше, посильнее и поопытнее стану — пройдёт, — Джеми искоса взглянул на девушку. — Что, ищешь слабые места?

— Не волнуйся, — огрызнулась Таша, — в следующий раз не побеспокоюсь, даже если у меня на глазах будешь дух испускать.

Заслышав тяжёлый вздох Арона, Джеми, не дожидаясь порицания, поторопился натянуть поводья. Не сразу, но повернуть Серогривку он таки заставил. Звёздочка же пристроилась рядом с жеребцом без понукания — видимо, не смогла бы снести, если бы какой-то там коняга взял себя в копыта раньше неё.

— А ты не можешь их кьорами добить? — поинтересовалась Таша, глядя через плечо на остающуюся позади огненную клетку. Морты жалобно скулили. Девушка почти их жалела.

— Теоретически — могу. Но свет кьора, находящегося от шлема ближе, чем в полуметре, разобьёт его. Учитывая, что мы скачем не просто по галлюциногенному полю, а по горящему галлюциногенному полю — в невменяемом состоянии я вряд ли буду вам полезен, — Джеми задумался. Вытянул руку, — хотя можно попробовать так…

Когда квадрат загона полыхнул целиком, пронзив сумерки огненным столпом, твари не издали ни звука.

Только скулёж смолк.

— Горите вы синим пламенем, — промокнув кровь рукавом, фыркнул Джеми.

Таша, сморгнув синевой отражавшийся в глазах свет, отвернулась. Сладковатым отдающий ветер подгонял в спину. Поравнявшись с концом огненной линейки, кони сами вырулили обратно на тропу. Скорее несли, чем скакали — но, раз в правильном направлении, почему бы и нет?

— Тем более что Аларет близко, — Таша услышала, что Арон улыбнулся. На миг.

А потом дэй резко повернул голову, настороженно сощурился, повёл носом…

"Принюхивается?"

"…и кто у нас тут оборотень?"

— Джеми, ОСТОРО…

Поздно.

Тварь вынырнула из ниоткуда. Джеми только голову успел повернуть — а морт уже взвивался в прыжке, раззявив чёрную щель пасти, выставив когти…

Шар белого света морт почти проглотил.

Таша зажмурилась — и вовремя.

Вспышка перед закрытыми веками, хлестнувшая по лицу волна жара, истошное ржание Серогривки, крик Джеми, глухой удар…

Она ещё не открыла глаз, а Звёздочка уже остановилась. Чёрный шёлк ускользнул из-под пальцев, и, когда ресницы запоздало взметнулись вверх, взгляду предстала воистину дивная картина: Серогривка уверенно уносится вдаль, будто земли копытами не касаясь, поодаль корчится, расползаясь бесформенной тьмой, морт, а Джеми стонет на земле, лёжа лицом вниз на примятой траве…

Без шлема. Уткнувшись носом в синеву цветков живокости.

Когда Арон бесцеремонно вздёрнул мальчишку за плечи, неестественный румянец Джеминого лица был затейливо оттенён желтизной пыльцы.

Дэй безмолвно принялся стряхивать галлюциноген на землю. Парнишке оставалось лишь мужественно скрежетать зубами, сдерживая скулёж — прикосновения к обожжённой коже явно особого удовольствия не доставляли.

— Много вдохнули? — коротко спросил Арон.

— Не знаю, — Джеми виновато чихнул. — Как свалился, нос будто что-то обожгло, а повернуться сил не было. Думал, шею свернул… и сейчас думаю, — он осторожно покрутил головой. — А, нет вроде… Ну, потом жечь перестало, я и остался лежать…

— Вовремя я вас поднял, — Арон пристально взглянул на улепётывающего Серогривку. Пара мгновений — и конь споткнулся, застыв вполоборота на фоне горизонта, с ветром развевающейся гривой, средь высоких цветущих трав и лёгкой костровой дымки. Хоть бери кисть и пиши картину маслом.

— Поехали. Будем надеяться, что обойдётесь только… приятными последствиями, — дэй подтащил горе-колдуна к лошади, усадил впереди седла и вспрыгнул следом. — И что вам хватит здравомыслия до того берега Аларета.

Звёздочка рванула вперёд — казалось, ещё до того, как вдалеке вдохновенно взвыло дружным хором.

— Ещё пятеро, — резюмировала Таша.

— А нас трое. На одной лошади.

Звёздочка уже храпела, — Ташина юбка была влажной от выступившей на боках кобылы пены, — но, опустив голову, упрямо неслась вперёд. Понимала, что эти догонялки — со смертью…

Не со смертью, поправила себя Таша, если Арону верить. Да и… если бы морты хотели убить, не выли бы — с воем загоняют, изматывают. А догоняют безмолвно.

— Пересаживать Джеми я не решусь, а вот… — Арон мельком оглянулся. — Как ты отнесёшься к поездке на чужой лошади?

— Если это поможет добраться до пункта назначения живыми — весьма положительно.

Поравнявшись с Серогривкой, Арон дёрнул поводья, Таша, соскочив почти на ходу, в один прыжок оказалась рядом с конём и легко вскочила в седло. Прежде чем хлопнуть Звёздочку по боку, дэй легонько кивнул — и жеребец, до того способный лишь беспомощно слушать, как с неумолимостью трубного гласа приближается мортовский вой, наконец смог шевелить копытами. Сорвавшись с места, следом за Звёздочкой он поскакал с неописуемой радостью.

Живокостные заросли остались позади. Кипрей, оказавшись в гордом одиночестве, торжествующе раскрашивал поле сиреневым.

Морты, наконец сообразив, что их проникновенные рулады как нельзя лучше вдохновляют лошадей на галоп, смолкли. Зато, как поняла Таша, повернув голову — удвоили скорость.

— Арон, — пискнула она, — а долго нам ещё до?..

Серогривка встал, как вкопанный, заставив Ташу ткнуться носом в лошадиную гриву. Когда девушка подняла взгляд — стоя на краю крутого обрыва, с высоты обратившейся вдруг холмом равнины она увидела серебристую, хмурящуюся отражённой тучей речную ленту далеко внизу.

Порыв ветра принёс намёк на водяную свежесть.

Аларет.

— Вперёд, — негромко сказал дэй.

Таша не видела, конечно, но была уверена — прежде чем понести вниз, кони зажмурились. Последовав Ташиному примеру. Наслаждаться зрелищем спуска с почти отвесно обрывающегося холма приятно только со стороны.

А вот с закрытыми глазами, если постараться, можно даже получить некоторое удовольствие от падения…

Силы тяготения взяли своё, ехидно впечатав Ташу в седло. К немалому своему облегчению девушка обнаружила, что спуск окончен, и даже без всяческих осложнений вроде слетания с седла с переламыванием всех костей. Лошади уже вовсю мчали по ровному — к катящему свои воды по мощному руслу Аларету, поросшему горюющими ивушками по крутым берегам, и мосту с вьющейся от него вправо тропкой — по которой и добирались до Пвилльского моста все нормальные люди.

"Кроме сборщиков галлюциногена и нас".

"…ну, и первых, и вторых вряд ли можно назвать такими уж нормальными…"

Длинный, узкий деревянный мост на невысоких опорах кавалькада преодолела за считанные секунды. Аларет бурчал снизу что-то невразумительное пропитанному водяными брызгами воздуху.

Ступив на тот берег, Арон резко развернул Звёздочку. Плащ эффектно взвился у него за спиной.

— Джеми, поджигайте мост.

Нет ответа.

— Джеми…

Таша оглянулась на потенциального поджигателя.

Чтобы увидеть на лице мальчишки мечтательную, идиотскую в своём блаженстве улыбку и туманную дымку, затянувшую синеву уставившихся перед собой глаз.

— А… — выдавила Таша, — что…

С вершины холма уже струились вниз пять тенистых дорожек.

— Арон, что… что нам…

Дэй только вздохнул, кладя ладонь на затылок Джеми. Мгновения, за которые морты достигли подножия холма — и в растерянно моргнувших васильковых глаза мелькнул намёк на сознательность.

— Джеми, сжигайте его, — с неожиданным усилием выговорил Арон. — Быстро…

Без вопросов, лишь несколько заторможенно мальчишка вытянул руку, забормотал, сплетая слова в вязкую паутину заклятия…

…а твари уже мерно работали лапами, домеривая шагами тропку…

Пальцы колдуна финальным аккордом резко сжались в кулак.

Мост вспыхнул разом, от перил до опор, заставив лошадей испуганно шарахнуться в сторону. Таша удержалась — а вот представители сильной половины человечества кубарем свалились со Звёздочки.

— Арон! — Таша, соскочив с лошади, подбежала к спутникам. — Вы… ты…

— Всё в порядке, — дэй выбрался из-под Джеми (повезло парню приземлиться на мягкое, подумалось Таше), привстал и, морщась, дотронулся кончиками пальцев до затылка, — да, точно в порядке.

— По тебе не скажешь!

— Головная боль — нормальное последствие вмешательства в сознание, находящееся под воздействием галлюциногена, — он перевернул Джеми на спину: мальчишка валялся в бессознательном состоянии, но от боли вроде бы не стонал и дышал ровно. — Вот у него, как проснётся, голова посильнее болеть будет.

— Вмешательство в сознание?..

— Там всё как в тумане, — Арон поднялся на ноги и принялся отряхиваться. — В сладком и опьяняющем тумане. Приходится не только сквозь этот туман пробираться, не дыша, но и этот туман раздвигать. И раздвигать его очень непросто.

— Выходит, ты… эм… обломал мальчику кайф?

— Можно и так сказать, — дэй улыбнулся в ответ. Наверное, осознание, что всё позади, пришло вместе с этой улыбкой, принеся с собой эйфорию почище живокостной — во всяком случае, Таша рассмеялась так звонко, что даже сама от себя никак не ожидала.

Морты на том берегу подвывали до того обиженно, что девушке почти хотелось их утешить. Так и сказала бы "и на вашей улице праздник будет", — но, увы, накаркать было бы совсем некстати. Звёздочка же явно не была столь сострадательной: гарцуя по самому бережку, она откровенно ржала над оставшимися с носом тварями.

— А где Пвилл? — спросила Таша, свистом подзывая кобылку.

— Быстрым ходом — часах в восьми отсюда, — откликнулся Арон, сосредоточенно усаживая Джеми на Серогривку.

— ЧТО?

— Он только на карте близко.

— А какой ксаши было мост Пвилльским называть?!

— Потому что это ближайший к мосту крупный населённый пункт.

— И куда мы теперь?

— Найдём приличное место для ночлега. Неподалёку. Надо дать лошадям отдохнуть.

Туча наконец громыхнула, и на нос Таше упала крупная дождевая капля.

Арон оглянулся. Огонь плясал в его зрачках.

— Сжигаем за собой мосты, — он задумчиво взглянул куда-то вверх. — Что ж, оно и правильно.

Мост, полыхнув вдруг судорожной вспышкой, осыпался пеплом, мгновенно унесшимся вдаль с быстрыми водами Аларета.

На макушки троицы с запоздалой досадой обрушился ливень.

— Итак, — накинув капюшон, Арон оглядел протянувшийся вдоль берега реки сосняк. Низкорослые, кривоватые деревца жалобно жались друг к другу. — Насколько я понимаю, отсюда начинаются болота Шадхавар.

— Насколько я знаю, ты понимаешь верно.

Дэй изучил дорогу, разветвляющуюся надвое: одна тропа убегала прямо, другая — направо. Уделил внимание указателю, являвшему собой подобие деревянного весла с накарябанными на нём стрелками.

— Пвилл — прямо, Броселиан, центральный город округа — направо. Если верить указателю, до первого пятьсот верст, до второго девятьсот… но имеется ещё и некая стрелка налево. Нацарапанная уже позже от руки, судя по всему. И указывающая… — дэй сощурился, — …на "уединенное жилище пресветлейшего магистра целебной волшбы Джерада Альдровандо".

— Какой пресветлейший, интересно, поселится в этом болоте?

— Солидарен. Однако его уединенное жилище расположено всего в версте отсюда.

Таша отстранённо накручивала поводья на руку. Тропинка к жилищу пресветлейшего магистра надёжно заросла вереском и сфагнумом. На то, что через сосняк теоретически можно проехать иным способом, кроме как по тропам к двум вышеупомянутым населённым пунктам, указывала лишь узкая, уходящая влево под небольшим углом просека.

— Как там было? "Направо пойдёшь — коня потеряешь, налево пойдёшь — себя потеряешь", — вспомнила Таша. — Или нет… кажется, наоборот… или всё-таки так?

— Во всяком случае, дорога прямо определённо сулила женитьбу.

— И когда два брата пошли прямо, встретила их девица-красавица, которая, напоив братцев да поцеловав их в уста сахарные, с помощью кровати-перевёртыша отправила незваных женихов в подземелье, переломав им все кости.

На самом деле Таша тех девиц-красавиц из сказок понимала. Когда незнакомые молодые люди, к тому же весьма воинственно настроенные (естественно, на ратные подвиги изначально собирались), не просто заявляются без приглашения, но и навязчиво требуют у хозяйки руку и сердце… и всё, к ним прилагающееся — оная хозяйка в девяти случаях из десяти отреагирует не совсем адекватно. И не совсем нечленовредительно.

Таша задумчиво посмотрела на мирно посапывающего Джеми. Очень задумчиво.

— Я всё же за поворот налево. И, — с лукавинкой в голосе добавил дэй, — вчетвером.

— Ну вот, уже и несбыточные злодейские планы по избавлению от надоедливого спутничка вынашивать нельзя, — фыркнула Таша. — А ты уверен…

— Конечно же, пресветлейший Альдровандо пустит нас заночевать.

— После краткой беседы с тобой с глазу на глаз?

— Я же… гм… старший, как-никак. Вполне естественно, что договариваться буду я.

— Что с тобой сделаешь, — вздохнула Таша.

Звёздочка, когда её направили на тёмную, самого зловещего вида просеку, покорно порысила вперёд. Лишь вздохнула стоически.

Очевидно, она уже смирилась с тем, что её хозяйка и здравомыслие — вещи несовместные.

Глава девятая

Принцесса и её рыцарь

Дождь кончился внезапно. Даже слишком. Просто в какой-то момент стена ливня вдруг расступилась, а дальше кавалькада ехала уже по сухой тропе.

Вслед за дождём кончился сосняк, и тоже — внезапно, будто оборвавшись, оставив Ташу неметь от восторга: ещё бы не неметь, когда за горизонт убегает бескрайний луг, и до самой бескрайности белеющий чуть колышущейся на ветру пушицей.

— Арон, Арон, смотри!

— Вижу, — улыбнулся он. Тут же посерьёзнел. — Только не пытайся сорвать.

— Почему?

— Потому что пушица обозначает границы Белой Топи.

Трогательные пушистые кругляшки, — "заячьи хвостики", — под дуновеньем ветерка мирно качнулись на тонких стебельках.

— Арон, а… — Таша сглотнула, — вилл-о-висп из Белой Топи… на самом деле…

Она не договорила, зная, что в словах нет нужды — но дэй не ответил: просто смотрел в белопушную даль из-под прищура тёмно-русых ресниц, будто следил за чем-то.

Или кем-то.

— Кто знает, — наконец сказал он, чуть повернув голову. — Однако, если я не ошибаюсь, виднеющийся вон там частокол указывает на то, что мы близки к месту нашего потенциального ночлега.

Частокол действительно виднелся. Невысокий, местами перекошенный, с настежь распахнутыми воротами.

— Арон…

— Да, мне это тоже не нравится, — дэй пристально, но без тревоги (или без видимой тревоги) смотрел в пустоту между створками ворот. — Держись за мной.

Кони, судя по всему, тоже заподозрили, что дело нечисто. Во всяком случае, по затерявшейся в сфагнуме тропе, пролегавшей по самой грани между землёй и топью, они переступали очень тихо.

Двор мало чем отличался от лесного болотья — тот же мох и тот же вереск, надёжно зарастившие огороженный участок. Впрочем, по низенькой ограде перед домом угадывался существовавший некогда огород, да и сама избушка явно выбивалась из фауны Заболотья: добротная, красноватого дерева, — сосна, наверное, — с надёжными ставнями на окнах, боковой пристройкой-хлевом и ещё одной — поленницей. В дальнем уголке участка скромно приткнулась деревянная будочка, — туалет типа сортир, — в противоположном дальнем уголке Таша заметила каменное кольцо колодца. Труба на бревенчатой крыше, в лучшие времена, наверное, пыхтящая традиционным столбиком дыма, сейчас не выдавала и намёка на дымок.

— Странно — ворота нараспашку, а дверь и окна закрыты…

— Странно, — согласился Арон. — Думаю, ты уже поняла, что хозяина нет. Давно нет.

— Поняла, — облизнув пересохшие вдруг губы, кивнула Таша, — но что…

— Ни в коем случае не хочу накликать беду или тревожить тебя, но… просто чтобы ты была готова… — дэй спешился. — Что здесь произошло, ты хотела спросить? Возможно, ночью мы это узнаем.

Он подошёл к невысокой двери, однако открывать её отчего-то не спешил. Чуть склонив голову, изучил дверь взглядом, сделал одному ему известный вывод — и, вернувшись к понурому, пребывавшему в явном невосторге от окружающей обстановки Серогривке, стащил Джеми с коня.

— Что там?

Подтащив юношу к двери, Арон положил ладонь на его макушку — и спустя пару секунд Джеми, бледностью лица способный поспорить с пушицей, разлепил веки.

— Ааах, — он широко зевнул, завертел головой и встал на разъезжающиеся ноги, позволив Арону не занимать далее руку поддержкой его безвольного тела. — Где мы, святой отец?

— Относительно болота — в безопасности. Пока. Будем в ещё большей безопасности, если вы откроете эту дверь.

Дэй говорил быстро, тихо, отрывисто. Скулы напряжены, губы сжаты, будто…

"Преодолевает боль?"

"…опять эти его святые штучки…"

Джеми потребовалось несколько мгновений, чтобы оценивающе оглядеть дверь, протянуть руку и пробежаться по дереву кончиками пальцев. Тусклая медь круглой ручки на миг блеснула серебром из-под покрывшей её зелени. Тихий щелчок — и дверь жалобно скрипнула.

— А защита оказалась сильнее, чем я думал. Хозяин явно не чайник… — мальчишка ещё раз оглядел запущенный двор и печально добавил, — был. Хм, и ещё… — он задумчиво поднял ладонь, взглянув на вздувшиеся там волдыри, — святой отец, а…

— Да, я оттягиваю на себя вашу боль, поэтому вы ничего не почувствовали.

— Оттягиваете мою боль? — Джеми удивлённо подул на пальцы, и ожог исчез. — Да я потерпел бы…

— Ожог — да, — мягко сказал Арон, отняв ладонь от его волос. — А вот это — нет.

Миг спустя Джеми, схватившись за виски, с искажённым мукой лицом рухнул наземь — словно ему ноги подрубили. Скрючился на подмятом вереске, не то стеная, не то поскуливая, жадно хватая губами воздух.

— Что с ним?! — Таша в ужасе соскользнула с седла.

Лишь с поддержкой Арона мальчишка смог встать на колени и, согнувшись пополам, отползти от порога. Его рвало.

— Арон, что с ним?! — Таша подбежала ближе, нерешительно застыв в шаге.

— Последствия отравления пыльцой. Живокостная ломка, как её называют.

— Что делать?!

— Закрой ворота, — дэй толкнул дверь. Заглянув внутрь, вернулся к Джеми, дождался, пока парень хрипло откашляется, и, заботливо подхватив его под руки, ввёл в избушку.

— А лошадей куда?

— Я о них позабочусь. Таша, не задерживайся на улице.

Девушка совету последовала весьма охотно. Шесть прыжков спустя она уже переступала порог избы.

Тусклые серые лучи, просочившись сквозь дверной проём, обрисовали Ташину тень на пушистом светлом ковре. Вместе с тенью в комнате обрисовалась печка, кресло-качалка, круглый стол, покрытый вязаными салфеточками, громоздкий дубовый буфет и большое зеркало на стене. Ситцевые занавески в цветочек умиротворённо созерцали оконные стёкла, у дальней стены покачивался маятник больших часов, а на полке над печью белели декоративные тарелочки с большеглазыми котятками на донцах.

"…что-что, а уединенное жилище отшельника это всё напоминает весьма отдалённо".

"А каким таким образом, интересно, комната не просто не запылилась, а находится в очень даже опрятном виде, учитывая, что здесь давно никто не живёт?"

"…кто его знает…"

А ещё были травы. Травы и цветы. Свесившись с балок потолка, сухие пучки мяты, зверобоя, кипрея, липового цвета, сушёной малины, крапивы, ромашки и трав, Таше незнакомых, наполняли комнату восхитительным душисто-сладко-пряным ароматом разнотравья.

— Прикрой дверь, — Арон коснулся светильника на столе, — тот вспыхнул волшебным огоньком в желтоватом стекле, озарившим комнату до самых дальних углов, — распахнул нижние дверцы буфета и достал откуда-то большой эмалированный таз, сунул его торопливо рухнувшему на пол Джеми. Потом открыл низкую деревянную дверцу подле зеркала. — Тут ванная… интересно. А где же пресветлейший магистр спал? Белья-то на печи нет…

Таша не смотрела на Джеми, однако издаваемые им звуки были даже хуже очевидного зрелища.

— Арон, что делать?

Дэй внимательно оглядывал буфет, заходя с разных сторон и любуясь на боковые стенки.

— Ну, для начала ему неплохо было бы лечь, — сказал он. Вновь открыл дверцы буфета, теперь уже верхние, и прошёлся кончиками пальцев по ровным рядам кастрюль, чашек и тарелок, вертикально стоявших в подставке.

В какой-то миг рука его застыла, вернулась назад, ухватила одну тарелку за край, потянула на себя — и шкафчик, вздрогнув, с негромким звяком отъехал в сторону. За ним расположилась спаленка: широкая кровать, книжный шкаф, тумбочка со светильником цветного стекла на ней, а в углу — пара соломенных тюфячков и тщательно свёрнутые одеяла.

— Видно, не мы первые приняли решение проситься к пресветлейшему магистру на ночлег, — Арон, не медля, вытащил тюфяк и одеяло в гостиную, постелил на печи, позаимствовав подушку с кресла, и помог постанывающему Джеми, временно оставленному рвотой в покое, перебраться на лежанку. — И, видно, пресветлейший магистр был столь великодушен, что пускал к себе даже не обладающих моим даром убеждения путников. Rekvi'em eterman dona e'i, Domin…

— Арон, как ему помочь?!

— Таша, рвота — это хорошо. Естественная защитная реакция организма. Вот если бы он не пришёл в себя, тогда я бы забеспокоился, — дэй серьёзно взглянул на неё. — Только нервничать не надо. Вылечим. Обещаю.

В следующие полчаса Арон развил воистину бурную деятельность. Он принёс дров из поленницы, растопил печку, нанёс воды, вскипятил дутый чайник. Нашёл в бесчисленных ящиках буфета арсенал магистра целебной волшбы, позаимствовал один из бесчисленных пакетиков, — с угольным порошком, — развёл содержимое в тёплой воде и поручил Таше поить этим жертву живокости до и после прочистки желудка. Изучил содержимое травяных пучков, отщипнул от того, от сего, бросил листья в кастрюльку с кипятком и принялся размешивать, мелодично постукивая ложечкой по стенкам.

— Зверобой, мята, мелисса, ромашка, подорожник и… репешок? — принюхавшись, определила Таша.

Она покорно пичкала Джеми жидкой угольной взвесью, а тот так же покорно пил. Поначалу выпитое само тут же выдавалось обратно в таз, теперь же бедняге приходилось засовывать два пальца в рот, вызывая рвоту.

— Верно, — кивнул дэй, зачерпывая чашкой полученное варево.

— Я не могу больше, — простонал Джеми, в очередной раз промывшись и откинувшись на подушку. — У меня голова от этого ещё больше болит…

— И сосуды на лице полопались, — дрожащим голосом добавила Таша.

— А больше и не надо. Вот, выпейте, — Арон протянул чашку мальчишке. — Это поможет. Принимать будете каждые полчаса. Это не очень приятно на вкус…

— По сравнению с тем, что было у меня во рту минуту назад, любая дрянь божественным нектаром покажется, — в трясущихся, словно с перепоя, руках Джеми чашка казалась непосильным грузом.

По истечении минуты наблюдения за тщетными попытками парнишки поднести её к губам Таша, молча отобрав чашку, предпочла напоить его самостоятельно.

— Спасибо, — слабо произнёс Джеми, утерев губы.

— Не стоит благодарности… Что?

— Нет-нет, ничего, — в глазах дэя светилась скрытая улыбка. — Как ты отнесёшься к ужину?

— Крайне положительно!

Учитывая, что Таша, простучав пол, обнаружила скрытый под ковром в дальнем углу подпол, а не замедливший спуститься туда Арон помимо заплесневелых банок с вареньями-моченьями-соленьями нашёл картошку, ещё не всю сгнившую или проросшую — ужин удался. Таша всегда любила разварную варёную картошечку с укропчиком… Пусть даже укроп в наличии был только сухой.

Джеми, подумала девушка, наверняка скрежетал бы зубами от голодной зависти, если бы не спал.

— Эх, шюда бы машлица, — размечталась она с набитым ртом. — Ням… Интересно, а пресветлейший магистр держал корову?

— Держал. И кур держал, — Арон неторопливо дожёвывал картошку.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ешь, ешь, — дэй смотрел на Ташу, пока она послушно доскребала ложкой по донышку тарелки. — Заводил лошадей в хлев и увидел там насест. А ещё увидел, что там была корова, привязанная и запертая в стойле. Давно была.

Таша поняла, почему Арон дождался, пока она проглотит последний кусок.

— Часа два до темноты ещё есть, — невозмутимо резюмировал дэй, взглянув на часы. — Я могу немного поспать? Хотелось бы не заснуть ночью во время… дежурства.

— Думаешь, я могу сказать "нет"?

— Уповаю на то, что ты примерная дочь и, пока я буду спать, сбережёшь сон Джеми, не предпринимая попыток выйти наружу.

— Не больно-то и хотелось.

— Тогда договорились, — Арон, встав, направился в комнату за посудным шкафчиком. — Если я сам не проснусь, разбуди меня с наступлением темноты.

— Поспал бы подольше…

— Лучше поменьше, зато проснуться.

Таша, откинувшись на спинку стула, покачиваясь на двух ножках, смотрела, как он ложится:

— Зная тебя, думала, ты не захочешь меня беспокоить… Ну, говорить, что что-то не так.

Он взглянул на неё — с неожиданной горечью, затаённой в краешке губ. Лёг, заложив руки за голову:

— Плохо же ты меня знаешь.

Таша, не ответив, тихо опустила стул на все четыре ножки.

Маятник звякнул. Из часов выскочила кукушка, однако обратно не поторопилась: расправила крылья, прокашлялась и, мелодично пропев "восемь часов вечерних", с достоинством удалилась.

Таша протянула руку к лежащей на полу неподалёку сумке, за ремень подтащила её к себе и, порывшись, вытащила зеркальце. Чтобы избавиться от чего-то, лучшего места, чем Белая Топь, не сыскать. Конечно, Арон говорил не выходить наружу, но… он же и говорил избавиться от зеркала, верно? Так что она нарушит один его совет ради другого. Ничего страшного.

Таша повертела зеркало в руках. Странно, но сейчас металл был тёплым, даже жарким… и странное ощущение — будто… пульсировал? А ещё неестественно сиял рунными узорами в полумраке — словно сияние излучал…

Пальцы, казалось, сами открыли золочёную крышку.

Зеркальное стекло ничего не отражало. Лишь слабо серебрилось, будто залитое изнутри лунным светом.

"Что за…"

А потом серебро расступилось, и Таша увидела… не своё отражение, нет. Небольшую, ярко освещённую комнату, пуховую перину у стены — и мирно спящую на этой перине, закутанную в одеяльце девочку.

"…детская Миранов?"

"Лив?!"

Таша смотрела в зазеркальную картинку, пока та не рябнула, истаяв, явив взгляду безмерно удивлённое девичье личико — её собственное. Наконец моргнув, тихо щёлкнула крышкой. Какое-то время просто созерцала зажатое в пальцах зеркальце.

А потом, чуть воровато оглянувшись, сунула его во внутренний карман сумки и застегнула тот на пуговицу.

Откинувшись на спинку стула, Таша выдохнула, — когда это успела затаить дыхание? Спокойствие, подумала она, только спокойствие. В конце концов, что в этом такого дурного? Это же просто зеркальце, просто безделушка…

Из дальнего угла послышался неясный скрип.

Когда что-то коснулось Ташиной макушки, девушка пригнулась до того ретиво, что чуть не рухнула со стула.

Когда же что-то, оказавшееся при рассмотрении тряпкой, мечтательной бабочкой порхнуло к часам и принялось заботливо обтирать их от пыли — таки рухнула.

Из распахнувшейся двери в ванную, следуя лучшим традициям баллад о ведьмах, выпорхнула длинная щётка, тут же принявшаяся деловито тереть ковёр. Тряпка, обмахнув часы, перелетела на надпечную полку и теперь тщательно протирала тарелочки.

"Чудеса, да и только…"

"…и тебе как раз пора поить лекарством вашего персонального чудесника".

Потирая ушибленную пятую точку, Таша встала, набрала в кружку целебного варева и, подойдя к печке, осторожно потрясла Джеми за плечо.

— Чего тебе? — не удосужившись разомкнуть губы как следует, пробурчал тот пару секунд спустя.

— Пришла по твою душу. Вот и яду с собой захватила.

Протерев глаза, Джеми крайне неохотно повернулся к ней. Взял кружку, понаблюдал за своей рукой, убедился, что трясучка почти унялась, и удовлетворённо попил. Затем вручил кружку обратно Таше, сел и, не обращая ни малейшего внимания на отчаянные возражения девушки, спрыгнул с печи.

— Вот так-то лучше, — почти не запыхавшись при прогулке до кресла, в которое он тут же и плюхнулся, довольно провозгласил парень.

— А ну немедленно вернись на печь! Тебе отлёживаться надо!!

Джеми, опершись на подлокотник, глубокомысленно подпёр рукой подбородок и с минуту созерцал Ташу, будто неведомую науке зверушку.

— Знаешь, — наконец вынес он вердикт, — ты даже можешь показаться нормальным человеком, если забыть о том, что ты оборотень.

— Благодарствую за комплимент, — Таша резко отвернулась и, отставив кружку, принялась усиленно изучать теснившиеся на надпечной полке безделушки. Помимо тарелочек, там обнаружилась пара фарфоровых статуэток пучеглазых собачек, пять-шесть штук декоративных колокольчиков и бесчисленное множество резных деревянных шкатулочек. Таша из любопытства открыла самую маленькую. На чёрной бархатной подушечке тускло мерцал браслет — простое серебряное кольцо с искусной резьбой по серебру.

Ташин взгляд зацепился за выгравированную парящую ланден.

"…примерь".

"Не буду. Я же только посмотреть, сейчас на место положу…"

"…а я говорю, примерь. Он же тебе нравится, я вижу…

…ланденка…"

Таша, вздохнув, двумя пальцами взяла браслет:

— Странно, тёплый…

Слишком тёплый… как будто мгновенно разогрелся в пальцах.

— Дай, — Джеми, невесть как мигом оказавшись за её спиной, бесцеремонно отобрал браслет. — Тебя не учили, что брать чужие вещи без спросу нехорошо?

— Они уже ничьи, — чисто из протеста вздёрнула носик Таша.

— Угу. Только заклятья, которые этот "никто" наложил на свои вещички, закрепились в буквальном смысле намертво, — мальчишка ковырнул браслет ногтем. — А то, что определённые заклятия после смерти мага только набирают силу, тебе, конечно же, тоже не рассказывали.

— Не всем же быть колдунами-недоучками.

Парень, пренебрежительно фыркнув, с самым деловым видом попробовал серебро на зуб. Открыл вьюшку печки, чтобы поглядеть на отблески металла в огне.

— Ну, что я говорил? Это… — он вдруг осёкся и покосился на Ташу. На браслет. Обратно на Ташу.

— Что "это"?

Джеми оценивающе подкинул браслет на ладони. Взгляд его был крайне задумчив.

— Серебряный браслет-оберег, — наконец заключил он, протягивая украшение девушке. — Можешь примерить.

— Ну спасибо, я признательна.

Серебряное кольцо скользнуло на руку почти свободно, но не спадало.

— Симпатично, — повертев кисть так и сяк, оценила Таша. — Может, порадуешь меня выпадением из своего бяко-бучного амплуа, сказав что-нибудь приятное?

— Не знаю. А ты сочтёшь за "что-нибудь приятное" моё удивление, что ты ещё жива?

Таша оторопела:

— Это…

— Значит, гномье серебро всё-таки не приносит оборотням вреда, когда они в человеческой ипостаси, — подвёл черту Джеми.

Гномье серебро. Секрет его выплавки известен лишь гномам, а простым смертным и бессмертным остаётся довольствоваться знанием, что оно уникально по своей чистоте — и что вампирам и оборотням следует держаться от него подальше. Даже как можно дальше. Если в народе до сих пор бродят легенды, будто обычное серебро при контакте прожигает кожу этих "порождений Мрак" до мяса, — что на деле правдой не является, и уже или вообще, неважно, — гномье попросту не оставляет ничего, что можно прожечь.

— А я читал, что гномье серебро их в любой ипостаси обжигает, как вампиров, — задумчиво продолжил мальчишка, — впрочем, это было в стародавние времена, когда и вампирам много чего другого вред причиняло, но проверить стоило. Как раз до этого дошёл в "Ста Способах Борьбы с Нечистью"…

— Ты… ты… решил использовать меня в качестве материала для опыта?! — Таша сдёрнула браслет с кисти и, почти швырнув в шкатулку, мгновенно вернула её на полку. — А если бы таки обжигало?!

— Значит, такова была бы твоя доля… порождения Мрак.

Таша, хлопнув печной вьюшкой, молча уселась в кресло и демонстративно закрыла глаза.

Приглушённые ковром шаги Джеми, сопровождаемые невнятным бормотанием, прошлись туда-сюда. Скрипнул и притих стул.

Блаженная тишина…

— Можно вопрос?

…на десять ударов маятника.

Таша, по мягко-вкрадчивым ноткам в голосе различив, кто с ней заговорил, неохотно разжмурилась:

— А я думала, ваше время на сегодня истекло… Алексас.

Он сидел, изящно закинув ногу на ногу, вглядываясь в её лицо так внимательно, будто портрет писать собрался.

— Пара минут на приятную беседу с вами осталась. Мне повторить свой первый вопрос?

— Можно сразу второй… смотря, каким он будет.

— Как же так вышло, что своего любимого папеньку вы знаете всего несколько дней?

Таша, ожидавшая этого с ночи, испытала почти облегчение.

— Так и вышло. Не надо было подслушивать. Меньше знаешь — крепче спишь.

Алексас отстранённо побарабанил пальцами по звонкой столешнице:

— И всё-таки мне любопытно, при каких обстоятельствах вы познакомились. И как вышло так, что за несколько дней он умудрился так вас… приручить.

— Это долгая история. Слишком долгая.

— О, мы никуда не торопимся. То, что не дослушаю я, выслушает Джеми. Считайте, что мы будем вести обычную светскую беседу. Ведь неуютно сидеть в тишине.

— А почему люди должны разговаривать, чтобы быть в своей тарелке? Когда ты находишь… своего человека — вы можете молчать часами, не испытывая при этом ни малейшего неудобства.

— Да, молчать с телепатом действительно одно удовольствие, — с издевочкой подтвердил Алексас. — Вашего человека, говорите? Но в данном случае человек, о котором идёт речь — не ваш. Это он сделал вас своей.

— С чего такой странный вывод?

— Он знает о вас всё. А много ли знаете о нём вы? Знаете ли, о чём он молчит? О чём мечтает? Что говорит, когда вас нет рядом? И сможете ли вы удержать его, если он захочет уйти?

Таша не видела, но чувствовала его взгляд — почти физически.

— Арон меня не бросит.

— Ему открыты такие дали, о которых мы можем лишь догадываться. Душа его бродит по одному ему ведомым тропам. Вы никогда не сможете последовать за ним в те края. Там никому его не найти. И там вам его не нагнать.

…ночной лес, умирающий костёр, мужчина, лежащий по ту сторону…

Её ресницы дрогнули:

— Арон меня не бросит. Я ему верю.

— Верите. О, да, — мягкий смешок, — и любите, будто вечность знаете.

— Люблю, конечно.

— Конечно?

— Я всегда хотела, чтобы у меня был отец. Такой.

— Отец, значит. И чем же он такой?

— Всем. Если б вы знали, какой это человек, вы бы не говорили с таким… вежливым сомнением. За несколько дней он умудрился спасти мне жизнь столько раз, что если б я решила подсчитать, то сбилась со счёта, наверное.

— И с чего вы взяли, что не принимаете за любовь чувство благодарности?

Пришла очередь Таши барабанить пальцами — по подлокотнику кресла:

— А разве любая любовь не включает в себя чувство благодарности? Благодарность за то, что присутствие рядом любимого человека приносит тебе счастье?

— В любви благодарность — примесь, не больше… Однако это всё лирические отступления, — Алексас подался вперёд, и в голосе его зазвучали проникновенные нотки. — Таша, я понимаю, что вам хочется ему верить. Но я на вашем месте не был бы столь опрометчив.

— Однако, — Таша вскинула подбородок, — вы не на моём месте

— Таша, он — эмпат. Он прочитал вас, как открытую книгу, и предстал перед вами таким, каким вы хотели его видеть. Ему это нетрудно. У таких, как он, душа плавкая, как глина. Даже его глаза, эти извечные "зеркала души"… Ведь у него глаза — изменчивые. Можно ли доверять человеку, душа которого меняется в зависимости от погоды?

— Вы видите, что они изменчивые. А я вижу, что светлые и прозрачные. И светящиеся изнутри. И… чистые. Да. Как небо.

Он вглядывался в её глаза, и радужки его отливали зимними сумерками.

— Да, — наконец безо всякого выражения произнёс Алексас, — хорошо он вас… обработал, — он помолчал. — Но отчего, интересно… почему мне кажется, что вы не знаете…

Юноша вдруг запнулся, глотнув губами воздух, зажмурился, потряс головой…

…и открыл глаза — Джеми.

— А говорил я, что ничего не выйдет, — неожиданно ехидно подытожил мальчишка. Взглянул на часы и добавил, — кстати, если не ошибаюсь, пора подлечиваться.

На радостях от того, что Джеми не стал подхватывать за братом допросную эстафету, Таша даже соизволила встать и самолично налить ему "микстуру".

— Да уж, не шоколадка, конечно, — осушив чашку до дна и покривившись, констатировал тот. Помолчал, отставил кружку — и с бесконечной печалью в голосе молвил, — интересно всё-таки, с какого перепугу Богине пришло в голову распорядиться так, чтобы из всех обитателей этого ксашевого Королевства первыми по той ксашевой дороге проскакала именно ваша ксашева лошадь?

— Лошадь, на минутку, не ксашева, а моя, — с прозвучавшей в голосе прохладцей морозного утра уточнила Таша. — На вторую минутку — думаю, далеко не все бы отнеслись с таким снисхождением к члену Жураг Нара…

— Далеко не все бы узнали, кто я.

— …а на третью минутку — если не ошибаюсь, вы, вьюноша, мечтали спасать попавших в беду дев. Так что тебя не устраивает?

— Что всё это оказалось совсем не так, как в легендах.

— Что "это"?

— Рыцарство, — Джеми устало откинулся на спинку стула. — В легендах всё так… красиво. Битвы, подвиги, верные друзья, прекрасные дамы, коварные злодеи, неизменная победа добра над злом… И, насколько я помню, нигде не описывалось, чтобы рыцари загибались в избушке на болоте от передозировки галлюциногенной пыльцы, а передозировка оная произошла, потому что пресловутый рыцарь выручал из беды порождение Мрак.

— Представь, что я принцесса, — Таша хмыкнула, — и гордись своей смертью при совершении подвига.

— В том-то всё и дело, что ты не принцесса.

— Уверен?

— Неудачная шутка… Ну вот, пока ты на полке шарила, ещё что-то и уронила.

— Где?

— А вот, перстень на полу валяется, — Джеми шустро нагнулся, подхватывая серебряный перстень-печатку. — Что хоть за… грифон?! Это же… это же символ Бьорков!!

Таша ойкнула — в руках у Джеми был мамин перстень.

"…и как он умудрился из сумки выпасть?!"

— Интересно, — мальчишка как-то странно на неё покосился, — откуда в этой дыре могла взяться официальная печать…

— Отдай! — Таша резко подалась вперёд, но Джеми мигом спрятал руку за спину:

— С какой это радости?

— Это моё! — выпалила девушка.

С деловитым шуршанием щётка перебралась в спаленку.

Глухой перестук маятника в дальнем конце комнаты отмерил шесть секунд.

— Гм… нет, я знал, что оборотни обладают душою столь же подлой и изменчивой, как и тело, а светловолосые особы женского пола — интеллектом не больно-то высоким, но вот то, что ты принимаешь меня за полного идиота, если честно, несколько неожиданно, — непринуждённо бросил Джеми.

Ещё три секунды.

— Неужели? — Таша нехорошо прищурилась. — А, может, правда глаза колет?

— Я идиот лишь в том случае, если ты действительно представительница истреблённого королевского рода.

Таша повела расправленными плечами.

Таша подняла голову.

Таша чуть вскинула подбородок.

— Да как ты смеешь, ничтожество, — тихо, холодно, надменно, чеканя каждое слово, промолвила она, и в глазах её сиял серебристый лёд, — как ты смеешь говорить в таком тоне со мной, Таришей Тариш Морли-Бьорк, той, в чьих жилах течёт кровь древнейших родов Вольного Волшебного Королевства Аллиграна, с дочерью княжича и принцессы, с внучкой королей и королев, с помазанницей Богини?

Друг-друго созерцательная немая сцена длилась долго.

А затем с абсолютно непроницаемым лицом Джеми протянул руку вбок — туда, где на краю круглой столешницы лежали ножны с его саблей.

"…мда, кажись, с ничтожеством ты несколько переборщила…"

"Нет, это же уму непостижимо!! Ну пусть я его оскорбила… Ну пусть даже я вру — как он может только за это?.."

"…да нет, он же действительно не полный идиот, чтобы тебя убивать, тем более когда Арон рядом…"

С лёгким металлическим взвизгом выскользнув из ножен, сабля чуть дрогнула в мальчишеской руке.

"…а может, и полный".

Таша попятилась одновременно с тем, как Джеми шагнул вперёд.

Отпрянула, врезавшись в стену, когда парень рванул к ней.

Закрыла глаза, сосредоточилась, отсчитывая мгновения, необходимые…

Странный, мягко приглушённый удар заставил её чуть разомкнуть веки.

Бухнувшийся на одно колено Джеми перехватил саблю за лезвие, протягивая ей своё оружие рукоятью вперёд.

— Ваше высочество, — выпалил он, — посвятите меня в свои рыцари!

Ташины брови взлетели вверх настолько, что почти коснулись волос:

— Что?

— Моя принцесса! Я прошу, я умоляю — окажите мне высочайшую честь, дозволив стать вашим рыцарем!

"…интересно, шутит или спятил?"

Таша, прислонившись к стене, отёрла пот со лба:

— Ты это серьёзно?!

Вид, с которым Джеми кивнул, был более чем серьёзен.

"…а вдруг он тебя проверяет? Принцесса же должна знать такие вещи…"

— Посвящать тебя в рыцари должен твой учитель, духовный наставник и коронованный король, — сдержанно произнесла Таша. — Я такого права не имею.

— Мой учитель, духовный наставник и опекун уже дали своё благословение, а вы единственная, кто имеет право посвятить меня! Я никогда не буду давать клятву верности тому, кто носит кровавую корону и сидит на окровавленном троне! — рукоять сабли почти ткнулась ей в руку. — Ваше высочество, молю вас, сделайте меня своим рыцарем, дабы я мог оберегать вас от всех опасностей, одаривать своими трофеями, посвящать вам свои победы и совершать подвиги с вашим именем на устах!

"Похоже, не шутит…"

"…посвятить? А что, это определённо сулит некоторые выгоды…"

"Интересно, какие? Посвящённые мне славные подвиги этого неуча без страха и упрёка?"

"…отсутствие придирок, издевок и разглагольствований об умственных способностях светловолосых особ. А бонусом — поклонение, восхищение, воспевание и… и…"

"И преумножающаяся от всего этого моя женская самоуверенность?"

"…ну да, не без этого. Но, с другой стороны — имеешь что-нибудь против?"

— Вначале отдай мне перстень.

Джеми беспрекословно протянул ей печатку. Таша взяла её подрагивающими пальцами, после секундного колебания надела на средний палец левой руки — и впервые за пятнадцать лет перстень Бьорков очутился на пальце у законной владелицы.

Таша глубоко вдохнула. Плавно, неторопливо, контролируя каждое движение, приняла из рук юноши саблю. Поудобнее перехватила рукоять — тяжёлая, зараза…

"Вспомнить бы ещё, как это делается… а, кажется…"

…а что она делает? Имеет ли право? Она же не знает, не видела и не могла видеть. Принцесса по крови, но не по жизни. Не по манерам даже…

…принцесса-крестьянка…

Сабля, дрогнув, чуть опустилась в Ташиной руке.

"Ты — единственная наследница родов… рода…

…Морли. Я уже слышала, мам, много раз".

Но если она обманет в ожиданиях маму, воспитывавшую принцессу…

Когда сабля вскинулась вверх, самообладание её высочества Тариши Морли было столь насыщенным, что почти кристаллизовалось на поверхности её личности.

— Повторяй за мной, рыцарь. Повторяй слова кодекса, который ты должен чтить, — Таша медленно опустила лезвие, почти касаясь Джеминой макушки. — Повторяй…

…Честь и долг превыше всего.

— Честь и долг превыше всего, — эхом откликнулся тот.

— В сердце рыцаря чистые помыслы.

— …чистые помыслы.

— Его меч защищает невинных.

— …защищает невинных.

— Его сила помогает слабым.

— …слабым.

— Его слова всегда истинны.

— …истинны.

— Его гнев карает злодеев.

— …деев.

Лезвие опустилось на левое плечо юноши:

— Поклянись, что никогда не коснётся твоего сердца жестокость, зависть, ненависть и иной гнев, кроме праведного. Поклянись, что не позволишь тени нечестивых чувств затмить твой разум. Клянись.

— Клянусь.

Сабля на миг взмыла в воздух — чтобы коснуться серебристой гранью другого плеча:

— Поклянись, что будешь мудрым, милосердным и справедливым. Поклянись, что будешь светочем во мраке для заблудших, и даже когда все другие светила угаснут, даже в самой кромешной тьме свет в сердце твоём будет сиять. Поклянись, что будешь чтить кодекс. Поклянись.

— Я клянусь.

В третий раз поднялось и опустилось оружие:

— Поклянись, Достойный, поклянись, что будешь верен своей госпоже, почитать её и повиноваться ей, пока не освободит тебя от клятвы она — или же смерть. А теперь — клянись.

— Клянусь, моя госпожа.

Лёгкими шагами Таша прошла туда, где юноша оставил ножны, и вложила оружие в них:

— Встань, мой рыцарь.

Она подошла к Джеми, поднявшемуся, но склонившему в поклоне голову. Со всей возможной торжественностью опоясала его мечом, подвесив ножны к креплению на поясе. Вскинув руку, без замаха хлестнула его ладонью по щеке — Джеми с готовностью повернул голову, чтобы она не ушибла пальцы.

— Будь храбр, — произнесла Таша, — и пусть эта пощёчина станет единственным не заслуженным тобой ударом, за который ты не потребуешь ответа. Будь милосерден — умей прощать, будучи выше оскорбивших тебя…

…а теперь — благословляю тебя, мой рыцарь. Твори мир, добро и справедливость, и да будут славны деяния твои.

Отступив на шаг, Таша задумчиво оглядела результат. Особых различий между своим художеством и тем, как подвешивал саблю Джеми, она не заметила — зато разница между колдуном-недоучкой и посвящённым рыцарем была налицо в самом буквальном смысле: Джемины глаза лучились не хуже Ароновых.

Ну похуже, конечно, ибо Арон — это Арон, но всё-таки…

"…быстро ты выпала из образа великой королевишны, однако".

Таша, моргнув, покосилась на свои руки, минуту назад державшие саблю над головой новоиспечённого рыцаря. Вспомнила чарующее ощущение на версту разящего самообладания, искрящимся фейерверком озарявшего мысли…

…и осознала, что ощущение это самым таинственным образом самоликвидировалось.

— Вот это глубокий процесс…

— Что, моя госпожа?

— Нет-нет, ничего.

Всё-таки куда уютнее, с некоторым облегчением подумала Таша, когда твоей сущности не приходится бороться с сокрушительной волной самоуверенности.

— И, Богини ради, не величай меня госпожой, а? — сдёрнув плед, она опустилась в кресло. — Даже "лэн", так и быть, можешь не добавлять. В конце концов, целых… два дня как странствуем вместе со взаимной неприязнью.

— Неприязни от меня не дождё… шься, — заверил её Джеми, мигом растеряв всю серьёзность и вскарабкавшись обратно на печь.

Таша, наконец справившись с непослушным пледом, укуталась по самый подбородок:

— А как ты понял, что я не вру?

— По прозвучавшей в твоём голосе безграничной гордыне истинно высокородной особы… Ладно-ладно, не смотри ты так. Вообще-то я слышал кое-что из вашего вчерашнего разговора со святым отцом, а ему бы ты лгать не смогла… Только я решил, что мне спросонья что-то не то послышалось. А когда увидел печатку, то подумал, а вдруг не послышалось… и тут ты ещё так среагировала… ну я и решил до конца свою роль сыграть, чтобы ты сама всё сказала, — парнишка взглянул на её вытянувшееся лицо. — Так что извиняюсь, конечно, за подлую душу, но я всё-таки не идиот… Вообще Жураг Нара давно уже подозревало, что, быть может, погибли всё-таки не все Бьорки. Могил-то нет, трупы сожгли и прах развеяли, и дело с концом… а по возрасту ты очень даже подходишь быть дочерью Ленмариэль, которая в то время была беременна… Нет, ясно, почему Шейлиреар объявил, что убиты все Бьорки — чтобы народ не пробовал искать потерянных наследников. А твоя мать бежала, да?

— Перекинулась в сокола и улетела из дворца. Спряталась в деревушке Прадмунт, поспешно выскочив за сына тамошних сидроделов.

— Так я и думал, — заявил Джеми. — Значит, она даже не пробовала объявить о себе? А, ну да — хотела жить. И дать жизнь тебе. Объяви Ленмариэль о себе, она бы недолго прожила… Её недавно убили, да?

Таша коротко кивнула.

— А мне правильно показалось, — сказала она, пресекая дальнейшие расспросы, — или принцесса-оборотень для тебя к порождениям Мрак не относится?

— Э… можно и так сказать.

— Почему? Я же осталась тем же нелюдем.

— Ну… на самом деле к оборотням у меня отношение двоякое. Мой старший Учитель утверждал, что все они — от Мрак, и вообще — попросту звери. Принимая животный облик, оборотни легко уступают животным инстинктам, и для них человеческая жизнь становится пустым звуком… Собственно, этой точки зрения я и придерживался до сих пор, — Джеми глубокомысленно почесал нос. — А младший считал, — и наш опекун тоже так говорил, — что оборотни просто люди, которым Богиней дана власть менять обличья. И, как и среди людей, среди них есть оборотни добрые и оборотни злые. Некоторые по натуре хищники, и у них, естественно, есть жажда крови. Некоторые с этой жаждой борются, а некоторые вовсе её проклятьем не считают: мол, они природой созданы сильнее зверей и людей, и если люди, не задумываясь, употребляют в пищу более слабых зверей, следовательно, оборотни также имеют полное право закусывать более слабыми — людьми. А кто-то по натуре милый, белый и пушистый… — мальчишка подложил ладонь под щёку, мельком взглянув на Ташу. — Но, как ни говорили, в любом случае оборотни — не звери. Они всегда, в любом облике должны оставаться людьми, а тому, кто об этом забывает, следует расплата: звериная личина навек. И постепенно забвение даже того, что ты был кем-то другим… Ну до чего гениальна Богиня, а? И, кстати, — добавил он отстранённо, словно уже сквозь сон, — всякая власть — от Богини. Поэтому дочь королей порождением Мрак быть не может.

И отвернулся, натянув одеяло по уши.

Это забавно, думала Таша. Оборотни, не оборотни… Порой и оборотнем быть не надо: люди сами обернут тебя тем, кем им надо, и своё отношение к тебе — в зависимости от этого. Забавно.

Дочь королей смотрела на огонёк светильника, и в зрачках её плясал золотистый свет.

Это почти забавно…

Глава десятая

Как упоительны на Топи вечера

"С виду почти мальчик, он стоял перед исчадием преисподней, перед тварью из самых изощрённых кошмаров. Ликбер стоял перед лицом смерти — и не боялся её.

Дракон, сильнейший демон Нижнемирья. Воплощение тьмы, сама тьма. Ничего светлого, ничего человечного. Внутренний свет, который живёт в душах самых жестоких убийц просто потому, что они — люди, потому что некогда этот свет, свет их душ был дарован им свыше вместе с правом на жизнь — Драконам он дан не был.

Дракона нельзя убить. Дракон не живёт, он существует; он есть столько же, сколько есть зло, и убить его нельзя, ибо убийство — его же монета, его же оружие. И оружие Дракона не изменит своему создателю: оно обернётся против того, кто его держит. Против тебя самого.

Тьму не изгонишь тьмой. Рассеять мрак можно только светом.

Ликбер отсчитывал мгновения.

Он прошёл через страшные опасности и невыразимые страдания. Он прошёл через свои страхи и кошмары. Он прошёл через пространство и время, через жизнь и смерть. Он прошёл все препятствия, которые расставили на его пути. И никому не дано его остановить.

Его воля столь же сильна, сколь и Врага. Пусть на стороне Врага силы, которыми он повелевать не может — тот не сможет одолеть его. И пусть Враг — владыка тьмы, и пусть могущество его во сто крат больше, и пусть Враг видел то, что не может привидеться в самом жутком кошмаре — тому не дано победить. Он сильнее Врага. Потому что его душа — свет. И чистая душа имеет силу, какую зло не может даже представить.

У Врага нет власти над ним.

"Прости меня, Лина. Прости, пожалуйста. Я не вернусь домой…"

Ликбер улыбнулся.

А потом воздел руки и произнёс всего одно слово.

— Закройся".

Таша поправила книгу на подставке и украдкой пролистнула пару страниц — посмотреть, сколько осталось. Потом взглянула на часы: пять… когда же мама вернётся? Вчера же вечером уехала… Хотя до Нордвуда путь неблизкий, верно.

Ну, в любом случае — наверное, не стоит дожидаться её взаперти…

Позади послышалось тихое хныканье.

— Что случилось? — Таша встревожено подскочила к колыбельке.

— Стлашно! — размазывая кулачками слёзы, всхлипнула Лив.

— Страшный сон?

— Да! Монстлы…

— Это только сон, стрекоза, — Таша потянулась за платком. — Их нет на самом деле. Нет монстров и чудовищ.

— Да?

— Правда-правда.

Всего лишь маленькая невинная ложь для успокоения ребёнка.

— Давай я тебе лучше сказку расскажу, — Таша скомкала в ладони мокрый платок. — Про что хочешь?

Лив ткнула пухлым пальчиком в раскрытые "Сказания Аллиграна":

— Пло лошадку!

Таша мельком оглянулась:

— Просто про лошадку или именно про эту?

— Эту!

Мда, конечно, вряд ли сказочка про антилопу шадхавар поспособствует здоровому сну: недаром в честь этой зверушки названы самые гиблые болота Долины…

— Ну ладно. Только ты ложись и глазки закрывай, хорошо?

Лив кротко откинулась на подушку, натянув одеяло по подбородок и вытянув руки поверх.

— Жила-была… жил-был единорог, — Таша тихонько покачивала колыбель. — Жил он в светлом и уютном лесу, и было у него много друзей. Ну, мишки там, белки всякие… и вот однажды решили они отправиться в гости к единорогам, которые жили в заповедной альвийской роще. Собрались они и отправились в путь. Долго ли шли, коротко ли, не знаю, но в конце концов пришли они в Лесную Провинцию. Встретили их единороги радостно, и…

Таша смолкла. Прислушалась к мерному посапыванию сестрёнки, неслышно отступила от колыбели и вышла из детской, чуть прикрыв дверь.

Если честно, она не знала, как закончить эту сказку. И даже как её рассказывать.

Антилопа шадхавар относилась к семейству единорогов — только её рог разветвлялся пустотелыми отростками, звучащими на ветру. На волшебные переливы слетались пичужки, сбегались звери, зачарованно слушая, обступая антилопу всё теснее, а потом…

А потом они узнавали один-единственный и последний в их жизни факт.

Тот, что антилопа шадхавар была плотоядной.

Лёгкими шагами Таша выбежала на террасу. Промозглость мартовского ветра не замедлила прокрасться под рубашку. Ноздри щекотнул запах весны и талого снега.

— Пап!

Он выглянул из сарая, отирая пот со лба. Взгляд из-под косматых бровей был вопросительным.

— Я погуляю немножко, ты скоро закончишь? За Лив надо присмотреть…

— Иди. Присмотрю.

— Спасибо, пап!

Таша побежала обратно в дом — одеваться. Ну, во всяком случае, как подумает папа…

— Святой отец, вон он, вон! Я же говорил!!

— Джеми, тише, умоляю. Вы разбудите Ташу.

Значит, она заснула в кресле? О, Неба, хорошо же сейчас будет…

Однако ожидаемого ощущения затёкшести конечностей не последовало — по той простой причине, что окончательно проснувшаяся Таша обнаружила себя лежащей в кровати с заботливо подоткнутым одеяльцем.

— Уже, — зевнула девушка, выходя из спальни. — Впрочем, такой вопль и мёртвого разбудил бы.

Дэй и свежеиспечённый рыцарь стояли у входной двери. Заслышав Ташин голос, они одновременно обернулись: Джеми — сверх меры взбудораженный, Арон — сама невозмутимость.

— Твоё высказывание недалеко от истины, — с каким-то мрачным юмором откликнулся дэй, посторонившись. — Взгляни.

Таша осторожно выглянула за порог.

Сироп желтоватого света лампадки расплывался на земле, растворяясь в ночном мраке. Сквозь дыры в перекошенном частоколе угадывалась белизна Топи — в ночи пушица, казалось, мерцала…

Не казалось.

Таша не сразу поняла, что ей не мерещится зеленоватый огонёк в белоснежной глади: будто спокойное пламя свечи, но холодное, не дающее тепла, скорее леденящее…

В белоснежной глади? Нет… нет.

Над ней.

— Арон, это…

— Да. Это висп.

Огонёк мигнул — спустя миг загоревшись чуть в стороне.

— Но… я думала, что его нет… или уже нет… В легендах говорится о стародавних временах… а сейчас путники часто ездят мимо Белой Топи, и ничего… Все давным-давно признали, что висп либо сгинул, либо не существовал вовсе, что он лишь чудище из сказок!

— Ты даже не представляешь, сколько древних тварей оставили наш мир в покое лишь по той простой причине, что устали, — подал голос Джеми, — и тысячи лет назад погрузились в спячку. Забились в самые тёмные ущелья самых высоких гор, в самые глубокие расселины самых глубоких озёр… в самые непроходимые болота. И там уснули. Но порой кто-то случайно, — а иногда и намеренно, — будит их. Эти твари зачастую очень чувствительны к магии, к любой — они её… слышат. Как колокольный звон, — мальчишка беспокойно откашлялся — его кольцо слабо поблескивало фиалковым светом. — А, проснувшись, вновь уснуть они могут лишь очень нескоро… и просыпаются всегда злыми… и голодными.

"…да, место для ночёвки вы подыскали отменное… Бесспорно, для любителей острых ощущений это райский уголок!"

— Но пока мы не пойдём туда, нам ничего не грозит, — дрогнувшим голосом уточнила Таша, — а мы ведь туда ни за что не пойдём… Да?

— Несомненно, — дэй осторожно закрыл дверь. — Но лучше не искушать судьбу. Кто знает, на что способен висп… даже если просто видеть его.

— Святой отец, я не думаю, что…

— Джеми, пресветлейший магистр целебной волшбы тоже знал, что здесь ему ничто не грозит. Однако… результат нам известен.

— Вы думаете, это был висп?

— Учитывая, что именно висп прославлен в легендах, вряд ли он уступит право первой ночи другой нечисти, если она здесь и есть.

— А кто… что он вообще такое, этот висп? — спросила Таша.

— Это, увы, один из самых малоизученных видов нечисти, — провозгласил Джеми, — и малоизученность его связана с тем, что никто из отправившихся его изучать не вернулся. А после второго десятка пропавших без вести магов количество желающих положить свою жизнь во благо науки, как ты понимаешь, резко поубавилось… Остаётся опираться на слухи и легенды, которые утверждают, что виспы — это души умерших, не обретшие покоя. Некоторые ещё добавляют, что виспы стерегут некие спрятанные в болоте сокровища, но даже если это так… какие уж тут сокровища — ноги бы унести…

— А зачем ему люди?

— Ну, может, ему удовольствие доставляет их топить. Но, скорее всего, он их это… того… — Джеми с самым мрачным выражением лица клацнул зубами, — кушать-то всем хочется…

— В любом случае, встреча с ним не обещает ничего хорошего, — подвёл черту Арон, удостоверившись, что дверь заперта. — Джеми, на печь. Таша, в кровать.

— А ты куда?

— Таша, ехидство здесь неуместно. Нам предстоит ранний подъём и долгий путь. Я отдохнул, теперь вам надо отоспаться.

— Вот Джеми пусть и отсыпается, а я не позволю тебе вести ночные бдения в одиночку, — заявила Таша, опускаясь в кресло с нагло-решительным видом в духе "не подходи — поцарапаю".

Джеми послушно полез на печь, Арон, безнадёжно махнув рукой, занял позицию на ближайшем стуле, — а Таша, поняв, что победа за ней, удовлетворённо свернулась калачиком под пледом. Вскоре ритм маятником уже дробил на вдохи-выдохи ровное сопение Джеми.

"Не спать", — поймав свои глаза на желании слипнуться, строго подумала Таша.

— А отчего твоё отношение к обоим братьям изменилось?

Она скосила на дэя чуть удивлённый взгляд.

— Хм… Наверное, потому что Джеми оказался неожиданно полезным, — наконец сформулировала Таша, — и когда он не вредничает, то очень даже мил.

— Алексас тоже… мил, — Арон встал и подошёл к печи.

— Угу, — Таша смотрела, как дэй снимает что-то с полки — осторожно и тихо, чтобы не разбудить Джеми, — когда не настраивает меня против тебя.

Лёгким касанием притушив светильник, Арон накрыл его сверху тем самым "чем-то", оказавшимся жестяным фигурным колпаком-абажуром, бережно закрепил, щёлкнул — и тот медленно стал проворачиваться. По стене, просеивая ночной мрак, сквозь тени поплыли колючие золотистые звёзды, искрящиеся лучами солнца, тонкие юные месяцы…

— Ты похожа на свет, вспыхивающий во тьме, — вдруг сказал Арон, — не ослепляющий, но яркий, не обжигающий, но тёплый. Свет этот исходит от тебя постоянно. Ровный, сияющий даже в самую тёмную ночь. И пусть иногда он меркнет — я не вижу существа, человека, ситуации… силы, которая способна была бы его погасить. Только та сила, которая когда-нибудь сольёт тебя со светом небесным. Но это будет ещё очень нескоро. А пока ты здесь, ты светишь тем, кто способен увидеть этот свет.

Таша подняла непонимающий взгляд:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Отвечая, почему всё-таки я тебе помог, — дэя стоял, опершись на стол. На его лице лежала тень. — Я увидел маленькое солнце. Маленькое и беззащитное солнце, которое светит всем, кто рядом. Я попросил тебя о помощи, будучи для тебя никем. Я был незнакомцем, который мог обернуться кем угодно — и ты показала мне, что значит быть великодушным, что значит быть милосердным. Ты поверила мне, ты позволила возникнуть между нами доверию. Величайшая вещь на свете, доверие… Без него не может быть ни-че-го. На нём должны основываться любые отношения. Ты подарила мне своё доверие и свой свет, и только в этом свете я понял: когда-то я что-то забыл, а теперь — вспомнил. И я поверил тебе. С первого мига, как увидел твоё лицо.

Таша опустила взгляд. По пледу тихо плыл узорный свет золотистого солнышка. Она повернула руку ладонью вверх — и поняла, что мир с его страхом, болью и холодным мраком исчез. Время замерло, и мир сузился до размеров одной комнатки, где плыли сквозь мягкую темноту звёзды и можно было держать солнце в руке.

— Но я ведь не сразу тебе доверилась… — она подняла лицо. — Только после того, как ты стал помогать мне. Это же…

— Нет. Я знаю, — его глаза сейчас были незабудковыми. — И обещаю, что оправдаю твоё доверие. Я никогда не брошу тебя. Я буду с тобой, пока буду нужен тебе. И уйду лишь тогда, когда ты захочешь.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Они смотрели, как просеянное сквозь резьбу абажура солнце уплывает во тьму.

…и с кукушкой, вдруг прокричавшей "три часа ночных", в маленький мир ворвалось время — растягивая его, расширяя, и затягивая туда ночь, необычный, нелетний холод, болото, виспа, бродящего где-то за гранью видимого…

…и Джеми, лежащего на печи — который вдруг перестал сопеть, повернулся и вскочил с негромким ойком.

— Что?

Мальчишка сидел, свесив ноги, напряжённо вслушиваясь во что-то:

— Там…

— Джеми, что вы делаете?

— Кричит… неужели вы не слышите?

— Я ничего не слышу.

Соскользнув с печи, паренёк неуверенно подошёл к двери — однако Арон уже с мягкой непреклонностью опускал ладонь на его плечо:

— Джеми, вам явно не стоит этого делать.

— Но он зовёт меня!

— Кто?

Джеми стоял, дрожа, расширенными до грани радужки зрачками глядя куда-то за дверь.

— Отец Шейнгран… Мой наставник…

— Что?! — Таша вскочила. — Как он нас…

— Джеми, его убили, — очень спокойно, размеренно роняя слова, сказал Арон. — И вы это знаете. Его убили. У вас на глазах.

— Что?!

Мальчишка не ответил, даже не обратил внимания на Ташин вскрик — но дрожащая ладонь, на которой сиял фиолетовым ободок кольца, потянулась к дверной ручке.

— Джеми, туда нельзя! — Арон сгрёб его в охапку. — Это висп, нежить, понимаете?

— Я иду, иду! — Джеми вырывался, жадно вслушиваясь в тишину. — Пустите!!

— Не пущу! Нет, Таша, назад, назад!

И девушка, отпрянув, смотрела, как Арон держит мальчишку крепко, словно в тисках — а тот кричал, изворачивался, пытался ударить, потом вдруг заплакал, моля отпустить, потом снова стал вырываться, молотя кулаками, кусаясь, царапаясь…

— Нет, Джеми, ДЖЕМИ!

Крик Арона, белая вспышка, металлический грохот…

…и Таша увидела, что дэй вскакивает с пола, дверь, сиротливо скрипя, по инерции распахивается настежь — а Джеми бежит сквозь ночь к воротам, контуры которых обрисовывает потусторонняя, странная, страшная световая зелень…

— Таша, заклинаю, стой, где стоишь, — Арон, сощурившись, смотрел в спину мальчишки так пристально, будто дыру прожечь собрался. Тот протянул руку к засову — но за миг до того, как пальцы коснулись дерева, вдруг запнулся, обмяк и без вскрика рухнул наземь.

Свечение не замедлило дрогнуть, померкнуть и плавно сойти на нет.

— И… всё? — Таша вздрогнула от звучания собственного голоса.

Арон, не ответив, размашисто перешагнул порог, быстро пересёк двор и вздёрнул Джеми за плечи.

Зеленоватый свет отчётливо обрисовал его тень на холодно-росистой траве.

— Арон!

Дэй поволок мальчишку к домику, но вдруг, вздрогнув, замер.

Медленно обернулся:

— Ты…

— Арон!!

Дэй марионеткой повернулся к воротам.

— АРОН!

Его руки разжались, казалось, сами по себе.

Оставляя за спиной сползшего наземь Джеми, дэй сделал шаг и положил ладонь на засов.

"Ксаш!!!"

Радостно звякая, запрыгал по полу отшвырнутый перстень. Скинутое через голову платье полетело в дальний угол.

Три удара сердца. Пара мгновений, в которые два облика проходят друг сквозь друга. Никаких судорог и воя, никаких жутких метаморфоз, трещащих костей или бурлящих под кожей мышц. Просто лёгкая перламутрово-серебристая дымка, которая окутывает человека — и из которой появляется зверь.

Раз…

"…ну же…"

…два…

…три!

И со всех лап, быстрее, быстрее, — туда, где уже распахивались створки ворот, казалось, ждавшие, когда их подтолкнут навстречу мертвенному сиянию…

В сверкающем овале света шевелилась некая фигура: размытая меж реальным и призрачным, между небом и землёй, с сияющим в лодочкой сложенных ладонях изумрудным огнём. И, ведомый голосом, звавшим его за собой, голосом, слышимым ему одному, Арон протягивал к ней дрожащую руку:

— Лора…

…и на миг увидеть его взгляд, в котором — и нежность, и страсть, и мольба, и восхитительный, какой-то благоговейный трепет, и на один краткий миг увидеть его лицо — просветлевшее, с сияющей улыбкой, такое доверчивое…

А потом, с клокочущим в глубине горла рычанием, прыгнуть вперёд, между Ароном и существом, притворившимся тем, кем быть не могло.

…рычанием?

Стригнуть воздух короткими острыми ушами; шевельнуть гладким длинным хвостом; ощутить, как перекатываются мускулы под бархатистой светлой шкурой…

…и, вытянув когти мейлеры, уже прочувственно, старательно, более чем недвусмысленно рыкнуть в лицо виспу.

"…что ты делаешь?! Богиня, что ты делаешь?! Что ты можешь сделать — ему?? Тебе что, жизнь не дорога??? Тебе не страшно…"

"Страшно. Ты даже не представляешь, как.

А теперь не пойти бы тебе к ксаше, а?!"

Тварь отступила, нет — отплыла чуть назад. Свет в её ладонях померк до искры в левой руке, но Таше только лучше стали видны полупризрачные черты, длинное белое платье, волосы цвета ночного неба…

— Малыш, ну всё, — тёмные глаза за зеленоватыми отблесками сверкнули знакомыми тёплыми лучиками. — Пошалила и хватит.

"Нет, этого не может быть, не может…"

"…она мертва, Таша, мертва!"

А сходство было пронзительным до боли. Это была сама Мариэль, но… как? Какие силы могли вернуть её? Таша ведь сама видела, сама…

"…это висп, Таша! Нежить, не-жить!! Она прикидывается, притворяется, только и ждёт, что ты потеряешь бдительность…"

— Таша, ну хватит, а то обижусь.

Она сама не понимала, почему — но уши виновато прижались.

"…это! Не! Твоя!! Мать!!!"

Она пыталась вновь оскалиться — тщетно.

"Я не могу, не могу, я физически не могу навредить маме!!"

"…тогда доверься мейлере".

— Как ты можешь рычать на маму?

Сознание будто паутиной обволакивало.

Оглянуться, чтобы увидеть, как оседает на землю Арон, чтобы различить его взгляд — в никуда…

"…отпусти разум. Доверься инстинктам. Без страха, без предрассудков, без знаний. Зверя не обманешь личиной, он увидит лишь суть…

…отпусти".

"Нельзя!"

"…а иначе не сможешь. Умрёшь… и, умерев — убьёшь и их".

Чарующая вкрадчивая паутина, затягивающая за кромку здравомыслия…

"…хватит хныкать. Выбирай.

…у тебя всего пара секунд. Выбирай…

…ВЫБИРАЙ".

Мейлера прикрыла серебряные глаза…

…и открыла — янтарно-жёлтые.

В следующий миг она взвилась в прыжке, и секундное промедление не ожидавшей этого твари позволило мейлере обрушиться на виспа, повалить на землю, вонзив когти до самых подушечек лап. Мейлера сомкнула челюсти на горле, оказавшимся очень даже материальным — и холодная зелень пламени померкла. В светлых лапах корчился непроницаемо-чёрный, словно из болотной тьмы сотканный монстр, и лишь лицо ещё сохраняло человеческие черты: резкие, неправильные, страшные…

Тварь, вскинув щупальце сгущённой тьмы с сияющей где-то в глубине зелёной искрой, вцепилась в шкуру мейлеры чуть выше правого плеча.

Мир для той взорвался жгучей болью.

Мейлера застыла, не в силах сопротивляться, не в силах высвободиться, вдохнуть, взвизгнуть — когда так больно, не можешь кричать…

И лишь стиснула клыки, сжимая челюсти ещё сильнее, и жмурила затуманенные глаза, и сквозь острую, ослепляющую боль, пульсом ударяясь в висках, пробивалось лишь одно желание — убить. Не отпускать, ни за что, и пусть ценой своей жизни, но убить.

А боль становилось всё острее, изнуряя, выжигая огнём изнутри. Хрустнула кость, кровь алым окрасила светлую шерсть…

Сияющий ослепительной белизной шар взорвался у самой головы твари. Висп на миг ослабил хватку, отступившая боль вернула силы — и мейлера резко рванула морду вверх.

Хриплый низкий полурёв-полукрик рассёк ночную тьму.

— Таша, в сторону!! — Джеми с воплем вскочил с колен. — Я боюсь тебя задеть, в сторону, я её прикончу!!!

Но мейлера либо не слышала слов, либо не понимала смысла. Словно забыв о боли, вцепившись когтями намертво, она рвала и рвала клыками плоть монстра, извивавшегося в её лапах — и в какой-то миг тот вдруг зашёлся в судороге, обмяк, ослаб…

Ещё чуть-чуть…

Чёрное щупальце, извильнувшись, хлестнуло мейлеру по глазам. Та, зажмурившись, отпрянула — а в следующий миг её отшвырнуло с такой силой, что, упав, она ещё пару метров кубарем катилась по траве. Попыталась встать, но не смогла.

Изломанная, скрюченная тварь из последних сил двинулась, отползая назад, туда, откуда пришла, в болото, но тьму рассекла вспышка: точно в цель метнутый кьор взорвался, окутав виспа белым пламенем.

— Ну как, нравится? — другой кьор уже сгущался в ладонях Джеми. — Как тебе это, ты, мерзкая…

Невесть как удлинившееся щупальце, незаметно протянувшись средь высокой травы, обвило его щиколотку и, дёрнув, подсекло. Закричав, мальчишка рухнул наземь, кьор, вырвавшись из его рук, метнулся в сторону и взорвался среди пушицы — а та, полыхнув пламенным светом, ярко озарила виспа, уползающего в болото, волочащего за собой Джеми: он визжал от невыносимой боли, но отчаянно пытался уцепиться за сфагнум, вырывая его с корнем, царапая ногтями землю…

Мейлера прыгнула плавно, стремительно, бесшумно, как тень.

И, обрушившись на спину виспа, одним движением перекусила ему щупальце.

Вопль твари был таким низким, что скорее чувствовался, чем слышался — казалось, это сама земля рокочет, и рокот этот отдавался эхом в траве, дрожью в костях, ноющей болью барабанных перепонок…

А потом зелёное сияние пронзило ночь, и волна света, словно взрывная, швырнула мейлеру назад, кубарем пронесла по земле, ударила спиной о стену дома; волна слепящего света, выжигающая глаза, опаляющая лицо ледяным пламенем, которая спустя секунды вдруг, вмиг — померкла.

Джеми с трудом поднял голову.

В ровном свете полыхающей поодаль пушицы смутным силуэтом чернел выжженный сфагнум — контуром очертив то место, где нашёл свой конец вилл-о-висп из Белой Топи.

Мальчишка промокнул рукавом кровь под носом:

— Славная ночка выдалась, ничего не скажешь…

Взглянул на кольцо, на котором острое фиолетовое сияние уступило место мягкому зеленоватому свечению — и, вспомнив что-то, обернулся.

Мейлера сломанной игрушкой белела у стены дома.

— Таша!

Он вскочил, шагнул вперёд, тут же, вскрикнув, рухнул, вскочил вновь — и, отчаянно хромая, едва касаясь земли раненой ногой, бегом заковылял вперёд:

— Таша!!!

Мейлера, ударив по земле длинным хвостом, подняла голову. Моргнула. Тряхнула ушами.

— Уф… — Джеми облегчённо перевёл дух. Огляделся, шагнул к Арону и осторожно тронул того за плечо:

— Святой отец?

Мужчина стоял на коленях — руки опущены, лицо бессмысленно, потускневшие глаза пусты.

— Святой отец!

Вдохнув горьковатого дыма для пущей храбрости, мальчишка потряс дэя за плечи.

Никакой реакции.

— Что делать-то, а?..

Пауза.

— А ты точно?..

Молчание.

— Ладно, ладно, верю, — Джеми устало опустил ресницы.

— А зря, — сказал взметнувший их Алексас.

Он взглянул на мейлеру, которая встала, пошатываясь. Вновь перевёл взгляд на дэя.

— А ещё легендарный всемогущий телепат, мать его…

Удар кулаком по челюсти вышел такой силы, что мужчина рухнул на траву лицом вниз.

— Прости, Джеми, — юноша потёр ушибленные костяшки. — Я обещал его разбудить? Ещё нет, но очнётся. Ага. А по-другому не вышло бы… Ладно, ладно! Да, без личного не обошлось. Да, я мечтал об этом с того момента, как увидел его приторную улыбочку и общее выражение патокой истекающей… лица. Нет, а вот тут ты неправ. Если бы не вынуждающие обстоятельства, я бы непременно… Ну, что я говорил? Очнулся, красавец.

С самым мрачным видом Алексас смотрел, как дэй поднимает непонимающий взгляд:

— Изволили наконец вернуться к нам, наше святейшество?

Тот держался за разбитую губу:

— Что…

— А вы взгляните, — юноша сам с ядовитой усмешкой посмотрел в глаза дэю, с каким-то жестоким удовлетворением наблюдая, как зрачки мужчины ширятся от ужаса.

— Таша, — прошептал Арон и обернулся — чтобы увидеть, как мейлера, не ступая на израненную лапу, заносясь, задевая плечом о дверной косяк, скрывается в комнате.

— Да не спешите вы так, святой отец! — крикнул Алексас, хромая за метнувшимся к двери дэем. — Не волнуйтесь! Ей уже никто не угрожает!

Арон влетел в дом, когда кончик белого хвоста скрывался за посудным шкафчиком. Скользнув следом, оглядел пустую комнату — и, подойдя к кровати, опустился на одно колено.

— Таша… — он протянул руку, но добился лишь того, что мейлера, рыча, забилась в самый дальний угол, меж стоявших под кроватью двух сундуков. Невыносимо жалобно рыча.

— Тише, тише, — кончики его пальцев чуть дрогнули, но не отпрянули. — Это же я, девочка. Я.

Мейлера пыталась зализать рану, но лишь больше её растравливала.

Она вновь повернула морду к дэю — некогда белую, а сейчас выпачканную в крови: дёготно-чёрной — виспа, и своей — искрящейся золотистыми искрами. Светлый хвост бил по полу. В янтарных глазах стыла боль и молчаливый укор.

…я тебя защитила. Ты не мог сделать этого сам, и это сделала я. Чего ещё ты от меня хочешь?

Оставь меня в покое, человек…

— Что там? — наконец подковыляв к порогу, спросил Джеми.

— Пытаюсь её вернуть.

— А она…

— Да.

Джеми ошеломлённо прислонился к посудному шкафчику:

— Но… но… святой отец… тогда осторожно… она сейчас опасна, она…

— Она меня помнит.

— Помнит?

— Да.

— Но это же… это же опровергает все знания об оборотнях! Значит, забыв о человеческом, они, тем не менее, не теряют память… сразу, по крайней мере… а, значит, те легенды, в которых говорится об оборотнях, в животном обличье убивших близких людей, врут! Но это же меняет очень многое! — в глазах Джеми искорками разгорался азарт. — Выходит, что того же Харта Бьорка обвинили незаслуженно… а, учитывая, что он уже ничего не мог рассказать, то, быть может, его подставили! Точно, брат же стал королём вместо него! Вот кому это было выгодно! И тогда…

— Джеми, помолчите, ради Богини.

Дэй, не мигая, смотрел в глаза зверю. Мейлера взгляда не отводила.

Спустя какое-то время хвост, опустившись на дощатый пол, не взметнулся вновь.

А потом мейлера тихо-тихо подползла ближе, поддев мордой протянутую руку.

— Вот так. Хорошо, — дэй осторожно положил ладонь на её лоб. — Всё будет хорошо, девочка.

Он вскинул глаза к небу за бревенчатой крышей. Пальцы его лежали на шелковистой светлой шерсти, и дэй продолжал говорить что-то тихо, успокаивающе, размеренно роняя слова сверкающими каплями, сплетая их в незримое кружево — а мейлера смотрела в его лицо и слушала. Веки её медленно смеживались.

Когда слова истаяли, дэй отнял руку и мягко позвал:

— Таша…

На мейлеру он при этом не смотрел. Выждал, пока померкнет серебристая дымка, стащил с кровати одеяло — и, нагнувшись, накрыл им дрожащую девушку, свернувшуюся калачиком, обняв себя руками.

"Богиня, как же больно…"

Словно в тумане, где все воспоминания — урывками…

— Тихо, тихо, — обхватив Ташу за талию, дэй бережно вытащил её из-под кровати и, укутав получше, подхватил на руки. — Потерпи немного, хорошо?

Она подавила крик, когда он задел раненое плечо, — лишь застонала сдавленно. Золотая оправа выбившегося наружу александрита сейчас цветом почти сравнялась с багряным камнем. Кровь была алой, ярко-алой, искрящейся золотыми искрами на свету.

У охотников за нечистью никогда не было проблем с изобличением оборотней. Достаточно было просто их ранить.

— Прости, девочка, прости, — Арон, почти в нитку сжимая губы, опустил её на постель, — не уберёг…

Таша вскинула глаза, светлым серебром горевшие на перепачканном лице.

— Ксаш, — выдавила она, — как тяжело возвращаться, оказывается…

— А о чём ты вообще думала, когда отпускала разум?! — Джеми, — предположив, видимо, что срок действия его молчания истёк, — сходу взвился кострами. — Ты вообще не должна была вернуться!! Этому тебя тоже не учили?!

— Учили… — она, кашляя, повернула голову и сплюнула на пол — кровью. Ей-Неба, лучше б висп меня убил, подумала Таша. Хоть не мучилась бы. — Что он со мной сделал?

— Плечо рассечено до кости. И, похоже, ключица сломана, — Арон осторожно положил ладонь на рану. — Потерпишь ещё немного?

…боль взорвалась в плече раскалённым свинцом.

— Нет, не надо!! — Таша вцепилась пальцами в простынь, закричала, забилась — но дэй вдавил её в матрац:

— По-другому нельзя!

— Не хочу, не надо!!! — она почти визжала. — Отпусти!!!

— Ещё немного, Таша. Ещё чуть-чуть…

Боль исчезла так же мгновенно, как и появилась — и Таша скрючилась на кровати, глотая слёзы, тщетно пытаясь отдышаться.

— Всё, всё позади, — дэй коснулся рукой её макушки. — Прости, я… мне пришлось…

— Нет… нет, — Таша, ещё тяжело дыша, ощупала ключицу, где тонкой линией пересёк кожу длинный белый шрам. Плечо не болело, лишь саднило немного. — Это ты прости. Что я как… как…

"…истеричка?"

"На тебя бы посмотрела!"

— А… откуда у тебя кровь?

Дэй смотрел на неё. Нижняя губа разбита, верхняя — искусана.

— Когда ты перекидывалась, — тихо сказал Арон, — ты уже знала, что сможешь стать мейлерой?

Тихо стукнула входная дверь, вдруг закрывшись сама собой.

— Нет, — наконец качнула головой Таша. — Просто забыла о том, что не смогу ей стать.

— А почему отпустила?..

— Потому, — Таша ответила даже удивлённо. — Иначе мы бы погибли.

— Глупая… Неужели ты не понимала, на что идёшь?

— Понимала. Только не отпустить не могла. А, может, помнила, что у меня есть ты…

Но в ответ на её слабую улыбку он не улыбнулся.

— Кхм… значит, — наконец решился застенчиво кашлянуть Джеми, — уязвимым местом виспа было это… щупальце?

— Получается, так.

— А как ты это поняла?

— Так же, как и ты. Когда он сдох.

— ??

— Ну, в тот момент я всего лишь хотела не дать ему утащить тебя. А оно вон как обернулось, — Таша села на краю кровати, касаясь босыми ступнями пола, придерживая одеяло на груди. — Хотя сейчас понимаю, что искра-то неспроста в этом самом щупальце была.

— Да, пожалуй… — Джеми задумчиво почесал в затылке, — а, может, эта искра у него как бы… сердце?

— Ты у нас всемогущий маг. Вот и думай.

Таша потёрлась лбом о плечо Арона. Дэй сидел, сгорбившись, скрестив на коленях руки с безжизненно опущенными пальцами.

"Только не надо реквием по себе-никчёмному отпевать, а?"

— А может ли у него быть сердце? Эта тварь, похоже, не из плоти и крови была, а из… а кстати, — оживился Джеми, — как она… эм… на вкус?

— Пустить её на жаркое решился бы только обладатель весьма специфического вкуса. Мерзость, — Таша скривилась. — Как… прогорклая вата, пропитанная солёными маслянистыми чернилами.

Видимо, воображение Джеми тоже практиковалось в губительстве своего владельца. Во всяком случае, передёрнуло его — будто ошпарился.

— Мне даже интересно, — миг спустя задумчиво изрёк мальчишка, — сколько протянул пресветлейший магистр, если для нас первая же ночь окончилась весьма плачевно…

— И как висп не показал себя во всей красе ещё во время постройки дома… Вот и мне интересно, — не дождавшись какой-либо реакции дэя, Таша резко встала. Прошествовала в гостиную, подняла закатившийся под стол перстень и, подхватив своё платье, направилась в ванную. — И было бы совсем неплохо, если бы кое-кто вышел из оцепенения и сделал что-нибудь с твоей лодыжкой, Джеми.

Когда Таша вышла из ванны, — одетая и хорошенько отмытая бесконечной водой из зачарованного умывальника, — Джеми ждал её в кресле.

— И что скажешь хорошего? — оценив его вид, — довольный, как у пса, закрытого на ночь в мясной лавке, — вопросила Таша.

— Ну, во-первых, святой отец залечил мне ногу, — мальчишка радостно покрутил лодыжкой. — А во-вторых — я понял, в чём фокус виспа!

— С чего бы это?

— Ну, я залез в те сундуки, которые стояли под кроватью, и…

— Ты залез в сундуки почившего владельца дома??

— Ну знаю, знаю, что неэтично! Зато я нашёл там разгадку!

Таша, сложив пальцы щепоткой, молча коснулась склонённого лба — потревоженную память мёртвых нужно чтить. Между тем бесконечно гордый собой Джеми демонстрировал ей небольшую мыслеграфию, с которой приветливо улыбалась темноволосая женщина лет сорока:

— Это было в одном из сундуков. Вместе с платьями, побрякушками и прочими женскими вещичками… А в другом, с вещами мужскими, лежало вот это.

"Вот это" оказалось также мыслеграфией, но чуть большего формата, где лицо знакомой уже женщины соседствовало с мужским: высоколобым, светлоглазым, немолодым и довольно-таки угрюмым.

— Думаешь, это и есть пресветлейший магистр?

— Руку готов дать на отсечение!

— И так верю, — вздохнула Таша. — А почему мыслеграфия женщины в чёрной рамке?

— Вот в этом-то всё и дело! Конечно, всё это лишь догадки, но… готов дать ещё одну прядь, что женщина — жена нашего магистра. И, как можно догадаться по рамке — безвременно почившая.

"…вот и разгадка, почему уединенное жилище отшельника вовсе таковое не напоминает".

— И в чём же дальше заключается твоё "всё дело"? — помолчав, уточнила Таша.

— Дальше опять одни догадки, но… — Джеми отложил мыслеграфии на стол. — Эта тварь, как мы имели возможность выяснить, каждому видится тем, кого он любил и потерял, так?

— Похоже на то.

— И в последние столетия ничего о ней слышно не было, и она успела превратиться в легенду.

— Верно.

Джеми встал, прошедшись туда-сюда по комнате:

— Смею предположить, что некогда висп таки впал в спячку, — подбадривая себя оживлённым жестикулированием, сказал он. — И что жена пресветлейшего магистра почила не так давно.

— И как эти факты связаны друг с другом?

— Ты видела где-нибудь поблизости могилу?

— Нет… нет, — Таша удивлённо моргнула, — кстати, странно…

— А вот здесь я как раз ничего странного не вижу. Многие ушедшие на покой маги селились в уединенных местах, а болото — уж куда уединеннее. И хоронить себя эти маги всегда завещали в этом самом болоте.

— Где?

— В болоте, — повторил Джеми. — А что? После смерти сливаешься с природой, никакое зверьё не доберётся, а ещё болото, как известно, обладает отличным мумифицирующим действием — лучше только стеклянные гробы, которые некоторые некроманты использовали… Кхе. Ладно, не будем об этом… К слову, уезжая в место своего уединения, маг всегда оставлял какому-нибудь своему другу в городе нож-смертник. А, ты не знаешь? Ну это такой нож… Маг его всегда сам куёт и лично в руки новому владельцу отдаёт, а владелец всегда должен нож на видном месте держать. Если лезвие зелёным налётом покроется — значит, "кузнец" в беду попал, выручать надо, а если заржавеет — значит, выручать уже некого… Слышала?

— Да, в легендах о таких говорилось. А почему хоронить должен именно маг?

— Во-первых, традиция, во-вторых — так тело же надо подальше занести! А в топь простой смертный точно не сунется. Вот друг-маг, заговаривая себя на невесомость, и совершает погребальный обряд, ступая по непроходимой трясине, аки посуху.

— А какое отношение всё это имеет к виспу?

— А ты ещё не поняла? Пресветлейший магистр похоронил свою жену в Белой Топи, — торжественно изрёк Джеми. — Дальше сама догадаешься или как?

Таша задумчиво встряхнула одеяло, которое держала в руках:

— Он применил заклятие, зашёл поглубже… висп, спавший где-то в Топи, услышал магию… и спустя пару дней, окончательно проснувшись, принял облик его жены, чтобы выманить несчастного магистра из дому?

— С чем и справился успешно. А заговоренная дверь, как мы имели возможность убедиться, через какое-то время захлопывается сама — вот и разгадка открытых ворот, но запертой двери… Ну что ж, рад, что… — он вдруг запнулся.

— Что "что"?

— Нет, мне нельзя, — потупившись, пробормотал мальчишка.

— Что нельзя? — вконец запуталась Таша.

— Ехидничать! — выпалил Джеми. — Я же твой рыцарь, а рыцарь не может со своей госпожой… так…

Она внимательно взглянула на его унылую мордашку.

— А я разрешаю тебе ехидничать, — вдруг сказала Таша.

Мальчишка поднял глаза — видимо, с недоверием отнесшись к собственным ушам:

— Что, серьёзно?..

— Серьёзно. Ибо твоей госпоже, чувствуется, скоро наскучит слышать от тебя одни лишь учтивости и любезности, а вот перепалки с тобой поддерживают её в тонусе… Иди-ка спать, рыцарь ты мой. Пара часов у нас вполне есть, — Таша направилась в комнату за посудным шкафчиком. — И да — я тоже рада, что моё светловолосое мышление справилось со столь сложной умственной задачей.

— Как ты догадалась?! — вырвалось у Джеми.

— Не знаю. Дедукция?

Фонарик на тумбе сиял приглушённым разноцветом. Дэй всё также безжизненно сидел на краю кровати. Таша, опустив одеяло в изножье, опустилась с другой стороны, поджав под себя озябшие ноги, пару ударов маятника задумчиво смотрела на Арона — а потом подвинулась ближе и, сидя за спиной, обвила его шею руками:

— Не будь жадиной, — тихо сказала она, — ты мне жизнь спасал столько раз… дай возможность хоть раз отплатить тебе тем же.

Дэй долго молчал.

— Я думал, что смогу защитить тебя от всего, — он закрыл лицо ладонями, и в жесте этом сквозила усталость и горечь, — но я забыл, что не был рождён защитником.

— А защитниками и не рождаются.

— Не в моём случае.

— Ну, когда-нибудь все да ошибаются. Думаю, шанс сделать работу над этой ошибкой тебе представится ещё не раз, — Таша принялась тихонько покачивать его из стороны в сторону, как ребёнка. — Хотя на ошибки каждый имеет право.

— Это так, — он неохотно, но поддался, — да только я этого права не имею.

— Арон, эта тварь владела какими-то чарами… искусством влезать в головы, вопреки чувствам, вопреки логике, вопреки всему. И у неё были тысячи лет, чтобы усовершенствовать… своё мастерство. Никто бы не справился. Даже ты.

— Но ты справилась.

— Не я. Зверь во мне.

"…детка, оставь его в покое! Разве неясно, что в нём говорит уязвлённое самолюбие?.."

"Заткнись по-хорошему, а?"

— Таша, я не имею права на ошибку. Не в том, что касается тебя, — он вздохнул. — Ты ребёнок, я — взрослый. Я взял за тебя ответственность и должен её нести.

— Арон…

— И больше никаких бдений со мной, — мягко разжав её переплетённые руки, он встал. — Тебе пора спать.

— Побудь со мной.

Дэй оглянулся. Таша смотрела на него снизу вверх:

— Останься. Побудь рядом, — тихо попросила она. — Этой ночью мне уже не заснуть.

Наверное, с минуту он, чуть прищурившись, всматривался в её лицо.

А потом, вздохнув, потянулся за лежавшим в изножье одеялом:

— Ну что ж, заодно проявлю себя заботливым отцом… — Арон встряхнул одеяло, расправляя. — Ложись.

Таша охотно откинулась на подушку. Пуховое одеяло накрыло её с головой.

— Сейчас, — дэй откинул верхний край рукой и заботливо подоткнул боковые. — Так нормально?

— Хорошо, — она мирно сложила руки поверх одеяла и улыбнулась. — Мур.

— Неплохо получается.

— Ну, я же кошка.

Арон осторожно опустился на краешек кровати:

— Пообещай мне кое-что, — его глаза отливали весенней зеленью.

— Смотря что.

— Если такое когда-нибудь повторится — оставь меня. Не вмешивайся.

Таша скрыла фырк широким зевком:

— И не подума… аааах… ю! А ещё раз об этом заикнёшься — решу, что облучение зелёным светом не прошло бесследно для твоей психики.

— Таша, я не шучу.

— Я тоже, — она смотрела на дэя очень серьёзно. — Тех, кого любят, не оставляют. Никогда. И хватит об этом, ладно? Лучше… расскажи мне сказку.

— Сказку?

— Ага. Или спой колыбельную. Ну, раз уж ты решил проявить себя заботливым отцом.

"…ну наконец-то оттаял, мальчик равнодушный!"

— Ладно, будь по-твоему, — в его взгляде искрились смешинки. — Только должен предупредить, что у меня нет надлежащего опыта.

— Учиться никогда не поздно, — глубокомысленно заявила Таша. — Неужели ты никогда никому не пел колыбельные?

— Детям — нет. И то, что пел… Слишком уж личные колыбельные получались.

Таша притихла. Его взгляд не закрылся, нет — просто стал очень, очень задумчивым.

— Да, — вдруг сказал Арон.

— Что?..

— Раз при всём богатстве выбора другой альтернативы нет, придётся петь такую. Кто знает, может, и вправду тебя убаюкаю…

— И не надейся!

— Посмотрим.

Он не стал прокашливаться или усаживаться поудобнее. Просто некоторое время смотрел на свет, зеркально сиявший в его глазах, а потом запел мягким, тихим лирическим баритоном.

— Тихо искрится небесная синь,

Залиты лунным сияньем равнины.

Где-то в кольце светломглистых вершин

Дышат покоем ночные долины.

Тая зеркально в сапфирах озёр,

Лунная нить сплетена над водою.

Ждёт тебя тихий зазвёздный простор —

Только меня не зови за собою.

"Интересно, вспоминает или придумывает? Почему-то кажется…"

"…а Неба его знает…"

Таша вдруг поняла, что глаза её закрыты и открываться не особо желают.

"Я действительно хочу спать?.."

— Стань лунным ветром, стань светом в ночи —

Там, среди звёзд, что смеются так звонко,

Там, где, сплетя ломкой тропкой лучи,

Месяц скользит посеребренной лодкой.

Он на руках тебя будет качать,

Тихо баюкая звёздным прибоем,

И, улыбаясь, о чём-то молчать…

Только меня не зови за собою.

Голос был окутан дымкой предсонья.

"Посмотрим"…

И почему-то вдруг вспомнить его лицо и взгляд, обращённый к той, которую он когда-то баюкал — той, что давно стала призраком, но и сейчас, как тогда, — и всегда, наверное, — любима…

И на один краткий миг, прежде чем провалиться в сонную черноту, со странным, неясным самой себе чувством — понять…

"…он никогда не будет смотреть на тебя так, как смотрел на неё".

— Мне не забыть о печальной земле,

Места мне нет на небесных просторах:

Я разучился полётам во сне,

Я потерялся в иных небосклонах.

Нет, не зови, не зови за собой,

И, уходя по дороге зазвёздной —

Стань моей самой далёкой мечтой,

Самой короткой и сладостной грёзой…

Глава одиннадцатая

По ту сторону жизни

— Вставай-вставай! Нас ждут великие дела!

— Не мешай спать, изверг… ещё пять минут…

— Ты десять минут назад то же самое говорила!

— У меня голова болит…

— А у меня нога, и что дальше?

— А то, что ты изверг…

Таша, жмурясь, сонно зарывалась лицом в подушки, не отпуская блаженную дремоту — а Джеми, негодующе фыркая, сосредоточенно зудел у неё над ухом вместо будильника:

— Святой отец сказал, пора трогаться дальше!

— Да не спеши дальше… ты и так давно уже тронулся…

— Чего?! Ах так?!

— Шучу-шучу… Ай! А ну верни мне одеяло, холодно!!

— Лето на дворе!

— Мне спросонья всегда холодно!

Вцепившись в одеяло, парочка некоторое время в самом что ни на есть неметафорическом смысле тянула его на себя — до тех пор, пока многострадальное одеяло не взмолилось о пощаде тканевым треском, заставив опомнившуюся молодёжь ослабить хватку.

Победил в итоге Джеми, решительно сдёрнув одеяло на пол:

— Всё, вставай!

— Не могу… — Таша обхватила себя руками, ёжась от забегавших по коже мурашек, — мне правда холодно… и руки-ноги крутит…

— Крутит?

— Больно… Как при гриппе…

— С чего бы это?

— Действительно, с чего бы… не из меня же ночью отбивную делали…

Джеми озадаченно щёлкнул пальцами, зажигая фонарик на тумбочке, почти витражным разноцветьем разогнавший полумрак.

— Ой, — зажмурилась Таша.

— Что?

— Убери… глаза режет…

Джеми, схватив её за плечи, решительно повернул к себе. Девушка с крайней неохотой приоткрыла веки щёлочками.

"…и чего это он так уставился?"

— Святой отец! — заорал разом побледневший мальчишка.

Шёлковая тень на миг закрыла свет лампадки в гостиной, просачивающийся сквозь дверной проём.

— С добрым утром, Таша.

— Добрым… И чего так орать, Джеми?

— У него уважительная причина, — Арон шагнул ближе — и застыл, вглядываясь в её лицо.

— Да что с вами всеми такое?!

— Ничего… Ничего особенного, — в голосе дэя не было ни капли волнения. — Просто пытаемся понять, что могут означать… подобные симптомы.

— Какие симптомы?

Джеми безмолвно сунул ей извлечённое невесть откуда зеркальце, позволив Таше хорошенько наглядеться на свою скромную персону: с белой до прозрачности кожей, остро очертившимися скулами и залёгшими под глазами полукружьями синяков.

"Воистину в гроб краше кладут…"

— Мда, — наконец протянула Таша, — и где я летом умудрилась грипп подцепить?

— Да уж, не повезло, — дэй прикосновеньем притушил свет фонарика и, укутав Ташу в законно возвращённое ей одеяло, коснулся прохладной ладонью её лба. — Жар… Что это может быть, Джеми?

Мальчишка шумно сглотнул. Зачем-то покрутил левой лодыжкой. Пощупал свой лоб.

— Свидетельство того, что виспа можно отнести к классу рейтов, — пробормотал он наконец.

— Если понятнее?

— Класс рейтов включает в себя нежить, не прошедшую через естественную смерть.

— А если ещё понятнее?

— Кровь рейтов…

— Ясно, — голос дэя резанул кромкой льда. — Что нужно для исцеляющего зелья?

— Эм… вообще-то я… мы его проходили, но никогда не…

— Джеми, — взгляд серых глаз резанул уже не льдом, а сталью. — Что. Вам. Нужно?

— Я… поищу… в сундуке, там были какие-то порошки, — беспомощно пробормотал паренёк.

— Вот и славно, — мягко улыбнулся Арон. — А я поищу необходимые травы. Заодно и горячий чай сделаю, хорошо, Таша?

— Э… да. Очень хорошо. А что…

— Ничего особенного, но грипп — довольно-таки опасная штука. С ним лучше не шутить. И, Джеми, — дэй говорил до того тихо и до того спокойно, что Таша вжалась в подушку, — больного человека лучше не утруждать пустыми разговорами. Надеюсь, вы это понимаете?

— Ага, — бормотнул мальчишка, опустившись на одно колено и вытягивая за медные ручки сундук из-под кровати. — Да-да, святой отец. Прекрасно понимаю.

— Очень хорошо, — дэй, сдержанно кивнув, вышел из комнаты.

Таша смотрела, как Джеми вытаскивает из сундука резной дубовый ларец внушительных размеров, прикрытый чёрной тканью, покоившийся сверху аккуратно сложенных рубах.

— Джеми, а серьёзно — что…

— Велено тебя не тревожить, — буркнул мальчишка, как отрезал — и Таше, свернувшись калачиком, оставалось только слушать, как скрипит крышка ларца и шуршат перебираемые бумажные пакетики с аккуратно подклеенными ярлычками.

Шёлковый шелест вскоре возвестил о возвращении Арона. Высунув нос из-под одеяла, Таша взяла у него чашку с ароматной дымкой, скользившей над светлой поверхностью травяного чая. Пить не спешила — грела руки о восхитительно тёплые глиняные стенки.

Хлопнула крышка ларца:

— Что у вас, святой отец?

— Буквица, ноготки, горлец, анжелика, пятилистник, фенхель, розмарин, чабрец и физалис. Лежат на столе.

— Уф, хоть из трав всё, что нужно…

— Значит, из порошков не всё?

Джеми потряс кипой бумажных пакетиков:

— Я нашёл измельчённый янтарь, тёртую мандрагору, мышиные кости, порошок сухой крови дракона…

— В общем, всё, кроме тёртого рога единорога и… ещё одного?

— И сушёного мизинца мертвеца, да.

Таша поперхнулась чаем:

— Вы меня травить собрались??!

— Самые сильные зелья всегда готовятся из самых неудобоваримых ингредиентов, — дэй, казалось, с трудом сдерживается, чтобы не отвесить Джеми подзатыльник. — Просто лекари умалчивают о составе. И продают свои настойки в бутылочках тёмного стекла, чтобы этот состав невозможно было угадать.

— Какая это микстура от гриппа включает в состав палец мертвеца??

— Зато выздоровеешь в момент. Джеми, есть идеи?

Мальчишка сосредоточенно кусал заусеницы.

— Есть, — наконец сказал он. — Но я не смогу эмпенить нас троих, да ещё с лошадьми.

— Эмпе… — Таша недоумённо моргнула, — чего-чего?

— Эмпе — сокращённо от эмпевепэ, а это сокращение от "мгновенного перемещения в пространстве", — снисходительно пояснил Джеми. — Спец-жаргон магов. Всё гениальное просто.

— А я думала, это называется портализацией…

— Один из видов — да. А видов этих множество. И в данном случае, учитывая, что мне неизвестен пункт назначения, — да, я ни разу не был в Пвилле, а что? — нам остаётся зазеркалка.

— А это ещё что такое?

— Перемещение через Зазеркалье, естественно!

— А, как в зерконторах?

— Увидишь, — Джеми кидал пакеты в прихваченный из сундука кожаный мешочек, — мало времени на объяснения.

— И зачем нам… зазеркалиться?

— Нужно найти недостающие ингредиенты и приготовить зелье в два часа. До ближайшего населённого пункта этих часов конным ходом — девять. Смекаешь?

— Угу. А к чему такая спешка?

— К тому, — тон Арона возражений не терпел. — Джеми, а двоих выдержите?

— Да.

— Тогда берите Ташу и отправляйтесь в Пвилл. А я и конным ходом…

— Что? — Таша мгновенно взъерошилась. — Нет, мы тебя здесь одного не бросим!

— Бросите, — уверенно сказал дэй. — Джеми, идите. Собирайтесь. Ташину сумку не забудьте… и деньги. Мой кошель тоже из сумки возьмите, чтобы точно хватило.

— Я мигом, — заверил Джеми. Закрыл сундук, задвинул его обратно под кровать — и мышью шмыгнул в гостиную.

— Арон, хватит! И ты отправишься один, безоружный, мимо Топи, в которой неизвестно какие монстры ещё водятся, когда где-то на горизонте маячат морты? Нет уж! Мне больше не нужна эта нервотрёпка с гаданием, когда же ты наконец приедешь и приедешь ли! Я…

— Таша, позволь мне прервать твою речь, дабы иметь возможность наивно надеяться, что ты беспокоишься обо мне, а не о своих нервах.

— Мне плевать, на что ты будешь надеяться, но если я тебя оставлю, я себе этого не прощу!

— А если ты меня не оставишь, то я тебе этого не прощу. А опыт непрощенья у меня побольше твоего, поверь.

"…и почему этот святоша всегда всё решает за тебя?"

Таша вздёрнула подбородок:

— Всё, хватит! Я сознательный и самостоятельный чело… тьфу, оборотень! Я сама могу принимать решения!

— А я думал, что сознательные и самостоятельные люди прислушиваются к хорошим советам.

— Я… я… а я останусь с тобой, так и знай! Вот что хочешь делай, что хочешь говори, но останусь!

Скрипнула дверь в ванную:

— Таша, вставай, — крикнул Джеми, — мне только гептограмму начертить осталось! Вещи твои я взял!

— Никуда я не пойду!

— Как не пойдёшь?!

— Пойдёт. Вставай, — Арон почти приказывал.

— Ни за что!

— Вставай!

— И не подумаю!

Дэй коротко выдохнул.

— Нет, ты будешь меня слушаться! — и, не особо церемонясь, подхватил её на руки вместе с одеялом.

— Пусти! — руки у Таши оказались прижаты к телу, так что ей оставалось только брыкаться — добившись того, что Арон вскинул её на плечо, головой вниз. — Не хочу, не трогай меня!!!

— Джеми, открывайте проход, мы сейчас подойдём!

— Никуда мы не подойдём!!! Я всё равно останусь с тобой, я всё равно…

— Нет, ты бросишь меня, хочешь ты этого или нет! — дэй втащил отчаянно извивающуюся Ташу в ванную, озарённую странным перламутровым светом.

— Помочь, святой отец?

— Не… надо!

— А, по-моему, надо, — сопроводив слова щелчком пальцев, заключил Джеми.

…колючий холодок по спине…

Когда девушка поняла, что скована ледяным оцепенением с макушки до пят — на её протестующее мычание и корова восхищённо отозвалась бы "верю!"

"Педестрианы!! Оба!!!"

— Тише-тише. Всё исключительно для твоего же блага, в конце концов. Джеми, в следующий раз просьба обойтись без таких… радикальных мер, — мягко пожурил мальчишку дэй.

— Но вообще "спасибо", да? — закончил тот.

Арон промолчал. Осторожно опустил Ташу со своего плеча, выкутал её из одеяла и подхватил на руки уже по-человечески — позволив наконец увидеть источник неведомого перламутрового света.

Зеркало. Чуть выше человеческого роста, в резной раме, стоявшее у стены ванной.

— Вы были в Пвилле, святой отец?

— Не раз.

— Тогда настроите проход, — Джеми отступил в сторону. — Знаете конкретный пункт назначения?

— Да.

— Тогда сосредоточьтесь на визуальном образе и…

— Понятно.

Некоторое время дэй задумчиво смотрел на сияющую гладь, казалось, легонько колышущуюся — а затем сияние померкло, и…

…ничего не произошло.

— Всё правильно, Джеми?

Вместо ответа мальчишка протянул руку, коснувшись кончиками пальцев зеркальной поверхности… нет. Погрузив кончики пальцев в неё.

Потревоженное стекло рябнуло, разбегаясь кругами.

— Отлично! — Джеми просиял и поправил перекинутую через плечо Ташину сумку. — Ну что, тогда… мы пойдём?

— Удачи. Уверен, у вас всё получится. В конце концов, ведь другого выхода вам и не остаётся, правда?

Встретить колючий взгляд Арона Джеми не решился. Потупился, кивнул, перехватил из рук дэя безвольной игрушкой обвисшую Ташу, — только глаза горят по-кошачьему, ярко и яростно, — и повернулся к нему спиной.

— Берегите вас обоих. И… тем, кого скоро встретите — передайте привет от меня.

На миг Таша увидела лицо Арона: невыразительное, застывшее, до того напряжённое, что будто из камня выточено…

А потом Джеми шагнул вперёд.

Одновременно с тем, как парочку приняла в свои вкрадчивые объятия абсолютная тьма, возникло малоприятное ощущение, будто они барахтаются в холодной, липкой, вязкой массе неизвестного происхождения. Тьма, впрочем, вскоре расступилась, обратившись в серость — а затем прямо перед ними запоздало вспыхнул прямоугольник света.

Как будто…

"…открытая дверь?"

Джеми кинулся вперёд, к выходу. Впрочем, кинулся — это сильно сказано: вперёд они продвигались еле-еле, точно сквозь глину. А вот воздух в лёгких кончался куда быстрее.

"Не приведи Богиня скончаться, влипнув в зеркало…"

"…но, кажется, именно к этому она и ведёт".

Перед глазами у Таши уже радостно прыгали зловещие зелёные пятна.

"…а, может быть, оставить тщетные попытки отсюда выбраться и мирно, с достоинством почить, сложив ручки на груди?.."

"Идея обладает некоторой привлекательностью, не спорю, но вся проблема в том, что сложить ручки на груди я не могу… а потому давай поживём ещё немного, а?"

И Зазеркалье, расступившись, бесцеремонно выпихнуло их наружу.

Ослеплённые внезапным светом глаза, краткое падение…

— Ммм… — Таша, скуля, схватилась за голову — ещё прежде, чем осознала, что оцепенение благополучно самоликвидировалось. Кровь колотила затылок изнутри, с каждым ударом словно раскалённые гвозди в виски ввинчивая. Тело ломило так, будто в Зазеркалье его кто-то хорошенько отпинал.

— Ооо… — Джеми сдавленно застонал — под ней: падая, парень умудрился развернуться спиной вперёд, заботливо приняв удар об пол на себя.

— ААА! — истошно заорал кто-то в стороне. Тяжеловесный топот основательно сотряс дощатый пол.

Таша открыла глаза как раз вовремя, чтобы, ухватив Джеми за плечи, вместе с ним кубарем откатиться в сторону — от удара по шее здоровенным топором.

— Эй-эй, полегче! — парень щёлкнул пальцами, и бородатому рыжему мужику в полосатых портянках, с воинственным воплем попытавшемуся повторить попытку гильотинирования, пришлось поумерить свой пыл: ещё бы не поумерить, когда при попытке приблизиться к осуждённым тебя на манер вертикального батута отбрасывает назад пружинистая невидимая стена. — Мы не воры и не разбойники, честное слово! Это госпожа Тариша Морли, а я — её рыцарь! Нам срочно нужен лекарь!

— Джеми, — хрипло выдавила Таша, — а ты не мог бы объяснить это, не лёжа на мне?

— Ой, прости, — мальчишка, спохватившись, скатился на пол, утёр кровь под носом и, вскочив, помог ей встать. — Эй, ну успокойтесь же! Биться головой об стену — уж точно не самая лучшая идея!

Таша, кое-как устояв на ногах, мельком оглядела комнату: потрёпанный ковёр кирпичного цвета, одёжный шкаф, большое круглое зеркало, — из которого они и выпали, — и широкая постель, где проникновенно выла русоволосая тётка в белой ночнушке.

— А ну вон из моего дома!!! — взревел мужик. Видимо, ему наконец надоело играть роль психованного мячика: во всяком случае, он с шумным пыхтением отступил на пару шагов назад. — Лекарь им нужен!!! Вон, кровопийцы ксашевы, чтоб вас…

— Таша, можешь растыкать уши. Ну зачем так нервничать, уважаемый? — вежливо вопросил Джеми, терпеливо выслушав вдохновенную мужицкую ораторию из пары десятков непечатных глаголов. — С чего вы взяли, что мы "кровопийцы", под коими, думаю, вы подразумеваете вампиров?

— А кто ж ещё, прилично вроде одетый, посреди ночи в чужой дом врывается? — Мужик даже возмущённо взмахнул топором. — И госпожа твоя явно кровушки давно не пила, вон какая бледнющая!

— Во-первых, уже под утро, а во-вторых, Таша больна! Я же, кажется, всеобщим языком говорю, что нам лекарь нужен!

— Так я вам и поверил, ха-ха! Вам стоит только из-за стенки этой выйти, тут вы и… — топор озадаченно застыл в полузамахе: его обладатель наконец сообразил, что "кровопийцы ксашевы" стенку воздвигли сами, ушли за неё добровольно, а высовываться, чтобы устроить обитателям дома "тут вы и", как-то не спешат.

Немая сцена (на диво непрерывно-монотонный вой тётки в ночнушке смело можно было считать фоновым звуком) длилась довольно долго — и прервалась донёсшимся откуда-то со стороны тихим чеканным:

— И что здесь творится?

С порога спальни, скрестив руки на груди, на место действия довольно-таки скептически взирала женщина: высокая, изящная, точёная, как статуэтка драконьей кости. Волосы даже в робкой рассветной мгле отблескивают золотом, в глазах будто лепестки незабудок растаяли. Таша, прищурившись, различила серебринки седины на висках — может, лет сорок? Хотя, если бы не это, больше тридцати под страхом смертной казни не дать…

Фоновый вой мгновенно оборвался: его источник предпочёл торопливо захлопнуть рот.

— Да вот… — мужик, разом притихнув, робко опустил топор, — ввалились невесть откуда и уверяют, что не вампиры. Лекарь им, мол, нужен… Так они вампиры или кто? Им верить можно, а, мам?

"Мам?!"

Незабудочный взгляд наконец удостоил ребят своим безраздельным вниманием. Скользнул по Джеми, задержался на Таше. Потом — на её глазах.

А потом женщина кивнула ей как-то… понимающе, что ли? Так, неожиданно встретившись за сотни миль от дома, приветствуют друг друга земляки. Так приветствуют своих.

Своих оборотни узнавали всегда: если не по запаху, то по глазам.

"Люди, гномы, альвы — они могут счесть тебя человеком, — слова матери всплыли утопленниками памяти. — Но оборотень всегда увидит кошку в твоих глазах".

— Не знаю, как насчёт "верить", но то, что они не вампиры — это точно. Обычные люди… почти. Отложи топор, Таль, так и зашибиться ненароком недолго. И как… и зачем вы к нам пожаловали, ребятки?

Хоть сказано было почти ласково, не ответить рискнул бы только самоубийца.

— Мы… это… в общем, пришли через зеркало, — смущённо отрапортовал Джеми. — Нам срочно нужно было в Пвилл попасть.

— Вот как, — чуть изогнулась тонкая бровь. — Откуда и почему именно сюда?

— Из Белой Топи… мы сами не знали, что сюда попадём, нас сюда направили!

— Кто направил?

— Отец Кармайкл!

Судя по тому, что скептицизма в незабудочном взгляде меньше не стало, это имя хозяйке дома мало что говорило.

— Арон Кармайкл, — прошептала Таша, до сей минуты виснувшая на Джеминой руке по причине ватной слабости в ногах и норовящих уплыть куда-то в странном мареве окрестностей. — Дэй. Целитель по совместительству. Велел вам привет передать.

— Добрый, мудрый, справедливый, — решил помочь Джеми, — и вообще почти в прямом смысле святой отец.

"Она в лице изменилась или мне показалось?.."

— Гм, — изрекла женщина.

— Волосы тёмные, — Джеми решил зайти с другой стороны, — глаза светлые…

— Цвет меняют, — прошелестела Таша. — Лицо приятное.

— Ему где-то лет сорок. Такой… э… стройный. Ростом выше среднего.

Женщина в задумчивости провела указательным пальцем снизу вверх по переносице:

— Красивый?

Джеми растерялся. Таша кивнула.

— Прямо не мужчина, а леденец на палочке выходит… — хозяйка дома усмехнулась со странным удовлетворением. — Да, помню. Прекрасно помню.

— Ещё б не помнить! — вдруг встрял Таль, и в голосе его просквозило внезапное благоговение. — Да мы с Малькой на него до конца дней своих молиться будем! Верно говорю, Маль?

— Как есть верно! — сидящая в кровати Маля торжественно перекрестилась.

"Что-то это мне напоминает…"

— Если б не он, лежать бы нашей Кирочке сейчас в земле сырой… — Таль прочувственно грохнул топор на пол под кроватью. — У ней пуповинка при родах вокруг шейки трижды обернулась. Бабка повивальная только руками развела…

— У, стерва старая! — взъярилась Маля. — Ещё и вякнула "хорошо хоть родилась мёртвой, не пришлось некрещеной умирать, грешной душой к Мрак отправляться"!

— Мы-то с Малькой в слёзы, а мама, слава Богине, сказала "не желаю мириться со смертью внучки своей, что-нибудь да можно сделать", за лекарем побежала, а святой отец в ту пору, слава Богине, проездом в Пвилле был, и, слава Богине, случайно ей по дороге встретился…

"…так, значит, наш пострел и здесь поспел? Мне даже интересно, есть ли такой уголок Долины, где он ещё не делал добрых дел?"

Мать Таля в задумчивости накручивала на палец прядь медовых волос:

— Как он меня убедил, что сможет помочь, до сих пор понять не могу…

"Не вы одна, думается…"

— Но по сей день Богиню благодарю, что убедил. У него на руках наша Кирочка первый крик и издала, — женщина чуть улыбнулась. — Что ж, будем знакомы: госпожа Габриэль Ингрид. Моего сына и невестку представлять не надо, как я понимаю. Вас как величать, молодые люди?

Молодые люди послушно представились, умно добавив после "Таши" и "Джеми" фамилию "Кармайкл".

— Значит, — госпожа Габриэль прищурилась, — вы его…

— Дети, — хором подтвердили "дети", решив не посвящать госпожу Ингрид в тонкости неродственных связей их дружной компании.

— То есть…

— Да, он нас усыно…

— …доче…

— …рил.

— Давно? — вдруг жалостливо полюбопытствовала Маля.

Они переглянулись.

— Нет, — решился Джеми, — отец Арон нас совсем недавно…

"…нашёл, ага".

— …приютил.

— Бедненькие! А что с вашими родителями случилось?

Дети вновь переглянулись:

— Они, увы, скончались… э… от…

— Утонули, — шелестнула Таша. — Они в Предвесенний Карнавал поехали за город на санях кататься, а мы… мы…

— Мы…

— Пошли на танцы.

— Именно! Да, мы пошли на танцы, а они…

— …поехали через озеро.

— Да.

— Лёд треснул…

— …и они утонули.

"О Неба…"

Гвозди боли в висках заворочались так активно, что навернувшиеся на глаза слёзы немедленно пробежались вниз по щекам.

— Не плачь, сестрёнка, не плачь, — Джеми с отеческой заботой погладил Ташу по головке, — они сейчас в лучшем мире, чем наш. Но они всегда с нами… ведь только тела их умерли, а дух их будет жить вечно… в наших сердцах… и сейчас, я знаю, они там, высоко, и смотрят на нас оттуда… и мы ещё встретимся, обязательно…

Маля и Таль, не сговариваясь, с завидной синхронностью утёрли умильные слёзы.

— А что вы тут про каких-то рыцарей да госпожей городили? — миг спустя вспомнил Таль. — Ну, когда только явились?

— Игра у нас такая, что я её верный рыцарь. Я потакаю желаниям любимой сестры, что поделаешь, — Джеми в панике подхватил под мышки оседающую на пол Ташу. — Так можно мы у вас побудем, пока отец не… подъедет?

— Арон тоже прибудет сюда? — вскинула голову госпожа Габриэль.

— Должен, если не будет осложнений по дороге.

Женщина кивнула — со странной улыбкой, вдруг мелькнувшей и на миг словно солнышком озарившей её лицо.

— Таль, постели девочке в детской, — к сыну госпожа Габриэль обернулась уже без всякой улыбки. — Джеми, я сейчас же лично провожу вас к лекарю.

— Мам, а сейчас же рано… Илька же наверняка…

— Ничего, проснётся.

"…не прошло и двух часов…"

Таша, смежив веки, со спокойной душой провалилась во тьму бессознательности.

…кап…

…кап.

Темно. Холодно.

Она одна во тьме, сидит на краю обрыва в никуда, и с кончиков её пальцев капает вода, слезами срываясь во мглу.

Кап…

…я же не вижу дна, я не могу слышать удар…

Кап.

Где-то внизу ударяясь о воздух, вода разбивается с мелодичным звоном.

…откуда она? Ведь нет дождя, нет воды…

…откуда?

Кап. Кап.

Она поднимает руку.

Она смотрит на свою ладонь.

Она смотрит сквозь свою кожу, обращённую льдом, сквозь прозрачную плоть и кости во вкрадчивый, всепоглощающий мрак — и лёд тает, тает…

Кончики пальцев уже исчезли, обращённые в водяную пыль. Где-то там, внизу, далеко…

— Таша!

…ты растаешь, девочка…

…и всё закончится…

— Таша, проснись!

…всё…

…навсегда…

…в черноте…

— НЕТ!

Таша рывком села, судорожно глотая губами воздух — и чуть не боднула лбом нос Джеми, с беспокойством нависшего над ней.

— Эй, тише-тише, — он, отшатнувшись, успокаивающе поднял руку с большой глиняной кружкой, исходящейся паром. — Спокойствие, только спокойствие. Сон плохой?

Каждое движение ни то что головы — глаз отзывалось тупой ноющей болью в затылке.

Таша моргнула. Почти неосознанно подняла руку. Взглянула.

И что-то…

"Да нет, что за?.. Это сон, всего лишь сон, кошмар…"

Таша оглядела маленькую комнатку в светлых тонах — кроватка с тюлевым балдахином, шкаф, стол. Раскладушка, на которой лежит она. Светильник цветного стекла поодаль на тумбочке, — почти такой же, как остался в комнате за посудным шкафчиком, там, на болоте.

— Таша, что с тобой? Что тебе снилось?

Не отвечая, она отвела руку чуть в сторону, так, чтобы свет был за её ладонью. Чуть опустила голову. Всмотрелась.

Зрачки её расширились в ошеломлении.

"К-с-а-ш…"

Она увидела разноцветные стёклышки, оплетённые бронзовой оправой — сквозь свою ладонь.

Не опуская руки, Таша медленно повернула голову. Она успела заметить взгляд Джеми, прежде чем тот отвёл глаза: затравленный взгляд провинившегося щенка.

— Грипп, значит, — очень тихо сказала девушка. — Грипп. С которым лучше не шутить. И больной человек, которого лучше не утруждать пустыми разговорами.

Джеми убито молчал, плотнее стискивая кружку в ладонях.

— А, может, всё-таки скажешь мне правду?

Он довольно-таки понуро вскинул голову:

— Ладно, ты же сама увидела и сама узнала. Значит, уже можно… — Джеми судорожно выдохнул. — Висп, как мы выяснили, относится к классу рейтов. Основная характеристика всех рейтов: в их крови, — а также когтях и клыках, если они есть, — содержится редкий, не имеющий аналогов и возможностей получения искусственным путём яд. С момента попадания в кровь жертвы до наступления развязки проходит не более семнадцати часов.

— А развязка — смерть?

— Нет… Хуже, — Джеми сглотнул. — Жертву затягивает… на ту сторону… и она становится… таким же рейтом, как и тварь, отравившая её.

"Висп?.."

Таша, не моргая, смотрела на него.

"Я… Нет… нет, нет! Что за бред?!"

— И я… стану?

— Нет, конечно, нет! — парень, видимо, ожидал более бурной реакции: во всяком случае, пока он впихивал ей в руки кружку, опаска в его взгляде сменялась явным облегчением. — Ведь я приготовил противоядие, я успел!

Таша вдохнула исходящий от напитка пар.

Рвотную потугу она сдержала с трудом.

— И это мне нужно выпить? — вдохнув ртом, выдавила Таша. — Если оно так пахнет…

— На вкус оно ещё хуже, чем на запах, — мрачно признался Джеми.

"…а чего ещё ты ожидала от пойла с входящим в состав пальцем мертвеца?"

"Богиня, меня и без того тошнит…"

Таша выдохнула, зажав двумя пальцами нос, поднесла кружку к губам и сделала глоток.

"О, ксаш!!!"

Торопливо проглоченная дрянь так и не дошла до желудка, миг спустя вернувшись в горло.

— Не смей!!! — Джеми с воплем зажал ей рот. — Глотай, живо!!! Ты должна выпить всё до капли, а не то…

Кривясь, Таша опять проглотила. На сей раз сдержала рвоту, убедилась, что пойло таки достигло пункта назначения, и только затем жадно вдохнула:

— Не пробовала, конечно, но почему-то кажется, что коровьи экскременты на вкус приятнее… — её передёрнуло. — Сплюнуть хоть можно?

— А толку-то? Ещё вон сколько, — философски заметил Джеми. — Мой совет: оставшееся постарайся выпить залпом.

— Очень дельный, нечего сказать…

Конечно, Таша понимала — кружка повинна лишь в том, что гончар сделал её довольно-таки большой. Но это не мешало ей смотреть на несчастное глиняное изделие с ненавистью.

"…гурманка, чтоб тебя! А ну живо пей!! Или мы такие нежные, что предпочтём умереть, но не глотать всякую бяку?"

"Хуже, чем умереть…"

— Пей, — решительно сказал Джеми, — потом сладеньким запить принесу.

И Таша выпила. В три присеста, ибо залпом такой объём можно было проглотить, лишь захлебнувшись. Давясь, сквозь невыносимую тошноту, костеря последними словами питьё, Джеми, виспа и всё на свете, но выпила. Когда девушка откинулась на подушки, дыша мерно и глубоко, — Богиня, только бы не стошнило, молила она, — Джеми торопливо выбежал из комнаты с пустой кружкой. Минуту спустя вернулся с полной, со словами "на сладенькое, как обещал" протянул её Таше — однако при взгляде на её трясущиеся пальцы вздохнул и предпочёл сам влить "сладенькое" девушке в рот.

— Теперь мы с тобой квиты… — Таша жадно сглотнула последние капли мятой отдающего напитка. Вкусный… — Что это?

— Да так… чай. С настойкой сон-травы.

Дурнота, поднявшаяся от желудка, будто расползалась по всему телу. Веки слипались.

— Зачем?.. — язык ворочался еле-еле.

— Следующие несколько часов будут не самыми приятными в твоей жизни, — Джеми заботливо поправил ей одеяло. — Будет лучше, если ты проведёшь их в бессознательном состоянии.

"Только проснулась ведь…"

Темнота.

…превращение уже входило в привычку. Надо было просто сосредоточиться. Труднее всего осадить зверя, который в первые мгновения особенно норовит захватить контроль — но и с этим она уже справлялась без особого труда. А неприятные ощущения… почти не замечались. Ну, щекотно слегка. В общем и в целом — как чихнуть, только всем телом.

Удостоверившись, что одежда надёжно спрятана под кроватью, — нельзя же просто оставлять в шкафу, мало ли, папа проверит, — вспрыгнуть в форточку, оттуда на карниз. Поразмыслить, маятником качнуть хвост.

А ещё после перекидки всегда сосало в желудке. Мама говорит, временно, в связи с большими затратами энергии, но, как бы там ни было…

Белая кошечка прыгнула на соседний подоконник и, юркнув в щель приоткрытого окна, скакнула на стол. Там дожидалась папу солонина, заботливо нарезанная Ташей ещё пару часов назад — но, думается, он не обессудит, если она возьмёт кусочек…

Дыхание она расслышала слишком поздно. Лишь за миг до того, как услышала шаги.

И этого мига было явно недостаточно.

Альмон, зачем-то застывший у порога, — наверное, через открытую дверь детской вглядывался в колыбель, — толкнул дверь; и на застывшую посреди стола кошку с куском солонины в пасти он среагировал куда быстрее, чем Таша могла ожидать.

Она почти добралась до подоконника — ей не хватило того самого мига. И поэтому её схватили за хвост, а потом перехватили за шкирку, дико тряхнув:

— Моё мясо воруешь, Мраково отродье? Моё мясо?! Я тебе покажу, как воровать, тварь! Ты у меня больше никогда по чужим кухням лазить не будешь!

Невзирая на жалобный мяв, её поволокли на улицу. Ай, больно-то как… пусть за шкирку, но кожа-то тянется, да и ногтями впился…

Куда её несут? Дурацкая ситуация… и перекинуться она не может — никто ведь не должен знать, даже папа, мама же ясно… О, знакомые запахи. Старое дерево, ржавое железо, разложившаяся в сарае солома, гнильё, разруха…

Изба старухи Шеры. Давно опустевшая, но ещё довольно крепкая — когда-то, наверное, опрятный чистенький домик с каменным колодцем рядом. И зачем, интересно, её сюда…

…колодец.

Нет, нет, неужели…

Дико брыкнуться, пытаясь оцарапать держащую её руку — но круглая деревянная крышка уже сдвинулась в сторону:

— Приятного аппетита!

Пальцы на её загривке разжались.

Она же не может лететь так долго, — всего-то аршинов семь, наверное, — но почему полёт затягивается в вечность, и эхо зеркалит кошачий крик, и темнота вокруг смыкается, и…

Её окутал холод — казалось, она рухнула в жидкий лёд.

Таша среагировала почти неосознанно.

…раз, два…

Тьма была повсюду. Тьма и ненормальный, дикий холод.

Девочка отчаянно царапала окружающие её со всех сторон стены. Где же поверхность, Богиня, где…

А потом, вспомнив что-то, она замерла — и позволила воде вытолкнуть её наверх.

Таша жадно вдохнула. Моргнула, позволив глазам привыкнуть к серости. Вскинула голову — свет… слабый контур круга над головой. Свет дня, прокрадывающийся в щель меж стенками и крышкой колодца. Будто во многих верстах от неё.

Узкая шахта колодца была куда глубже, чем можно было подумать. И дно было куда дальше.

Она рванулась к стене, пытаясь ухватиться за неё, но камень был склизким и гладким, слишком склизким, слишком гладким…

Холодно. Вода в бывшем ведьминском колодце не замерзала самыми суровыми зимами, — наложенные заклятия препятствовали, — но вот подогревать её Шера не собиралась.

Губы уже разомкнулись, чтобы крикнуть, позвать — но вдруг крик замер.

Если кто-то услышит…

…если кто-то найдёт её в колодце без одежды…

…если приведут домой, к папе…

Никто не должен знать. Никто. Мама ведь говорила.

Даже папа не должен знать, кто они на самом деле. Даже Лив.

С тихим плеском Таша барахталась в ледяной воде, широко открытыми глазами вглядываясь в недосягаемый свет.

Пожалуй, зря она решила прогуляться…

Из марева сна Таша вынырнула внезапно.

Что-то было не так. Что-то…

…изменилось.

Таша, не моргая, смотрела в потолок. Пыталась прислушаться, осмыслить, понять…

— А вы плоснулись, да?

Девушка скосила глаза — на стульчике, с книжкой сказок в руках сидела светловолосая девчушка в простом белом платьице. Лет шести, наверное. Бровки домиком, губки бантиком, носик пуговкой. Кукольно-круглые голубые глаза с любопытством её рассматривают.

— Ты… Кира? — почему-то вышел хриплый шёпот.

Девочка весело кивнула.

— Дядя Джеми велел мне следить, когда вы плоснётесь, — важно добавила она, не утруждая себя попытками выговорить букву "р". — Он сказал бусе, что вы весь день будете спать, а когда плоснётесь, то он надеялся, что святой папа уже плиедет. И вот весь день почти плошёл, и вы действительны плоснулись!

— Бусе?

— Моей бусе Габлиэль. А вы её не видели?

— Видела… Ты на неё похожа.

— Плавда? Вот и буся так говолит, — Кира радостно улыбнулась трогательной беззубой улыбкой. — А она у меня класивая, как кололевишна, да? — она расправила оборочки на юбке и вздохнула. — И муся класивая… Только не как кололевишна, а по-длугому.

— И ты ещё на кое-кого похожа… — Таша слабо улыбнулась, — у меня есть младшая сестра, вот когда ей шесть лет было…

"…сестра?"

Воспоминание о Лив всплыло будто бы неохотно. Будто сквозь туман, сквозь белёсую дымку…

…ни тоски, ни боли…

…никаких чувств… ничего.

Мысли путались, мельтешили, мешались…

— И я на вашу сестлу похожа, да? — девочка задумчиво смотрела на её лицо. — Тётя, а вы ведь не умлёте?

Таша вздрогнула:

— Почему… почему ты так говоришь?

— А дядя Джеми так сказал. Они с бусей лазговаливали, пока вы спали, и думали, что я тоже сплю, а я не спала, — Кира поболтала ножками. — Буся сплосила его, что с вами, а он сказал, что вы должны были стать кем-то, я забыла, кем, а тепель не станете, но плотивоядие помогает только от того, чтобы вы им не стали, а от смелти — нет!

Ничего не болело. Наоборот, во всём теле была какая-то необыкновенная лёгкость. Необыкновенная…

Ненормальная.

"Джеми, ты солгал…"

— Но я ему не велю. Вы ведь не умлёте. Всё будет холошо, плавда?

Не было ни страха, ни удивления. Лишь какая-то светлая туманная мгла.

— Арон…

"Где он?"

Мгла, мягко и вкрадчиво обволакивающая её осознание.

"Почему не здесь?"

Окутывающая, манящая…

Недобрая мгла.

— Арон!

Она падала куда-то, падала. Вверх или вниз — уже неважно. Скользила в белую мглу по золотому лучу, сплетающемуся со светом, лучащимся сквозь цветные стёклышки — в пустоту, завораживающую, затягивающую…

— Арон…

…закрой глаза, спи…

…спи, ведь так будет легче…

"Он не пришёл".

…спи, и ты забудешь о нём…

…просто закрой глаза…

…просто усни…

— Таша, нет, нет, только не уходи!

Кто-то окликнул её по имени — далёкий голос, очень далёкий, словно бы из прошлой жизни, из другого мира…

— Таша, смотри на меня, смотри на меня, слышишь?

…поздно…

…мгла не расстанется с ней…

…не отпустит её…

…никогда.

И стала тьма.

Где-то в маленькой детской тоненькая светловолосая девушка обмякла на руках мужчины в чёрных одеждах. Безжизненно откинула голову, разметав кончики волос по деревянному полу.

Свет лампадки разноцветьем разбился в тусклом серебре её неподвижных глаз.

…тьма.

Бархатисто-чёрная, беззвёздная, без разделений земли или неба. В них не было необходимости. Здесь не существовало пространства и не существовало времени.

Она стояла во тьме… и не боялась. В этой тьме ничего не таилось. Она не была зловещей — в ней не существовало зла или добра, она была выше этих понятий.

"…а ты когда-то боялась темноты?"

Она ничего не боялась. Здесь не было страхов. Здесь не было памяти.

Здесь был только покой.

А впереди сиял чистый, ослепительно белый свет. Не холодный, не тёплый. Не рассеивающий тьму, лишь струящийся мимо. Она видела его на своих руках, чувствовала, как он играет странными потусторонними бликами в её зрачках — и, сколько ни смотрела на этот свет, глаза к нему не привыкали.

Свет сиял в зеркале. Может, это было и не зеркало вовсе, но ей проще было думать, что это зеркало. Прямоугольное, чуть выше человеческого роста, как дверной проём.

"Свет в конце туннеля?"

Это место не могло быть реальным… но оно было таковым. Оно было куда более реальным, чем сама жизнь.

…иди ко мне…

"Кто здесь?"

…иди…

Голоса. Зовущие — из света.

…иди к нам…

…иди, и больше никогда не будет боли…

Множество голосов, сливающихся в один.

…никакой боли, никакой печали, никаких тревог…

Она не чувствовала, что двигается — но она двигалась. Вперёд. К свету.

…лишь покой, один лишь покой…

…навсегда…

Почти у самой грани, у самой черты тьмы и света…

И вдруг — чья-то ладонь, удержавшая её за руку.

— Таша, стой.

Голос — незнакомый…

— Таша, не надо. Не уходи. Останься.

Или забытый?

…не слушай его, не слушай…

…не его дело…

— Нет, моё.

Свет тянул её за рукава.

…какое тебе дело до неё и её жизни, человек?

— Я никому её не отдам. Даже тебе.

…она заслужила покой…

— Она видела слишком мало, чтобы уходить.

…но как ты можешь знать, что лучше для неё?

— Я знаю её лучше, чем ты думаешь.

…ей было бы легче уйти сейчас…

— Не всегда правильно то, что легко.

…она видела столько боли…

— Да.

…и по твоей вине тоже…

— Да.

…ты не мог её уберечь…

— Да.

…а сейчас или через несколько лет — итог ведь будет один, так не всё ли равно…

— Нет. Смерть есть плата. Наша плата за жизнь. Как и боль есть плата за право быть людьми, быть — живыми. Это сделка с тем, кто выше нас. Да, за смертью боли нет, и нет чувств, что ранят. Но там нет ничего.

…цена слишком высока…

— Нет. За наши слёзы и нашу боль нам сторицей воздаётся. Мы живём, порой страдая, но живём, и с радостью отдаём часть себя тем, кого любим. Отдаём любовью, и получаем в ответ любовь. И боль наша — от любви. Потому что теряем. И умирая, мы помним жизнь, которую прожили, и жизнь, которую подарили другим. Мы не всегда можем это понять, но, как бы дорога ни казалась цена — получаем мы всегда больше.

Голоса шумели взволнованным прибоем темноты.

…время…

— Делать выбор.

Он разжал пальцы.

…свет или тьма…

— Жизнь или смерть.

…или покой…

…выбирай…

— Выбирай, девочка.

Ослепительный свет плескался перед ней.

Она оглянулась. Совсем чуть-чуть — лишь чтобы увидеть, кто…

Тьма растворяла черноту его одежд, скрывала черты, размывала лицо. Лишь сияли небесной ясностью глаза… Отражённый свет? Должно быть. Не может ведь быть иначе…

— Ради того, что связывает нас, — тихие слова поднимались из тьмы, подобно пушинкам тёплого сияния, — останься. Идём со мной. Прошу.

Он стоял с опущенными руками и смотрел на неё. Ждал.

Время узнать, чего ты хочешь на самом деле…

Она отвела взгляд от человека за своей спиной и повернулась лицом к белому сиянию. Свет затягивал, как зыбучий песок, так близко, так заманчиво близко…

Она приняла решение. Она выбрала.

Ещё миг она смотрела на свет, впитывающийся в её зрачки.

А потом сделала шаг назад.

…всего шаг — но почему свет тут же отдалился, так быстро, так стремительно, превратившись в крошечную далёкую точку…

Исчезнув. Оставив их висеть в абсолютной тьме, в высшей степени тишины.

Она оказалась в кольце прохладных надёжных рук, прижавшись спиной к нему, широко распахнутыми глазами вглядываясь во мрак. Двигаться куда-то было бессмысленно: понятия "куда-то" просто не стало.

Сколько они висели так, в безпространстве и беззвучье — неизвестно. Но по прошествии этой неизвестности они услышали голос.

— О чём молить тебя, чего просить у тебя…

Не бесплотную и вкрадчивую часть многоголосья.

— Ты ведь всё видишь, знаешь сама…

Чуть дрожащий, ломкий.

— Посмотри мне в душу и дай ей то, что ей нужно…

Снизу?

— Ты, всё претерпевшая, премогшая — всё поймёшь…

Снизу. Из темноты, вдруг обернувшейся бездной.

— Ты одна знаешь всю высоту радости, весь гнёт горя…

Они стояли на краю воздуха.

— Услышь же меня, Пресветлая, в час нужды…

Но зато… появилось хоть какое-то направление, верно?

— Готова? — спросил он.

Она кивнула, поняв без слов — и шагнула вперёд.

И полетела вниз, вниз, не то падая, не то паря, теряя ощущение своего тела; не переворачиваясь, не кувыркаясь, не чувствуя биения ветра по лицу. Стоя, абсолютно вертикально — а он не выпускал её из спокойных, ненапряжённых рук.

А потом она поняла, что смотрит на виднеющийся впереди свет. Не белый, как от зеркала, а мягкий, золотистый, тёплый…

Свет, наполняющий солнечными лучами надежды.

Свет был совсем близко. Ещё мгновение — и они пролетят сквозь него…

Вот сейчас…

Свет вдруг дрогнул, мигнул, уменьшился в размерах, из всеобъемлющего став странной формы — слепяще-яркий квадрат с размытым вокруг разноцветным сиянием.

А потом Таша вдруг поняла, что уже никуда не летит, а лежит и смотрит на просачивающийся сквозь жёлтое стёклышко огонёк светильника на тумбочке.

Осознание, что ей не хватает воздуха, пришло малость с запозданием — заставив Ташу вдохнуть так глубоко и жадно, как никогда в жизни, наверное.

Молитвенный шёпот осёкся на полуслове:

— Вернулись!!! — вопль Джеми, заскакавшего вокруг них, Таша услышала где-то на краю слуха. Не вставая, она повернула голову — и, оставаясь в руках дэя, снизу вверх смотрела, как жизнь возвращается в его глаза.

Наконец он моргнул — раз, другой. Опущенный на неё взгляд стал осмысленным:

— Ты в порядке?

— Да.

— Точно? Всё хорошо? Ты можешь двигаться?

— Двигаться… — улыбка тронула её губы. Она была здесь, здесь, живая, и он тоже… Казалось, если бы она только захотела — могла бы полететь.

Какое-то время он, не моргая, всматривался в Ташины глаза.

А потом, прижав к себе, тихо коснулся губами её макушки:

— Ты вспомнила?..

— Нет.

Огонёк светильника мерцал, плыл в странном радужном мареве.

"…ну с чего, с чего ты радуешься и плачешь, как дура?"

— Тогда почему ты шагнула назад?

Таша сморгнула. Крепче обвила его шею руками и глубоко, судорожно вздохнула:

— Потому, — прошептала она, — что за таким, как ты, я бы пошла на край света.

Он бросил зеркальце на стол, и эхо исказило огласившие комнату звонкие хлопки.

— Браво, браво, — изрёк он, лениво аплодируя. — Право же, как трогательно. Я почти готов прослезиться.

— Это было очень рискованно, хозяин, — в голосе Альдрема слышался даже не намёк на осуждение — призрак намёка. — Она ведь действительно могла умереть. Она уже умерла.

— Ну извини, извини. Висп вышел экспромтом, но я бы не особо за неё волновался. Она же не одна… Кое-кто всегда готов прийти ей на помощь.

Альдрем, вздохнув, едва заметно шевельнул кистью, и к ещё не утихшим отзвукам эха примешался звон наливающегося бокала.

— Думаете, игра выгорит? — невзначай заметил слуга. — Ей же и шагу не дают без разрешения ступить…

— О, да. Всю её жизнь кто-то решал за неё. Ей не позволяли делать самостоятельных шагов. И она настолько к этому привыкла, что охотно позволяет себе быть ведомой, но… Но.

Пригубив бренди, он улыбнулся своим мыслям.

Он уже даже успел забыть, как это пьянит… игра. Помимо основных шагов, просчитанных и рассчитанных, костяка, так сказать, есть ещё и маленькие решения самих игрушек. И отношения между ними. И вот тут-то — азарт, непредсказуемость…

Сотни лет он определённо скучал по всему этому. Просто благополучно забыл. Вернее, не считал таким уж существенным.

И это удовольствие определённо оправдывает все средства.

— Интересно, как там моя наёмная четвёрка, — произнёс он вслух. — В компании мортов, конечно, не особо заскучаешь, но…

— Думаю, им не очень нравится безвылазно сидеть в съёмной квартирке в Пвилле, — закончил Альдрем.

— Они должны быть рядом, когда начнёт закручиваться финал. И наготове. Да и не так уж безвылазно они сидят — вылазки до таверны определённо несколько компенсируют моральный ущерб…

— Равно как и пятьдесят золотых авансом плюс сто по окончании дела. На такие деньги можно год каждодневно кутить… если бы они остались живы, чтобы их получить, конечно, — Альдрем почти нахмурился.

— Может, я их и не уберу, — он пожал плечами. — Посмотрю. По настроению.

— А неужели этот… кое-кто — не заметит, что они в городе?

— Конечно же, заметит. Но этой троице уже некуда бежать… во всяком случае, пока. Наш кое-кто прекрасно понимает, к чему приведёт побег — вернее, что за ним последует. И он будет тянуть до последнего. Забыв о том, что не он один может принимать решения.

Он отставил бокал. Протянул руку и снятой с подставки кочергой пощекотал угли.

— В конце концов она взбунтуется, Альдрем. И тогда, собственно, появлюсь я, — он смотрел, как от чугунных прикосновений головёшки заливаются золотистым румянцем. — Первый же самостоятельный шаг её погубит.

— И вы уверены, что она захочет бунтовать?

Он задумчиво крутанул кочергу в пальцах:

— Захочет. Уже хочет, просто не понимает. А когда будет готова понять… — его губы раздвинулись в мягкой улыбке, — что ж, я ей помогу.

Глава двенадцатая

Охотники за привидениями

— Без страха и упрёка! — Таша жестом фокусника подкинула Джеми тёмного паладина.

— Бабочка, — доложил тот, выкидывая влюблённую королевну.

— Бабочка! — Таша подкинула крещёную королевну.

— Его высочество! — буркнул тот, побивая королевну козырным принцем.

— Для тебя ничего не жалко! Его высочество! — Таша щедро выложила тёмного принца.

Джеми тяжело вздохнул, косясь на своего козырного влюблённого короля. Более королей, равно как и козырей, не наблюдалось. Брать или не брать, вот в чём вопрос… Не хочется, ой не хочется, но короля жалко… Да и карты все вроде хорошие, картинки, а у Таши ещё четыре…

— Моё, — мужественно сказал он, пригребая немаленькую стопку к себе.

— И никакого обмана, — констатировала Таша, эффектным веером кидая на одеяло четыре восьмёрки.

— Откуда??? — взвыл мальчишка.

— Забыл, как сам мне их всучил пять-шесть конов назад? Ну вот, а я их заботливо приберегла для тебя, хе-хе… И ты опять в болванах, — девушка, жмурясь, потянулась. Довольно зевнула. Потом покосилась на понурое лицо Джеми — и ободряюще похлопала своего рыцаря по плечу, — ну, фигурально в болванах. Ты же вообще жутко умный, всё-все знаешь! Только в картах не везёт… А яд виспа точно был только в крови? В щупальце его не было?

— Если бы был, я бы об этом уже узнал, — проворчал явно польщённый Джеми. — Ещё разок?

— Не-а. Не хочу терзаться совестью, обыграв тебя в десятый раз, — Таша зевнула. — А вдруг яд замедленного действия? Кто его знает, этого виспа…

— Если даже меня сейчас травит неизвестный науке яд, — что весьма сомнительно, учитывая, что моя рана целиком и полностью зажила, — то противоядие науке тоже неизвестно, — Джеми положил аккуратно сложенную колоду на стол, — а потому мне остаётся лишь смириться со своей горестной судьбиношкой умереть в цвете сил…

Звякала на кухне посуда, посвистывал чайник: Маля и Габриэль мыли посуду перед вечерним чаем. Во дворе отстукивал бодрый маршевый ритм топор: Таль рубил дрова. Где-то в хлеве гнусаво блеяли козы-педестрианки (да-да, те самые болотные козы, славящиеся обилием молока, чьи супруги увековечились в великом аллигранском языке благодаря на редкость вздорному нраву). Таша и Джеми сидели на раскладушке и до сего момента самозабвенно резались в болванчика. На стульчике пристроилась Кира, якобы читая, а на деле подглядывая-подслушивая. И если девочка в детской находилась по праву владелицы, а Таша лишь потому, что Арон второй день не позволял ей вставать с раскладушки дольше, чем на десять-двадцать минут, то Джеми самым позорным образом прятался. От Габриэль.

О своём чудесном колечке мальчишка вспомнил, лишь благополучно оправившись от происшествий последней пары дней, — то есть на следующее утро после прогулки его спутников в мир иной. А, выяснив, что рядом с Габриэль кольцо расцветает весёлой зеленью, Джеми поспешил ретироваться в детскую, мышкой вышмыгивая оттуда лишь в случае крайней нужды. Алексасу приходилось не слаще: учитывая, что окружающим не стоило знать о раздвоении личности милого Ташиного братца, время Алексаса решили целиком и полностью тратить на сон. Что, естественно, не прибавляло тому расположения духа.

В общем, пребывание в доме семейства Ингрид братьям по душе явно не приходилось.

— Вышел бы, Таша в который раз попыталась урезонить своего рыцаря. — Не думаю, что ты привлекаешь госпожу Ингрид в качестве потенциального обеда.

— Зато она меня привлекает, — буркнул Джеми в ответ, — в качестве потенциального объекта для подвигов из разряда "избавление мира от многоликого чудища".

— Джеми, это глупо — ненавидеть любого оборотня. Передай мне чашку с чаем, пожалуйста… ага, спасибо. Ну так вот… Что тебе сделала Габриэль? Тут уместнее вопрос, чего она не сделала, чтобы нам помочь. Лично я ей по гроб жизни буду благодарна.

— Она оборотень.

— Но я же тоже оборотень. И мы с тобой, кажется, уже пришли к выводу, что оборотень оборотню рознь… А если бы Кира пошла в бабушку, — потенциально это было очень даже возможно, — она тоже сейчас для тебя была бы "потенциальным объектом"?

Потенциальный "потенциальный объект", наблюдавший со стульчика, как раз ослепительно улыбнулся во весь свой беззубый рот.

— Маленькие — все хорошенькие, — отрезал Джеми. — Истинные борцы с нечистью не щадят никого, потому что знают: милые волчата вырастают в злых матёрых волков. Чем меньше крови они успеют пролить, тем лучше.

— Вот болван! — Таша, не сдержавшись, отвесила ему подзатыльник. Джеми только фыркнул. — Я уже и забыла, каким ты бываешь идиотом… Не понимаю такой жажды подвигов, при которой можно женщину или маленького ребёнка прирезать, — девушка сердито тряхнула ушибленной ладонью и отхлебнула чай, опасно взволновавшийся в кружке. — Или ты только кажешься вменяемым человеком?

Джеми взъерошил приглаженные её ударом кудряшки.

— А ещё ты не понимаешь того, — вдруг тихо сказал он, — что я воспитывался со знанием: оборотни — нелюди. Нечисть. Звери, дикие и хищные. То, что в человеческой шкуре они разумны, дела не меняет. Я же не говорил с ними, не видел никого из них… И не я один такой. Почти все презирают их, многие ненавидят. А теперь скажи: как ты думаешь, пятнадцать лет прожив с этой гаммой знаний и чувств — можно забыть о ней в два дня?

Таша, не торопясь, маленькими глотками допивала чай.

— Весь вопрос в том, — наконец сказала она, — хочешь ли ты о ней забыть.

Джеми, вертя кольцо на пальце, промолчал.

Глухо хлопнула входная дверь. Минуту спустя щёлкнула круглая дверная ручка.

— Добрый вечер всем.

— Добрый! — радостно откликнулся Джеми. — Что нового, святой отец?

Арон, скрестив руки на груди, прислонился спиной к стене:

— Кира, тебя бабушка зовёт, — дождался, пока девочка жизнерадостно выпрыгает из комнаты, и наконец ответил, — да так, мало чего интересного.

— Что, неужели больше некого выручать из передряг, лечить и воскресать? — несказанно удивилась Таша. Дэй улыбнулся — видно, вспомнил вчерашний разговор. Не мог не вспомнить.

"Можно подумать, у тебя девиз по жизни — "пришёл, увидел, воскресил", — фыркнула Таша, когда вечером они сидели в комнате.

"На самом деле это случается не так часто, как можно подумать", — ответил Арон.

"Два воскрешения за три дня — не так часто?"

"Необычайная концентрация смертей хороших людей за последнюю семидневку".

"Да ещё и Кира…"

"Ну, а она уж точно ни при чём".

"Как это?"

"Вовсе не обязательно следовать за человеком за грань, чтобы он продолжил жить. Чаще всего достаточно искусственного дыхания, или удара кулаком по правильному месту, или шлепка по спине, выталкивающему кусок пищи, который попал не в то горло… или вовремя распутанной пуповины, чтобы младенец наконец смог вдохнуть".

"Так она не родилась мёртвой?"

"Нет, хотя казалась таковой весьма убедительно. Будь я не таким упорным, я бы даже в это поверил. Маленькие дети цепляются за жизнь упорнее, чем мы думаем — недаром только их кости не ломаются, а гнутся по принципу юной зелёной веточки".

— Похоже, Джеми, — посерьёзнев, сказал дэй, — нам с вами предстоит поработать охотниками за привидениями.

Парнишка изумлённо моргнул:

— В смысле?

— Прогуливаясь по посёлку, я по счастливой случайности встретил юную племянницу герцога, которая как раз искала меня.

— Зачем это ты понадобился племяннице герцога? — невзначай поинтересовалась Таша.

Узнав, что в маленьком Пвилле находится усадьба самого настоящего герцога, Таша сильно удивилась. Герцоги-то были третьими по важности управляющими персонами в Королевстве: первой являлся, естественно, Его Величество, заседавший в Адаманте, вторыми — князья, наместники короля, управляющие Провинциями, а третьими — собственно герцоги, наместники уже князей, управляющие округами Провинций. Так что Таша очень заинтриговалась загадкой, что герцог Броселианского округа делает в Пвилле, и решила узнать побольше об этом удивительном явлении от Мали. Что и осуществила вчера вечером, подвязавшись помочь ей лепить пельмени и невзначай заведя разговор.

"Каким ветром герцога в наш городишко занесло, говоришь? Так летняя резиденция у них здесь, — ловко заворачивая пельмешки, охотно ответила Маля. — Её ещё прапрапрапрадед нынешнего герцога отгрохал — род-то у них знаешь какой древний? Ого-го! Но нынешний герцог, его светлость Оррак Норман, здесь вот уже третий год живёт постоянно с женой и племянниками. В юности-то он в Адаманте жил, столице провинции нашей, и вроде бы как даже неплохо там обустроился, а потом, как жену у него убили, он перебрался сюда… Угу, угу, убили, свет ей небесный. В то время господин Оррак ещё и герцогом-то не был, герцогствовал брат его старший, Валдор. Да только умер, свет ему небесный… а потом и жена его тоже умерла, свет небесный… и дети их сиротами остались — вот и взял младший брат опеку над племянниками. И почему он сюда перебрался? Ну, это ты не меня спрашивай, мы в герцоговский круг общения невходящие. А если б и входящие были, навряд ли б он нам рассказал…"

— Ну, — ответил дэй, — я часто проездом бывал в Пвилле, и успел так или иначе помочь многим его жителям. И, как оказалось, эти многие меня помнят до сих пор… А когда узнали, что я вновь здесь, то посоветовали герцогу обратиться за помощью в борьбе с беспокойным призраком именно ко мне.

В глазах Джеми загорелся прямо-таки нездоровый азарт:

— Кто, где, когда?

— Он приходит в усадьбу герцога каждое полнолуние. Четыре ночи подряд. Откуда — неизвестно. Служанка заметила его четыре месяца назад, как-то ночью встав в уборную: сияющий силуэт, отражавшийся в оконном стекле, будто сгущённое лунное сияние. Девушка заорала так, что перебудила весь дом. И хорошо, что перебудила — с такой раной она бы не дотянула до утра.

— Призрак её ранил?

— Услышав крик, он исчез. А потом девушка услышала в своей голове голос… и почувствовала, что кто-то пытается проникнуть в её разум. Она заметалась, сшибла стоявшие у стены рыцарские доспехи прадеда герцога, и те рухнули на неё. К несчастью, для пущей реалистичности герцог решил вложить в латную перчатку предка его любимый кинжал. Без ножен.

— Но она жива? — забеспокоилась Таша.

— Жива, — кивнул Арон. — Только заикой осталась, а так — ничего серьёзного… Следующей ночью герцог и его племянник Леогран решили устроить призраку очную ставку. И тот, охотно на неё явившись, сходу предпринял попытку занять тело достопочтимого господина Оррака, однако по какой-то причине не смог этого сделать, как и в случае с юным Леограном. Тогда призрак исчез, напоследок полыхнув такой яркой вспышкой, что герцог с неделю ничего не видел.

— На герцоге и его племяннике были кресты, — скорее констатировал, чем уточнил Джеми.

— Совершенно верно.

— А служанка креста не носила, за что и поплатилась, — парнишка сосредоточенно кусал заусеницы. — Хотя на самом деле ей крупно повезло, что всё закончилось подобным образом: после того, как такой призрак покидает временное тело, сломленный им разум истинного теловладельца чаще всего восстановлению не подлежит…

— Такой призрак? Ты знаешь, какой?

— Дух без полтергейстского потенциала. Задержавшаяся на этом свете душа. Либо тело не упокоено, либо незавершённое дело осталось, — веско заявил парнишка. — Главный признак — видимость исключительно в отражениях и в свете полной луны. Собственно, и силы у этих духов появляются только в полнолуние… Они могут на время занимать тела живых, потеснив их разум, но обычно пытаются договориться полюбовно — чтобы разыскали тело и похоронили, как подобает, или завершили то самое незавершённое дело. Ну, а дальше что?

— На лунный месяц призрак исчез. Обитатели особняка решили, что он оставил их в покое, но в следующее полнолуние призрак опять заявился в особняк. Встречаться с ним герцог и его домочадцы уже не рискнули, а в витражных окнах их покоев призрак почему-то отразиться не мог. Так что он ограничивался тем, что скользил по коридорам — исходящий от него свет проникал в дверные щели и замочные скважины. Проведённый местным пастырем обряд изгнания нечистых сил посредством освящения каждого помещения особняка результата не дал. Когда же дэй попытался встретиться с призраком лицом к лицу, дух повторил свой ослепляющий маневр, а в пылу отчитки святому отцу не повезло отступить к лестнице, а когда призрак вспыхнул, он рефлекторно отшатнулся, и…

— Но он жив?

— Жив, Таша, жив. Хотя похрамывать, наверное, до конца жизни будет… В общем, герцогу больше не на кого надеяться.

— Кроме как на тебя, известного целителя и чудотворца?

— Ну, не столь уж и известного. Разве что в очень узком кругу.

— Прямо-таки очень?

— Ладно, просто узком.

Джеми между тем беспокойно расхаживал по комнате:

— Он должен быть тесно связан с герцогом. Или с кем-то из домашних. Такие призраки бывают привязаны к дому, но чаще всего они привязаны к людям… Они вынуждены оставаться рядом с тем, из-за кого задержались на этом свете, и всюду следовать за ним. Наш призрак должен быть чьим-то родственником… и, скорее всего, состоявшим в не очень хороших отношениях с роднёй. Поэтому и договориться с живыми не имеет возможности, — мальчишка решительно вскинул голову. — Я должен поговорить с герцогом!

— Конечно, поговорите. Вчера призрак опять объявился в особняке, а завтра герцог ждёт нас к ужину. И на ночь, — а, быть может, и на две, — мы задержимся в фамильном жилище Норманов, чтобы указать их беспокойному гостю на дверь… вернее, на тот свет.

— Нас — троих? — Таша внимательно взглянула на дэя. Тот вздохнул:

— Увы, но да. Оставить тебя здесь я не могу.

— Привет от наших чёрных друзей?..

Арон кивнул.

— Морты бродят вокруг посёлка, в лесу, — добавил он. — Я слышал мысли зверей и птиц — они боятся.

— Морты… здесь? Но почему…

— …они не нападают? Потому что нет такого приказа. Видимо, "хозяина" пока устраивает, что мы здесь.

— Выходит, мы играем по его правилам? — Джеми нахмурился. — Что-то меня такое положение дел не особо устраивает.

— Меня тоже, поверьте. Но мы пока живы, и это главное.

— Слово "пока" безусловно радует, — выщипывая шерсть с одеяла, мрачно заметила Таша.

Арон устало пригладил волосы — тщательно зачёсанные в день их встречи, с каждым днём они растрёпывались всё больше, грозя в итоге превратиться в непослушный мальчишеский шухер.

— Нам дают передышку, — негромко сказал дэй. — И я знаю, что за этой передышкой последует. Стоит нам выехать из Пвилла…

— А кто сказал, что мы будем выезжать? — Джеми самодовольно улыбнулся. — Я могу перенести нас с Ташей куда угодно, а поскольку охотятся они за ней…

— То найдут вас, куда бы вы ни перенеслись, — оборвал его Арон. — Поймите, Джеми, тот, с кем мы имеем дело — не отступится.

— Гм, — парнишка в явной недовольственности пощёлкал пальцами. — Значит, правила игры устанавливает он? А ставка в этой игре — жизнь?

— И близятся решающие ходы. Нашим будет выезд из Пвилла. Его ответ настигнет нас по дороге… куда бы то ни было.

— Вы думаете?

— Знаю. И чем скорее мы сыграем по его правилам, тем скорее всё закончится. Так или иначе, но закончится.

— Не будет никаких "иначе", святой отец! — вскинул подбородок Джеми. — Мы победим!

Мужчина взглянул на него неожиданно пристально. Неожиданно печально.

— Всё гораздо серьёзнее, чем вы думаете. Я не берусь обещать, что все мы выживем, — тихо и очень просто сказал дэй. — Но рано или поздно мы должны будем принять этот бой. И лучше, чтобы мы приняли его сейчас, с высоко поднятыми головами, по собственной воле, чем рано или поздно всё равно вступить в него, но будучи загнанными в угол. Вступить лишь потому, что нам не оставят другого выбора.

— Как будто сейчас у нас выбор есть, — Таша стиснула краешек одеяла в кулаке. — Хорош выбор: умереть сейчас или пробегав ещё пару недель…

— Даже иллюзия выбора значит очень много, — серьёзно ответил Арон. — Во всяком случае, для морального настроя — точно. А от морального настроя зависит куда больше, чем вы оба думаете.

Скрипнула дверь. В комнату на одной ножке радостно пропрыгала Кира:

— Буся говолит, что мне пола спать, а вы, дядя Джеми, и вы, святой папа, идите пить вечерний чай!

Каждый раз, заслышав искреннее и очень уверенное "святой папа", Таша хихикала в ладошку, а Джеми так вообще открыто улыбался до ушей. Один Арон помнил о том, как важно быть серьёзным (хотя смех в глазах выдавал его с головой). Попытки объяснить девочке, что говорить "святой папа" неправильно, ни к чему не привели: Кира хлопала ресницами, делала большие глаза и спрашивала — почему? Ведь она же папу зовёт папой, а не отцом! Это такое слово противное — отец… А Арон же тоже её папа, только святой. Так почему нельзя?

— Вот и Таше пора спать, — неумолимо сказал дэй. — Джеми — идёмте.

— Я с этой чай пить не буду! — торопливо отрезал мальчишка.

— Никто и не заставляет. Но вам в любом случае пора перебираться на террасу.

Джеми, вздохнув, пожелал Таше спокойной ночи и шмыгнул за дверь. Полминуты спустя скрипнули террасные половицы: парнишка короткими перебежками добрался до своего законного соломенного тюфячка.

— Хороших снов, Таша. Постарайся выспаться — спокойных ночей нам осталось совсем немного.

— Мрр… Спокойной ночи.

Он вышел, а она — забралась под одеяло, глядя, как Кира опускает полог над своей кроваткой. Свет не выключали: Кира боялась темноты. Тоже.

Таша смотрела в потолок, считая древесные трещины на балках.

"Я не берусь обещать, что все мы выживем…"

Она не боялась смерти. В конце концов, она уже умирала раз, и это не было так уж страшно.

Но одна лишь мысль о том, что умрёт не она…

Шумно протопали в спальню Маля и Таль. На кухне позвякивала о край чашки ложечка — Арон размешивал свои обычные два куска сахара.

"Как я смогу жить дальше, если… Как это можно — всегда помнить, что кто-то мог жить, но из-за тебя…"

"…а как жила мама?"

Таша с силой провела рукой по волосам, ото лба до затылка, запуская пальцы в светлые пряди, рассеянно задержав на макушке — да так и оставив за головой:

"Но ведь… это же глупо, такие мысли. Глупо об этом думать. Ведь всё будет хорошо… верно?.."

Она лежала, слушая тоненькое посапывание спящей Киры, скрип террасных половиц под ворочающимся Джеми, тишину от притихшей ложечки…

— А симпатичные у тебя дети…

Тишину — в которой особенно чётко слышались голоса.

— Не могу поспорить.

— Особенно Таша, — госпожа Ингрид говорила очень тихо: Джеми едва расслышал бы отзвук её голоса.

— Да, она хорошая девочка, — Арон тихо звякнул об стол опущенной чашкой.

— А в глазах видна кошка… — тихий звук сдвинутого табурета. Лёгкие, словно шорох, шаги. Остановились… Наверное, подошла к окну. — Смотрю, ты к ней очень привязан.

— Она ведь моя дочь, — скрип. Качнулся на стуле? — А у тебя всё-таки до невозможного счастливая семья.

— Таль да Маль, Маль да Таль… Хорошая пара. И Кира замечательной девочкой вышла. Жаль только, что не оборотни… с одной стороны. Но тут уже моя вина.

— Люди — совсем неплохие существа. Особенно такие, как твоя семья.

— Это да, но… когда-то я их потеряю.

— Да. И ты будешь жить дальше. И помнить счастливую жизнь, которую провела с ними, и воспитывать уже правнуков и праправнуков.

— Вечная бабушка, да уж… Всё-таки не смогла я выбрать правильного спутника жизни. Любить смертного… помимо сладости, невыносимая мука.

— И ты не бессмертна.

— Но уже живу в два раза дольше отмеренного ему срока. Полжизни — вдовой. А ведь по нашим меркам цветущий возраст… — вздох. — А каким образом эти дети к тебе попали?

— Ты же знаешь.

— И ты думаешь, я поверила тому, что узнала?

— Назови мне причину, по которой ты не можешь этому поверить.

— Я просто знаю.

— Причина неубедительна.

Перебор тонких пальцев по столу:

— Я думала, когда-нибудь ты будешь мне доверять…

— Я доверяю.

— Но не так, как мне хотелось бы.

— Далеко не всегда наши желания можно соизмерить с возможностями.

— Твоя логика невыносима, — тихий перестук оборвался. — Ты можешь хоть когда-нибудь поступиться ей… хоть раз поступить, как велит тебе сердце?

— Я поступаю так изо дня в день.

— Ты прекрасно знаешь, о чём я.

Тишина — такая, что Таша могла расслышать их дыхание.

— Габриэль, — тихо сказал он, — я не могу дать тебе того, что ты ищешь.

— Почему? — в её голосе звучало упрямство ребёнка.

— Потому что единственная женщина, которую я могу любить — Неба.

Таша почти видела её изящные руки с тонкими кистями, скрещивающиеся на груди. Почти следила за её губами, кривящимися в горькой усмешке.

— Можешь или хочешь?

— Должен.

Его ответы словно высекались на невидимых скрижалях: и пытаться не стоило что-то изменить, оспорить, опровергнуть…

— Ты не должна больше заговаривать об этом. Ты не должна думать об этом. Потому что это причиняет тебе боль, а я не смогу быть рядом с тем, кому причиняет боль одно моё присутствие.

Её молчание хлестнуло отчаянием, как плетью.

— Не буду, — наконец едва слышно ответила Габриэль.

— Хорошо, — Арон встал. Наверное, достал из-за диванчика за кухонным столом подушку и плед. — Спасибо за чай, очень вкусно.

— Не стоит благодарности.

— Стоит. Хороших снов.

— Спокойной ночи, святой отец.

Десяток быстрых шагов, лёгкий хлопок дверью — и дом приняла в свои объятия сонная тишина.

Предоставив Таше хоть всю ночь, как сейчас, широко открытыми глазами смотреть в потолок.

— А как Габриэль удаётся так спокойно жить? Почему её никто не трогает?

— Она давным-давно отреклась от оборотничества и зареклась перекидываться, и за неё поручился её муж. А ещё здесь оказались удивительно рассудительные люди и здравомыслящий пастырь. Кто-то косится недоброжелательно, конечно, но в общем и в целом просто не обращают внимания.

— А ты откуда знаешь? Поболтали разок о своём, об оборотничьем?

— Догадайся с трёх раз, а… Арон рассказал, конечно.

Пвилл оказался весьма симпатичным городком, примыкавшим к светлому сосновому лесу. Пять-шесть десятков невысоких домов кругами расходились от центральной площади, на которой жались друг к другу рыночные лотки и палаточки — и по которой сейчас Джеми с Ташей и вышагивали.

"Мне не нравится, что вы такая скучная, Таша, — ближе к обеду заявил Алексас. — Я хочу вас развлечь".

"Скорее уж себя, а меня — в качестве подкупа во избежание доноса, — девушка нахмурилась, несказанно удивлённая, что старший братец таки решился отобрать у Джеми контроль. Впрочем, в детской на тот момент они были одни. — И как же вы намерены… развлекаться?"

"Нам определённо надо пойти развеяться".

"Арон велел оставаться здесь и ждать его…"

"Пока сам он весьма неплохо проводит время, прогуливаясь по посёлку, — Алексас зевнул. — Таша, я же вижу, что роль затворницы вас не устраивает".

"Зато вечером мы пройдёмся до особняка".

"О да, и следующие два дня проведём, будучи затворниками там. Ну же, Таша. Давайте прогуляемся, посмотрим город, зайдём на рынок… Он же сам сказал, что в городе нам ничего не грозит. И я буду хорошо себя вести, обещаю, — заметив, что она колеблется, Алексас молитвенно сложил ладони. — Ну пожалуйста! Позвольте мне встать на путь исправления, доставив вам хоть пару приятных минут…"

Таша вздохнула:

"А Габриэль выпустит нас из дома?"

Юноша подошёл к окну и нарочито широко распахнул створки:

"А её кто-нибудь спросит?" — мирно улыбнулся он.

— Маленький рыночек какой-то, — заметил Джеми, оглядываясь по сторонам. Торговали в основном снедью, готовым платьем и тканями. Кое-где Таша заметила аптекарские ларьки и оружейные лавки. Ряды были кольцевыми, по периметру площади, постепенно сужаясь к центру.

— Не такой уж и маленький… хотя в сравнении с Камнестольным — конечно. А ты же только там и бывал, верно?

— Это не повод считать меня невеждой!

— Конечно, конечно, — фыркнула Таша.

Джеми надулся. Впрочем, минуту спустя, задрав голову, он уже как ни в чём не бывало интересовался:

— А там что?

— Где? А, это… — Таша сощурилась, разглядывая верхушку чёрного обелиска, возвышавшуюся над палаточными крышами. — Ну, памятное изваяние какое-нибудь. Вода журчит… фонтан, наверное.

— Пойдём, посмотрим?

— Мы и идём, Джеми. Идём к центру, медленно, но верно. Только не торопи меня, — Таша остановилась, придирчиво разглядывая груши на ближайшем лотке. В результате недолгих раздумий и выдачи медяка одна перекочевала к ней в руки — но этих недолгих раздумий оказалось достаточно, чтобы Джеми самым таинственным образом исчез.

"Вот понесло его куда-то… меня не мог дождаться, что ли?"

"…ничего, найдётся. Не маленький. И он что-то говорил про обелиск, если память не изменяет?.."

Таша, вздохнув, сунула грушу в сумку и двинулась вперёд, не особо торопясь. Пёстрая толпа свободно струилась мимо. На рынке было удивительно многолюдно для небольшого городка. Хотя, может, как раз и не очень удивительно.

"Кажется, поход на рынок — способ развлечься не только для нас двоих…"

Таша задумчиво постучала пальцем по ближайшему ящику-витрине. Десятки Таш с той стороны постучали по стеклу в ответ. Каких только зеркал на прилавке не было — и в простеньких берестяных оплётках, и в деревянных рамках, и в золоте-серебре, драгоценными камнями усыпанные…

Купить бы двусторонние зеркала им троим. Мало ли — даже в такой ситуации, как сейчас, пригодились бы. При подобных обстоятельствах возможность срочно друг с другом связаться никогда не лишняя… но, с другой стороны — мало ли кто ещё с ними сможет через эти зеркала связаться. Или в них заглянуть.

Тем более когда кто-то оставляет тебе волшебное зеркало.

— Чем-нибудь помочь, госпожа? — расплылся в улыбке торговец.

— Нет, спасибо. Я просто смотрю, — отворачиваясь от отражённых себя, Таша кинула случайный взгляд в зеркало, висевшее по ту сторону витрины — и, заметив кое-что, круто повернулась.

На другой стороне ряда манил запахом свежей бумаги книжный ларёк.

А вот от этого я действительно не откажусь, улыбнулась Таша, спустя десяток минут самозабвенного копания в многочисленных стопках извлекая из-под низу пухлый томик. Пожилая продавщица, — прямо-таки воплощение достопочтенной матроны, взрастившей детей-внуков-правнуков, — зорко следила за ней из-за толстенных стёкол круглых очков. Охранные руны на обложке покалывали пальцы: книги сразу после печати зачаровывались, и тот, кто пробовал отдалить неоплаченный томик от ключа-амулета, всегда хранившегося в кармане у продавцов, очень сильно об этом жалел.

— Сколько? — спросила Таша.

— Десять серебрушек.

Прижав книгу к груди, Таша полезла в сумку за кошелем. Спустя несколько мгновений, без особых церемоний плюхнув томик на прилавок, уже встревожено стала перерывать немногочисленный скарб:

— Я же точно брала, — её бросило в жар, сразу же — в холод, — Богиня, неужели…

— А теперь я очень прошу тебя вручить кошель юной лэн и извиниться, — проникновенно изрёк кто-то позади.

Таша обернулась: рослый, крепкого сложения молодой человек держал за выкрученную руку юркого патлатого пацана с бегающими глазками. Пацан, в свою очередь, судорожно сжимал в руке кожаный кошель. Подозрительно знакомый.

— Ксаш попутала, госпожа, чесслово, — заскулил воришка, тыча Таше в руку её кошельком, — у меня мама дома больная…

— И как же твоя больная мама, — Таша вырвала кошель у него из рук, — относится к профессии сына, интересно узнать?!

— Он больше не будет. И маму расстраивать тоже не будет, — заверил её молодой человек. — Не будешь, правда ведь?

— Ааай, нет, не буду, правдААА, — завопил мальчишка, — не буду, сказал же!!!

— Отпустите его! — взъерошилась Таша.

Юноша покосился на неё:

— Он украл ваш кошель, лэн…

— Ему же больно!

— Во времена Бьорков за такое отрубали руки… Что, совсем отпустить? И к стражникам не обращаться для продолжительной беседы и препровождения в темницу?

— Мало ли… — Таша вздохнула, — вдруг у него и в самом деле больная мама. Нет, не надо.

— Ну, слово дамы для меня — закон, — молодой человек шутливо вскинул руки вверх, и пацан поспешил ретироваться, мгновенно шмыгнув куда-то за ларёк. — А вы что стоите, уважаемые? Расходимся, расходимся, ничего интересного, обычное дело.

Зеваки, не успев толком столпиться, разочарованно расползлись в стороны.

— Вы мой спаситель! Здесь всё, что у меня есть! — Таша, выложив на прилавок серебряную десятку и сунув кошель в потайной карман, прижала сумку к себе. — И как он только… Но как вы узнали?

— О, я просто увидел, как он лезет к вам в сумку. Он воспользовался вашей увлечённостью книгами, ну а я воспользовался его уверенностью, что за ним никто не следит, — улыбнулся юноша. Поклонился. — Бардэри Орглид к вашим услугам. Впрочем, для таких очаровательных особ просто Бадди.

У него было открытое, доброжелательное и очень симпатичное лицо. Светлые волосы небрежно взъерошены, поверх рубашки наброшена кожаная куртка, на поясе ножны с мечом. И клеймо на рукояти альвийское, подметила Таша. А ещё у него была очень приятная улыбка и очень честные голубые глаза.

И именно абсолютная внешняя доброжелательность Ташу и насторожила.

— Таша Кармайкл, — дождавшись, пока продавщица чиркнет амулетом по руне, мгновенно мигнувшей и истаявшей сизым дымком, девушка взяла книгу. — Рада знакомству и безмерно благодарна.

— А как я рад… — новый знакомый изогнул бровь. — Сказки?

— Легенды и мифы, — улыбнулась Таша, сунув томик в сумку. — Увлекаюсь фольклором.

— Сказки ложь, да в них намёк? А мне больше по душе фольклор в стихотворных формах.

— Ну, каждому своё. Хотя по сути особой разницы между песнями и прозаическими рассказами нет, истоки их в одних легендах. Всё дело лишь в изложении.

— Не могу с вами не согласиться. Позволите вас проводить?

Тревога била в маленький, но очень звонкий колокольчик.

— Эм… вообще-то… не стоит. Я иду всего-навсего до обелиска, и меня там должен встретить… друг.

— Невероятно! Думаю, вы мне не поверите, но я тоже направлялся к обелиску и тоже должен был встретиться там с другом, — воскликнул Бадди. Хитро прищурился, — очевидно, это судьба. Разрешите сопроводить вас до обелиска? Впрочем, если вы чего-то опасаетесь, не буду назойливым… В скольких аршинах за вами разрешите идти?

Таша хихикнула. Даже самый внимательный слушатель не различил бы в её смешке нервозности.

"…брось, он же такой милый, вокруг столько народу, а он спас твои деньги и заслужил маленькую награду. Ну что может случиться?"

— Что ж, так и быть, разрешаю вам сопровождать меня рядом, — милостиво кивнула Таша, вышагивая вперёд по брусчатке. — Вы из Пвилла, Орглид-энтаро?

— Бардэри-энтаро, умоляю. Можно и Бадди. Я привык, что Орглид-энтаро — это мой отец, и когда так именуют меня, сразу ощущаю себя старым пнём, — рассмеялся юноша. — К сожалению, я нездешний, но многое знаю об этом чудесном городке.

— А каким ветром вас сюда занесло, если не секрет?

— Проездом. По делам. Встречный вопрос — а вас, Кармайкл-лэн?

— У моего отца здесь… знакомые. Так что совмещаем дела с досугом и приятное с полезным, — Таша качнула головкой. — Ну, если уж вы многое знаете о Пвилле, может, поведаете мне что-нибудь об обелиске?

— Думаю, что мне стоит упомянуть лишь о том, что это Камень Силы. Тот самый… а остальное большая любительница фольклора должна знать сама, верно?

— Камень Силы? Воздвигнутый Ликбером Великим? — Таша недоверчиво покосилась на верхушку обелиска, зеркалом отражавшую солнечные лучи. — Вы не шутите?

— Разве я позволил бы себе шутить с дамой, — с укоризной заметил Бадди. — И многое вы знаете о Камне Силы?

— Ликбер Великий воздвиг Камень подле самого уязвимого места нашего мира, там, где могли прорваться демоны из преисподней… хотя в последнее время предпочитают более "научное" название — Нижнемирье.

— И однажды они прорвались.

— Да, это было тысячу лет назад и едва не стало концом нашего бренного мира. Но Ликбер запечатал проход ценой собственной жизни, и с этого пошёл отчёт третьей эпохи нашего мира.

— Почти тысячу лет назад. Через два года мы как раз будем отмечать тысячелетнюю годовщину этого счастливого события… Любите эту легенду?

— В детстве до дыр зачитывала "Сказания Аллиграна" Дарианы Артерид. А уж главу "Последний подвиг Ликбера" наизусть заучила.

— М… — Бадди, щурясь, вскинул глаза к небу. — Он прошёл через страшные опасности и невыразимые страдания. Он прошёл через свои страхи и кошмары. Он прошёл через пространство и время, через жизнь и смерть. Он прошёл все препятствия, которые расставили на его пути. И никому не дано его остановить. Пусть на стороне Врага силы… нет, ксаш, не то. Или там сразу "он сильнее Врага"?

— "Его воля", — подсказала Таша.

— "Столь же сильна, сколь и Врага", — быстро подхватил Бадди. — Пусть на стороне Врага силы, которыми он повелевать не может — тот не сможет одолеть его. И пусть Враг — владыка тьмы, и пусть могущество его во сто крат больше, и пусть… эм…

— "И пусть Враг видел то, что не может привидеться в самом жутком кошмаре…"

— …тому не дано победить. Он сильнее Врага. Потому что его душа — свет. И чистая душа имеет силу, какую зло не может даже представить.

— "У Врага нет власти над ним", — задумчиво закончила Таша. — Вроде бы Камень должен хранить нас от новых проникновений, и, насколько мне известно, пока с этой задачей он успешно справляется. Значит, он в Пвилле? Вот этого не знала. Я много читала о Камне, но только в легендах, а что касается фактов… О его местонахождении отчего-то повсеместно не провозглашают.

— Немудрено, что не знали. В песнях об этом не поётся, ведь Пвилл возник гораздо позже. Он оживал уже вокруг Камня, — сворачивая в узкий проход между лотками, Бадди галантно пропустил её вперёд. — А не провозглашают из суеверия. Вы же знаете этих волшебников, у них суеверие на суеверии… А вот, собственно, и пресловутый Камень. Желаете взглянуть поближе?

Камень был идеально-чёрным, издали казавшимся бархатистым. Поверхность его была испещрена рунными знаками, из ровной горизонтальной трещины у вершины бойким водопадиком струилась вода, заполняя небольшой бассейн с невысокими бортами. В данный момент на этих бортах щёлкали семечки скучающие мамочки, у их ног ворковали голуби, а вокруг бассейна с шумным гамом носились дети — за голубями, друг за другом или просто потому, что весело было нестись куда-то.

Даже притом, что почти вся главная площадь была занята рынком, незанятый им участок вокруг Камня вполне сам мог быть главной площадью в какой-нибудь деревеньке.

— Рунные знаки ещё никто не смог разгадать, — продолжил Бадди. — И откуда в камне берётся вода, неизвестно. Выяснено лишь, что она волшебная, дарит очищение, исцеление…

И вокруг одной из величайших святынь Аллиграна коротают время гуляющие с детьми мамашки, плюющиеся шелухой, с сарказмом подумала Таша. Символично, однако.

— И куда же уходит из бассейна вся эта волшебная вода? — на всякий случай Таша огляделась ещё раз. Впрочем, ей и с первого раза стало ясно, что Джеми здесь нет. Кого-либо, устремляющегося к ним с распростёртыми объятиями и подходящего на роль Баддиного друга — тоже.

"Ой, не нравится мне всё это…"

— Вроде бы её выводят под городом куда-то в лес, — услужливо сообщил Бадди. — Там бьёт источник, а оттуда ручей уходит в болото.

— Какая жалость… ну, тогда думаю, что я не особо её испорчу, сполоснув грушу, — невинно улыбнулась Таша, присаживаясь на бортик. — И где же ваш друг?

— Запаздывает, похоже. Как и ваш, впрочем. Позволите? — юноша непринуждённо опустился рядом. — Очевидно, между нами куда больше общего, чем можно подумать.

— Ой ли?

— Например, одинаково запаздывающие друзья.

Таша засмеялась. Сосредоточенно надкусила тщательно вымытую грушу.

Интересно, чудится или в том затенённом проходе действительно кто-то стоит, старательно вжимаясь в стенку?..

— Бадди!

— А, вот и первый запаздывающий! — Бадди, вскинув голову, весело помахал рукой показавшемуся на площади товарищу. — Что так долго, Дори?

— Не мог кое-кого найти. Зато ты, похоже, кое-кого нашёл? — приблизившись, юноша дружелюбно воззрился на Ташу. — Дориал Лэнгори, к вашим услугам.

Ему было лет двадцать, наверное. Русоволосый, долговязый, взъерошенный, смахивающий на воробья-переростка…

…куртка наглухо застёгнута, хоть на улице далеко не холодно…

…и на рукаве нашит чёрный дракон в окружении белых цветов…

…и его сопровождал звук.

Наверное, его можно было и не услышать. Но позвякиванье кольчуги Таша различила бы всегда, и в сочетании с гербом Его Величества вывод мог напроситься только один.

КЕАР.

Медленно, очень медленно Таша догрызла грушу.

Всё-таки светловолосая особа — это диагноз.

Если кто-то смог проследить, как из твоей сумки вытаскивают кошелёк, вполне логично было бы предположить, что этот кто-то внимательно следил за тобой. Очень внимательно.

— Судя по всему, Кармайкл-лэн о чём-то задумалась, — Бадди улыбнулся мягкой улыбкой сытого кота, — познакомься с Ташей-лэн, Дори.

Спорол нашивку? Снял кольчугу? Чтобы она не заподозрила?

— Представляешь, она тоже должна была встретиться здесь с другом, но он почему-то запаздывает…

Как их выследили?

— Нехорошо бросать даму в одиночестве…

Зачем они здесь? Чего хотят?

— Наверное, нам стоит вместе его дождаться, верно?

— Верно, — Дори присел на бортик. — Дама ведь заскучает. Стоит занять беседой её ожидание… Вы ведь не против, Кармайкл-лэн?

"Если я встану и уйду, они последуют за мной. Я не могу привести их к дому Ингридов… а куда мне ещё идти? Сразу в особняк герцога? Но Арон с ума сойдёт, не зная, где я, да и ждут там не меня, а его… и ждут только вечером… и…"

Она сидела между двумя КЕАРовцами, отчаянно стараясь сохранить на лице маску беззаботности.

"Ксаш, что же делать, что же…"

— А, вот ты где! — чёрная тень заслонила солнце. — А я тебя везде ищу.

— Мы же договаривались на центральной площади, — с неимоверным облегчением выдохнула Таша, принимая предложенную руку и поднимаясь с бортика, — забыл?

— Но центральная площадь, как выяснилось, довольно-таки большая, не правда ли? — Арон с лёгкой улыбкой смерил КЕАРовцев взглядом. — Твои новые друзья? Не представитесь, молодые люди?

— О, это Бадди и Дори, и Бадди меня спас! Представляешь, какой-то паршивец вытащил у меня из сумки кошель, а он это заметил, обезвредил злодея и вернул мне мои сокровища, — бойко затараторила Таша, искренне надеясь, что спектакль "безмятежная блондинка" имеет успех, — я у него в неоплатном долгу!

— Благодарен за помощь моей дочери, господа, — с лёгкой улыбкой откликнулся дэй. — Однако, верно, она и так вас порядочно задержала?

КЕАРовцы синхронно встали. Лица их были невозмутимо дружелюбны.

— О, что вы, мы всегда счастливы помочь, святой отец, — заверил его Бадди. — И мы ничуть не задержались. Мы как раз гадали, как скоротать такой чудесный денёк…

— Что ж, рад, что вам осталось коротать его немного меньше. А сейчас, увы, позвольте откланяться, — Арон направился к одному из проходов, увлекая Ташу за руку. — Всего наилучшего, господа.

— И вам приятного дня, святой отец… Таша-лэн?

Таша оглянулась: Бадди задумчиво смотрел ей вслед.

— Значит, ваш отец и тот непунктуальный друг — одно и то же лицо? — уточнил он. Тут же расплылся в улыбке. — Ну что ж, до встречи, Кармайкл-лэн. Надеюсь, скорой.

"А вот я искренне не надеюсь".

Таша только кивнула — прежде чем скрыться в тени прохода, оставляя КЕАРовцев за спиной.

— От ментальных атак они защищены лучше, чем я предполагал… И о чём вы только думаете, интересно узнать? — сдержанно спросил Арон у юноши, отлепившегося от стены и не замедлившего увязаться за ними.

— А вам разве не лучше знать, святой отец?

— Это не шутки, Алексас. За вами следят. Вы подвергаете опасности Ташу.

— Таша сама себя с успехом подвергает опасности. А заодно меня и вас. Одной опасностью больше, одной меньше — какая разница? — Алексас усмехнулся. — В нашем случае уж точно не важно. Мне больше интересно, как они нас выследили.

— Вы же знаете, кому они служат. Уверен, он и не такое может.

— Быть может, быть может. Значит, Таша, вы уже успешно обзавелись знакомыми из КЕАР? Похвально. Я видел лишь финал, но, кажется, вам удалось произвести на них впечатление…

— Какой ксаши вы меня там бросили?! — наконец взорвалась Таша. — Куда вы делись?!

— Ну, первоначально Джеми пошёл к Камню, но потом, хвала мне, я заметил подозрительного молодого человека, шествующего нам навстречу, и мы решили переждать в тенёчке. Мне же и в голову не могло прийти, что вы времени зря не теряете и активно любезничаете с командиром отряда.

— Командиром отряда?

— Хоть в этом Алексас прав, — Арон вёл их куда-то узкими городскими улочками. — Бадди главный.

— А где третий? — Таша нахмурилась. — Господин Ридлаг говорил, к нему заходили трое…

— Патрулирует рынок. Как и ещё трое.

— Ещё?! То есть их всего…

— Шестеро. Верно.

"О, Богиня…"

Наконец достигнув пункта назначения, Арон выпустил Ташину руку — и отмотал повод Звёздочки, глубокомысленно пощипывающей травку подле плетня одного из окраинных домов. Серогривка созерцал окрестности рядом.

— Ваши вещи я собрал, — дэй указал на притороченные к седлу сумки. — Ингриды очень жалели, что не могут с вами попрощаться. Вам приветы, пожелания всего наилучшего и заветы заезжать в гости даже без папеньки.

— Куда мы?

— Туда, куда КЕАР сунуться не рискнёт, — дэй, вспрыгнув в седло, протянул девушке руку. — Наш визит герцогу придётся нанести раньше времени. Впрочем, дело к вечеру, да и на дорогу с полчаса точно уйдёт, так что… быть может, нам всем ещё удастся проявить пунктуальность.

Алексас, фыркнув, подстегнул Серогривку.

— Ничего сложного. У нас есть две ночи, но будем надеяться, что всё решится уже сегодня. Мы с вами, Джеми, дежурим в коридоре, а ты, Таша, остаёшься в комнате.

— Ага, бегу, лечу и мчусь в ней оставаться, — хмыкнула девушка.

— Рад, что в тебе наконец проснулось послушание.

— Хм. Вообще-то это не было изъявлением покорности судьбе…

— Я знаю. Но если иметь соответствующее воображение, любому слову собеседника можно придать нужный тебе эмоциональный оттенок.

Тихо рысящие кони вымеривали шагами пыль просёлочной дороги.

— Я буду с вами!

— Нет.

— Поверь, мы как-нибудь и без тебя справимся, — ехидно добавил Джеми.

— Видела я, как вы без меня на Белой Топи справились, — не замедлила плеснуть ядом в ответ Таша.

Удар по мужскому самолюбию определённо пришёлся обоим ниже пояса: дэй опустил голову, Джеми же беспомощно пожевал губами воздух.

"Вот и нечего тут носы задирать. Нашли слабый пол, тоже мне, сильные потолки!"

Черепичные крыши пылали алым в мягких волнах закатного света. Таша знала, что рядом с Пвиллом располагались залежи глин — как обычных красных, так и ценного каолина с бентолитом: сразу за лесом, в стороне от дороги, начинались карьеры. Логично, что Пвилл издавна славился своими гончарами и всевозможными гончарными изделиями. Вот и глиняные черепицы словно сошли с картинок-иллюстраций к легендам о волшебных городах, где всем без исключения живётся весело и беззаботно.

Рядом с лесом, на высоченном холме, — скорее напоминавшим небольшую гору, — высился особняк герцога, — скорее напоминавший не такой уж небольшой замок. Замок принцессы, которой не посчастливилось повстречаться со злым колдуном: темнокаменные башенки тянули шпили к облакам с явно кровожадными намерениями, ворота грозились подъёмными решётками, чёрные стены скалились зубцами.

Сейчас троице открывался самый изумительный вид как на особняк, так и на Пвилл — по той простой причине, что по истечении часа пути по обернувшейся кольцами вкруг холма тропке они как раз достигли её середины.

Серогривка горестно повесил голову. Звёздочка фыркнула с несколько страдальческим оттенком.

— Ну, большая часть пути позади, — ободряюще заметил Арон.

— Вообще-то нам ещё столько же, — уныло откликнулся Джеми.

— По холму — да, но мы ещё шли по городку, так что позади всё-таки большая.

Таша промолчала. Лишь, вздохнув, закрыла глаза и передала Звёздочке очередную порцию мыслеобразов.

При воспоминании, что где-то в сосняке затаился, выжидая скорых сумерек, мрак на четырёх когтистых лапах, у той сразу случился прилив сил.

Джеми успел отбить все кулаки, прежде чем понял, что открывать ворота никто не собирается. Когда мальчишка, сплюнув, предложил подпалить что-нибудь, дабы привлечь внимание негостеприимных хозяев небольшим пожарчиком — за их спинами кто-то вежливо кашлянул.

При обороте и рассмотрении "кто-то" оказался юношей лет двадцати, не столько симпатичным, столько харизматичным: интересная бледность породистого лица, залихватски закрученные усики и яркие глаза оттенка весенней зелени. Волосы цвета красной меди прихвачены лентой в низкий хвост, одет изысканно и богато — белая рубашка с кружевным воротником, шёлковая жилетка до середины бедра, штаны тонкого сукна и высокие сапоги мягкой светлой замши.

— Добрый вечер, — юноша склонился в изящном поклоне. — Леогран Норман, племянник его светлости, к вашим услугам. Отец Кармайкл?

— Он самый. А это мои приёмные дети, друзья и соратники — Джеми и Таша.

— Очень приятно, — Леогран учтиво улыбнулся. — Идёмте, ужин сейчас подадут. Оставьте лошадей у ворот, конюший сейчас подойдёт.

И, жестом велев следовать за ним, провёл чуть-чуть подальше — где дожидалась приоткрытой неприметная дверка, приткнувшаяся в причудливом изгибе каменной стены.

"…что-то в нём такое есть…"

"Не в моём вкусе. Никогда не нравились рыжие. И не люблю усатых. И вообще мне немного не до кокетничания".

"…а почему бы и не пококетничать немного? Привлекательные племянники герцогов на дорогах не валяются…"

"Ну да, ассортимент валяющихся на дороге вьюношей ограничен колдунами-недоучками с раздвоением личности".

Облицованный пошарпанным чёрным мрамором холл гулко бурчал вслед каждому шагу. Посредине взгромоздилась изгибающаяся в два лестничных пролёта лестница — до того широченная, что будто из королевского дворца умыкнутая. По ней поднялись на второй этаж, а там, минут десять пропетляв по коридорам, наконец вышли в столовую.

Со шкур на стенах скалились волчьи головы. Для разглядывания вычурной люстры на потолке приходилось задирать голову так, что затылок чуть не касался спины. Впрочем, свечи на люстре не разжигали, высокие окна занавесили, и лишь потрескивал камин да обтекали воском пять-шесть канделябров по всей длине стола, мерцая отблесками в золотых тарелках, кубках и столовых приборах. За столом, кажется, могла с комфортом разместиться армия Его Величества. Сам Его Величество взирал на присутствующих, будучи повешенным над камином — повешенным, конечно же, фигурально, и взирающим с собственного портрета.

Догадаться, что это король, было несложно. И не по пышным королевским одеждам: в отличие от своих предшественников Шейлиреар Первый предпочитал простые, но изысканные одеяния преимущественно чёрного цвета — вот и на портрете стоял в обычном чёрном сюртуке. И если предшественники на своих официальных портретах либо с самым воинственным видом опирались на мечи, либо залихватски гарцевали на конях, либо блаженно улыбались зрителям, надеясь убедить их в своей исключительной благодушности — нынешний король сидел за заваленным бумагами письменным столом.

Таша на картинках повидала много королей. И, как Мариэль ни культивировала в дочери нелюбовь к настоящему монарху, в итоге ещё маленькая Таша решила: лицо человека, стоящего у абсолютной власти, должно быть именно таким. Спокойным, приятным, с чертами столь чёткими, что будто по мрамору вырезаны — и светлыми, живыми, чрезвычайно умными глазами. Король казался удивительно молодым, — больше тридцати и не дашь, пожалуй, — но вот глаза выдавали истинный возраст. Даже на портрете, слава живописцу.

И его я должна ненавидеть, подумала Таша. И ему я должна желать смерти. И против него я должна бороться, отвоёвывая трон, по праву принадлежащий мне.

Сколько легенд начинаются с того, что короля либо нет и надо его найти, либо король — тиран и деспот, и надо свергнуть его и найти другого… Да вот только одна неувязочка выходит. Такая, что король есть. И на злого короля из сказок он походит весьма отдалённо.

Таша всегда знала, конечно, что к трону Шейлиреар в самом буквальном смысле прошёл по головам, и знала, что мама его ненавидит, и знала от мамы, что он убил Ташиных бабушку с дедушкой, но… тех бабушку и дедушку она не знала. Если честно, она всегда была склонна считать, что в этих слухах насчёт Кровеснежной ночи что-то преувеличивали — нельзя же просто взять и убить столько невинных людей! Может, Шейлиреар пытался их просто обезвредить, а они стали сопротивляться, а он, раз маг, стал плести какое-то заклятие и случайно ошибся в паре букв. Нельзя же быть таким мудрым и справедливым правителем и при этом убивать людей…

А потом она узнала один любопытный факт. Тот, что на руках Шейлиреара не было ни капли крови. В Кровеснежную Ночь он не взял в руки меч, не произнёс ни одного заклятия — и не отдал ни единого приказа до того момента, как толпа провозгласила "король убит, да здравствует король!"

Резню устроил народ.

Да, король был. И вовсе не тиран — правда, насчёт королевской доброты никто и не брался ничего утверждать, и это оставалось вопросом интересным, но что жилось при нём очень даже припеваючи, было неоспоримо. И любимый почти всем народом — а теми, кем не любимый, признаваемый бесспорно удобным. И что в таком случае прикажете делать законной принцессе?

— А, это вы, святой отец! — с отдалённого стула поднялась невысокая девица в лёгком фисташковом платье. — Что ж, добро пожаловать в нашу скромную обитель.

Девица была хрупкой до того, что, кажется, тронь пальцем — сломается. Платье, бесспорно, оттеняло цвет глаз, — зеленоватого, как у брата, оттенка, — но ещё и очень светлую кожу, нездоровым снежным тоном которой девушка могла дать любому вампиру сто очков вперёд. Рыжие волосы уложили в перевитое лентами произведение парикмахерского искусства — но упорно выбивающимися кудряшками оно скорее напоминало замысловатую хроническую нерасчёсанность.

— Моя сестра-близнец Лавиэлль, — представил Леогран. — Элль, с отцом Кармайклом ты уже знакома, а это его приёмная дочь…

— Таша, — представилась девушка.

— И его приёмный сын…

Когда брат с сестрой уже начали недоумённо переглядываться — Таша, ткнув своего рыцаря локтем, поспешила прервать затянувшееся молчание:

— Его Джеми зовут.

— Ум, — невнятным бульканьем подтвердил тот.

— Очень приятно, — вежливо ответила девица и, отвернувшись, указала Арону на стул. — Садитесь, святой отец.

— А после ужина выясните у нас всё, что вам надо выяснить, — добавил Леогран, учтиво отодвигая перед Ташей стул.

"Хорошо, что не стали рассаживать за разные концы стола, как подобает этикет. Пришлось бы перекрикиваться".

— Благодарю, — Арон присел. — Но я хотел бы первым делом поговорить с его светлостью.

— Дядя и тётя сегодня уехали на охоту, — ответила Лавиэлль.

"Тётя? Так герцогиня же вроде…"

— Сегодня? — Арон вскинул бровь. — Пригласив нас, они… уехали?

— Да… они любят охотиться, — девушка махнула рукой на стены, завешанные шкурами. — Но вы можете узнать у нас всё, что вам нужно. Если же мы чего-то не знаем — завтра они обещали вернуться.

— Ясно, — дэй, задумчиво перебрав пальцами по столу, вскинул голову, — ну что ж, тогда приступим к трапезе, чтобы скорей приступить к делу.

Четырёхпеременный ужин прошёл в абсолютнейшей тишине, в которой слышался лишь гулкий стук каблуков молчаливого дворецкого. Дворецкий, помимо того, что так и не произнёс ни слова, ещё и выглядел сущим упырём — затянутый в чёрное, с реденькой седой косичкой, бледнющий, тощий и высоченный. Эдакая жердь в обёртке.

Наконец Леогран встал из-за стола с предложением проводить гостей в их комнаты, где они и поговорят. Гости поторопились согласиться, и молодые хозяева повели их по бесконечным коридорам куда-то в конец крыла.

— Челюсть подбери, не то слюнки закапают, — иронично шепнула Таша, проследив за зачарованным взглядом Джеми, устремлённым на рыжую макушку. — Она для тебя старовата, не считаешь?

— А сколько ей лет?

— Ну… брату около двадцати, значит, ей тоже.

— Так и мне около двадцати!

— Да, но тебе явно немножко меньше около двадцати, чем ей…

— Возраст — не помеха любви! — пылко прошептал Джеми.

"Такое ощущение, что в нём проснулся Алексас…"

"…все особи мужского пола во влюблённом состоянии деградируют одинаково".

— И потом, я отнюдь не считаю её… староватой для себя! — патетическим шёпотом провозгласил мальчишка.

— О да. Зато она вполне может счесть тебя молодоватым.

Джеми, смолкнув, лишь тоскливо вздыхал всё время, пока они поднимались по узкой винтовой лестнице в гостевую башню.

Комната оказалась полукруглой и, вопреки Ташиным опасениям — уютной. Тихо сияли лампадки на стенах, озаряя желтоватым светом резное кресло, гардероб красного дерева с вычурными завитушками и громадную пафосную кровать с пологом. На подоконниках отдыхали стопки книг, в кресле свернулся полосатый шерстяной плед.

— А вот и вторая, смежная с этой, — Леогран толкнул толстую дубовую дверь. — Камины разжигать не стали: комнаты маленькие, а на улице жара… Таша-лэн будет в одной спальне, а вы с сыном, святой отец — в смежной. Надеюсь, вам будет комфортно?

— Вполне, — дэй опустился в кресло, жестом предложив молодым хозяевам присесть на кровать. — Итак, Джеми?

Мальчишка прокашлялся:

— Хоть моя просьба и покажется вам нетактичной, — изрёк он, — но я попрошу вас рассказать обо всех членах вашей семьи, умерших в течение последних пяти лет.

Брат с сестрой переглянулись. Синхронно вздохнули. Синхронно кивнули.

— Да, именно за последние пять лет нас покинули многие Норманы, — печально промолвил Леогран, прежде чем завести рассказ.

Новоявленные охотники за привидениями внимательно слушали во все шесть ушей.

Леогран и Лавиэлль помнили деда с бабкой лишь по семейному портрету: герцог Вальниб и герцогиня Лина скончались девятнадцать лет назад, когда их внукам исполнилось всего по три года…

"…мда, Джеми точно не светит… ну ладно, ладно, всё, уже не отвлекаемся".

Род Норманов продолжили их сыновья — старший Валдор, отец Леограна и Лавиэлль, и младший Оррак. По традиции титул герцога наследовал старший сын, а Оррак, не пожелав сидеть на шее у брата, к тому времени уже обзаведшегося семьёй, отправился попытать счастья в столицу. Спустя некоторое время он написал брату, что устроился подмастерьем к оружейных дел мастеру. Ещё спустя год — что встретил милую девушку Раксану и собирается жениться. По требованию старшего брата Оррак привёз невесту в Броселиан, Раксана выдержала "смотрины" с блеском, и там их и обвенчали. Вскоре молодая семья уехала обратно в столицу, где прожила вместе тринадцать счастливых лет. Богиня не дала им детей, но они были отличной парой: Оррак, очень скоро пробившийся в ряды первых оружейников вначале города, а потом и Провинции, — и Раксана, любящая и мудрая сподвижница мужа во всём. Валдор с женой Диамандой тоже жили душа в душу. Леогран и Лавиэлль росли умницами, радуя родителей. В общем, идиллия.

Видимо, все свои удары судьба заботливо приберегала до того года, когда наследникам рода Норманов исполнилось по семнадцать лет.

От ножа бандита, возвращаясь вечером с рынка, погибла Раксана. Убийцу так и не нашли. Валдор поспешил пригласить брата к себе, но Оррак, несмотря на всю любовь, которой его постарался окружить брат и его семья, так и не оправился от удара. Он вдруг заделался страстным охотником — видимо, вымещая на лесных хищниках свою озлобленность на весь мир. Охотясь в окрестных лесах Броселиана, Оррак и повстречал Камиллу, юную обворожительную дочь лесничего. Скорее всего, именно отчаяние и безысходность нынешнего существования толкнули младшего Нормана в объятия девушки вдвое моложе его.

Когда Оррак объявил, что Камилла вскоре будет носить фамилию Норман, старший брат не стал препятствовать браку. В конце концов, со смертью жены не стоит и себя хоронить заживо…

А два года назад Валдор умер. Ночью, в своей постели, во сне. Просто остановилось сердце. Диаманда тоже недолго задержалась на этом свете: смерть мужа подкосила её, и за считанные месяцы женщина сгорела, как свечка.

Так молодые люди остались одни. С дядей Орраком, — взявшимся опекать племянников до вступления в права владения всем наследием рода Норманов, по завету основателя династии наступавшего в двадцать пять лет, — и его молоденькой женой. Сразу после похорон матери они перебрались на постоянное поселение в летнюю резиденцию — оставаться в доме, где умерли Валдор с Диамандой, было тяжело как самим близнецам, так и Орраку…

— Ужас, — искренне шмыгнула носом Таша.

— Не стоит. Мы давно уже смирились с потерей, — мужественно произнёс Леогран. Его сестра, однако, подобного мужества не проявила — вдруг пару раз всхлипнула, закатила глаза и бесчувственно откинулась на одеяло.

— Элль… — Леогран встревожено склонился над сестрой, чуть смущённо пояснив, — натура очень чувствительная, тонкая, ранимая…

"…что-то мне так не показалось…"

— …к тому же в последнее время ей нездоровится.

— Нездоровится? — Арон внимательно смотрел на юношу. — А поподробнее?

— Ну… постоянные головные боли, головокружения, слабость, озноб…

— И как долго это продолжается?

— Пару месяцев. Но знахарка сказала, это естественно — душа слишком долго не желает мириться с потерей близких, а тело…

— Taed'ium v'itae? — дэй чуть склонил голову набок. — Могу я осмотреть её?

Брови Леограна взлетели вверх.

— Если хотите — пожалуйста, — он встал, — но, право же, ничего серьёзного…

— Как знать, — сказал дэй, присаживаясь на краешек кровати. Прощупал пульс на тонкой, болезненно худой девичьей руке. Тыльной стороной ладони коснулся лба девушки, внимательно осмотрел лицо с бледными губами и резко очерченными скулами. Зачем-то взял это лицо в свои ладони, осторожно повернув голову Элль в одну и в другую стороны. Коснулся кончиками пальцев лилейной шейки.

— Ей не помешали бы укрепляющие настойки, но — действительно, она ничем не болеет, — дэй встал. — А теперь нам пора готовиться к охоте за призраком.

— Но, — запротестовал Джеми, — святой отец, я ещё…

— Итак, где он обычно появляется? — не обратив на "сыночка" ни малейшего внимания, продолжил дэй. — И где расположены ваши с сестрой комнаты?

— Вы сами не найдёте и не поймёте, — усмехнулся Леогран, подхватывая сестру на руки. — Усадьба — лабиринт. Давайте я вас…

— Тогда встретимся у подножия лестницы через час, — предложил дэй. — Нам с детьми нужно обсудить… план действий.

— Как скажете, — кивнул юный герцог и, бережно прижимая к себе словно бы невесомую сестру, вышел из комнаты. Спустя мгновение его шаги зазвучали удаляющимися отзвуками ступенек.

— Святой отец, я же ещё так много хотел спросить! — сердито воскликнул Джеми.

— Зачем?

— Как зачем?! Как я могу охотиться за призраком, когда мне почти ничего о нём неясно?!

— Зато мне всё ясно. Вполне.

— Может, тогда поделишься своими ясными соображениями с нами? — не выдержала Таша.

— Непременно поделюсь, — невозмутимо ответил Арон, — когда получу доказательства. Но доказательства одного моего соображения у меня уже есть.

— И какого же?

Дэй медленно опустился в кресло. Сомкнул руки в изящном переплетении пальцев.

— Что, помимо охотников за привидениями, — сказал он, — нам придётся поработать охотниками за вампиром.

— Так, повторите-ка ещё раз, — спокойным, рассудительным голосом проговорил Джеми пару минут спустя, — вы считаете, что где-то в Пвилле находится вампир, который по ночам вытягивает из Лавиэлль кровь, потихоньку отправляя её на тот свет?

— Кроме того, я даже догадываюсь о его мотивах, — кивнул дэй, — но об этих догадках не стоит говорить, пока мы не получим подтверждения.

— Ничего, опыт борьбы с вампирами у тебя уже есть, — хмыкнула Таша, — осталось только его вычислить.

— Что в старые добрые времена было бы куда проще, — вздохнул Джеми. Таша тоже вздохнула — в солидарности. Обычные живые мертвецы, которые щеголяют удлинёнными глазными зубами, обращаются пеплом на солнечном свету, боятся креста-чеснока-святой воды, не отражаются в зеркалах, не отбрасывают тени и спят в гробах, нынче остались только в легендах. С легендарных "стародавних времён" вампиры прошли долгий путь. Они менялись, они умнели… а кое в чём, как выяснилось позже, легенды попросту ошибались.

До сегодняшнего дня, насколько помнила Таша, аллигранские вампиры являлись живыми, но отнюдь не мертвецами. Где-то до восемнадцати лет они взрослели, как самые обычные люди, а затем их развитие резко замедлялось. В этом вампиры, оборотни и гномы были абсолютно одинаковы (впрочем, не в одном этом). Жили в среднем вампиры по триста лет, а дальше начинали стареть — не внешне, а просто становясь более уязвимыми: они теряли феноменальную быстроту реакции, мгновенную регенерацию и иммунитет к любым болезням.

Увы, но один из "фирменных признаков" вампиров, — а именно выдающиеся глазные зубы, — ныне у вампиров удлинялись лишь во время охоты. К тому же в слюне вампиров содержалось какое-то вещество, которое мгновенно стягивало ранки на шее жертвы (что значительно осложняло установление причин смерти). И, кстати, об охоте — пить кровь для вампиров являлось жизненной необходимостью, но они вполне могли довольствоваться парой голубей в неделю. Только вот кровь была для них к тому же источником силы, возможностью расширения магического резерва и — наркотиком. В этом вампиры были схожи с оборотнями… ну, со злыми оборотнями. Единожды убив, они не могли подавить в себе стремления сделать это вновь, а кровь животных не давала и половины той силы, магии и эйфории, что давала кровь человеческая.

Как живые существа из плоти и крови, конечно же, вампиры отражались в зеркалах и отбрасывали тени. И сами по себе солнечные лучи не причиняли им ни малейшего вреда… сейчас, опять-таки. Но вот магами вампиры остались слабыми, и их небольшой магический резерв активизировался лишь с наступлением темноты — такова природа их магии. Этот резерв они расходовали на гипноз, телепатию, полёты, превращения, мгновенные перемещения в пространстве и остальные известные вампирские трюки. На свету же вампиры сразу становились обычными бледненькими людьми с нездоровой тягой к гемоглобину, а с такими и бабулька справится… ну, крепенькая бабулька.

Но это всё лирические отступления — а перед Ташей самыми актуальными вопросами, касающимися вампиров, на данный момент являлись способы борьбы с ними; и способов этих, увы, Таша могла припомнить не так уж и много. Чеснок нынешние вампиры считали дурнопахнущим, но не более. Также со временем они преодолели свой страх перед священными символами, святой водой и запретом входить в дом без приглашения… и с этим ей не так давно пришлось лично столкнуться, да-да. Вот текущая вода была как раз актуальна, равно как и в случае с мортами, но в данной ситуации толку от этого… Кол в сердце, отсечение головы или сожжение дотла? Уже лучше… к тому же всё это одинаково эффективно действует как на вампиров, так и на обычных людей, так что в любом случае не ошибёшься… ну, и при контакте с гномьим серебром, как тоже совсем недавно вспоминалось — шуму будет много. И грязи, к сожалению.

Джеми почесал в затылке. Облизнул губы.

— Вообще-то с помощью кольца я могу его быстро опознать, — деловито предложил он.

— Боюсь, всё немного сложнее, — покачал головой Арон. — Опознать его могу и я, но он об этом знает, а потому в свою очередь примет меры. И чтобы его опознать, придётся вначале его поймать.

— А как мы будем его ловить?

— Элементарно, Джеми, — дэй встал. — На живца. Которого он сам же выбрал.

Глава тринадцатая

Есть в герцоговском парке чёрный пруд

— М! Альвийская работа, — Таша придирчиво оглядела ближайший гобелен, запечатливший, судя по всему, танец дриад в Ночь Середины Лета. — Века эдак седьмого нашей эпохи…

— Она даже не обращала на меня внимания, — трагически возвестил Джеми.

— Да, у Норманов явно золота… призраки не клюют… Если ты о Лавиэлль — почему же, очень даже обращала. Когда они с Леограном рассказывали тебе историю своей семьи, разве нет?

— Это не то внимание, что мне нужно! И потом… потом они же дорассказали, и тогда уже можно было обратить на меня другое внимание!

Занятные настенные гобелены трепыхали бахромушками на сквозняке. Звякали кольцами лёгкие кольчужки, красовавшиеся на выстроивших в ряд статуях славных предков Леограна и Лавиэлль. Тяжёлые бархатные портьеры скрывали высокие окна — впрочем, когда парочка проходила мимо, портьеры меланхолично помахивали вычурными кистями и раздвигались, пропуская в коридор косые лучи лунного света.

А ещё была пыль. Очень много пыли. И паутины с древними пауками, видимо, пылью питавшимися, так как мухам здесь поживиться было определённо нечем.

А ещё где-то внизу остались подвалы. О, эти подвалы… Таша вздрогнула, стоило только о них вспомнить. Гигантские, сырые, кишащие крысами — и невероятно, сверхъестественно тёмные. Правда, пробыли ребята там недолго: в теории всякой нечисти и нежити подобает коротать дни как раз в подобных подвалах, но на практике ни одно уважающее себя привидение не станет прозябать в подобной дыре, не говоря уже о вампирах. Так что и охотникам за нечистью там делать было определённо нечего.

В общем и в целом, для рыцарской истории с привидениями особняк Норманов являл собой самую подходящую декорацию.

Сейчас Джеми и Таша вышагивали по очередному бесконечному коридору: Таша — с энтузиазмом озирая окрестности, периодически пытаясь свериться с планом замка, щедро выданным им Леограном, её рыцарь — освещая путь огоньком белого пламени, плясавшим на его ладони. Параллельно второй упорно ныл о превратностях неразделённой любви, а первая стоически вздыхала.

— Это сколько же вниманий у неё должно быть? И потом, согласись, что обращать на тебя внимание, будучи в обмороке, не очень-то просто, — девушка задержалась подле занятной вазы: в Ташу высотой, с запечатлённым росписью на фарфоровых стенках балом-маскарадом — судя по размаху рисунка, в Королевском дворце Альденвейтсе, не иначе. — А Арон с этим вампиром темнит, темнит… Так и не сказал, кого подозревает, хотя подозревает кого-то явно. Интересно, он загадками говорит специально, чтобы окружающие больше практиковались в мыслительной деятельности? Ты что думаешь об этой истории?

— Ничего я не думаю, — в досаде на весь мир буркнул Джеми.

Таша, приглядевшись к своему отражению в приткнувшемся на стене зеркале, безнадёжно заправила за ухо выбившуюся светлую прядь.

"…лучшей идеей, пожалуй, будет не сыпать ему на рану всяческих специй, а просто помолчать".

Девушка мельком оглядела зеркальную раму. Основным элементом искусной резьбы по дереву составляли ирисы: парочка барельефных цветков венчала раму сверху и снизу, в лунном свете отливая серебром.

Полнолуние… Вопреки общераспространённому мнению, никакой тревожности, особого прилива сил или каких бы то ни было непривычных явлений в полнолуние у оборотней не было. Если уж на то пошло, ни от луны, ни от времени суток они никак не зависели. И перекидываться ночью предпочитали исключительно из эстетических или безопасных соображений.

Сейчас Таша куда с большей охотой подежурила бы у спальни Лавиэлль, — да и Джеми, думается, к такому предложению отнёсся бы с большим энтузиазмом, — но Арон загадочно обмолвился, что "ближайшие пару часов она будет спать спокойно". И отправил "детишек" патрулировать западное крыло в надежде встретить призрака и перемолвиться с ним словечком…

Что, как выяснилось, было явно не самой лучшей идеей.

Они уже часа три бродили по этому самому крылу, с этажа на этаж, по хитросплетению зал и коридоров — хоть хлебными крошками дорогу помечай. Ухитрились как-то занестись на крышу (причём, если верить плану, там и лестницы быть не должно было). Постояли на обнесённой зубцами площадке, подышали свежим воздухом, полюбовались чудесным видом лесов, полей и спящего Пвилла. Спустились вниз, оказавшись почему-то совсем не в том коридоре, из которого поднимались. Без особого успеха попытались найти тот. Помыкались с часик, надеясь найти хоть один обозначенный на плане объект. А затем, мужественно признав, что безнадёжно заблудились, покаялись в своём топографическом кретинизме — и побрели куда глаза глядят, надеясь, что ноги в итоге сами вынесут в восточное крыло, к Арону.

Или к Леограну.

Или…

"…помяни ксаш, называется!"

Таша, ухватив Джеми за шиворот, втащила его в укромную нишу в стене, потеснив стоявшую там громоздкую золотую вазу. Ваза, испуганно вздрогнув, некоторое время пребывала в раздумьях, не упасть ли ей подальше от супостатов, нагло оккупировавших её убежище — но затем смирилась со своей участью и осталась на месте.

— Эй, ты что…

— Тс! — Таша зажала ему рот, вжимая мальчишку в камень стены. — Молчи, просто молчи! И убери этот ксашев огонь!!

Джеми, послушно смолкнув, смял язычок пламени в руке, как бумажный клочок. Перед глазами белело кружево его рубашки — а по спине мурашками пробегалась жуть. Таше не нужно было видеть, чтобы знать…

Оно здесь.

Она стиснула в ладони деревянный крестик, который ей дал Арон. Кресты он взял с собой из дома госпожи Ингрид: сам вырезал сегодня утром. Два, ей и Джеми.

Почему-то от осознания того простого факта, что крест от него, становилось чуть спокойнее.

"Тихо, Таша, тихо. Это всего-навсего привидение. Оно тебе ничего не сможет сделать… ну, напугает чуть-чуть, и всё…"

"…ну, чуть-чуть покалечит…"

Жуть была подсознательной. Жуть зверя, который живёт по обе стороны реальности.

Когда кошки становились пособниками ведьм, это происходило по стечению обстоятельств, а не по причине их якобы ксашевской натуры. Но кое в чём люди были правы: кошки, как и ведьмы, всегда видели то, чего людям было увидеть не дано…

…а ещё они чувствовали. То, чего не было дано почувствовать даже ведьмам.

И колдунам.

По тому, как Джеми, вздрогнув, медленно заключил её в защитное кольцо своих рук, Таша поняла, когда призрак попал в поле его зрения. Вскинула голову — и в васильковых глазах мальчишки увидела, как скользит привидение в оконных стёклах. Из окна в окно, пропадая на тот краткий миг, когда стёкла разделялись камнем стены: бесформенное серебристое пятно сгущённого света, светившееся, но ничего не освещавшее…

Для всех, кроме них двоих.

Таша обернулась.

Невысокая женщина с тяжёлой русой косой застыла в окне напротив. Отражённые складки длинного платья тёмного бархата волновались пугающе реально.

Глаза девушки-кошки и призрака встретились.

"Помоги мне".

И призрак скользнул вперёд, отдаляясь, сливаясь с лунными бликами на стекле, всё зыбче, всё призрачнее, растворяясь в серебристом сиянии…

Таша не сразу поняла, что волосы у неё на макушке уже не топорщатся, как шерсть испуганной кошки, тело не сковывает льдом бездействия ужас — и в голове не звучит голос той, что когда-то жила.

— Что же это за… — девушка наконец позволила себе выдохнуть. — Джеми, она ушла. Так что меня можно уже и отпустить, если ты, конечно, не планируешь оборвать жизнь своей госпожи посредством удушения её в объятиях.

— А мне понравилось.

— Что понравилось?

— То, как мы от него прятались. Может, повторим, если повезёт ещё разок повстречаться?

Таша подозрительно вскинула голову.

— Алексас?! — рывком отстранившись, она отскочила к противоположной стене коридора, — ты… вы…

— Добрая ночь, Таша-лэн.

— Да как вы посмели?!

— Вот и вся благодарность за заботу об испуганной девушке, — удручился Алексас, выступая из ниши и стряхивая пыль с кружевных манжет. — И что, весь шум из-за того, что вы минуту побыли в объятиях не своего святого отца?

— А вам завидно, я погляжу!

— Не волнуйтесь, ручаюсь — сцен ревности он вам устраивать не будет. Это выше его достоинства.

— Вы… безнравственный моральноразложенческий гуманоидоподобный субъект!

— Позвольте с вами не согласиться. Не я один считаю себя вполне состоявшейся личностью, — наконец удовлетворившись состоянием своей рубашки, юноша безмятежно ей улыбнулся. — А я рад наконец обмолвиться с вами словом, Таша-лэн… в отличие от вас, как вижу.

— А я считала, что вы не унизитесь до использования чьей-либо беспомощности!

— Ничего подобного. Просто Джемино время вышло в самый неподходящий момент. Впрочем, учитывая, что до полуночи остаётся час — вскоре он к вам вернётся, если вы этого так хотите, — с затаённым ядом заметил Алексас. — А вот у меня возникает справедливый вопрос: зачем, встретив призрака, вы потащили нас в нишу, когда всё это время мы бродили по особняку в надежде встретить его и… поговорить?

— Рефлекс, — казалось, ещё немного, и от светлой макушки повалит пар. — Возможность поговорить у нас была, но особого красноречия от вас я не пронаблюдала!

— Я от вас тоже.

— Кошки издавна не в ладах с призраками!

— Простые смертные, знаете ли, их тоже не особо жалуют. Завести разговор с нечтом, напоминающим неотражённое отражение шаровой молнии, не так-то легко.

— Ах да, я и забыла, что вы не можете их видеть… в отличие от нас, — не преминула съязвить Таша. — И почему ваше время всегда наступает так невовремя? Уверена, будь на вашем месте Джеми…

— Однако на его месте я, и с этим ничего не поделаешь. Равно как и с тем, что призрака мы упустили, — Алексас небрежно взлохматил кудри. — План дальнейших действий?

Таша смотрела, как бархатными волнами колышутся портьеры на ночном сквозняке. Деревянный крестик колол ладонь.

Она просто прошла мимо… и попросила о помощи. Почему?

"…потому что вы её видели".

Таша взглянула в растекшийся по коридору лунный серебристый полумрак.

Она задала загадку. Разрешить её им предстоит самим.

— И, кажется, я знаю, что надо делать, — вслух сказала Таша.

— И что же?

— Для начала неплохо было бы найти этот ксашев проход в это ксашево восточное крыло.

— Портретная галерея, — с интонацией бывалого экскурсовода объявил Леогран.

— Не думаете перейти на мыслеграфии? — невзначай поинтересовалась Таша.

— Увы, семейные и аристократические традиции, необходимые в поддерживании, — вздохнул Леогран. — Но всё же — почему…

— Просто одним дано право видеть призраков, а другим — нет, — невозмутимо откликнулся Арон, — и с этим ничего не поделаешь.

— Что очень жаль, — Леогран несколько досадливо взглянул на Ташу, — имей мы возможность сами поговорить… или хотя бы увидеть…

— Ну, потому мы и здесь, что вы этого не можете, верно? — чуть усмехнулась Таша в ответ.

Алексас, как Таше не хотелось это признавать, оказался весьма толковым провожатым: молча отобрал у девушки план особняка, изучил, осмотрелся, повёл по клубком сплетённым коридорам и заловым анфиладам — и спустя минут десять уже вывел к спальне Леограна. Сам Леогран себя ждать не заставил: объявился вместе с Ароном, освещая путь резным фонариком и ведя с дэем по пути разлюбезную светскую беседу о дядином юбилее, ожидающемся на той неделе. С призраком они благополучно разминулись, а потому известие, что Таше и её "братишке" повезло больше, дэя крайне заинтересовало. Выспросив подробности, Арон задумчиво прошёлся по коридору — а затем, сделав одному ему известный вывод, попросил Леограна показать портреты почивших родителей и тёти.

— Да, род Норманов воистину благороден своей древностью, — с едва уловимой ноткой сарказма заметил Алексас, взглядом оценивая длину галереи.

— Уверяю вас, нашему роду есть чем похвастаться помимо этого, — сдержанно ответил Леогран. Отблески заключённой в стекло его фонаря свечи плясали тенями на мелких трещинах старых красок.

Пару минут коридор оглашался лишь двойным эхом шагов юношей.

— Вот и они, — Леогран вскинул тонкопалую руку, светом фонарика выхватывая холст из мрака. — Наши родители. Портрет десятилетней давности.

Присутствующие дружно вгляделись. Тонкоусый рыжеволосый мужчина насмешливо взглянул на них в ответ. Покойный герцог явно был франтом: чёрные с серебром одеяния его светлости были вычурными донельзя, однако как нельзя лучше подчёркивали горделивую аристократическую выправку. Рядом с ним мечтательно улыбалась женщина в светлом платье — море тончайших кремовых кружев, делающих хозяйку походящей на некое произведение кондитерского искусства.

Таша едва заметно качнула головой — одновременно с Ароном. Не она.

"Но, если я правильно поняла объяснения Джеми, то…"

"…да, ты уже знаешь, кого вы повстречали".

— А вот наш дядя Оррак, — фонарь отвёлся чуть в сторону, осветив соседний портрет, — и его супруга… нынешняя — Камилла.

Особого различия между братьями Норманами Таша, как ни старалась, разглядеть не смогла. Разве что камзол на Орраке был жемчужно-серый, да взгляд не искрился самоуверенной саркастичной хитрецой, а был спокоен до апатичности. Зато живописное изображение герцогини удостоилось от Таши восхищённого вздоха: тяжёлые локоны обсидиановой черноты, обрамлённые пушистыми ресницами тёмные глаза, фарфоровая бледность кожи, аккуратный носик и губы — алые, пухлые, с капризным и безупречно красивым изгибом. Отороченное кружевом чёрное платье обтягивало точёную фигурку, как вторая кожа.

"…ничего себе такая дочь лесничего, а?"

— И её светлость Раксана, — Леогран шагнул вперёд. — Парный портрет сняли после новой женитьбы Оррака, сами понимаете… но все члены семьи Норманов должны быть здесь.

Ещё до того, как портрет озарил золотистый свет, Таша знала, что она увидит: строгое продолговатое лицо, толстую русую косу и глаза цвета сумеречного неба.

Алексас, — и временно пребывающий на задворках его сознания Джеми, — вопросительно взглянул на неё. Девушка едва заметно кивнула в ответ.

— Так кто наш ночной гость? — словно бы равнодушно бросил Леогран.

Арон некоторое время безмолвно созерцал портрет. Перевёл взгляд на Камиллу. Затем обратно на Раксану. На миг задумчиво сжал губы — а затем коротко бросил:

— Леогран, проводите Ташу в её комнату. Джеми — со мной.

— Эй, эй, постойте, вы куда?!

— Тот же вопрос, — нахмурился Леогран.

— Настала пора кое-что сделать, но… мы сделаем это одни. Джеми, план у вас? Замечательно. Главное, не потеряемся, а больше нам ничего не грозит. Во всяком случае, этой ночью.

Повернулся на каблуках и, сопровождаемый скептически хмыкнувшим Алексасом, прошествовал по портретной галерее дальше — к выходу.

— Он всегда такой… необъяснимый? — вскинул бровь Леогран.

— Во всяком случае, мне он что-либо объясняет очень редко, — вздохнула Таша, направляясь в противоположную сторону. — Тут либо привыкаешь, либо нет.

— А вы привыкли?

— Пришлось.

Они неспешно мерили шагами галерею, ступая по гулкому камню: один тихо, другая — неслышно. И оба, как спустя некоторое время с улыбкой заметила Таша, старательно перешагивали междуплитные щели.

— В Пвилле его чуть ли не святым считают, — Леогран задумчиво качнул фонарём. — И почитают так же. Наш пастырь, когда отец Кармайкл приезжает, первым изъявить своё почтение бежит…

— Я вообще не представляю себе существа, которое, зная Арона, могло бы его не любить, — пожала плечами Таша. — Или это должно быть очень озлобленное существо.

— Ну да, ну да… однако есть ещё большая разница между знанием и иллюзией знания. А некоторые люди очень хорошо умеют создавать эту самую иллюзию, — заметил Леогран. — Когда вам кажется, что вы такого человека знаете — на самом деле вы знаете только маску. Хотя, если подумать, мы всегда знаем лишь маску. То, что снаружи. Даже если нам кажется, что мы знаем человека, как самого себя, всегда найдётся потаённый уголок его души, где он будет прятать мысли, чувства, воспоминания… вещи, которые он хотел бы скрыть даже от самого себя. Недаром говорят, что чужая душа — потёмки…

— К чему вы это?

Юноша чуть улыбнулся. Таша запоздало поняла, что вопрос её прозвучал чуть более резко, чем можно было ожидать.

— Ни к чему особо, — Леогран учтиво распахнул перед ней дверь в гостевую башню, — только почему-то у меня возникло ощущение, что отец Кармайкл не из тех людей, которые дают себя узнать.

— С чего бы?

— Вы же сами сказали, что он необъяснимый. Просто вы к этому привыкли… а я — нет. И поэтому могу судить здраво.

"Они с Алексасом сговорились, что ли?"

"…или они всего-навсего видят то, чего не видишь ты".

— Думаю, дальше я дойду одна, — сказала Таша.

— Таша-лэн, на лестнице темно, — напомнил Леогран. — Тогда возьмите фонарь.

— Я прекрасно вижу…

— Я тоже неплохо. Но я знаю каждую неровную ступеньку, а вы — нет. К тому же вы гостья, и я должен соблюдать законы гостеприимства. Возьмите, я настаиваю.

Таша, вздохнув, приняла из его руки тонкую фонарную дужку.

— Спасибо, — она склонила голову. — Спокойной ночи… ваша светлость.

Девушка метнулась вверх по винтовой лесенке.

Когда далёким отзвуком хлопнула дверь наверху, Леогран, слушавший шелест её шагов, задумчиво подкрутил ус. Качнул головой в такт своим мыслям — а потом тихо и аккуратно закрыл башенную дверь.

Фонарик оказался весьма кстати: лампадки уже не горели, а загораться упорно не собирались. Таша, поставив фонарик к окну, оперлась ладонями на каменный подоконник, глядя в бархатистую небесную мглу с рассыпанным по ней звёздным крошевом.

"Я не понимаю… не понимаю. С чего они… и господин Риикон, и Алексас, и Леогран…"

"…не понимаешь или не хочешь понимать?

…ты закрылась в своей вере в него, как в скорлупе — потому что другого тебе не оставалось, кроме как довериться ему. Но теперь…

…ты даже и не пытаешься увидеть то, что, быть может, очевидно…"

"Но это значит нарушить доверие — подозревать его… а в чём? Что их всех смущает? Загадочность? Подумаешь… мало ли на свете загадочных личностей. Это их, хм… шарм".

"…но что ты знаешь о нём? Что он — пастырь в деревеньке у озера Лариэт, что он обладает множеством интересных способностей и полезных навыков… и что когда-то у него была возлюбленная по имени Лора. А всё остальное — мрак. Тайна. Не слишком ли неравно соотношение знания и незнания?"

"Хватит! Я не позволю себе в нём сомневаться! После того, сколько он для меня сделал…"

"…на это он, думается, и рассчитывает".

"Всё, потом!"

"…опять потом?"

Таша, вздохнув, склонила голову, чтобы задуть плачущую воском свечу — и замерла, глядя на золотистый лепесток каплевидного пламени, ровно тянувшегося к потолку…

…и его отражение в тёмном зеркале оконного стекла — которое вдруг метнулось на неведомом ветру.

Таша моргнула. На всякий случай щипнула себя за руку: щипок обжёг кожу болью весьма убедительно.

— Что за…

В колебании пламени явно присутствовал некий ритм. Точно его сбивало чьё-то дыхание.

Таша медленно наклонилась ближе, вглядываясь в тёмное застеколье: в отражение беспокойного пламени, оправы фонарика, опущенной дужки, своего бледного лица…

Своего — почти. Это лицо пристально смотрело на Ташу глазами мягкой осенней синевы.

Таша отшатнулась, ещё успев увидеть, как её отражённые губы разомкнулись, шепнув два слова. Обе свечи, здесь и там, рванулись пламенем в сторону и, зашипев, погасли.

Дыша тяжело и порывисто, точно пару верст пробежав без остановки, девушка взглянула на змеившуюся от фитиля тонкую белую дымку. Упала на кровать, разметав светлые волосы по одеялу, глядя в темнобалочный потолок. Нахмурилась, припоминая что-то.

Таша никогда не практиковалась читать по губам — но почему сейчас она так уверена, что не-её-отражение проговорило…

"Пусти меня"?

— Твоя настойка, милый.

Комнату с бревенчатыми стенами озаряло неровное пламя свечи. Обычная комнатка в охотничьем домике, с отсутствием изысков до аскетизма: обстановку составляли лишь кровать, тумбочка, шкаф да пара стульев.

Всплеснув волной обсидиановых волос, Камилла Норман подошла к кровати и исполненным изящества движением протянула мужу гранёный стакан. Герцогиня была совсем юной и до того красивой, что дух захватывало — портрет с оригиналом ни в какое сравнение не шёл. Герцог развалился на кровати: рыжеволосый мужчина в длинной белой рубахе, с посеребренными сединой висками и сеточкой морщин в уголках тусклых глаз. Меж бровей залегла угрюмая складка. Лицо прямо-таки источало мрачное равнодушие.

В общем и в целом, как резюмировала бы Таша, супруги Норманы являли собой ожившую иллюстрацию из легенд про неравный брак.

Герцог молча протянул руку, в пару глотков осушил стакан и с тихим стуком поставил на тумбочку.

— Спокойной ночи, милый.

Оррак поднял взгляд — и сквозь апатию в этом взгляде на миг пробилось что-то живое, но до того жуткое…

— Милый?

Хрусталь её голоса прозвучал чуть удивлённо.

…и — будто на миг приоткрывшийся занавес вновь сомкнулся.

— Спокойной ночи, — глядя на жену неживым взглядом, тихо сказал Оррак.

Камилла, склонившись к нему с поцелуем, с достоинством истинной королевы удалилась в соседнюю комнату, герцог, коротко дунув на свечу, отвернулся к стенке — и в комнате воцарилась тишь и тьма.

— Может, всё-таки расскажешь, как вчера всё прошло… и что вообще прошло? — в десятый раз за день невзначай спросила Таша.

— Я хотел бы… — Джеми удручённо коснулся рукой воды, отчего водяное стекло пошло рябью.

Таша, фыркнув, презрительно поболтала в воде босыми ногами — стараясь, однако, не поднять брызг и не замочить страниц талмуда "Аллигран: сказки и реальность". Дремавшие до сего момента на прозрачной глади лилии удивлённо качнулись над пробежавшей волной.

Они сидели в особняковом парке, на широком черномраморном бортике круглого бассейна, где под водяными лилиями нарезали ленивые круги золотые рыбки. Вокруг было не менее поэтично: вековые дубы бросали закатные тени на плиточные дорожки, бурно разросшиеся розовые кусты покачивали цветами на лёгком ветерке. Этот самый ветерок доносил до Таши и Джеми пьяняще-сладкий аромат и водяную пыль: в двадцати шагах от них рассыпал водяной веер фонтан — простой высокий конус тёмного мрамора, звенящими пенными струями опадавший в чёрный бассейн. Немного в стороне мечтательно шелестела сирень (как жаль, огорчалась Таша, что сиренник уже кончился), вдалеке, у ограды, сияли золотыми цветами липы, а здесь и там выглядывали из высокой травы ирисы. Крапчато-голубые, жёлтые, сиреневые, синевато-лиловые и даже чёрные — хоть ботанический сад устраивай.

Сад явно был хронически неухоженным, но от этого в Ташиных глазах только выигрывал. Она не любила стерильную искусственность скошенных газонов и постриженных кустов, которыми щеголяли городские парки. А вот такие заросшие старые сады… они были настоящими.

"В прежние времена была на свете Школа Чернокнижия. Обучали там колдовству и всяким древним наукам. Находилась эта школа в прочном подземном доме, поэтому окон там не было и всегда царил мрак. Учителей в школе Чернокнижия тоже не было, а все науки изучались по книгам, написанным огненными буквами, и читать их можно было только в темноте. Учение длилось от трёх до семи лет, и за это время ученики ни разу не поднимались на землю и не видели дневного света. Каждый день серая лохматая лапа высовывалась из стены и давала им пищу. И ещё одно правило всегда соблюдалось в этой школе: когда ученики покидали её, учитель, некий господин Оррак, оставлял у себя того, кто выходил последним".

— Забавно, — заметила Таша, — учителя Школы Чернокнижия зовут так же, как и герцога…

— То личное имя, а это родовое. Не понимаю я всё-таки такой любви к сказкам, — Джеми с самым вороватым видом стащил яблоко из стоявшей на траве плетёной корзинки. — Ладно бы у нас в жизни магов, альвов, рыцарей да всяческих чудес на каждом углу не было, но когда они есть…

— Людям порой хочется забыть о реалиях жизни, от которых и так спасу нет. Побывать там, где все маги добрые, а злые чародеи-отступники обязательно оказываются повержены, где рыцари благородны и отважны, а прекрасные дамы всегда дожидаются их… где нечисть вроде вампиров и оборотней однобоко зла и не испытывает ничего похожего на человеческие чувства. И уж тем более не блистает поголовно нечеловеческой привлекательностью, — поразмыслив, Таша всё-таки извлекла из корзинки ещё одно яблоко. — И люди… обычные люди… странно, но мне кажется, они никогда не привыкнут к волшебству. Или к волшебным существам, которые им встречаются на каждом шагу. Даже то, как они отнеслись к двусторонним зеркалам… поначалу-то, когда они только стали достоянием общественности, боялись, "игрушками Мрак" называли, а сейчас — редкий дом, где хотя бы одной пары нет.

— Люди не любят тех, кто отличается от них, и не принимают того, чего не могут понять, — Джеми горестно вздохнул. — Да что там оборотней — нас, магов, почитают, уважают, берегут, но… сторонятся. Мы лошадки тёмные, непонятные. В сущности, лучше нечисти только тем, что в хозяйстве пригождаемся. Только поэтому на вампиров и оборотней охотятся, а нас приглашают. Только поэтому их истребляют, а нас с поклонами выпроваживают куда подальше.

— Откуда ты знаешь? Ты же нигде, кроме как в Камнестольном, не был. Или гномы такие же?

— Ну, Найж рассказывал. И опекун наш, и учитель… Они много где побывали, — кажется, Джеми смутился — наверное, потому и решил сменить тему, — а вот почему вампирам и оборотням дают такой великий дар, как красота? Людей тянет к ним, они не в силах устоять… но потом мышеловка защёлкивается, и в качестве сыра оказываются они сами.

— Потому и дают, наверное. Мы же охотники, Джеми. Пение антилопы шадхавар тоже красиво. Но горе тем зверькам и пичужкам, которые осмелятся подойти к ней слишком близко.

Он поморщился:

— Не надо "мы". Ты не такая.

Таша, усмехнувшись, опустила взгляд.

"Учились однажды в Школе Чернокнижия три брата — Хальв, Гирен и Кауль из семьи Эйнмари. Договорились они, что выйдут в дверь одновременно, но та оказалась слишком узка. Тогда Хальв, старший, сказал братьям, что пойдёт последним. Когда Хальв поднялся по лестнице и ступил за порог, солнце стояло так, что тень его упала на стену. Только господин Оррак приготовился его схватить, как Хальв сказал, что не последний он, ещё один за ним идёт, и показал на тень. Господин Оррак принял тень за человека и схватил её, и Хальв вырвался на свободу, но с тех пор жил он без тени, потому что господин Оррак оставил её у себя".

— А оборотнями действительно только рождаются? То есть укус ничего?..

— Равно как укус мага не обратит тебя в мага, а укус вампира никак не поспособствует вечной жизни. Ты либо рождаешься в Ночь Середины Зимы, пока часы двенадцать бьют, и тогда тебя… — Таша закатила глаза, — "проклинают оборотничеством Богини", либо рождаешься от оборотня. Но второе не так… хм… надёжно: к примеру, я унаследовала дар, а Лив человеком вышла… А в первом случае рождаться опасно. Почти всех младенцев убивают сразу после рождения.

— Кроме как в случаях с наследниками престола.

— Неизвестно, что было бы лучше для самих наследников, — пробормотала Таша. Продолжила уже в голос, — а раз уж зашла речь о наших расовых особенностях, то я давно хотела спросить… хотя, может, ты и не больше моего знаешь… Я просто всё хотела узнать у какого-нибудь мага — почему считают, что вас так мало?

— В смысле?

— Ну вот… я точно не знаю, сколько вас, магов, это скрывается, но вроде бы как несколько тысяч всего. Определённое число. И всегда одинаковое. Ни больше, ни меньше…

— Совершенно верно, — Джеми утвердительно хрустнул яблоком. — Великое равновесие. С тех пор, как Кристаль Чудотворная наделила нас Даром, он никогда не уходит в пустоту. Пока маги с магичками не передадут свой дар, они и умереть не могут. Если некому передать, будут мучиться на смертном одре до тех пор, пока не найдётся преемник. Поэтому обычно они находят себе ученика заранее, потихоньку учат его, а потом, как чувствуют, что пора пришла, — а они всегда это чувствуют, — передают ему свой дар и уходят… А если кто-то умирает насильственной смертью, то его дар переходит к новорожденному, издавшему в тот миг первый крик.

— Да это я знаю, я другого не могу понять… почему только вы считаетесь магами? Вампиры ведь тоже колдуют… и альвы…

— У вампиров и альвов это в крови. Для них быть лишёнными магического дара — нонсенс, и это мы их зовём магами, а они себя таковыми отнюдь не считают. К тому же у вампиров этот дар… узкой направленности: несколько врождённых способностей, не более. Заклятия они могут хоть сутки напролёт бесцельно выкрикивать, — Джеми почесал затылок — рукой с зажатым в ней яблочным огрызком. — Альвы вообще заклятиями не пользуются, их магия иного рода, целиком и полностью основана на единении с природой… Я же говорю о людях, которые Даром выделяются из остальных. Гномы с магией как-то не дружат, да и оборотни-маги никогда не встречались, так что они всегда люди… Точнее, были ими до принятия Дара. Маги и магички же не совсем уже люди — им и срок жизни отмерен гораздо дольше людского. И со времён ухода Кристали обладателей Дара было… определённое число. Столько и осталось до наших дней.

"Миф о Школе Чернокнижия рождён народом по слухам о Камнестольнской Школе Чародеев. Действительно: Школа находится под Лонгорнскими горами, срок обучения — семь лет, и основателя её звали Ферли Орраком. В отличие от строгих правил Адамантской Школы, известной также как Школа Волшебников, в Камнестольнскую школу берут всех без исключения, невзирая на возраст, без какого-либо вступительного экзамена. Зачем понадобилось воздвигать Школу в Подгорной, среди народа, обделённого Даром, неясно, но потенциальных студентов перспектива семи лет без солнечного света, похоже, не пугает. А что пугает (но определённый контингент, напротив, и притягивает), так это возможные к изучению тёмные искусства, вплоть до некромагии. При поступлении заключается договор, включающий в себя тринадцать пунктов. Согласно последнему пункту, один из выпускников по окончании школы должен ещё на некоторый срок остаться при учителе в качестве ассистента, а учитель, в свою очередь, по окончании оговоренного срока обязуется обеспечить его работой — вот и истоки мифа о зловещем правиле Школы Чернокнижия. Адамантская и Камнестольнская Школы издавна соперничают, и именно поэтому слова "волшебник" и "чародей", — казалось бы, равнозначные понятия, — принципиально различаются по смыслу. Лишь колдуна-самоучку, ни в одной Школе не бывавшего, можно назвать и тем, и другим словом, равно как и общим "маг" — хотя на деле их предпочитают кликать именно "колдунами"…"

Таша зевнула, вдоволь насладившись свежим цветочным воздухом. Отложила книгу на бортик и положила подбородок на сложенные домиком ладони, задумчиво глядя на червонную монетку заходящего солнца.

— Сложно у вас это всё как-то…

"А ведь я что-то должна была у Джеми спросить.

Хотела…

Что-то важное…"

Мальчишка присоединился к Таше не так давно: свой день в ожидании темноты он скоротал в библиотеке, за чтением. Таша же, направляясь с утра в столовую, — по дороге с упорством палача пытая Джеми и Арона многочисленными вопросами, — выглянула в окно, наконец хорошенько разглядела окружающее особняк великолепие и поняла, что в пронизанном солнечным ветром саду куда уютнее, чем в особняке, который с рассветом менее мрачным не стал. А потому даже не особо сокрушалась, когда Арон сразу после завтрака, велев напоследок "детишкам" чувствовать себя в особняке, как дома, отправился в город по своим святым делам. Рассудив, что собственных свежекупленных "Легенд и мифов" ей хватит разве что на пару часов, Таша потребовала у Леограна "какую-нибудь книжку" (получив в результате неограниченный доступ в Нормановскую библиотеку), набрала с десяток талмудов в ветхих позолоченных переплётах (а чего мелочиться, в этих старых книгах всегда шрифт такой крупный, что за час прочитываешь) и, облюбовав этот самый бассейный бортик, провела весь день за чтением. Прервалась лишь раз, на обед — впрочем, и этого перерыва при желании можно было не делать: помимо книг её щедро снабдили корзинкой тех самых яблок, которые они сейчас и грызли на пару с Джеми. Кроваво-алых, сладких, крепких, душистых.

Периодически в сад заглядывал Леогран. Осведомлялся, не нужно ли чего Таше-лэн, обменивался с ней парой ничего не значащих фраз и, учтиво откланявшись, удалялся. Раз павой выплыла Лавиэлль, сопровождаемая дворецким, несшим обручи и шпаги для игры в "кольца", — любимая игра аристократов, где двое игроков с помощью деревянных шпаг перекидывались берёзовыми обручами, — и где-то с час отвлекала Ташу своими азартными воплями. Впрочем, Таша и сама к ним прислушивалась, ибо надеялась услышать хоть слово из уст дворецкого, — но тот упорно хранил гробовое молчание, чем в итоге вызвал у Таши серьёзные подозрения по поводу его и без того сомнительной непринадлежности к расе упырей. Впрочем, разыгравшуюся было фантазию осекло воспоминание о том, что Арон его видел, и уж наверняка не оставил бы без внимания упыриные мысли, будь таковые в дворецкой голове. К тому же от него вполне благонадёжно пахло человеком — никакого привкуса тлена Таша в его запахе, как ни принюхивалась, не уловила.

— Таша, — Джеми осторожно отложил свой огрызок к уже высившейся на бортике горке таких же, — я долго откладывал этот разговор…

"Начало многообещающее".

— …но, думаю, я всё-таки имею право знать…

"Мне уже страшно…"

— …как твой рыцарь…

"Да говори ты уже, ей-Неба!!"

— …кто всё-таки является нашим потенциальным убийцей?

Таша, даже облегчённо хмыкнув, уточнила:

— Ты кого именно имеешь в виду? В последнее время в нашу жизнь вмешивается поразительно много опасных личностей… и существ.

— Я не проявлял любопытства. Как и Алексас. Думал, что вы нам сами расскажете, — он старательно чертил кончиками пальцев круги на воде. — Но вижу, что моё молчание вас устраивает… а нас — нет. Всё-таки хочется знать, из-за чего мы рискуем жизнью. Зачем ты нужна этому магу? Это из-за твоего происхождения? И кто он?

Тихо дрожали на ветру листья дубов, шепча что-то скользящему мимо ветерку — а тот передавал их шёпот высокой траве и печально покачивающим головками ирисам. Пел свою прозрачную песнь фонтан, рисуя водяной пылью по воздуху, и закатные лучи играли медными отблесками в хрустале водяного купола.

Таша легонько коснулась ладонью бассейной глади. Провела пальцем по бортику, очертив водяным перламутром на чёрном мраморе контуры трёх лепестков.

— Он тёмный маг. Он убил мою мать и похитил мою сестру, — она заговорила ровно, без эмоций. Слова падали хрустальными шариками. — Он и ещё двое наёмников. Это всё, что нам известно. Мы с Ароном нагнали их в трактире Заречной и выкрали Лив, — но, как оказалось, с наложенным на неё заклятием… что вы, впрочем, знаете.

— Гм… похоже, версия с происхождением отпадает, — лицо Джеми выражало целую гамму чувств… восходящую гамму. От нижней ноты — болезненной печали, до верхней — изумления. — Но с чего ему сдалась твоя сестра?

— Меня терзал тот же вопрос. Но только я не сразу сообразила, что что-то тут не так… и не сразу отмела версию с происхождением. Решила, что им нужна была королевская дочь… — Таша, заново обмакнув палец в воду, мельком подняла взгляд. — В тот момент мне нужно было какое-то объяснение. Я уцепилась за это.

— Но ведь законная наследница престола именно ты! И если бы они выследили твою мать, то как? Да и вряд ли они бы повезли потенциальную угрозу королевской власти в Заречную — скорее прямиком в Адамант, на допрос и всё такое… да и морты охотятся за тобой, а не за твоей сестрой.

— Согласна, глупо, — она склонила голову, придирчиво оглядывая водяной ирис, — потихоньку тающий, безжалостно сушимый нагретым мрамором и тёплым липниковским воздухом. — Но я не знала, зачем ещё мы могли ему понадобиться. А потом Арон мою версию опроверг в пользу своей.

— Это какой же?

Таша упрямо обрисовывала цветок по уже едва видным контурам, отдаляя миг исчезновения своего творения: такого зыбкого, такого мгновенного…

— Что он просто… играет, — слова бросились равнодушно, словно пустой, посторонний, ничего не значащий факт. — Ему скучно… может, однообразие бессмертия надоело… и он играет. Мной.

Джеми, мягко отодвинув её руку, склонился над рисунком, легонько подышал на недолговечные водяные линии — и, пробежавшись пальцами по застывшей на мраморе тонкой стеклянной вязи, удовлетворённо выпрямился:

— А почему бы и нет? Эти некроманты так развлекаются, что простым смертным юмора вовек не понять. Взять хотя бы ту королевну, которая уже сто лет как мирно почила… конечно, придворный маг расстарался и соорудил ей хрустальный склеп с дырой во времени, — время там шло, но его разрушительные последствия в склепе напрочь отсутствовали, — да только разве смог бы нормальный человек влюбиться в труп? И не просто влюбиться, а поцеловать… да после поцелуя пожелать оживить… в общем, больные они на всю голову, — он вздохнул. — В общем, эта версия и мне кажется убедительнее.

"…интересно, а Норманы будут не против художественного приукрашивания их бассейна?"

— К тому же святому отцу виднее…

— Почему ему виднее? — рассеянно спросила Таша.

"…кажется, ты наконец вспомнила, что же хотела у него спросить?"

— Ну, насчёт скучающих бессмертных. Уж побольше нашего с тобой прожил.

— А, ну да…

"…а тебе не кажется, что в этих словах есть что-то…"

"Потом!"

— Джеми, — словно невзначай сказала Таша, — а я хотела у тебя кое-что уточнить.

— М?

— Вот ты говоришь, что призраки могут занимать чужие тела, потеснив разум владельца… сломав его. Так?

— Правильно.

— А может человек… сам… пустить призрака в себя?

Джеми озадаченно моргнул:

— Теоретически — да. Но, понимаешь ли, мало кто хочет этого делать, ибо что призрак сотворит в это время твоим телом, науке неизвестно… К тому же…

— Но в этом случае разум владельца не ломается, поскольку он отступил добровольно, так? И когда призрак уходит, то разум владельца безболезненно возвращается?

— Так-то оно так, но…

— О, так вы ещё здесь?

С самым разлюбезным видом к ним направлялся Леогран, небрежно перекидывая из руки в руки довольно-таки пафосную шпагу, — одни только мелкие колючие бриллианты на эфесе достаточно впечатляли. За юным хозяином неизменной тенью следовал дворецкий с воистину похоронным выражением на лице и ещё одним, — совсем простеньким, — клинком в руке.

— Так вы ещё и фехтуете, ваша светлость? — спросила Таша.

— Меня обучал отец, потом дядя… А сейчас я, как всегда, немного поупражняюсь перед ужином. Обычно со мной фехтует дядя, но он, как видите, ещё не вернулся…

— Что-то он не спешит.

— От него сегодня прибывал слуга. Попросил передать, что его светлость вернётся завтра.

"Завтра? Когда с призраком будет покончено, или когда он уйдёт до следующего месяца…"

"…или когда вы, вне зависимости от исхода — уедете?"

"Странно это как-то, ой странно…"

— Так что, — со вздохом продолжил Леогран, — придётся упражняться с Мором. Фехтовальщик из него, конечно… нет-нет, он не обижается, не смотрите на меня так, Таша-лэн. Это не обида, а констатация факта.

— Да я не… — Таша скрыла улыбку.

"Мор?"

"…ему явно подходит".

— Упражняться в фехтовании со слабым противником — пустая затея. Но, если вы только захотите, я могу составить вам компанию.

Таша скосила глаза — на Алексаса, который оглядывал Леограна с лёгкой улыбкой льва, завидевшего неподалёку конкурента на территорию.

— Вы? — изумлённо спросил Леогран.

— Ваша светлость, неужели вы всерьёз думали, что я саблю для красоты ношу? — едва уловимое движение, багряный блеск — и Леогран отпрянул: лезвие клинка, будто самого прыгнувшего из ножен в руку Алексаса, описало стремительную дугу в дюйме от носа юного герцога. — Впрочем, надеюсь, ваш дворецкий одолжит мне шпагу для поединка? Разница техник, сами понимаете…

— Мор, будь добр, — коротко кивнул Леогран и добавил, — к тому же эта шпага затуплена… чисто тренировочная. Вторая должна быть под стать.

Алексас, кивнув, с залихватским свистом загнал саблю в ножны и, отстегнув, оставил их на бассейном бортике. Неслышно поднялся, принял шпагу из рук хранившего старательное безмолвие дворецкого. Крутанул в ладони, прикинул что-то — и, кончиком клинка эффектно расчеркнув воздух, с нагловатым изяществом поклонился. Леогран склонил голову в ответ:

— Весь к вашим услугам.

— Всего вас мне, предположим, не надо, — небрежно заметил Алексас, — а вот ваша шпага на ближайшие пару минут, пожалуй, мне пригодится.

— Не слишком ли вы самоуверенны? — Леогран с какой-то нехорошей задумчивостью подкрутил ус.

— Я уверен в себе ровно настолько, насколько нужно.

— Что ж, тогда примите к сведению, что мне не раз и не два удавалось обезоружить моего дядю, а он — один из лучших фехтовальщиков в Долине.

— Обязательно приму, — заверил его Алексас, с лёгкой улыбкой оборачиваясь к Таше. — Не благословишь ли своего брата на победу?

Девушка вздёрнула носик:

— Думаю, в… ты и без моего благословения прекрасно справишься!

— И так всегда, — вздохнул юноша, — и за что я тебя люблю, кто мне объяснит?

И, насвистывая что-то, пошёл к вымощенной камнем площадке вокруг фонтана, оставив остолбеневшую Ташу рыбкой хватать губами воздух.

— Таша-лэн, — ласково произнёс Леогран, прежде чем направиться следом, — я очень надеюсь, что вы не будете возражать, если я уложу вашего брата одной левой.

Наконец обретя дар речи, Таша жалобно пискнула ему в спину:

— Может, не надо?..

— Но только так я буду удовлетворён, — бросил через плечо герцог. — Правой будет слишком быстро. Не волнуйтесь, Кармайкл-лэн — это будет безболезненно… но в меру поучительно.

"…хватит квохтать над ними, как кура. Волнуешься, что ли? За кого?"

"Ни за кого я не волнуюсь, я просто не люблю конфликты!"

"…а это не конфликт — это лёгкое недружеское измерение собственных сил".

Таша, сердито вытащив ноги из воды, обняла руками колени. Мор мрачно застыл неподалёку склеповой статуей.

"Будь здесь Арон, он бы их живо на место поставил! Вот обязательно надо им чем-нибудь помериться!"

"…мальчишки, что с них взять…

…но ты не Арон, а потому советую расслабиться и насладиться зрелищем…"

"Если будет чем наслаждаться".

Лезвия шпаг почти соприкасались. Водяная пыль в закатных лучах оседала на волосах юношей искрящейся пудрой.

— Готовы? — заняв позицию, любезно осведомился Алексас. Леогран коротко кивнул. Его противник благосклонно улыбнулся. — Нападайте.

Опущенная шпага герцога не замедлила взметнуться вверх багряной вспышкой.

Алексас парировал легко и непринуждённо: казалось, даже рукой не шевелил, одной кистью. Впрочем, Леогран его атаку отразил тоже без какого-либо видимого усилия — лишь отступил ближе к фонтану. Но поспешил компенсировать отступление, потеснив противника к окружавшим площадку розовым зарослям.

— Используете защиту Норлета? — спустя пару минут дуэли, которая как-то не спешила выявлять чьё-либо превосходство, прокомментировал герцог.

— Думаю, что она подходит для подобного случая, — с самым любезным видом откликнулся Алексас.

— Точно… думаю, что вы ожидаете моей атаки Нарро-Делло?

— Вы правы. Но, думаю, защита Кармина противостоит вашей атаке, — его стремительные выпады Алексас отразил с прежней беззаботностью — лишь отставил в сторону правую руку, до того небрежно заложенную за спину, — не так ли?

— Если только враг не изучил Дармендела… как я!

Леогран уже распалился: атаковал агрессивно, яростно, резко наскакивая. Алексас к этому отнёсся восхитительно равнодушно, — сохраняя на лице чуть скучающее выражение, отбрасывая шпагу герцога в сторону, точно надоедливую муху. Будто не дрался, а танцевал, кружась в рыцарском вальсе со шпагой в руке.

"Конечно, я ни ксаши не понимаю в фехтовании…"

"…но до чего красиво смотрится, а?"

— Вы великолепны, — с расцветающей на губах ехидной улыбкой признал Леогран.

— Спасибо, я над этим работал, — откликнулся Алексас.

— Признаю, что вы лучше меня.

— Так почему вы улыбаетесь?

— Знаю то, чего вы не знаете.

— И что же это?

— Я не левша!

И, перехватив шпагу правой рукой, Леогран ринулся в лобовую атаку. Звенящий ритм скрещивающихся клинков из вальса обратился в галоп — и под натиском герцога Алексас стал отступать к фонтану. Всё ближе и ближе, пока почти не упёрся в бассейный бортик и ничтоже сумняшеся не вспрыгнул на него, а Леогран, не оставшись в долгу, перенёс место дуэли на узкий круг скользкого мрамора. Шпаги молниями сияли в водяном крошеве.

"…а дополнительные эффекты, конечно же, являются необходимыми атрибутами боя?"

— Вы молодец, — невозмутимо заметил Алексас, вынужденный уйти в глухую оборону.

— Благодарю. С семи лет, как-никак, учусь, — Леогран вдруг скакнул вперёд, резко сократив дистанцию, но, когда Алексас успешно блокировал удар, не отстранился, а, усилив нажим, принялся гнуть вражескую шпагу книзу. Что, впрочем, оказалось осуществить далеко не так просто, как он думал.

— Ваша светлость, — по истечении пары минут великого стояния со скрещёнными клинками процедил Алексас, — позволите мне кое-что сказать?

— Говорите, — выдохнул Леогран.

— Я тоже не левша.

Резким толчком эфеса он вынудил герцога отшатнуться, перекинул шпагу из руки в руку — и атаковал, небрежно уперев левую руку в бок, танцуя на мраморном бортике, лезвием шпаги выписывая в воздухе сверкающие пируэты. Звонкая серебряная песнь скрещивающихся лезвий, удар, ещё удар — и клинок Леограна полетел в воду.

Герцог скакнул в фонтан, не раздумывая. Поскользнулся, упал, тут же перекатнулся и вскочил, мокрый от носков замшевых сапог до светловолосой макушки, но со шпагой в руке. Алексас на миг вскинул глаза на Ташу, улыбнувшись, небрежно метнул свою шпагу в трещину между мраморными плитами, — та застыла меж двух фонтанных струй, маятником покачиваясь у его ног, — и прыгнул следом, легко крутанув в воздухе сальто, приземлившись точно на обе ноги, взметнув фейерверк хрустальных брызг.

Когда юноша, с бесконечным изяществом выпрямившись, положил руку на эфес своей шпаги, освобождая клинок из плена междуплитья — даже герцог смотрел на него с идиотски-зачарованным видом.

— Кто вы? — выдохнул Леогран.

— Вы же знаете.

— А на самом деле?

— Это неважно.

— Я должен знать!

— Вы разочаруетесь.

Леогран вздохнул.

И, склонив голову, швырнул свой клинок себе под ноги.

— Вы лучший фехтовальщик, которого я когда-либо видел, — с торжественной серьёзностью промолвил герцог, — и, клянусь честью, я уверен: близок тот день, когда вы станете лучшим фехтовальщиком, которого когда-либо знала наша Долина. Я прошу прощения за мой скепсис. Теперь я вижу, что вы уверены в себе настолько, насколько вы этого достойны… а я в сравнении с вами недостоин даже права изучать высокое искусство владения шпагой.

Алексас нахмурился всего на один миг.

А затем поднял шпагу Леограна и, перехватив за лезвие, протянул её герцогу рукоятью вперёд:

— А вы — один из лучших противников, которые у меня когда-либо были. Хоть я не могу вернуть обидные для вас слова, сорвавшиеся с моих губ, я прошу за них прощения. И говорю вам, что если такой мастер, как вы, не будет и дальше изучать это высокое искусство — я буду чувствовать себя святотатцем, разбившим витраж.

Губы Леограна тронула улыбка:

— Что ж, думаю, извинения приняты обоюдно, — сказал он, принимая клинок из рук юноши. — Джеми Кармайкл, позволите ли вы мне считать нас с этого момента связанными узами дружбы?

Алексас задумчиво взглянул на герцога сквозь разделявшее их водное стекло.

— Как вам будет угодно, ваша светлость, — наконец сказал он, протянув Леограну ладонь.

Таша смотрела, как юноши с самым умиротворённым видом пожимают друг другу руки:

— Кажется, они неплохо поладили, да? — бросила она через плечо.

— Вроде бы, — Арон, неслышно стоявший за её спиной, шагнул вперёд. — И, кажется, во всех трёх участниках этих событий открылись новые стороны.

— Трёх?

— Алексасе, Леогране — и тебе, конечно же.

— А во мне-то что?

Арон протянул ей руку, помогая встать:

— Ну, — подледенив улыбку лёгкой иронией, сказал дэй, — до сегодняшнего дня у тебя ведь не было возможности проявить тягу к мастерам в своих делах, верно?

Таша промолчала. Лишь мельком оглянулась на парочку мокрых до нитки фехтовальщиков, вылезающих из фонтана, чей беззаботный смех вплетался в звенящую капель фонтана, шелестящий разговор дубовых крон и тихий шёпот закатного ветра.

Ужин прошёл в непринуждённой дружелюбной обстановке: настолько непринуждённой, что Таша засомневалась, помнит ли её "семейка" о том, что они здесь не в гостях, а по делу, притом не самому приятному. Однако, поднявшись из-за стола, Арон развеял её сомнения заверением Леограна и Лавиэлль, что их присутствие в борьбе с призраком ничего не решит, и отправкой юных Норманов в их покои. Как и Ташу — в её.

— И на каком это основании я должна отсиживаться в стороне в решающую ночь?! — возмущалась девушка, пока Арон почти тащил её в башню. — Да ни за что!!

— Как раз есть за что, — заявил мудро шедший в сторонке Джеми, — ловить вампира — это тебе не в игрушки играть!

— Ах, так значит, вы этой ночью будете ловить вампира? Значит, вы будете в не игрушки не играть, а я должна в это время мирно дрыхнуть наверху?!

— Именно, — хором подтвердили представители "сильного потолка".

"Спелись, называется!"

— А как же призрак? — с надеждой напомнила Таша. — Кто-то же должен…

— Если я не ошибаюсь — а ошибаюсь я редко, — невозмутимо ответил дэй, — и если всё пойдёт по нашей задумке, то… этой ночью мы убьём сразу двух зайцев.

— И это, как я понимаю, почти не фигурально.

— Хотелось бы обойтись без кровопролития, — уклончиво ответил Арон, распахивая башенную дверь. — Таша, я нисколько не сомневаюсь в неоценимости твоей помощи, но, поверь — прецедентов для предоставления этой самой помощи у нас ещё будет предостаточно.

И что-то подсказывало Таше, что в данном случае дэй настроен серьёзно.

"Помощь им моя не нужна, как же! Да они… они же даже не могут её видеть!!"

"…но, впрочем, есть такой вариант, при котором тебе и не надо с ними идти, верно?.."

"Не надо. Я ещё не решила. Всё-таки в этом варианте очень много но".

"…но есть везде. Целые букеты но. И везде их можно найти очень много. Всякое действие если уже не имеет, так рождает кучу противодействий…"

"Но в этом варианте но действительно очень много".

— Что ж, придётся ждать в башне пленной принцессой, — фыркнула Таша, взбегая вверх. — Желаю удачи.

— Таша!

Она обернулась уже у самого изгиба лестницы. Дэй задумчиво смотрел на неё снизу вверх:

— Ты же не наделаешь глупостей, правда? — мягко спросил он. — Ты же действительно будешь просто ждать нас?

Взгляд светлых глаз был проницательным, чуть усталым — и бесконечно тёплым. Искрящимся добротой. Взгляд отца, терпеливо уговаривающего горячо любимую дочь. И пусть эта упрямая девчонка так глупо капризничает, но…

— Конечно, — кротко кивнула девушка.

— Чудесно, — дэй светло улыбнулся. — Спокойной ночи, Таша.

Поднимаясь по лестнице, она слушала, как закрывается башенная дверь, как удаляются по коридору шаги Джеми. Конечно же, ей не стоит делать глупостей… даже нелепо, как эти мысли пришли ей в голову. Арон всегда желает ей только добра. Почему она упирается? Ведь так действительно будет безопаснее…

Таша закрыла дверь. Оглядев комнату, задержалась взглядом на сумке, мирно лежащей на полу подле кровати. После секундного колебания подошла ближе, опустилась на корточки и за цепочку вытянула из кармашка зеркальце.

Тихий щелчок.

Таша, опустившись на кровать, посмотрела в глаза своему отражению. Гм… Ну что, пойти по принципу "всё гениальное — просто"?

— Свет мой зеркальце… покажи мне Лив. Пожалуйста.

Кончики пальцев ощутили тепло нагревающихся рун, зеркальную гладь затянул серебристый туман — а когда он рассеялся, Таша увидела мирно спящую сестру.

Всё так же спящую.

"…а сколько прошло времени? Арон тогда сказал — четыре дня…

…почти уже…"

Она вглядывалась по сторону зеркала, — во мрак маленькой комнаты, рассеиваемый бликами уличных фонарей, — но, помимо тоскливого разочарования, ощущала удовлетворение.

Значит, у неё в руках волшебное зеркало… и она даже знает, как с ним обращаться…

"…а знаешь ли?"

— Покажи мне… дом.

Зазеркальная картинка дрогнула и, рябнув, пропала. На Ташу вновь смотрели её собственные глаза. Выждав пару секунд, чтобы удостовериться, она добавила "пожалуйста" — и, глядя на затягивающую стекло туманную дымку, кивнула. Хоть в этом точно разобрались…

В комнатной тиши послышался шелест яблоневой листвы на ночном ветру. Вроде бы говорят, что все деревья шелестят одинаково, но кто бы что ни говорил — шелест своих яблонь Таша узнала бы всегда. Пятнадцать лет они шептали ей колыбельные за окном.

Она долго сидела, глядя на маленький белый дом, тёмные окна которого слепли в ночной мгле.

— Пожалуйста, покажи мне… Арона, — наконец тихо сказала Таша.

Серебряная дымка с готовностью затянула стекло, однако на сей раз рассеиваться не спешила.

— Пожалуйста!

Бесполезно. Порой сквозь пелену стремились прорваться смутные очертания — но лишь на доли мига.

"…может, он, как телепат, от этого защищён?.."

Таша задумчиво стукнула ногтем по тихо откликнувшейся золочёной крышке. В сознание вдруг постучалась робкая идея. Идея, весьма сомнительно способная увенчаться успехом… но, с другой стороны — попытка же вроде не пытка?

— Свет мой зеркальце…

Тонкие пальцы сжали зеркальце чуть крепче.

— …покажи мне твоего настоящего владельца.

Серебристый туман застыл в замешательстве лишь на миг — и расступился, чтобы открыть взгляду липкий и непроницаемый мрак.

Тот же, что когда-то в трактирной комнатке, тот же, что когда-то во сне…

"А ты рискнула сделать это быстрее, чем я думал".

…кошмар, обернувшийся явью.

Отшвырнутое зеркало обиженно запрыгало по ковру.

"Зачем же так нервничать?"

— Нет, НЕТ!! — Таша судорожно обхватила голову руками, зажав уши: зная, что бесполезно, зная, что слова звучат в сознании, но не в силах слышать этот голос — чуть ироничный, такой мягкий, такой спокойный…

"Крики редко когда делу помогают".

— Прочь, сгинь, изыди!!!

"Ты гораздо приятнее, когда молчишь. Боюсь, ничего у тебя не выйдет, девочка".

Зажмурившись, она калачиком свернулась на кровати. Нет, этого не может быть, не может — это просто кошмар, просто сон, она просто спит, как и раньше…

"Вот здесь, если честно, я ожидал от тебя большего. Истерики с недоверием собственному разуму контрпродуктивны".

Её ресницы взметнулись вверх:

— Кто ты?

"Вот так-то лучше. У меня много имён, но ни одно из них я тебе сообщить не могу… до поры до времени".

— Что тебе нужно?

"От тебя — ничего".

— Что…

"Тебе не приходило в голову, что играть могут тобой, но не с тобой? Потому что с тобой затевать подобные игры не за что?"

Стало слышно, как где-то за окном шелестят, танцуя с ветром, дубовые листы.

"Мне очень жаль, девочка, но ты — лишь разменная монета в чужой игре, а твоя сестра — ниточка, за которую можно эту монету тянуть. Я не хотел убивать твою мать, но иначе не вышло. Искренне сожалею, что причинил тебе столько боли. Искренне сочувствую, поверь".

Тени танцевали на стенах.

"Есть вопросы — задавай. Я отвечу".

Таша разомкнула губы:

— Убирайся.

"Я тебе не желаю зла. И не притворялся тем, кем не являюсь… в отличие от некоторых. Во всём, что я сделал, не было ничего личного".

— Убирайся, слышишь?

"Хотя для тебя это было очень личным, понимаю…"

— УБИРАЙСЯ!!!

Высокий, пронзительный, почти птичий крик разбился звоном об оконное стекло.

"Как скажешь. Когда станешь достаточно адекватной для разговора — ты знаешь, как меня позвать. До скорой встречи, девочка… моя".

Тишина зазвенела в ушах.

Таша лежала, не шевелясь, не моргая, — и лишь отражение ровного огонька свечи странно дрожало и плыло в серебре её глаз.

Наконец она медленно слезла с кровати, подошла к лежащему на полу зеркалу и нагнулась — когда дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену:

— Кажется, я уже говорил, чтобы ты избавилась от этого предмета?

Таша, не торопясь, выпрямилась, глядя в залитый луной чёрный бархат ночи, расстилавшийся за окном.

— Ты пыталась его использовать?

— Я видела в нём Лив, — на дэя она не смотрела, но Арон сам взял её за плечи и повернул к себе:

— Таша, волшебные зеркала — не игрушки. А тем более полученные таким путём… и от таких, мягко говоря, сомнительных персон. С Лив всё будет в порядке и без твоего наблюдения, поверь.

Крепко сжимая зеркальце в соединённых ладонях, Таша смотрела в его глаза. Эти глаза…

— Избавься от него сейчас, пока не поздно. Прямо сейчас… выброси в окно. Прошу тебя.

…они сияли мягким и грустным светом. Как всегда. И свет… он был…

Заразительным. Он заполонял собой все мысли, затягивая их радужной пеленой, обволакивая дурманящим светлым туманом, твердя "всё хорошо, всё будет хорошо…"

Дэй моргнул — изумлённо?..

— Да, иногда это бывает трудно… подобные вещи не так просто расстаются со своими владельцами, пусть даже и временными. Что ж, тогда отдай его мне.

Туман… он был всегда. Но только сейчас Таша почему-то смогла его заметить — осознать разумом, который отчего-то не заволокло безмятежным доверием, который будто съёжился в островке ясной прохладной тени посреди этой лучистой пелены…

— Таша, отдай его мне. Ты же знаешь, я тебе зла не желаю.

"Я тебе не желаю зла…"

"…а ты просто шла за этими лучистыми глазами, как крыса за волшебной дудочкой — почти без вопросов, почти без сомнений…

…ну что ж, это вполне естественно. Ты же всего-навсего глупая маленькая девочка, а он… Хотя даже забавно: иметь такую власть над тобой, когда он даже не удосуживается посвятить тебя в свои планы…

…когда он ведёт тебя туда, куда вздумается ему, ничего не объясняя…

…и когда он называет это — доверием…"

— Нет.

Таша чувствовала себя во сне. А, может, наоборот — только проснувшись?..

Но две вещи она осознавала ясно.

Первую — что быть разменной монетой можно лишь в игре между двумя людьми.

Вторую — что слишком многие говорили что-то о масках и притворствах, чтобы можно было и дальше к этому не прислушиваться.

— Нет, — её голос звучал осколками льда. — Я сама решу, что с ним делать. Мне надоело, что ты всё решаешь за меня и без меня.

Наверное, впервые она увидела в его глазах удивление.

— Это зеркало… — дэй даже отступил на шаг, — оно как-то влияет на тебя… неужели ты не видишь? Не чувствуешь?

Таша задумчиво разомкнула ладони, посмотрев на мерцающие золотистые отблески:

— Если ты имеешь в виду то, что оно мешает тебе влиять на меня — да, чувствую.

А она-то думала: почему ей так спокойно, когда он рядом, почему всё меняется, стоит ему уйти?

Но ведь так легко принять голос, нашептывающий тебе "ты в безопасности", за свой внутренний…

— И это ты называешь доверием, Арон? Внушая мне те мысли и решения, которые нужны тебе, ты говоришь о каком-то доверии? Внушая спокойствие и… о, Богиня, — Таша вдруг рассмеялась. — Так вот почему я не вспоминала о маме. И о Лив. Я ведь почти не помнила о них… и сейчас не помню. Ты сделал их… неважными. Ты сделал что-то с моими воспоминаниями, да?

— Это было необходимо, — в его голосе звучала боль. — Я бы не стал, если б…

— Как я могу тебе доверять, если не знаю, моё ли это доверие? — серебро её радужек отливало металлом. — Знаешь, мне мнится, что ты совсем не такой, каким кажешься… или не такой, каким хочешь казаться. Маска? А под ней ещё одна и ещё? Но есть ли под маской лицо? Как мне узнать, Арон — кто ты на самом деле? Такой ли ты, каким тебя вижу я?

— Думаю, ты никогда этого не узнаешь, — в его глазах светилась непроницаемая серость. — Ведь я не знаю, каким ты меня видишь.

Напряжение меж скрещёнными взглядами было не меньшим, чем напряжение скрещённых мечей.

— Значит, не отдашь?..

Таша крепче сомкнула пальцы на тёплом металле.

— Что ж… Рано или поздно ты сама всё поймёшь, — он чуть склонил голову, и в голосе его прозвучала странная обречённость. — Но лучше бы это случилось рано.

Таша смотрела ему вслед, пока вдали не стих одежный шелест. Потом, держа зеркальце в опущенной руке, другой рукой нащупала на груди кулон-александрит. Сжала в пальцах, дёрнула. Некоторое время задумчиво и отстранённо разглядывала отливающий багрянцем камень; наклонив ладонь, позволила маминому подарку золотистой змейкой соскользнуть с ладони в открытую сумку — и, накинув на шею другую золотую цепочку, заправила зеркальце-кулон под платье.

Пальцы не подрагивали предательски. Не было и капли волнения, сожаления или сомнения: она действовала уверенно, неторопливо, будто впервые зная, что делает. Сознание казалось ясным, как никогда.

Нет, игра ещё не кончилась, — но свои ходы в этой игре она отныне будет делать сама.

Таша подняла глаза, взглянув в окно: в бархатистую ночную мглу, завораживающую, успокаивающую… и чуть склонила голову набок, когда что-то мелькнуло в оконном стекле.

Снова? Значит, не случайно? Хотя случайности, похоже, вообще довольно редкое явление…

— Ладно, может, это и глупо, — Таша подошла ближе, — но это — моё решение.

И, опустив ресницы, прислонилась лбом к оконному стеклу.

— С Ташей всё в порядке, святой отец? У вас такое лицо было…

— Так, ничего серьёзного. Просто почувствовал кое-что… нужно было проверить, — Арон взялся за ручку двери в покои Лавиэлль. — Готовы?

— Всегда, — Джеми деловито щёлкнул пальцами, и ключ провернулся в замке. — Ещё раз: помните — неподвижность! На активно движущихся объектах я способен удерживать эти чары лишь пару минут.

— Сами терпением запаситесь… не так, как в минувшую ночь.

— У меня нога затекла!

— Ну да. Только ваше счастье, что вы это мне объясняете, а не вампиру. Эта ночь…

Пауза.

— Что…

— Тш, — дэй стоял, вскинув голову, вслушиваясь во что-то. Потом качнул головой, — да нет, не может быть… показалось. Давайте.

Джеми покорно вскинул руку, начертал в воздухе пару рунных знаков, заискрившихся серебристым дымком, и щёлкнул пальцами в завершающем штрихе.

Коридор опустел.

А спустя миг одна из створок двери беззвучно приоткрылась — чтобы спустя полминуты, не нарушая беззвучия, её аккуратно закрыла невидимая рука…

…а в полумраке гостевой башенки Таша открыла глаза.

Если, конечно, их открыла она — и если это были её глаза. Серебристая радужка отчётливо отливала синевой.

Девушка, казавшаяся Ташей, подняла руку. Медленно дотронулась до своего лица. Осторожно отступила от окна. Неуверенно растянула губы в улыбке.

Лёгкими шагами вышла из комнаты и скрылась во мраке, окутывающем винтовую лесенку.

— Шпилька в цель, — улыбнулся он, когда металл звякнул о столешницу.

— Значит, свершилось? — Альдрем аккуратно постучал стопкой бумаг о край стола, выравнивая края. — Она больше ему не верит?

— О, тут всё немного сложнее. Не верит, но отчаянно хочет верить. Всё это было сделано сгоряча: уверен, подумай она немного, чуть-чуть остынь — и она бы не сделала того, что сделала… но она подумает после. И придёт к верным выводам. Она захочет, чтобы всё было как прежде, но этого быть не может. Её доверие расшатано, и теперь малейший толчок… — он резко расправил сжатые ладони, точно молнии с кончиков пальцев пуская, — пуф.

— Значит, хоть один не доверенный ей секрет, и…

— Да. Полный крах.

Альдрем довольно-таки бесцеремонно сунул бумаги под мышку:

— Я всё-таки не понимаю, хозяин… что может связывать такую, как она, с таким, как он? Она же ребёнок, а он… Не может же быть, чтобы она…

— Была влюблена в него? О, нет, — усмешка тронула краешек губ. — Нет, конечно. Не любимый, не друг… отец? Наверное, ближе всего. Она не знала отеческой любви, а ей отца хотелось. Она любила того, кого считала отцом, но тот ей родительской взаимностью не отвечал… а вот он — ответил. Чужой по крови человек, давший ей больше, чем она могла себе представить. Никто никогда не знал и не мог бы узнать её так, как он. Он абсолютно её понимает: все секреты, мечты, страхи. И, зная это, он всё равно её любит… Во всяком случае, она так думает.

Альдрем рассеянно щёлкнул каблуками:

— Но вы же добиваетесь чего-то ещё… с этим зеркалом. Верно?

— Конечно.

— Чего же?

— Она такая хорошая девочка, такая по-скучному хорошая, что так и тянет сделать её не такой хорошей, — он непринуждённо потянулся за фужером. — Чуточку развратить её душу. Совсем капельку… совсем ненадолго.

— Ну, для вас это не ново, — Альдрем едва слышно фыркнул, — только… её?

— У неё есть определённые задатки. Всё-таки она нечисть. И тот же эгоизм, который из детского можно взрастить во вполне взрослый… — он задумчиво болтанул фужером. Жидкий янтарь, лизнув краешек, нехотя скользнул обратно по стенкам. — Пока из неё выходит хорошая сказочная принцесса, но настоящая королева при желании может получиться не хуже, уверяю тебя.

— Настоящая?

— Такая, которая сможет править. Сама. Плести интриги, играть в дворцовые игры, быть бесстрастной… жестокой, когда на то есть нужда.

— А как насчёт справедливости, мудрости, ума?

— О, на это у неё всегда будет советник… или король.

— А никак нельзя наоборот? Быть хорошей, а всё настоящее оставить другим?

— А я и не сказал, что обязательно выйдет. Я сказал — может выйти. Если я захочу — очень скоро…

Приподняв бокал, он поверх него вгляделся в замысловатый рисунок каминной решётки.

— Но я буду великодушен. О, да. Я буду.

В его глазах танцевало отражённое пламя.

Пусть она остаётся собой, подумал он. Пусть живёт в своей сказочке, пока может.

Так ведь гораздо интереснее.

Глава четырнадцатая

Тётушка Лео из Заречной

Особняк спал.

В просторной комнате на одном из верхних этажей царила идиллическая тишина — её нарушало лишь мерное дыхание спящей хозяйки. Темнота тихо отливала разноцветьем: лунный свет искал лазейки сквозь витражное окно. Впрочем, не только он.

Надкроватный полог беспокойно шелохнулся. Пёстрые пятна лунно-витражного света дрогнули, уплывая в сторону, уступая место пролившемуся на ковёр чистому серебристому сиянию — следом за которым в комнату легко и неслышно скользнула чёрная тень.

Тень застыла у щели приоткрытого окна, и к мирным вдохам спящей девушки примешался другой вдох — осторожный, чуть свистящий… принюхивающийся?

А потом шелестящий шёпот неясного наговора потревожил тишину, и тень, — беззвучно и плавно, очень убедительно изображая просто беспокойный сгусток темноты, — двинулась к кровати. Застыла подле, раздвинула складки балдахина, нагнулась и…

…оттащилась от кровати рукой, соткавшейся вдруг из воздуха.

— А я думаю, не стоит этого делать… Камилла, — добавил Арон, проявляясь из ниоткуда, сталью сжимая пальцы на тонкой девичьей кисти.

Девушка обернулась. С бледного личика в обрамлении обсидиановых волос на дэя смотрели тёмные, большие, безмерно удивлённые глаза: застигнутая охотником врасплох лань, да и только.

— Попалась, которая кусалась, — мрачно изрёк Джеми из-за дэйской спины, многозначительно поигрывая кьором. Кольцо у него на пальце полыхало зловещим багрянцем. — Ну, сразу сознаешься-сдашься, госпожа герцогиня, или по-плохому дело решать будем?

Пару мгновений Камилла просто переводила взгляд с одного на другого, а затем заговорила — голосом чистым и нежным, как колокольчик из ледяного хрусталя:

— Я не понимаю, о чём вы… Что вы делаете в комнате моей племянницы? И кто… Ах, вы, наверное, отец Кармайкл? Вас легко узнать, хотя молва не передаёт и половины вашего истинного величия… А кто этот молодой человек? Верно, это ваш сын… Воистину достойный юноша. Впрочем, с таким отцом оно и немудрено.

Каждый звук веял мягко-вкрадчивым очарованием, как веет сладким ароматом надушенный платок. Понимание смысла произнесённых слов мгновенно ускользало куда-то, терялось и таяло — оставляя лишь чувство странного упоительного восторга.

— Я сожалею, что не смогла лично встретить вас, но мой муж такой страстный охотник, а в лесу объявился какой-то исключительных размеров кабан. Он не смог отказать себе в удовольствии столь славной охоты, и увёз меня с собой… но судьбе всё-таки угодно было, чтобы мы с вами встретились.

Странно, но даже во взятой паузе слышался шёпот… ворожащие отзвуки, музыка её голоса, остававшаяся в сознании, эхо, слышащееся ещё долго после того, как было произнесено последнее слово. Как чарующий напев, звучащий в памяти, хотя музыкант давно уже взял последний звук.

— Что вы делаете в комнате Лавиэлль… ночью?

Джеми не сразу осознал, что кьор бессильно притух в его руке — но куда больше его сейчас волновало то, что после волшебного голоса Камиллы его собственная речь казалась карканьем простуженного ворона.

— Я надеюсь, вы не забыли, что это, как-никак, мой особняк? — она переводила взгляд с истуканчиком застывшего мальчишки на Арона: сжимая запястье герцогини в своих пальцах, дэй как-то странно улыбался. — Хозяйка в своих владениях имеет право быть где хочет и когда хочет, не считаете?

— Но…

— Вот что вы здесь делаете, это вопрос. Хотя… забудем. Я так рада вас видеть, что даже не потребую от вас объяснений. Это не суть важно, в конце концов, не правда ли?

И отзвуки её голоса объясняли, уговаривали, нашептывали…

— Давайте просто покинем комнату моей племянницы и пройдёмся по саду. В лунном свете он ещё красивее, чем днём. Наконец поговорим всласть… — Камилла изогнула губы в ласковой улыбке. — Как вам моё предложение?

Чёрный бархат отделанного кружевом платья и тяжёлого плаща как нельзя лучше подчёркивал жемчужную белизну её кожи. В лунном свете герцогиня казалась выточенной из мрамора: волшебная работа каменных дел мастеров, ожившая безупречность, воплощение Богини. Один её взгляд уносил тебя куда-то в тёплых волнах блаженства: ободряюще-лукавый, многообещающий взгляд необыкновенных тёмных глаз…

Необыкновенных. Не формой. Не цветом. А… именно — взглядом. Он чаровал, он обещал, но где-то очень, очень глубоко было в нём нетерпение и… отчаяние?

Слишком приятный, слишком настойчивый, слишком…

Голодный.

— Так ты ещё и ворожить умеешь, святоша? — голос Камиллы скрежетнул холодом.

— Вам можно, герцогиня, а мне нельзя? — улыбка не сходила с губ Арона: жёсткая улыбка-насмешка. — Это не ворожба. Но и вам заворожить этого мальчика я не позволю… А вот такое намерение уже невежливо, — он даже тон не изменил — но прянувшая было вперёд девушка отшатнулась, будто от пощёчины. — Законы гостеприимства вменяют хозяевам не вредить гостям, а вы пока ещё хозяйка… пока. Нет, и сбежать не пробуйте. Я вас не отпускал.

Мертвенно бледная, с залегшей на лице тенью бессильного бешенства, она хотела бы вырваться, хотела бы напасть, хотела бы убить — и не могла. Стояла под этой насмешкой и смехом серых глаз, как загнанная волчица, и ярость искажала её лицо с безжалостностью кривого зеркала.

— Как вы смогли спрятаться? — прошипела Камилла. — Я не могла не услышать вас, не почуять…

— По счастью, в арсенале колдунов есть заклятия, позволяющие при желании скрыться даже от вампиров.

Дверь шатнулась на петлях.

— Лавиэлль, что случилось? Я услышал… — Леогран, в мятой рубашке и наспех натянутых штанах, застыл на пороге. — Тётя? Джеми? Что… что здесь происходит, святой отец?

— Леогран, помоги! Он…

— Спокойно, — тихий голос дэя заставил встрепенувшуюся было Камиллу вновь застыть мраморным изваянием. — Ну что, герцогиня, поведаете юному Леограну, как было дело, или мне рассказать самому?

Она молчала. Но если бы одним желанием можно было испепелять — под взглядом её тёмных глаз с проступившим где-то в глуби кровавым багрянцем Арон давно бы осыпался кучкой пепла.

— Ладно, — его улыбка стала ещё шире. — Я вас понял. Как пожелаете.

…она замерла напротив большого зеркала в резной деревянной раме. Пришлось долго петлять по коридорам, чтобы его найти, но теперь она здесь.

Девушка взглянула на своё отражение. Нет, просто — на отражение. Ведь зеркала, а тем более волшебные, всегда отказывались играть по общепринятым правилам. Они показывали не то, что видели все. Они показывали суть.

Светловолосая девушка коснулась барельефных деревянных ирисов на раме, сдвинула их чуть вбок и протянула свою ладонь навстречу другой ладони — которую тянула к ней из-за серебристой зеркальной грани синеглазая русоволосая женщина.

Их пальцы почти встретились, разделённые лишь тонким стеклом; а затем стекло дрогнуло, продавилось, пошло рябью, и вдруг одна рука оказалась продолжением другой…

Спустя пару мгновений в зеркале уже рябился опустевший коридор.

— Итак, Камилла Норман, в девичестве Дориэл, — с безжалостной улыбкой сказал Арон. — Конечно же, никакая вы не дочь лесничего, а родом вы из Непракила. И герцога вы впервые встретили вовсе не в лесу и не четыре года назад, а в Арпагене, за год до смерти его жены. Собственно, вы бы предпочли… нет, вы настаивали, чтобы смерть эта случилась гораздо раньше — но даже чары вампира не могли заставить Оррака убить любимую жену. Поэтому вы предпочли взять это дело в свои руки и наняли убийцу. Поскольку лишние разговоры вам были не нужны, вы предпочли подождать лишний год, прежде чем "встретить" Оррака официально — но, конечно же, в Броселиан вы перебрались одновременно с ним: вам нужно было часто видеть герцога, чтобы чары не развеялись. Впрочем, Оррак по вашему же наущению страстно полюбил охоту, а встречаться в лесу труда не составляло… Но, даже попав в замок, вы вновь предпочли потерять время, чтобы обезопасить себя. Потому и выжидали целых два года, прежде чем начать убивать свою новую семью.

Камилла хранила молчание. Леогран ухватился за дверной проём, чтобы не упасть: в зелени широко распахнутых глаз плескался ужас.

— Конечно же, первым следовало устранить Валдора. Он с самого начала отнёсся к вам крайне настороженно — хотя бы потому, что искренне любил Раксану, и не мог смириться с мыслью, что кто-то занял её место… тем более так быстро… тем более такая настораживающая особа, как вы. Способ убийства выбрали элементарный — яд. "Поцелуй Смерти", кажется? Да, вижу. Что ж, отличный выбор: ни вкуса, ни запаха, никаких побочных действий вроде судорог, тошноты или просто плохого самочувствия, а через два часа после приёма — спазм сердечной мышцы. На тот свет отправляешься с улыбкой на лице. Яд дорогой и сложный, его недаром называют "ядом королей", но в ваших руках были все оправдывающие цель средства. Ну, а после не стоило труда сживить со свету Диаманду, за пару месяцев обескровив безутешную вдову. Эта кончина даже не удивила никого: ясное дело, сгорела от горя… А следом, выждав для приличия год с лишним, вы проверенным методом взялись за Лавиэлль. Следующим был бы Леогран, а там и Оррак недолго бы задержался на этом свете. Герцог жил бы ровно до того момента, пока всё имущество Норманов не перешло бы законным образом к нему, как к младшему брату… чтобы потом быть унаследованным его вдовой. Конечно, вы не смогли бы убить всех за считанные месяцы. Нет, это заняло бы ещё не один год, но ждать вы умеете. Да и время для вас не имеет особого значения… а конечная цель оправдывала ожидание.

Дэй сделал паузу: ни то дать Камилле последнюю возможность сознаться, ни то для пущего эффекта следующего заключения.

— Но все многолетние старания пошли прахом, — наконец молвил он, — из-за бесплотного призрака несчастной Раксаны, не знавшей покоя и не дававшей его вам. В итоге вы не смогли побороть в себе желание избавиться от него, вызвав меня. А, подозревая, что слухи о том, будто я людей насквозь вижу, небезосновательны и не так уж фантастичны, предпочли спрятать себя и Оррака подальше на те два дня, пока я здесь. Но вот беда, недооценили, что, помимо способности видеть людей насквозь, я умею ещё и думать. Загадочная история дочери лесничего насторожила меня сразу, а потому я взял на себя смелость попросить Джеми открыть зачарованный замок в покои Лавиэлль (да, я это сделал, Леогран, без вашего ведома и позволения, потому что вы бы мне этого позволения не дали) и побыть здесь. Если бы вы не явились, пока мы не покинули замок — мы бы тайно проникли в него следующей ночью, и позаследующей, и так до тех пор, пока не застали бы на месте преступления того, кто с кровью высасывал жизнь из её юной светлости.

Джеми скромно кивнул: так, мол, всё оно и было. На Камиллу он не смотрел — а, впрочем, всё очарование с неё слетело, как маска из тумана на ветру. Леогран переводил ошалелый взгляд с герцогини на мальчишку, с него — на дэя, с Арона — обратно на девушку.

— И теперь у меня есть к госпоже герцогине лишь один вопрос, — Арон вскинул голову, взглянув на Камиллу сверху вниз. — Есть ли вам что сказать в своё оправдание?

Для полного соответствия образу не хватало лишь напудренного парика и молотка в руках.

Пару секунд Камилла молча смотрела на него — а затем растянула губы в хищной клыкастой улыбке.

— Вывел ты меня на чистую воду, святоша, — прошипела вампирша, — разоблачил. Похвально. А я тебе вот что скажу: убьёшь меня — за этими детьми придёт кто-нибудь другой. И тебя не будет рядом, а никто другой их не защитит, потому что они останутся одни. Потому что в одном из коридоров я заметила кое-кого… Одна глупая девочка решила поговорить с призраком. А ему только того и надо: ему нужно тело, потому что своими призрачными ручками он не сможет отомстить так, как хочет… и кому хочет.

Она шагнула к дэю, который смотрел на неё пристально, очень пристально — уже без улыбки. Привстала на цыпочки так, чтобы его глаза оказались прямо напротив:

— Не могу не признать, что ты поразительно догадлив, — нараспев произнесла Камилла, — но вот на понимание женщин, как видно, твоей догадливости не хватает. Ты думал, что, наказав меня, удовлетворишь желание Раксаны и освободишь её? Что ж, то, что ею движут чувства преданной женщины, ты прав… но, в конце концов, она же не знает всего того, что знаешь ты. Она даже не знает, кто я. Она не видела, кто убил Валдора и Диаманду. Она видела лишь то, что любимый муж сразу же после её кончины нашёл утешение в объятиях другой…

Она подалась вперёд, и, почти касаясь дыханием его лица, тягуче прошептала:

— А теперь подумай своими догадливыми святыми мозгами, Арон Кармайкл: кому в данной ситуации захочет отомстить Раксана Норман?

Охотничий домик терялся среди вековых сосен. Ночь окутывала его тихой тьмой скрывших луну облаков — пока одно из окон не озарилось вдруг изнутри бледной вспышкой, на пару мгновений померкшей, а затем обратившейся ровным свечным огоньком.

Герцог задул спичку и, взяв в руки бронзовый чашевидный подсвечник, оглядел полутёмную комнатку. Отражение в большом зеркале, висевшем за спиной, огляделось вместе с ним.

Он проснулся не так давно и, проснувшись, какое-то время лежал с открытыми глазами, пытаясь понять, что его разбудило. Привычное было на месте, непривычного не прибавилось. Лес безмолвствовал. В комнате не было посторонних. Жена не шумела за соседней стеной. Но что-то было не так.

Что-то послужило побудкой. Что-то… изменилось.

— Оррак…

— Кто здесь? — он резко обернулся, подняв свечу выше.

Никого. Ничего.

— Оррак…

Герцог вздрогнул, будто от порыва ледяного ветра. Пламя заплясало в его руке.

— Оррак!

За спиной чёрной дырой молчала пугающая пустота.

Медленно, медленно он обернулся к зеркалу, и отражение — которое было уже не его — чуть прищурило колкие синие глаза.

— Ты скучал по мне, любимый?

Огонёк свечи захлебнулся в лужице воска, плеснувшейся из подсвечника.

— Ну и? — Камилла с любопытством склонила голову набок. — Что дальше ты собираешься делать? Быстро убьёшь меня, чтобы попытаться спасти моего драгоценного муженька из смертельной хватки его бывшей?

С любопытством. И без малейшего страха.

Арон, не отстраняясь, смотрел в её глаза. Лицо дэя было непроницаемо.

— Нет, герцогиня, — тихо проговорил он, чеканя каждое слово, крепче сжав что-то в пальцах опущенной левой руки. — Судить мне дано, карать — но не казнить. Я вас не убью. Наказание для вас будет другим. И, возможно, кого-то оно убережёт от ваших лиходейств.

Он вскинул руку.

В следующий миг лба Камиллы коснулся серебряный крест.

— Нет, не надо, НЕТ!!! — серебро обожгло нежную кожу, как раскалённое железо. Она рванулась, крича пронзительно и отчаянно, срываясь на визг — бесполезно: стальной взгляд и железная хватка дэя были сильнее. Бесстрастно и безразлично он прижимал крест к её лбу, пока ноги девушки не подкосились и она не рухнула на пол, опустив голову, закрыв лицо волной обсидиановых волос, страшно, глухо рыдая. Тогда Арон кинул крест на пол, чуть нагнулся и, двумя пальцами взяв девушку за подбородок, заставил её вскинуть голову.

Даже Джеми судорожно выдохнул, когда увидел багряный крест, клеймом выженный на мраморной коже.

— Камилла Норман, в девичестве Дориэл: вы будете носить это клеймо до скончания дней своих, — выпрямившись, свысока, размеренно и ровно проговорил дэй, глядя Камилле в глаза. — Вы немедленно покинете Пвилл, чтобы никогда больше не вернуться сюда, и никогда больше не причините какого-либо вреда ни одному члену семьи Норманов. Таков приговор мой, Аронделя Патрика Кармайкла, справедливым судом за ваше содеянное зло и лиходейные помыслы. Ибо я есть справедливость. Ибо слово моё — закон.

Содрогаясь всем телом, всхлипывая, глотая слёзы, Камилла метнулась к окну и — прыгнула. Когда Джеми и Леогран, одновременно кинувшиеся следом, толкаясь, шире распахнули витражные створки и высунулись наружу — девушка бархатной погибелью скользила по воздуху, к затянувшей небо облачной черноте, прочь от особняка. Плащ летел за ней по ветру гигантскими крыльями.

— Свят, свят, — прошептал Леогран, судорожно крестясь, — Богиня, как же…

— Леогран!

На повелительный оклик Арона юный герцог обернулся так быстро, что рыжие волосы всплеснулись волной.

— Где зеркало, которое выводит из замка в охотничий домик?

Леогран изумлённо моргнул:

— Откуда вы…

— Нет времени на объяснения. Ведите нас к нему.

Леогран, судорожно сглотнув, покосился на спящую сестру:

— Почему Элль не…

— Её не разбудить до самого утра. Вампирьи чары, — дэй резко шагнул к нему. — Леогран, либо вы немедля ведёте нас к зеркалу, либо в скором времени вам с Лавиэлль придётся открывать двери фамильного склепа Норманов.

Юноша опрометью метнулся к двери.

Мелкими шажками, будто при каждом шаге прилипая ступнями к половицам, герцог приближался к зеркалу. С пустым и кротким взглядом завороженного удавом кролика, с плещущимся где-то глубоко-глубоко, на самом дне зрачков страхом.

Он замер перед самым серебристым стеклом, глядя в сапфирные глаза. Когда-то они были мягкой сумеречной синевы, а сейчас — её глаза светились в темноте…

Неотражённое отражение Раксаны Норман блаженно улыбнулось.

А потом появившиеся из зеркальной рамы руки заключили Оррака в свои объятия.

— Ракс…

Крик оборвался.

В колеблющейся серебряной глади темнела опустевшая комната.

— А что за зеркало? — пропыхтел Джеми, стараясь угнаться за дэем: тот вроде бы и не бежал, а просто быстро шёл, однако ничуть не отставал от сломя голову несущегося Леограна и на стабильный шаг опережал выбивающегося из сил Джеми.

— Чёрный ход.

— А, такой же, как…

— Да, такой же, как был в штаб-квартире Дир Жураг Нара.

Джеми покосился на дэя:

— Не знал, что у вас крест из гномьего серебра…

— Это не гномье серебро.

— Не гномье? Но… как?! Обычное серебро же вампирам не причиняет вреда!

— А я заставил её поверить в иное. В сущности, просто вернул её сознание в те старые добрые времена, когда вампиры не могли переступать пороги без приглашения, боялись святой воды и чеснока… и самого обычного серебра. На нижнюю ступень развития, так сказать.

Джеми, нервно сглотнув, издал некое науке неизвестное междометие.

— Оно активировано, — почти врезавшись в зеркальную раму со сдвинутыми барельефами, Леогран попытался отдышаться, — совсем недавно.

— Тогда времени терять не стоит.

Дэй, казалось, даже шаг не замедлил: как шёл по коридору, так и шагнул в зеркало, словно в открытую дверь. Спустя миг, коротко глотнув губами воздух, за ним последовал Леогран. Джеми, не затягивая, шагнул следом и, за пару шагов преодолев холодную, безвоздушную, будто водяную завесу, очутился в тёплом сухом мраке. Впрочем, осторожно вдохнуть он осмелился лишь тогда, когда услышал оклик дэя — а, поняв, что оклик состоит из слов "Джеми, свет!", вдохнул поглубже и не замедлил щёлкнуть пальцами.

Язычок пламени на его ладони озарил невысокие своды каменного тунелля. Правда, выглядел камень как-то странно: идеально чёрный, ровный и гладкий, но не освещающийся и ничего не отражающий. Будто кто-то решил вылепить из завесы мрака мраморные стены, но ни разу сам этот камень не видел, а потому забыл добавить несколько важных достоверных деталей. В итоге туннель чудился разросшимся рисунком из детской книжки.

Позади мерцала зыбким текучим перламутром зеркальная завеса. Точно такая же угадывалась впереди, аршинах в тридцати от того места, где стоял Джеми — и отчётливой тенью на её фоне выделялась фигурка, замершая у самой грани.

— Таша!

— Это не Таша.

В мгновения преодолев разделяющее две завесы расстояние, Арон резко толкнул в спину девушку — вытянутыми руками сосредоточенно удерживавшую что-то в перламутровом мерцании.

Некоторое время серебристая гладь отражала лишь темноту пустой комнаты, волнующуюся в беспокойных кругах, которые то и дело пробегали по зеркалу. Будто там, под ней, был кто-то, кто рвался наружу.

А потом из зеркала на деревянный пол выпала светловолосая девушка, герцог, пьющий воздух судорожно и жадно, как путник, наткнувшийся на оазис после двухмесячной затерянности в пустыне — и дэй, который вскочил как раз вовремя, чтобы успеть сгрести в охапку не-Ташу, рванувшую к скрючившемуся на полу Орраку.

— Раксана, ваш муж пал жертвой вампирьих чар, — Арон всматривался в светящиеся глаза девушки, обернувшейся через плечо. — Он любил вас и любит до сих пор. Он любил вас так, что сопротивлялся Камилле, сколько мог, но очарование вампира издавна брало верх над самой сильной волей. Не вините его… а та, кого следует винить, уже поплатилась за свои преступления.

Джеми и Леогран, выпрыгнувшие из зеркала за миг до того, изумлённо смотрели, как она смеётся: горько, зло и неизбывно печально. Голосом Таши, улыбкой Таши — которые были Ташиными и одновременно иными.

— Напрасно стараетесь, святой отец, — мотнула головой Раксана. — Я видела достаточно. Я слишком долго ждала, чтобы сейчас вы несколькими словами заставили меня свернуть. Отпустите меня и дайте сделать, что хочу. Иначе я так и не обрету покоя… а вы не обретёте вновь свою дочь.

— Ошибаетесь.

— Нет. Она сама впустила меня. Она сама уступила мне место. Всё законно. И я не уйду, пока не сделаю того, ради чего осталась.

— Уйдёте, — он не грозил, не предупреждал: он констатировал факт. — А если не сможете сами, я вас отпущу.

— Вернее сказать, прогоните?

— Отпущу, — повторил дэй, разжав руки. Взял лицо ни то не собирающейся, ни то не способной убегать девушки в свои ладони и заговорил тихо и певуче: голос его звучал мягко, и, хоть слова были неведомы никому из присутствующих, звучание их казалось близким и приятным каждому, как шелест листвы на рассветном ветру.

Это было похоже на музыку, звучащую в голосах вампиров… и бесконечно непохоже. Его голос не настаивал, не пробивался, не ломал стены разума — он звал за собой, будто открывая запертые двери, будто указывая путь в неведомые желанные дали. Голос, не становясь громче, рос и креп: казалось, он заполнил и переполнил маленькую комнатку, занял всё пространство меж землёй и облаками, повисшими над лесом — и неуверенный лунный свет пробился сквозь лёгкую рябь, пробежавшую по тучам от волн мелодики.

Позже Джеми и сам не мог понять, что заставило его обернуться. Странное ощущение: будто шепнул кто или за рукав дёрнул…

Но, так или иначе, он обернулся — на зеркало, невольно взглянув на комнату за серебристой гранью.

И на какой-то миг увидел…

…исчез куда-то мужчина в фортэнье, растворилась чернота его одежд, уступив место абсолютной белизне. И человек в белом стоял, излучая спокойное сияние, и свет, исходивший от его рук и лица, озарял тёмную комнату…

— Силой души своей, властью, данной мне, словом, что произнесено было до начала времён — я освобождаю тебя, — в наплыве сияющих звуков Джеми вдруг различил знакомый голос. — Иди и будь свободна!

Приблизив лицо, шепнул ей что-то на ухо одними губами, отпустил…

…и отстранился — человеком в чёрном.

Видение исчезло.

Она не сказала ни слова, лишь медленно оглядела комнату. Глаза её едва заметно отливали синеватым, а в лице не было больше ни гнева, ни боли, ни печали. Один только покой: спокойный, светлый, нездешний.

А потом Раксана закрыла глаза — и дэй с готовностью поддержал Ташу, которая начала медленно оседать на пол.

Спустя миг девушка взметнула ресницы вверх, открыв чистое серебро радужки.

— Опять ты?

— Не опять, а снова, — откликнулся дэй.

— И снова спас?

— Можно и так сказать.

"Может, кто-нибудь когда-нибудь мне объяснит, почему пробуждение в его объятиях уже входит у меня в привычку?"

"…а ещё неплохо было бы объяснить, почему тебе вечно больше всех надо…"

"Кхм… ладно, для начала было бы недурно выяснить, что произошло".

— Пф, — изрекла Таша, пытаясь встать на ноги. Получилось не особо: ноги разъезжались в стороны, как у тряпичной куклы. — Тогда мне даже становится интересно, в который раз ты это проделываешь за последнюю неделю…

— Я сбился со счёта, — он легко, точно ту самую куклу, подхватил её на руки. — Потерпи немного, ладно? Да, да, вернёмся в особняк, и получишь ответы на свои вопросы… глупая, глупая, глупая ты моя девочка.

— Если держать кипящий чайник в стеклянном колпаке — в конечном итоге разлетится либо чайник, либо колпак.

— При такой постановке вопроса колпак, конечно, предпочтительнее, — сказано было мягко и чуть печально. В глаза ей дэй заглянул осторожно. — Мир?

Таша взгляда не отвела.

Сомнения… Высказать? Его святая обязанность — их развеять… а, с другой стороны…

…это же так занятно, наверное: травить душу "игрушки" ядом подозрений. Когда она вдруг понимает, что не может верить никому, что она…

…одна.

Одна на всём свете. Одна во тьме. Как была той ночью, когда всё началось, стоя в саду под восходящей луной, так и осталась — и лишь прибавилась боль разбившихся иллюзий, что кому-то нужна. Что кому-то не всё равно. Что кто-то идёт рядом просто потому, что любит и хочет помочь…

Тихо, тихо. Пока ясно лишь то, что ничего не ясно. Да и с чего бы "кукловоду" вдруг нарушать правила и открывать ей глаза — даже намёком? Из чисто человеческого участия?

Сомнения…

Во всяком случае — не сейчас.

— Любовь и взаимопонимание, — сказала Таша.

Наверное, прозвучало искренне, потому что он улыбнулся: неожиданно светло, даже радостно…

— Дядя! — в этот самый миг Леогран наконец сообразил очнуться от столбняка и метнуться к Орраку. — Дядя, вы в порядке?

Оррак, в свою очередь сообразив вернуться в дееспособное состояние, неуверенно поднялся с колен:

— Вы… отец Кармайкл?

Взгляд его был неожиданно… живым. Совсем не таким, какой Таша видела на портрете.

— Совершенно верно, — Арон шагнул к зеркалу. — Ваша светлость, сейчас вы спросите, что произошло, но предлагаю отложить разговор до возвращения в особняк. Вы не против?

— Н… нет, — Оррак смущённо похватал со стула одежду, — только…

— Да-да, собирайтесь спокойно. Мы с детьми пойдём вперёд. Джеми?

Таша скосила глаза на покорно потопавшего к зеркалу "братишку" — и застыла, вглядываясь в заоконный лесной мрак:

— Арон, там…

— Да, — шёпотом ответил дэй, — это они.

Красные огоньки мелькали среди стволов — алыми щёлками глаз ночи.

— И, — Таша сглотнула, — долго…

— Всё это время.

— Да?!.. Но… почему…

— Потому что время, которого они ждут, ещё не пришло.

И дэй шагнул в серебристую гладь, оставляя позади охотничью избушку, тёмный лес и мортов — которые терпеливо выжидали чего-то в ночи.

— А почему Раксана объявила о себе только сейчас? Она же пять лет назад…

— Ну, знаешь ли, призраку ещё надо научиться объявлять о себе. Думаешь, это так просто? Может, кошки их и чуят сразу, но, чтобы стать видимым, нужны долгие годы упорных тренировок…

— Ты это серьёзно?

— А ты как думаешь? Полтергейстами тоже не с бухты-барахты заделываются. Ещё пять лет, и Раксана в теле уже не нуждалась бы: сил на то, чтобы взять в руки какой-нибудь острый предмет и явиться к муженьку в своём истинном облике, у неё хватило бы.

— Перспективка-то нерадостная… гм… А что всё-таки это за зеркало такое, через которое мы проходили? Ну, соединяющее особняк и охотничью сторожку?

— Чёрный ход. Помнишь, я рассказывал, что наш с Алексасом Учитель через такое спасся?.. Ну вот. Распространённая разновидность волшебных зеркал, — правда, весьма недешёвая, так что распространена она в основном среди знати. Такие всегда идут в паре: одно вешается где-нибудь в особняке или в замке, второе — в какой-нибудь сторожке далеко в лесу, и тогда в случае осады или восстания можно активировать проход и быстро и незаметно скрыться.

— А, да… кажется, слышала что-то. Значит, — несколько разочарованно уточнила Таша, — в сущности, тот же принцип "зазеркалки"?

— В принципе, да, а на деле — не совсем. Проход между такими зеркалами стабилен: это, так сказать, небольшая выделенная часть Зазеркалья, а потому затеряться там невозможно, проходить безопасно и далеко не так неприятно… и там есть воздух. А ещё для активации не нужен маг, что, согласись, весьма удобно. У порталов в зерконторах тот же принцип, только длина прохода там сведена к минимуму. Темноту лишь на миг увидеть успеваешь, как говорят. В общем, пройтись по "чёрному ходу" — всё равно что прогуляться по тихому мрачному туннелю… в чём ты имела возможность убедиться лично.

— Да уж, — мрачно подтвердила Таша, взглянув в окно. Внизу, в саду, дрожала дубовая листва и склонялись перед холодным ветром ирисы. Вверху хмурилось вот-вот готовое разрыдаться небо.

— Не больно-то хорошая погодка в дорогу, — с надеждой изрёк Джеми, — может, переждём?

— Если бы нас пригласили… — удручённо вздохнула Таша.

Джеми повесил голову.

На их последний завтрак в особняке Норманов мальчишка брёл, как на казнь: вчера ночью, вернувшись в особняк, Леогран таки растолкал сестру, дабы та выслушала вместе с дядей рассказ о подвигах "охотников за привидениями", а Арон торжественно заявил, что почти всю работу по поимке "гнусной кровопийцы" проделал его дорогой сын, поминутно рискуя жизнью ради спасения юной герцогини. Ясное дело, юная герцогиня соизволила присмотреться к своему спасителю повнимательнее и даже изъявила "своему дорогому Джеми-энтаро" безграничную благодарность. Голос её при этом звучал довольно-таки малообещающе, — Таша даже сказала бы, чрезвычайно мало обещающе, — но Джеми и этого хватило, чтобы воспарить на седьмое небо… ну, по крайней мере третье.

— А тебе не кажется, — вдруг задумчиво заметил Джеми, — что как-то подозрительно легко нам всё даётся?

— Ты что имеешь в виду?

— Ну… — он пощёлкал пальцами, — как-то слишком быстро и безболезненно мы выпутываемся из всех этих передряг. Щёлкаем, как орешки, дела, из которых целые баллады раздуть можно. Вот обнаружился призрак, а мы невзначай так злого гения семьи Норманов на чистую воду вывели…

— Увы, не вывели.

— Ха-ха. Очень смешно.

— А я не шучу. Арон мне сказал… Он же заглянул в мысли Камиллы. Только герцога пока тревожить не хочет — обещал позже сообщить.

Джеми уставился на неё:

— И что же…

— Она не для себя старалась. Ей даже не сказали, зачем надо прибрать к рукам имущество Норманов: просто сказали, что надо. Предусмотрительные, однако, попались нам нехорошие люди… извиняюсь, вампиры. Именно поэтому Арон не знает, какую цель преследовал истинный зодчий, Камиллин дружок-вампир. Имя у него какое-то заковыристое… Анду, Анду… Андукар, что ли? Угу, по-моему, так его зовут.

— И что же, выходит… к Норманам ещё вернутся?

— Не сразу, думаю. Пока нехорошие вампиры будут осторожнее, а там… — Таша пожала плечами, — посмотрим.

Джеми с самым угрюмым видом кивнул.

— Ну, во всяком случае, мы много из чего определённо безболезненно выпутались, — бодренько продолжил он минуту спустя. — Погнались за нами морты, а мы их быстренько с носом оставили; напал на нас висп, а мы его быстренько прикончили; стала ты мейлерой, а тебе разум быстренько вернули; умерла ты, а тебя быстренько с того света вытащили…

— Мою смерть ты тоже именуешь "безболезненным выпутыванием из передряги"?

— Да разве это смерть… — Джеми скучающе зевнул. — Какая ж это смерть, когда тебя так легко воскрешают? Было бы твоё возвращение хоть единичным случаем, так нет же, святой отец это по два раза на неделе проделывает! Нет, так положительно неинтересно… Даже несерьёзно как-то. Из этого и приличную балладу не сделаешь! Вот была бы у тебя славная кончина с благородным пожертвованием собой ради нас — слушатели на этом месте непременно прослезились бы и выпили ещё по чарке от чуйвств, а так…

— Потерпи немного, — усмехнулась Таша, — может, до моей славной кончины не так далеко, как ты думаешь. Главная передряга нам только предстоит.

Джеми, воздержавшись от комментариев, опустил глаза. Скользя взглядом по каменным плитам пола, Таша вскинула руку, на миг коснувшись тёплой золотой цепочки.

"И, судя по всему, предстоит эта передряга уже очень скоро…"

Игра подходила к концу. Так или иначе, но скоро все маски будут сброшены… А так хотелось остаться. Отстрочить момент… хотя бы пока морты чего-то там выжидают…

Не спорю, подумала Таша, узнать, кто же всё-таки есть кто, я не жажду. Но… остаться их ведь никто не просит.

В двери столовой, услужливо распахнутые Мором, парочка прошла молча.

— А, вот все и в сборе! — Оррак поприветствовал их тёплой улыбкой. — Мы со святым отцом и моими племянниками как раз улаживаем одно дело… которое без вашего согласия, впрочем, никак уладиться не может.

Таша взглянула на Арона, загадочно улыбавшегося по правую руку герцога; на Леограна и Лавиэлль, тихо пристроившихся рядом; на герцога, поразительно милого и жизнерадостного — и удивлённо вскинула бровь:

"Это Оррака мы с Джеми ночью оставили в полном раздрае?.."

Выслушав поведанную Ароном историю, Оррак не произнёс ни слова: лишь повесил голову и закрыл лицо руками, подозрительно вздрагивая. Дэй отправил "детишек" спать раньше, чем герцог смог произнести хоть что-то членораздельное, а сейчас — вот он, Оррак, сидит и так легко улыбается, да ещё с такими ясными, живыми и молодыми глазами… Будто не старше, а то и младше своего племянника. Даже морщинистые сеточки, казалось, разгладились.

Может, размышляла Таша, сброшенное бремя вампирьих чар дало такой… омолаживающий эффект? Но горе-то и чувство вины так просто не убрать…

Или…

Она подозрительно взглянула на дэя — и его безмятежная улыбка усилила подозрения:

"Опять всякие телепатические фокусы?!"

— Дело в том, что… впрочем, — герцог откинулся на спинку стула, — пускай Леогран сам скажет.

Леогран послушно встал и, приблизившись к Таше, кашлянул в кулак:

— Таша-лэн, — с самым торжественным видом промолвил юноша, — видите ли, у дяди Оррака через три дня юбилей. Сорок лет.

— О, — неуверенно кивнула девушка, — поздравляю! Эм… хотя заранее не поздравляют, да…

— Благодарю, — учтиво откликнулся юный герцог. — Так вот, мы очень хотели бы…

"…а, может, всё-таки попросят?.."

— …чтобы вы присутствовали там…

— Мы будем очень рады!!! — выпалили "детишки", не утруждая себя дослушиванием.

— …в качестве моей невесты.

Однако дослушать определённо стоило.

Таша уставилась на Леограна — абсолютно серьёзного и искренне волнующегося. Перевела взгляд на Арона, наблюдавшего за ней с самой непроницаемой улыбчивостью.

"Нет, я определённо чего-то не понимаю… Ведь…

Не может же это быть так, как я это понимаю!!"

— Невесты? В смысле… это та, которая должна будет потом стать вашей женой? — уточнила Таша.

— Ну конечно, — Леогран удивлённо взметнул брови, — кто же ещё!

— И что… вы все… пришли к соглашению?

— Ну, святой отец изъявил своё согласие, так что… дело только за вами, — он молитвенно сложил ладони. — Надеюсь, вы не откажете мне в этой маленькой услуге?

Маленькой услуге?!

"Да что этот святой, с позволения сказать, отец о себе возомнил?! Решил радикальным способом отомстить за… бунт на корабле?!!"

"…а с чего ты взяла, что это месть? Тебе так не нравится перспектива стать невестой молодого, богатого и симпатичного герцога?"

"Заткнись, а?!"

— Видите ли, — промямлила Таша, — вообще-то… я вас совсем не знаю… и это так… неожиданно…

— Для меня тоже, — поспешил заверить её Леогран, — я и не помышлял о таком счастливом избавлении от Лилу!

— Избавлении от… — настал черёд Таши удивлённо вскидывать брови, — что ещё за Лилу?

— Лилу Дурнимдан, — Леогран скривился так, будто у него разом заныли все зубы. — Моя невеста.

— Ещё одна?! Вы что, гарем собираете?!!

— Упаси Богиня!!! — Леогран в ужасе отшатнулся. — Я как раз хочу избавиться от всех невест! То есть не от всех, а от одной… но вы же тоже не… в общем!! — он решительно выдохнул. — Вы сыграете роль моей невесты, ясно?

— Зачем?

— Чтобы Лилу поняла, что она не сможет быть моей женой, потому что я люблю другую!

— А… а!

Некоторое время молчание каменных сводов нарушало лишь дыхание присутствующих — а потом Таша вкрадчиво уточнила:

— Значит, вы с ней обручены?

— Ей был год, когда наши отцы заключили брачный договор.

— А сейчас ей сколько?

— Пятнадцать.

— А она вас любит?

— В том-то и проблема.

Таша хмуро скрестила руки на груди:

— Значит, — подвела черту она, — вы хотите, чтобы я помогла вам обмануть влюблённую в вас девушку, которая выросла с осознанием своего предназначения — быть вашей женой?

— Рад, что вы меня поняли, — легко кивнул Леогран.

"Интересно — законченный эгоист, самовлюблённый болван или попросту идиот?"

— Таша-лэн, — Оррак поднялся из-за стола, — я осознаю, как это выглядит со стороны, но дело вот в чём, — герцог подошёл к ней, опершись ладонью на спинку ближайшего к Таше стула. — Брачный договор подписывал мой брат, свет ему небесный… А у Валдора к браку было несколько специфическое отношение. Сам он обручился с Диамандой в возрасте восьми лет, до свадьбы в двадцать невесту ни разу не видел, а после свадьбы любви, увы, так и не изведал. Впрочем, равно как и Диаманда, небо ей в память. Моего брата и его жену связывала дружба и взаимоуважение… и осознание того факта, что они должны подарить наследников двум старинным богатым родам. А потому он считал, что его сын будет ничуть не несчастливее в таком же дипломатическом браке. Да только Леогран-то не Валдор… К счастью или к горю, не могу знать. Он встретился с Лилу, и, как это ни прискорбно, невеста успела произвести на него отталкивающее впечатление…

Подумал, кивнул каким-то своим мыслям и вздохнул:

— Но Лилу не посчастливилось родиться на редкость романтичной особой с настойчивой мечтой о прекрасном принце, а Леогран, как оказалось, для неё явился живым воплощением этой мечты. И когда после смерти отца, произошедшей три месяца назад, её мать пожелала расторгнуть договор (её светлость Дурнимдан изначально была против этого брака, ибо не хотела, чтобы "её жемчужинку отсылали в глухомань"), и я дал своё согласие — помешала Лилу, которая заявила, что умрёт без "своего принца". А интересы дочери, конечно же, стоят для её светлости выше собственных… как, впрочем, и для меня прежде всего стоят интересы Леограна. И тогда, — Оррак смотрел на свою руку, неторопливо перебирающую пальцами по спинке стула, будто по невидимым клавишам, — мне пришлось сказать, что мой племянник встретил ту, которая пробудила в его сердце любовь.

— Но это… нечестно!

— Более того — низко. Знаю, — Оррак печально усмехнулся. — К тому, чтобы сделать это, меня толкнули несколько умоизмышлений. Поскольку мне, как младшему сыну, дозволено было выбрать невесту по любви, а не по положению, я знаю, что такое настоящие узы брака, а не цепи, приковывающие тебя к обручальному кольцу супруга. И желаю своему племяннику того же счастья, какое выпало мне. Что я точно могу сказать — Леогран никогда не сможет сломать себя и полюбить нелюбимую, а вот свою настоящую любовь, надеюсь, он когда-нибудь действительно встретит. И… я представляю, каково будет Лилу, когда она узнает, что её прекрасный принц полюбил другую. Она знает, что Леогран не испытывает к ней нежных чувств, но искренне надеется, что "принц" ответит ей взаимностью, узнав её получше… да, она говорила об этом матери, а её светлость сказала это мне, когда мы обсуждали разрыв помолвки. А теперь представьте себе, Таша-лэн: что случится с бедной девочкой, когда спустя пару месяцев брака она поймёт, что её принц не испытывает к ней ничего, кроме раздражения?

— Так-то оно так, но…

"Почему я должна исполнять нелестную роль разлучницы?!"

"…потому что ты же хочешь задержаться здесь, верно?"

"А просто так нас не задержат? Да мы помимо выполненной работы по устранению призрака ещё и вампира раскрыли-убрали! Перевыполнили план, оказали услугу две-в-одной! Да, и… всё-таки мне очень интересно — что такое стряслось с герцогом, что он, ночью и слова неспособный вымолвить, сейчас так спокойно поминает свою семью, убитую его кровососущей бывшей…"

— Но зачем нужно всё это, хотели вы сказать? — спросил Оррак, домыслив за неё. — Лилу сказала, что она не верит. И что она хочет увидеть соперницу лично. Убедиться, что та лучше неё и больше достойна любви Леограна. Если это действительно так — она отступится.

— А если нет?

— Тогда она докажет своему избраннику, что заслужила его любви… будучи верной любящей женой.

Таша покосилась на Леограна, зевающего в сторонке.

"Я не видела Лилу, конечно — но не оценить такого… хотя чего ещё ожидать от этих, которые все поголовно супруги педестрианок, да-да".

— Так вы согласны?

Таша ответила герцогу самым хмурым взглядом из имеющихся у неё в арсенале:

— Почему именно я? — вымолвила она. — Вы ведь могли бы взять любую девушку города. Думаю, она бы не…

— Могли бы, конечно, — подала скучающий голос Лавиэлль. — Любая девушка действительно не смогла бы уклониться от приказа герцога… и среди них есть парочка довольно сносных на вид. Но деревенщину не обтесать до благородной дамы, а Лилу ведь не только красива, но и начитана, и прекрасно воспитана. К тому же дело не в одной Лилу: мы не имеем права уронить честь нашего рода в глазах двора. На бал в честь дядюшкиного юбилея, помимо Дурминданов, приглашены представители всех светлейших семейств Равнинной, и они будут очень зорко присматриваться ко всему, что смогут здесь увидеть. И если расторгнутая по обоюдному желанию сторон помолвка — одно, то "недостойная" невеста наследного герцога — другое.

— А что же вы собирались предпринять до того, как появилась я? Кого предполагали на эту роль?

— Никого. Хотели просто потянуть время, не предъявляя "избранницу" под благовидными причинами её болезней или других дел — пока брат не встретит действительно достойную девушку или Лилу не одумается… Но потом Лео увидел вас и подумал, что вы весьма подошли бы на эту роль. А там и святой отец предложил нам вашу помощь, уверив, что ваши душевные и умственные качества соответствуют вашей внешности… — сказано было так саркастично, что у Таши не осталось сомнений по поводу мнения юной герцогини относительно этой самой внешности, — … и что вы согласитесь.

"Арон?!"

— Арон, ты…

— Если этот брак состоится, — вздохнул дэй, наблюдая за бурей эмоций в её глазах, небрежно откинувшись на спинку, — он сломает две судьбы, только и всего. Да, наше маленькое представление неизбежно ранит Лилу, но я не думаю, что это любовь. Детское чувство, восхищение образом… Она молода, и она полюбит ещё. Кого-то, кто достоин быть с ней.

Таша скептически склонила голову:

— Интересно, а…

— Таша, я хочу сделать ещё одно доброе дело, подарив двум молодым людям более счастливое будущее, чем пока им открывается. Помоги мне… прошу.

Он мягко вглядывался в её лицо. Зачаровывает или нет? Но зеркало ведь на ней…

Ксаш ногу сломит, разбираясь в этих эмоциях. Вроде и тумана нет, а тебе всё равно спокойно и светло, когда он рядом…

И, что бы ни случилось — хочется ему помочь.

— Но я…

"…а почему бы и нет?"

— Я…

"…кто тебе эта девчонка? А так ты разом получаешь законную отсрочку…

…ты же сама этого хотела, вспомни…"

"Но я буду лгать, лицемерить, обманывать… и это… это же нехорошо!"

"…ты бы себя со стороны слышала…"

Да, Таша никогда не была в ладах со своей Ташей внутренней — но сейчас она была слишком противоречивой. Слишком разумной. Слишком… посторонней?

Она подсказывала, как легче, но…

"Не всегда правильно то, что легко".

И Таша знала это. Знала всегда.

Вот только самым главным и самым паршивым было то, что она чувствовала: под доводами этой новой Таши внутренней воля Таши внешней плавится, словно масло на раскаленной сковороде.

"…только представь — себя, на балу, рядом с герцогом…

…на своём законном месте…

…там, где тебя мечтала увидеть мама".

Таша медленно опустила голову.

— Хорошо.

— Вот и славно. А теперь, — дэй с улыбкой взглянул на герцога, — мы удостоимся сегодня чести позавтракать с вашей светлостью или нет?

Глава пятнадцатая

При шуме музыки и пляски

— Не вертись!

— Ты мне кожу содрала!

— И буду драть, пока не сотворю из твоих косм нечто приличное!

Таше оставалось только шипеть, пока уже "к бою готовая" Элль сосредоточенно начёсывала ей волосы костяным гребнем, затейливо переплетая пряди визжащими под булавками чёрными лентами. Две служанки, ползая по полу, прямо на Таше подшивали юбку, третья сосредоточенно натирала воском туфли — до зеркального блеска намеревалась довести дело, кажется.

"Ну и за что мне это наказание?!"

Заявив, что "материал для обработки, конечно, пригодный, но до приемлемого результата — как до моря пешком", все три дня Элль муштровала Ташу, словно генерал армии Его Величества зелёного новобранца. К вечеру, после трёх часов кряду и девяти в совокупности разучивания танцев и церемонных поклонов, принятых при дворе Равнинной, сил Таши хватало лишь на то, чтобы доползти до кровати. Именно что доползти: ноющие с непривычки к каблукам ноги против ходьбы выражали решительный протест.

"Танцевать на каблуках? Ещё чего придумаете?! — в первый же вечер возопила Таша. — Да кто вообще на бал приходит в таком?!"

"Вот ты и придёшь, — обрубила Элль. — И каблуки, и макияж к тому же соорудим. Тогда, быть может, даже перестанешь выглядеть такой пигалицей".

Стабильно скандаля с юной герцогиней, уже в первый день они перешли на "ты" — а когда Таша поняла, что как-нибудь прожила бы и без этого перехода, сблизившего их с "этой снобствующей высокородной нахалкой", было уже поздно.

— …и несравненная графиня Атарея Шорминглан!

Таше стоило лишь чуть напрячь слух, чтобы услышать, как Мор со звонкостью траурного колокола рапортует имена гостей, прибывающих в бальную залу. Глупость, конечно: все сто шестьдесят приглашённых были в особняке ещё вчера, а первые гости прибыли аж два дня назад, так что все давно уже знали, кто удостоил своим присутствием особняк Норманов, но… традиция есть традиция.

А вот Таша ни одного гостя до сих пор и в глаза не видела: после того, как Элль решительно заявила, что "её появление надо продать подороже", девушке и носу из своей башни казать не позволяли. Она даже ела тут же. И лишь тоскливо смотрела из окна, как Мор и подвязавшийся ему в помощники Джеми развешивают по саду бумажные гирлянды, украшая его к банкету, который решили сделать на воздухе — и к должному последовать после бала фейерверку.

"А не пойти ли вам всем к ксаше?! — периодически бушевала Таша. — Я на должность невесты соглашалась, а не послушницы-затворницы!"

Впрочем, приступы протеста почему-то всегда нападали на неё вечером — когда поблизости всегда оказывался Арон с его чуть извиняющейся улыбкой, уморительными рассказами из жизни Пвилльцев и привычным тёплым взглядом, от которого в гости к ксаше отправлялось как раз Ташино возмущение. Как выяснялось, дэй и без всякого тумана неплохо умел влиять на людей… и нелюдей.

— Достопочтеннейший граф Гарнорлин Лембан и очаровательнейшая графиня…

— Так, с этим вроде бы всё, — Элль, придирчиво поправив одну из лент, взялась за шнурки корсета. — Теперь платье.

— А всё-таки корсет затягивать обязательнОХ! — Таша судорожно глотнула губами воздух: Лавиэлль рванула шнурки так, что грудь будто каменной глыбой сдавило. — Нет, ты издеваешься? Как я танцевать буду, если я дышать не могу?!

— Красота требует жертв, — отрезала Лавиэлль.

— Но желательно, чтобы в конечном счёте жертва всё же осталась жива!

— Прекрати ныть! Хочешь выглядеть принцессой или как?

— Я и так не…

— Вот именно. Ты и так не, — Элль уже стряхивала невидимые пылинки с юбки, расшитой серебристыми нитями и каплями горного хрусталя, широкими фалдами ниспадающей до полу. Пока до полу — работа служанок и каблуки должны были сделать своё дело.

Платье было из мягкого шелковистого бархата, со спущенными короткими рукавчиками, оголяющими плечи. Чёрным. Из шкафа Камиллы.

Когда дело дошло до выбора наряда, Элль принялась решительно вытряхивать все сундуки и шкафы "тётушки номер два" — заявив, что у неё самой "размер другой", а "вампирша ксашева хоть повыше и пофигуристей была, но юбку и кое-где ещё ушить легко". Причём, по уверению Элль, платье должно было быть именно чёрным. Как Таша ни протестовала против "вампирской одёжки", как ни боролась за право надеть дымковое белое, шёлковое жемчужно-серое или атласное сиреневое платье — решившая что-то Элль была несдвигаема, как Дымчатый Пик.

— Туфли, — велела наследная герцогиня, и служанка опрометью кинулась Таше в ножки: обувать эти самые ножки в туфли. Чёрные же.

Таша обречённо взгромоздилась на каблуки. Подшивавшие юбку девушки привстали следом, торопливо обкусывая нитки.

— Длина то, что надо, — констатировала Элль — и наградила служанок надменным, — не прошло и года, бестолочи!

— Простите, госпожа, — хором прошелестели девушки, отползая подальше.

— Ах, с кем приходится иметь дела, — страдальчески закатила глаза её юная светлость, — нынче слуги совсем не те, что раньше… Ну, а теперь, — она развернула Ташу лицом к висевшему на стене зеркалу, — посмотри. И оцени масштабы… свершённого мною подвига.

Таша хотела было что-нибудь съязвить, но тут она посмотрела…

…и промолчала.

И ещё минуту промолчала.

— Я сразу говорила, что платье должно быть чёрным, — Элль улыбнулась с затаённым удовлетворением. Очень хорошо затаённым. — И бархатным. Хотя бы потому, что все зелёные дебютантки всегда одевают светлые… пастельные… лёгкие… фи. А самая красивая… гм… ну, девушка, которая должна быть самой красивой — должна одеться так, чтобы выделяться из окружающей обстановки… и из толпы, конечно же.

— Дебютантки по этикету должны одеваться в светлое, — пробормотала Таша. — В чёрном вдовам пристало ходить…

Она разглядывала своё отражение с некоторым сомнением: казалось, что из зеркала смотрит кто-то другой. Будто она опять вглядывалась в оконное стекло и видела там — не-себя. Незнакомку… прекрасную. И даже, по лучшим традициям — таинственную. Ничто так не оттеняло белизну её кожи, как этот загадочный чёрный бархат; ничто так не подчёркивало чёткую сердцевидную форму её лица, как высокая причёска с тщательно забранными прядями, отблескивающими старым золотом — особенно отчётливо по контрасту с лентами цвета ночной мглы.

Незнакомку… Статную, изящную, утончённую. Стильную. Именно такие особы всегда появляются на балу последними, спускаясь в зал по широкой лестнице с алой ковровой дорожкой. Навстречу принцу, который обязательно пойдёт ей навстречу сквозь толпу — которая обязательно расступится. Хотя в Ташином воображении эти особы всегда были в белом, и их платья светились, переливались и играли, как пронизанный солнечными лучами весенний дождь, как…

— Да, но ты-то не дебютантка, — Элль цепко оглядела своё отражение: глаза искрились нежной зеленью, рыжие локоны рассыпались по плечам. Платье юной герцогини было бирюзовым, сдержанно расшитым золотом и мелкими изумрудами. — Не забывай, что ты принадлежишь, — не прямая наследница, но всё же, — к роду Морли… Очень кстати святой отец припомнил этот род бывших князей Озёрной. Бывших при Бьорках. Пятнадцать лет назад, как известно, Морли отказались подчиниться Его Новому Величеству — но тебе, впрочем, стать мятежницей не грозит, ибо твои родители, сбегая из родной Провинции, малышкой оставили тебя на руках у фрейлины… и благополучно сгинули. Так что своих родителей ты никогда не видела. Та фрейлина, впрочем, тоже предпочла сбежать и укрылась у своих родных в Пвилле, и ты мирно росла здесь, не зная правды о своём высоком происхождении… Та, что заменила тебе мать, дала тебе достойное воспитание, а перед своей не столь давней смертью открыла тебе всё… так что — у тебя вполне уважительный повод для траура. А, они уже начали… Итак — идём?

А придуманная Ароном биография не столь уж далека от настоящей, подумала Таша. Оставалось только надеяться, что никто из гостей ни прихватил с собой правдометр.

"Случаем, факт невесты из опального рода не повредит репутации Норманов?" — не выдержала девушка, когда два дня назад ей впервые озвучили её историю.

"Ну, поскольку Его Величество, почувствовав укрепление своей власти, не столь давно милостиво объявили всем этим самым родам амнистию, ибо "держать зло на преданных своему королю людей — преступление", и при этом высказались, что такая преданность заслуживает уважения… Скорее наоборот", — последовал ответ.

Сейчас Таша только кивнула. Несколько заторможенно: она всё смотрела в зеркало и пыталась примириться с тем, что видела… с той. Нет, это была не Тариша Морли. Другая. Возможно, отдалённо на неё похожая…

— Ну нет, — Элль неожиданно досадливо цапнула её пальцами за локоть, — это никуда не годится, дорогуша. Как ты на себя смотришь, скажи на милость?

— А как?

— Как альвийский страж на забредшего к заповедному озеру Ламанмир человека неразумного. Смотрит поверх натянутой тетивы и прикидывает: подстрелить для допроса или же избавить от мучений стрелой в спину на два пальца ниже левой лопатки?

— Я…

— Забудь, кем ты была. Соври судьбе. Всего-то на одну ночь — стань принцессой… из замарашки.

"Замарашки?!"

"…знаешь, я всё понимаю — ты, не ты…

…но неужели ты обманешь ожидания мамы, которая воспитывала Таришу Морли-Бьорк, наследную принцессу Аллиграна…

…а не растрёпанную, маленькую, наивную и глупую девочку?"

Цепочка на шее блеснула тусклым золотым бликом.

Таша прикрыла глаза.

Когда ресницы девушки взметнулись вверх — самообладание, что светилось в её взгляде, ослепило Лавиэлль не хуже зенитного солнца.

— Я думаю, — неторопливо пропела Таша — неторопливо, потому что надо было дать окружающим возможность вдоволь насладиться каждым звуком её ангельского голоса, — что пора для нашего появления настала как нельзя более подходящая.

Элль довольно усмехнулась — впрочем, Таше ответила, не поднимая взгляда:

— Я же говорила, что ты появишься одна. Я пройду в зал чуть раньше.

Легко и абсолютно естественно держа подбородок чуть вскинутым, Таша улыбнулась:

— А разве наше высочество сказало, что мы позволим появиться с нами кому-то ещё?

В бальном зале царил взволнованный музыкальный шум. Кружились в танце пары; Мор, чья миссия глашатая с началом бала благополучно окончилась, старательно исполнял роль статуи при двустворчатых дверях; журчали, разливаясь в светских беседах, первейшие дамы, важнейшие государственные мужи, чрезвычайнейшие послы, светлейшие герцоги; именинник (изумительно молодой и элегантный в тёмном с золотом наряде) с высоты тронного возвышения отдавал распоряжения седобородому старцу в синем камзоле…

— А где Норман-лэн и Таша? — Джеми старательно сопроводил вопрос скучающим зевком.

Официальная часть речей-поздравлений-подношений давно уже миновала, — поток сиятельной публики схлынул с тронных ступенек, оставив после себя драгоценную пену даров, — как миновали и первые танцы.

— Ну, они и должны были появиться уже после начала… но сейчас уже немного дальше, чем "после начала", — Леогран покосился на двери. — Видимо, время ещё не пришло.

— А почему оно ещё не пришло?

— Хотел бы я знать.

Джеми взглянул на Оррака:

— А с кем и о чём, интересно, ваш дядя так увлечённо беседует?

— С Иллюзионистом, — откликнулся юный герцог. — Для всех остальных — о праздничном фейерверке… и прочей иллюминации.

— А для… нас? — сделал логичный вывод Джеми.

— Думаю, они обсуждают свои предпочтения в редких винных сортах.

Джеми, хмыкнув, оглядел зал. Под каменными сводами потолка, — чрезвычайно высокого, — перезванивались подвески хрустальной люстры, сиявшей сотней свечей. Светлячки пламени отражались в чёрном, зеркально гладком мраморном полу. Алые тяжелокистные портьеры чуть волновались на ветру: окна по обеим стенам распахнули настежь, и по залу свободно разгуливал летний ветер. Вдоль стен, меж колонн, — темномраморных, со стволы вековых дубов толщиной, — стояли в рядок скамеечки чёрного дерева с гнутыми ножками, на которых уже пристроились утомлённые дамы, томно обмахивающиеся веерами. От одной скамейки к другой чинно прохаживались лакеи с серебряными подносами, на которых потели бокалы игристого вина. Оркестр во главе с пузатеньким седовласым дирижёром возвысился над презренной толпой, устроившись на балконе с вычурным резным парапетом — под которым на трёхступенном возвышении расположился трон. Впрочем, новоприбывшие гости также не сразу опускались до общего уровня: двери в зал находились на возвышении, и чтобы попасть непосредственно в пёструю толпу, нужно было спуститься по пяти каменным ступеням.

— А что за Иллюзионист? — Джеми прислонился было спиной к колонне, у которой занимали выжидательную позицию они с юным сиятельством — и, вдруг ойкнув, поспешно юркнул за неё. — Ааа, только этого не хватало…

— Что там?

— Герцогиня Эмбенская!

— А, Ролана? — Леогран проводил взглядом черноволосую востроглазую девицу в алом платье, дикой кошкой скользившей сквозь толпу, цепко оглядываясь по сторонам, явно выискивая кого-то. — Наша троюродная кузина со стороны внучатой племянницы нашей матери, свет ей небесный… И с чего такая реакция? Вы же накануне так мило с ней любезничали.

— Так то было накануне…

— Ролана склонна строить из себя крепость, но вас она явно сочла исключением из правил. Никогда её такой не видел. Не знал, что вы и в этой области одарены, — Леогран, ухмыльнувшись, подкрутил ус. — Даже сами на себя непохожи были.

— В том-то всё и дело, — буркнул Джеми. Проследил, как маково-алый шёлк канул в пучину пёстрой толпы, и опасливо выбрался из укрытия. — Так что за Иллюзионист?

— Его из Арпагена дядя вызвал. Как и оркестр, — рассеянно откликнулся Леогран, высматривая кого-то среди разномастной и шумной пестряди гостей. — Оркестр, кстати, весьма приличный… дирижирует Гилнер Вилмердан — вы же знаете, что его сам князь Равнинной частенько на балы приглашает? Ну вот… да, и… а о чём вы меня спрашивали?

— Что за Иллюзионист? — повторил Джеми, мужественно сдерживая зевоту, судорогой сковавшую челюсть.

— Ну, так его прозвали. Он настоящего имени своего не сообщает… как и все волшебники, впрочем.

Мальчишка замер — с полуоткрытым ртом, в таки одолевшем его и теперь застывшем в замешательстве зевке:

— Волшебник? Так это… тот самый Арпагенский Мастер Иллюзий?!

— Ну да. Выпускник Адамантской Школы. Дядя вроде бы сдружился с ним, ещё когда в Арпагене жил. Вы бы видели, какие он фейерверки запускает… Хотя почему "бы"? Вы и увидите — и, поверьте… Джеми? Джеми!

Завершая очередной танец, дирижёр витиевато расчеркнулся палочкой в воздухе. Пары раскланялись, спеша к новым партнёрам или возвращаясь к прежним. Джеми же прокладывал себе путь сквозь толпу сиятельнейших, светлейших и чрезвычайшейших гостей с неумолимой целеустремлённостью слона — до того, как увидел Элль, которая с не меньшей целеустремлённостью павой плыла по мраморному зеркалу навстречу брату.

Застыв столпом, абсолютно невзирая на тот незначительный факт, что наткнувшиеся на него возмущённые сиятельные персоны только что веерами не огрели вдруг возникшее на пути досадное препятствие, мальчишка зачарованно взирал, как дама его сердца обходит на поворотах пару герцогинь с супругами, мельком бросив им приторно-приветственные улыбки, и, наконец поравнявшись с братом, шепчет ему пару слов.

Толпа танцующих застыла на изготовке. Протерев платочком проплешину на макушке, дирижёр бодро засучил рукава, постучал палочкой по пюпитру, вскинул руку…

В разлившейся по залу тишине театрально громкий скрип входных дверей прозвучал, как трубный глас.

Дирижёр оглянулся через плечо и замер с палочкой, поднятой в высшей точке замаха. Музыканты застыли со вскинутыми смычками. Треть присутствующих обернулась сама, ещё треть — заинтересовавшись, на что смотрят соседи, последняя треть — недоумевая, на что смотрят все.

Сто шестьдесят с лишним человек повернулись, чтобы взглянуть на девушку, стоявшую на верхней ступеньке. Наступившая тишина звенела натянутой струной.

Таша взирала на зал сверху вниз, и надменная самоуверенность истинно высокородной особы, прекрасно осознающей свою цену, окутывала её, словно облаком сладких духов. И, странно — почему-то казалось, что в воздухе за её спиной колышутся странные радужные тени…

Таша улыбнулась и сделала шаг.

Цокот каблучка по каменной ступени прозвучал звоном спущенной тетивы.

…а где-то в зале обязательно должен быть он…

Леогран шагнул вперёд, нарушив идеальную обездвиженность. Он был весь в белом: длинная нижняя туника и вышитая серебром короткая верхняя, штаны, сапоги, плащ. Только волосы сверкали медными отблесками.

Шаг.

…и он обязательно должен пойти навстречу…

Леогран медленно двинулся вперёд. Белое отражение в чёрном мраморе двинулось вместе с ним.

Шаг.

…сквозь толпу, которая обязательно расступится…

Толпа зашевелилась, расступаясь — единогласно и неосознанно, открывая дорожку, ведущую от одного конца зала до другого.

Шаг.

…и когда они встретятся у подножия лестницы…

Он склонился с поцелуем над её рукой — и повёл в центр зала, откуда будто сама собой отхлынула к стенам безмолвствующая толпа.

Дирижёр опустил палочку. Оркестр заиграл вальс.

Таша и Леогран закружились в танце. Потом к ним осмелилось присоединиться несколько других пар; а вскоре всё закружилось — будто бал был музыкальной шкатулкой, которую нужно было снова завести.

А стоявший за колонной у самой лестницы дэй наконец отвёл взгляд от девушки в чёрном, едва заметно качнул головой, и, никем не замеченный, выскользнул из зала.

— Что ты с ней сделала? — выдохнул Леогран сестре, когда у танцующих перевелось первое дыхание и он смог наконец привалиться к колонне. Элль только руками развела.

Наследный герцог повернул голову: стоявшая в окружении сиятельных особ Таша, с очаровательной небрежностью придерживая двумя пальцами за ножку опустевший бокал вина, в данный момент вела беседу с юным герцогом Рембельским.

— Но вы же появитесь при дворе Равнинной? — с надеждой спросил юноша в десятый раз.

— Ну конечно же, — чуть улыбнулась Таша. — Это моя обязанность, предстать перед глазами князя… его сиятельство же должен знать, кто станет будущей герцогиней Броселианской.

— О, я буду так этого ждать! — пылко воскликнул герцог. — И когда наш двор удостоится чести видеть вас?

— Вирлендин, ты утомишь бедную Морли-лэн своими вопросами, — промурлыкала его матушка, обмахиваясь шёлковым веером и одаривая Ташу красноречиво-настороженным взглядом.

— О, приятная беседа меня ничуть не утомляет, — Таша по-прежнему улыбалась. Она держалась безукоризненно вежливо, улыбчиво, приветливо — но настолько отстранённо, что расстояние между ней и простыми смертными казалось непреодолимым. Словно все эти люди были простыми крестьянами, представшими перед королевой: пусть королева и добрая, и внимательная, и участливая, но она королева. И все вокруг — не ровня ей и никогда не смогут этой ровней стать.

Она была воистину сиятельной особой. И — она ведь действительно излучала сияние. Сияние, почти видное… ведь тень её действительно странно отливала чем-то радужным.

— Впрочем, — девушка кинула взгляд на пустой бокал, который держала в руке, — беседа могла бы быть ещё приятнее, если бы кто-нибудь принёс мне ещё один бокал этого чудного вина…

Из окружившего её скопища высокородных особ вырвалось сразу пятеро молодых людей, которые, задыхаясь от счастья быть чем-то полезными будущей герцогине Броселианской, полетели отлавливать лакея. Плащи летели за ними, как крылья любви.

— Морли-лэн, а верен ли слух, будто вы являетесь суженой юного Леограна? — словно бы невзначай поинтересовалась супруга господина посла Озёрной Провинции.

— Смею вас заверить, что это не слух, — склонила голову Таша.

— Но… ведь Леогран вроде как помолвлен с наследницей рода Дурминданов, очаровательной Лилу?

— О, эти помолвки по расчёту… — Таша изобразила рукой некий неопределённый, небрежный и исполненный изящества жест. — Обязанности наследников родов — ничто перед истинным чувством. Тем более что помолвка в любом случае близилась к разрыву.

— Да и, — прокашлялся сам посол, — учитывая, что ваш род не менее, а то и более знатен… да и восстановлен теперь во всех правах…

Чей-то веер закрылся с сабельным свистом.

Сверкнув фиолетовым отблеском юбочной тафты, вздёрнув нос, мимо около-Ташиного круга прошествовала старшая герцогиня Дурнимдан. Леогран торопливо отвернулся.

— А что, тебя что-то не устраивает в новоявленной невесте? — хмыкнула Элль.

— Да нет, — Леогран задумчиво мотнул головой, — просто изумлён её… непредсказуемостью.

— Платье такое. Вся душа в потёмках.

— Леогран!

Юные сиятельства обернулись — и Леогран вжался спиной в колонну, страстно желая провалиться сквозь неё.

— Лео, будь мужчиной! Это всего-навсего маленькая влюблённая в тебя дурочка, а когда такие влюблены, они к тому же глупеют ещё раза в два. Справимся, — расплываясь в самой любезной улыбке, прошипела Эль. — О, ваша светлость! Лилу-лэн, вы сегодня ослепительны!

Тщательно перебирая атласными туфельками плиты мраморного пола, не сводя с Леограна взгляда огромных синих глаз, к ним подошла маленькая смуглая девушка в лазуревом платье. Прижатые серебряной сеткой волосы струились по спине тёмным шёлком.

— Здравствуйте, Лилу-лэн, — ровно произнёс Леогран.

— Норман-энтаро… — не опуская глаз, Лилу присела в реверансе, — та девушка…

— Да, — улыбнулся Леогран, — это и есть моя любимая.

Глаза его оставались холодными.

— Так это она… — Лилу повесила головку. — Она так красива…

— Она красива настолько, чтобы быть достойной моего брата, — с улыбкой уточнила Лавиэлль.

Лилу помолчала.

— Да, наверное, — прошептала она наконец.

Эль взглянула на брата, и во взгляде её сверкнуло торжество.

— Но почему-то мне кажется, что сама она не очень хочет ей быть…

Голосок Лилу был тонким, чуть срывающимся, но одновременно — уверенным.

— С чего… — Леогран растерянно моргнул, — Лилу-лэн, с чего вы это взяли?

— Вернее, хочет, но… просто… в её взгляде нет любви, — Лилу не поднимала головы. — Такие, как она, никого не любят, кроме себя.

Юный герцог издал короткий нервный смешок:

— Лилу-лэн, как мне ни жаль это говорить, но в ваших словах звучит банальная ревность.

— Может быть… Но я… — тонкие пальчики обречённо стиснули лазоревый шёлк, — я слишком люблю вас, чтобы ревновать.

Всплеснулся чёрный бархат, блеснули в пламени свечей старым золотом светлые волосы.

— Готовы к следующему туру? — Таша чёрной кошкой скользнула меж братом и сестрой, по-прежнему сжимая в руке пустой бокал — не успела поставить. — О, а кто эта очаровательная особа?

— А, вот и пришла пора вас представить друг другу, — наконец отведя глаза от полотняно-белого лица Лилу, пропела Элль. — Таша, знакомься: Лилу Дурнимдан.

Рыжеволосая герцогиня юная и светловолосая герцогиня потенциальная обменялись хладнокровными взглядами двух заметивших лань и хорошо понявших друг друга волчиц.

— А, так вы и есть Лилу-лэн? — Таша широко улыбнулась. — Безмерно приятно.

— Норман-энтаро рассказывал вам обо мне? — вновь присев в реверансе, спросила Лилу.

— Упоминал, — Таша, улыбнувшись ещё шире, собственнически приняла предложенную ей Леограном руку — их ладони соединились, — раз или два, быть может…

Щёки Лилу на миг вспыхнули, а потом вновь побледнели — почти до синевы.

— Но я не ревную и не держу на вас зла, о нет, не подумайте. В конце концов, дети не несут ответственности за опрометчивые решения родителей, — Таша заговорщицки понизила голос. — Я очень надеюсь, что мы с вами станем хорошими подругами… Знаете, вы просто очаровательны. Правда. Редко увидишь столь красивое лицо, столь учтивые манеры…

— Спасибо, — прошептала Лилу.

— …и я правда думаю, что вы прекрасно будете смотреться в роли второй подруги невесты, — непринуждённо и улыбчиво продолжила Таша. — Простите, что не первой: эта честь, конечно же, принадлежит Элль. Ты же не будешь против… любимый?

Взгляды глаз зелёных и глаз серебристых обратились друг на друга.

— Твоя воля для меня — закон, — превосходно умело подправив голос капелькой страсти, выдохнул Леогран, — моё сердце…

— Лилу-лэн? — Элль вскинула бровь.

Лилу моргнула. Раз, другой. Странно, судорожно вздохнула. Опустила глаза. Отступила на шаг назад.

Сейчас она казалась совсем ребёнком.

— Лилу?

— Простите меня, — прошептала маленькая герцогиня Дурнимдан и побежала куда-то через пёструю толпу: опрометью, толкая гостей, закрыв лицо руками.

— И враг бежит, бежит, бежит, — подвела черту Элль. — Браво, Таша. Если я не ошибаюсь, — а ошибаюсь я очень редко, — только что мы увидели поднятие белого флага.

Таша смотрела вслед Лилу — странно задумчиво:

— Она же ребёнок…

— Не старше вас, — хмыкнул Леогран.

— И, право же, сколько искренней нежности было в твоём тоне, — Элль улыбалась. — Со стороны взглянешь, так тебя за заботливую старшую сестру примешь…

Ребёнок, как-то сонно думала Таша. Живой маленький ребёнок. Живой маленький ребёнок, который бежал, глотая слёзы — от меня.

Ребёнок.

Сестра…

— Таша?

Тренькнул хрусталь бокала, лопнувшего в сжатом кулаке.

— Таша!

Медленно, медленно она разжала пальцы, позволив алым осколкам зазвенеть по полу. Удивлённо взглянула на окровавленную ладонь.

Ей снилось, что она — самая прекрасная девушка на балу. Ей снилось, что она — королева. А потом…

— Таша, Богиня, да что с тобой?!

— Руку нужно перевязать!

Голоса где-то далеко…

…словно очнувшись ото сна и перенесшись в другое сновидение…

… в ночной кошмар.

Одна среди душной толпы, в незнакомом зале, среди сплошь незнакомых лиц, захлебываясь в море шумной пестроты — а где-то там Лив, которая ждёт…

Таша развернулась и бросилась бежать, расталкивая попадающиеся на пути пары. Ноги путались в складках ставшей вдруг слишком длинной юбки. Туфли поскальзывались каблуками на мраморе.

— Таша!

Бежать, бежать — вот что важнее всего. Прочь от бала, от музыки, от пестроты, прочь от душной волны, подкатившей к горлу. Бежать, бежать… Пусть скорее кончится этот вечер, Богиня, пусть скорее всё кончится — и они немедленно отправятся дальше, сразу, в ту же минуту…

Она замерла, тяжело дыша. Вокруг была лунная темнота пустого неосвещённого коридора и тишина… хотя — не совсем. Тишина была: она размывала едва слышную музыка из зала где-то далеко, но… пространство вокруг звучало.

Таша подняла раненую левую руку и лизнула ладонь. Поморщилась — кажется, где-то в ране застрял хрустальный осколок…

…но боль образумливала. Она заглушала странный шёпот: подсознательный… что-то вроде потом — но другое…

…новая Таша внутренняя?..

Воспоминания всплывали на волнах памяти, вызывая подкатывавшую куда-то к щекам жаркую волну. Что это было? Кем была она?..

Таша вдруг поняла, что в тишине шелестели не только бальные отзвуки.

Где-то пела одинокая скрипка.

Она посмотрела на узкую, круто взбирающуюся наверх винтовую лесенку прямо перед собой. Шагнула вперёд и неуверенно замерла у первой ступеньки: ближайший факел на стене произвольно вспыхнул.

Плач скрипки мягкими волнами накатывал откуда-то сверху и выплескивался на лестницу. Мелодия пела — неторопливо, бесконечно печально. Пронзительные звуки откликались щемлением в сердце. Музыка звала, манила…

Куда? К кому?

Стащив с ног дурацкие туфли и держа их в руке, Таша побежала вверх по лестнице.

Факелы вспыхивали при приближении и гасли за спиной. Впечатление было такое, будто рядом вышагивает огненный призрак. Не успела Таша подумать, что впечатление это довольно жутковатое, как факел за спиной потух, а новый вспыхнуть не поторопился.

Лестница обратилась в каменный колодец.

Тёмный.

…часы в жидком льду. Размывшееся время. Немеющее тело, боль в усталых руках. Меркнущий кружок над головой — смеркалось…

А потом свет исчез.

Колодец стал глубже, а стены сблизились — будто вот-вот сомкнутся окончательно, похоронив её. Одну. Навсегда. В темноте.

Она упёрлась руками в камень, чтобы не дать ему сдвинуться. Но в какой-то момент — словно шепотки в голове зазвучали…

"…зачем ты борешься, зачем бьёшься, зачем выбиваешься из сил? Это бесполезно, и ты это сама прекрасно понимаешь…

…конец всё равно настанет, так прими его спокойно, как облегчение…

…когда всё закончится, станет легче…"

Она почти сдалась.

Но конец настать не успел.

Её нашли мама с госпожой Шарлин. Мариэль потому и уезжала, чтобы привезти чародейку из города: кто-то же должен наложить на яблони обычные ежегодные заговоры плодородия. Но госпожа Шарлин, как выяснилось, не только на заговаривание цветочков годилась: без лишнего шума она вытащила девочку из колодца и облекла иллюзией одежды, а, вернувшись в дом, приготовила целебный отвар и сплела защитную паутинку, чтобы пребывание в ледяной воде обошлось без особых осложнений.

Найти девочку помог Пушок. Узнав о пропаже, мама первым делом обратилась к наблюдательному котяре, и тот любезно показал, как Альмон волочет белую кошечку к заброшенной избе. А о том, что это пропажа, мама сделала вывод сама: мужа почему-то не обеспокоило, что дочь не возвращается, пропустив ужин и вечерний чай. Загуляла. Бывает.

Потом Таша спросила, почему госпожа Шарлин им помогла. И помогла так, чтобы не привлекать всеобщего внимания.

"Она знает, почему мы не должны его привлекать", — сказала мама.

"Она знает? — Таша, трясясь в ознобе, плотнее закуталась в одеяло. — Но почему ты ей рассказала?"

"Потому что ведьмы тоже отличаются от всех", — последовал ответ.

…факел вспыхнул.

Она перевела дыхание. Бальные отзвуки вконец затерялись в высоте, и вокруг не было ничего уже, кроме бесконечного ряда ступеней и песни неведомого скрипача — почти близко, почти ясно…

Закусив губу, Таша продолжила восхождение.

Она не знала, сколько поднималась: время размылось, и здесь, как в сказках, было лишь "долго ли, коротко ли". Но когда лестница закончилась, она упёрлась в деревянный люк — открытый.

Тихо и неслышно Таша выбралась на крышу — круглую площадку, обнесённую широким парапетом. Стемнело не так давно. Бархатный ветер легко коснулся лица. Скрипач стоял у обвитых плющом мраморных перил, и лунные лучи чётко обрисовывали его тень на каменных плитах пола. Глаза прикрыты, пальцы левой руки мягко перебирают по струнам, рука неторопливо и плавно ведёт смычок — а музыка поднимается ввысь, в бездну чёрного неба, оплетая чарующей вязью серебристый диск луны, искрящиеся звёздные россыпи, юношу у каменного парапета, девушку у открытого люка.

Музыка смеялась, музыка плакала. Музыка приказывала и молила о чём-то. Музыка рисовала сказку и открывала глаза на грешный мир, рождалась с каждым звуком и умирала со следующим, взмывала ввысь на призрачных крыльях, в отчаянье летела вниз…

Последние звуки истаяли в прозрачности ночного воздуха. Их эхо унёс лёгкий, цветами веющий ветер.

Скрипач послушал звучание тишины. Медленно открыл глаза. Опустил руки: в одной скрипка, в другой — смычок.

— А вы, оказывается, любите музыку, Таша-лэн…

— Могу сказать о вас то же самое.

Алексас оглянулся через плечо:

— Вы хороший слушатель.

— А вы… неплохой… исполнитель. Откуда у вас скрипка?

— Леогран подарил в знак благодарности за избавление его рода от двух чудищ сразу, — Алексас изящно взмахнул рукой со смычком, обведя движением тёмный горизонт. — Не желаете ли полюбоваться чудесным видом на Пвилл и окрестности?

— Благодарю, нет.

— А, — Алексас, усмехнувшись, чуть склонил голову, — полагаю, я всё ещё не отделался от навязанного мне образа посягателя на вашу честь?

Таша только фыркнула. Всё-таки порой молчание — очень удобный выход из ситуации…

— Ой…

— Что случилось?

— Да так… — поморщившись, девушка опустила взгляд на окровавленную ладонь: боль, на время подъёма по лестнице забывшаяся, вновь напомнила о себе.

— Что… о, Богиня, что с вашей рукой?

— Пустяк… порезалась.

Алексас присел на корточки, быстро, но бережно уложил скрипку тёмного дерева в лежавший у его ног чёрный кожаный футляр и щёлкнул застёжками.

— Меня поражают многие ваши способности, но одна из них, пожалуй, напоминает о себе чаще других, — ещё не поднявшись на ноги, он мягко, но цепко ухватил Ташу за руку. — Вам кто-нибудь говорил, что у вас просто поразительная способность находить неприятности?

— Скорее это они меня находят, — она настороженно следила, как он встаёт, — что вы…

— Даже на балу? — юноша осторожно ощупал рану. — Тише, тише, не шипите…

— Ой!!

— Вот и всё, — он кинул за парапет хрустальный осколок. — Попробуйте согнуть. Легче?

— Ну… — Таша послушно чуть сжала кулак, — болит, но, похоже, там больше ничего нет.

— Собственно, как я и думал, — Алексас сосредоточенно ощупывал свои карманы. — Жаль, Джемино время на сегодня истекло, он бы это в два счёта вылечил… но после полуночи он к нам вернётся, а пока будем действовать по старинке, — он наконец нашёл, что искал: в руке юноши был белый кружевной платок. — Пожалуйте ещё на миг вашу руку… уж извините, что без сердца.

— И вы ещё говорите про якобы навязанный вам образ? — уточнила Таша — руку, впрочем, послушно пожаловав.

— Говорю. Впрочем, у святого отца были некоторые основания оклеветать меня в ваших глазах, дабы вы были осторожнее… и повод я давал, что уж там, — Алексас аккуратно затянул хитрый узелок. — Не туго?

— Вроде бы… — Таша согнула перевязанную ладонь, — нет. Спасибо.

— Всегда к вашим услугам, — юноша небрежно облокотился на парапет, и его пушистые, уже успевшие отрасти кудри взлохматил ветерок. — Почему вы ушли оттуда?

Девушка отвернулась:

— Не люблю толпу.

— Надо же, какое совпадение.

— Действительно интересно, какое, — Таша покосилась на него. — И всё-таки… значит, вы считаете это образом?

— Ну, чтобы уже окончательно развеять наше с вами некоторое недопонимание… — Алексас вздохнул. — Если бы я хотел, Таша, все баррикады вашей нравственности растаяли бы, как снег на летнем солнышке. Потому что я одарён неоспоримой привлекательностью в глазах женщин, и мою способность очаровывать… охмурять, простите мой просторечный, создания женского пола даже Учитель в своих целях использовал: порой близкое знакомство с чьей-либо служанкой весьма облегчало проникновение в чей-либо дом…

— Решили сразить меня наповал своей откровенностью?

— А почему бы и нет? Уж всяко лучше, чем каждый раз терпеть с вашей стороны явственную нерадость меня видеть… но вы дадите мне закончить?

Скрыв озадаченность недовольной гримаской, Таша кивнула.

— Благодарю. Итак, если бы я только хотел, то не преминул бы своей привлекательностью воспользоваться…

— А вы, стало быть, не хотели?

— Ваш папенька принял за определённый интерес простое желание быть учтивым. Впрочем, скорее даже не принял, а захотел, чтобы так приняли его вы… из осторожности, наверное. Не знаю его истинных мотивов, конечно. На деле же быть любезным с женщинами для меня естественно, как дышать. Впрочем, не скрою, что порой я чуточку переигрывал. Вы такая забавная, когда сердитесь, что не мог удержаться. О, тот поединок… да, у меня так и не было времени извиниться за тот мой переход на "ты", но я должен был убедительно сыграть роль Джеми. И не стану отрицать, что затеял поединок я отчасти потому, что мне хотелось увидеть в ваших глазах восхищение… Естественное желание каждого рыцаря. Но на то, чтобы отбить желание вас охмурять, нашлось сразу четыре причины.

— Изволите их перечислить?

— Как прикажете. Первая: место и время несколько неподходящие. Вторая: предпочитаю не заниматься развращением малолетних. Третья: кукольные блондинки не в моём вкусе. Ну, и четвёртая: любовь королевы — высочайшая честь, но эта самая честь создаёт рыцарю ещё и массу проблем, терзаний и метаний между чувством и моральным долгом, ибо между рыцарем и его королевой не может иметь место иная любовь, кроме восхищения и преклонения перед светлым и недостижимым идеалом… Не самое приятное сочетание, согласитесь.

— Рыцарю?

— Клятву произносил Джеми. Но уста у нас общие. И по всем вышеупомянутым причинам… да, мне самому не верится, что я это говорю, но… Таша-лэн, давайте останемся друзьями.

— Могли хотя бы в момент откровенности обойтись без издевки…

— Просите невозможного, ваше высочество.

С тихим стуком поставив туфли на каменные плиты, Таша приблизилась.

— Пока меня вполне устраивает стабильная неприязнь и взаимная игра на нервах, — она оперлась на парапет и взглянула вниз. — Впрочем, наше высочество рассмотрит ваше предложение дружбы… и будет следить за вашим поведением.

— Вы осчастливили меня, о великодушнейшая из королев.

— Рада за вас, о саркастичнейший из рыцарей.

Сад был далеко — но Таша ясно видела прямо под собой фонтан, накрытые столы на скошенных по такому случаю лужайках, яркие нити бумажных фонариков и гирлянд на розовых кустах. Судя по фонтану, они с Алексасом на крыше одной из башен восточного крыла…

А ещё Таша увидела оркестр, уже рассевшийся вокруг фонтана, и толпу, которая струилась по садовым дорожкам.

И что они все в саду делают? Ах, да — фейерверк…

Прищурившись, она разглядела, как маленькая фигурка в синем вскидывает руку.

Первый салют вспыхнул, казалось, прямо над ними: он рассыпался на сотни сверкающих искр, которые сложились в белоснежный, распустившийся прямо в небе цветок с шестью лепестками в изящном венчике. И тут же, словно в ответ, и над садом, и над крышей зажглись сотни волшебных звёздочек, вспыхнувших на фоне тёмного неба точно в промежутках между звёздами настоящими. Гирлянды распустились алыми, жёлтыми и белыми сияющими цветами, фонарики зажглись белым и мягким светом — будто маленькие отражения сиявшей в небе луны; из ниоткуда разноцветным дождём посыпались сверху яркие кружочки конфетти, оседая на одежде, путаясь в волосах…

— Может, чтобы уже до конца выдержать откровенность, — Таша смотрела на сияющую сеть, окутавшую сад, — вы заодно скажете, с чего так невзлюбили Арона?

Алексас задумчиво запрокинул голову, вглядываясь в узоры звёздной пыли:

— Взлюбливать таких, как он — дело рискованное, — заметил он. — Наверное, именно поэтому я и предпочёл его невзлюбить.

— Таких, как он? А чем он так отличается от остальных? Тем, что дэй, телепат и целитель в одном флаконе?

Алексас замер. Быстро выпрямился:

— Скажите мне, что вы шутите…

— С чего бы? — Таша нахмурилась. — Мне искренне интересно, почему вы не в первый раз говорите что-то о "таких, как он".

Музыканты ударили по струнам. К крыше, смешавшись с залпами салютов, ликующими криками, аплодисментами и хлопками откупориваемых винных бочонков, вознеслась радостная, почти волшебная в своей простоте музыка.

— Так, — наконец изрёк Алексас. На губах его играла какая-то нехорошая улыбка. — Подождите-подождите… и вы хотите сказать, что ваш "папенька" никогда и словом не обмолвился о том, что он — амадэй?

Слово прозвучало так значимо, несомненно подразумевая под собой понятие столь важное, что Таша не сразу решилась спросить:

— А кто это?

Алексас долго смотрел на неё. Потом вдруг рассмеялся:

— Да, видно, зря я в последние дни даже начал менять своё о нём мнение… Хотя это слово предано забвению, да… То есть он вообще ничего-ничего не рассказывал о том, кто он?

— Что он пастырь из деревеньки в Озёрной… Да что такое, вы мне можете сказать?

Алексас повернулся спиной к простиравшейся за парапетом пустоте:

— Вначале скажите мне, что значит слово "амадэй".

— Амадэй… м… "избранный Богиней"?

— Совершенно верно. Думаю, вы уже догадались, что это слово, равно как "лоридэй" и "эндэй", имеет особое значение?

— И кто такие эти амадэи?

Алексас помолчал, прикрыл глаза — и заговорил.

— Их всегда двое. Один — Зрящий: тот, кто видит всё, кому власть дана знать, что творится в умах и душах — тот, кто судит и дарит жизнь. Другой — Воин: тот, кто не ведает страха, кто повелевает силами тьмы, чья сила неоспорима — тот, кто карает и дарит смерть, — слова ронялись неторопливо и уверенно, будто цитируя. — Судья и Палач. Свет и Тьма. Друзья. Братья. Соратники. Каждый дополняет другого, каждый уравновешивает другого, на каждого не действует сила другого… но только один всегда защищает другого.

Наконец взглянул в её лицо, он добавил:

— Говоря привычным языком, один — целитель и телепат. Лучший телепат из всех, что когда-либо знал мир: он не просто читает чужие мысли, а может контролировать их. Изменять, заменять собственными, думать чужим разумом, смотреть чужими глазами… Второй — некромант и мечник. И его магическим силам позавидовал бы любой архимаг, а мечом он владеет наравне с лучшими альвийскими воинами. Впрочем, он и наделён нечеловеческой силой, скоростью, ловкостью… Оба амадэя не совсем люди — у них даже болевой порог выше простых смертных, — Алексас мельком оглянулся в тёмную пустоту. — Зрящий не может ни читать мысли, ни излечивать своего Воина. Заклятия Воина, в свою очередь, потеряют всякую силу, будучи направленными против Зрящего. И силы двух "братьев", как вы видите, неравны, ибо телепатия телепатией, но крепкая сталь вкупе с тёмной магией куда надёжнее… и потому издавна Воины были щитами Зрящих. Нет, последние, конечно, тоже далеко не лори белокрылые, особенно если забывают о том, что созданы воплощениями света и справедливости — но Воины всегда были сильнее.

— Почему так? — зачем-то спросила Таша. — Почему так, а не иначе?

— Почему Воины сильнее Зрящих? Хотя должно быть наоборот, потому что Зрящие есть добро, которое всегда побеждает зло? — Алексас задумчиво перебрал пальцами по камню парапета. — Свет не всегда добро, Таша. А зло всегда сильнее. Просто потому, что оно не утруждает себя наличием моральных принципов. Там, где добро предупредит, зло без раздумий перережет горло. Добро не может ненавидеть — а ведь сколько сил порой даёт ненависть…

— Почему я никогда не слышала об амадэях?

— О них сейчас почти никто не знает. Почти никто не помнит. Когда в Аллигране не было иных королей, кроме Королевы альвов и Короля гномов, амадэи правили людьми. Им, избранникам своим, завещала хранить род людской Кристаль Чудотворная. Тогда, в самом начале, только наметились Провинции, и людей было совсем мало, и больших людских городов было всего три, потому что амадэев было шесть — трое Зрящих и трое Воинов, и одна пара правила одним городом…

Отстранился от перил, тихо ступая подошвами сапог по камню, Алексас прошёлся от одного края крыши до другого:

— Тогда в Аллигране царила абсолютная справедливость. От Зрящего невозможно было ничего утаить, а приговоры его были всегда бесстрастны и суровы. Впрочем, он ведь не только судил: умирающих невинных он излечивал… а порой, как вы могли понять, и вырывал их из объятий смерти. Воин приводил приговоры в исполнение, и он не щадил никогда и никого… — он наконец обернулся, глядя на Ташу. — Для амадэев не было никаких законов, ибо они сами были — закон. Впрочем, нет, закон всё же был. Один-единственный закон: запрещающий любить.

— Почему?

— Таша, они — абсолютная справедливость. А абсолютная справедливость должна быть абсолютно беспристрастна. Уста Судьи могли изречь любимому человеку неверный приговор, а меч Палача — дрогнуть над шеей дорогого сердцу существа. Какова была расплата за нарушение этого закона, неизвестно, ибо за всё время владычества амадэев никто не помнит случая этого нарушения… а владычество их было долгим. Вот только все вещи, как известно, имеют свойство рано или поздно заканчиваться.

Они стояли на разных краях крыши, друг напротив друга. Таша не произносила ни слова, лишь смотрела на него — неверующе, ещё неверующе…

— Да, в конце концов в Аллигране настали иные времена. Людей стало гораздо больше, и они стали гораздо… умнее. А амадэи либо остались прежними, либо изменились не в лучшую сторону. В конце концов, они были людьми когда-то… И со временем их души заполнили людские, мелочные и низменные страсти. Приговоры стали выноситься порой не столь суровыми, наказание следовало не всегда, да и… амадэев куда больше, чем следовало, начал беспокоить презренный металл. А потом наступил конец тысячелетия, и настало Тёмное Время, и Ликбер Великий воззвал к людям, дабы свергли они погрязших в низменности амадэев и избрали себе Короля, как гномы и альвы. И народ, послушный воле того, кого они считали новым Чудотворцем, сверг прежних властителей, — Алексас поднял глаза, глядя на искрящиеся цветы фейерверков. — О, конечно же, амадэи сопротивлялись, но… как можно удерживать власть, когда против тебя вся страна? А кто-то и не сопротивлялся даже, понимая, что заслужил кары… Кто мог — сбежал. Как и где спрятались амадэи, неизвестно, — может, у тех же альвов или гномов, — но им это удалось. А люди избрали себе Короля, а Король избрал князей, а князья избрали герцогов, и Аллигран стал Королевством с той системой правления, которая и сохранилась до наших дней. Новоявленный Король велел подвергнуть забвению сами имена амадэев, даже летописи сжёг — но никто не сомневался, что летописи эти были просто утрачены. В том кошмаре, что в Тёмное Время творился, немудрено… А зачем уничтожил, понятно: дабы не было у потомков причин роптать против королевской власти. Ведь роптать против привычного и устоявшегося куда сложнее, чем против новоявленного. Собственно, на этом всём и основана легенда его нынешнего лиходейского величества: что якобы первым Королём был именно его, Шейлиреара Дарфула, далёкий предок, а Бьорки хитро его устранили и заняли освобождённый престол. И не проверишь ведь никак — летописей-то нет. Разве только к альвам обращаться, да они разве ж в свою Библиотеку, святая святых, пустят? Людям в их леса путь заказан…

Вздохнув, он опустил глаза на Ташу:

— Так или иначе, очень скоро после свержения амадэи стали лишь легендой. Потом и легенда забылась, и остались амадэи лишь в памяти альвов, которые видели их своими глазами, да в их летописях, до которых не смогли дотянуться руки людского Короля… Впрочем, что я говорю? Как выяснилось, не только. И некоторые из оставшихся живут и здравствуют… и даже не особо скрываются. Ведь люди даже не подозревают, с кем имеют дело. Может, альвы, которые знают и помнят, подозревают… а, может, иные амадэи до сих пор скрываются в их лесах. Но альвам нет никакого резона открывать Королю глаза на то, что персонажи легенд давно минувших дней и преданий старины глубокой разгуливают среди его народа.

— А вы-то откуда знаете?

— Мне как раз посчастливилось быть весьма близко знакомым с одним из Перворожденных. Он давно покинул родные леса и родной Атталиэн, стольный град альвов среди озера Ламанмир — но не нужно быть там, чтобы помнить предания, передававшиеся от отца к сыну, а от него к внуку, а от него к правнуку… Он рассказал нам с Джеми многое. Столь многое, что мы узнали, кто такой Арон Кармайкл, стоило ему увидеть в нашей голове нас обоих. Никто из магов-телепатов, даже самых могущественных, на это не способен. Только амадэй. Только Зрящий.

Таша смотрела куда-то на свои ладони, сами собой стиснувшиеся в кулаки.

— Почему вы не сказали мне… сразу?

— Потому что думал, что вы знаете, — Алексас досадливо скрестил руки на груди. — Я же думал, вы его дочь. И, если честно, наличие дочери… даже дочерей — у амадэя, не имеющего права привязываться ни к одному живому существу, меня удивило несказанно. С другой стороны, подумал я — раз он больше не Судья, то, быть может, уже и имеет? А потом выяснилось, что дочь вы ему всего несколько дней… впрочем, какая разница, сколько. Я бы не рассказал вам этого, если бы не заметил одной-единственной вещи.

— Какой же?

— Что вы думаете, что любите его. Вот только, похоже, сами не знаете: думаете или действительно любите, — взгляд тёмных глаз был непривычно мягок. — Быть может, это поможет вам понять. И… он Бессмертный, Таша. Истинный Бессмертный. А у таких весьма странные взгляды на мир и странные моральные принципы. Нам недоступные и непостижимые. Может, он и не считает неправильным ведение какой-то своей игры, которой ни мне, ни вам не дано понять…

Светлая макушка опустилась ещё ниже.

В долгой тишине отзвуки празднества были единственным, что звучало на крыше тёмной башни. Потом Ташина рука, чуть подрагивая, поднялась выше, коснувшись золотой цепочки.

— Быть может, — прошепталось одними губами, — как раз и дано…

Когда Таша подняла голову, глаза её были стальными. Сталь — сверкающая, жёсткая, сплошная. Непроницаемая.

Тихо и очень, очень спокойно она сказала Алексасу, что надо делать.

— Вам что-то неясно? — добавила Таша, заметив непонимание в его расширившихся глазах.

— Нет, но…

— В таком случае, Алексас Семпер, вы намерены ослушаться приказа своей королевы? — тихий высокий голос резанул льдом почти ощутимо.

Алексас опустил глаза, склонив голову, поднял футляр со скрипкой и безмолвно направился к лестнице. Таша не смотрела ему вслед, но, казалось, слушала эхо его шагов. Стоя у края ночной высоты, глядя прямо вперёд, на теряющийся в ночи горизонт. Где-то под ней радостно кричали и гудели люди — а перед ней тихо серебрились звёзды, мерцали волшебные огни, сыпали искры фейерверки, расцветая в океане небесной черноты, бросая цветные отблески на её лицо…

Таша отвернулась от света. Неслышно ступая босыми ногами по камню, подошла к люку и тенью скользнула в лестничную тьму.

В библиотеке было тихо. Здесь всегда было тихо. Казалось, сами бесконечные стеллажи и ровные ряды старинных фолиантов веяли тишиной и покоем. Сюда не доносились отзвуки людской жизни. Здесь не было людской суеты. Библиотека жила своей, спокойной, неторопливой и размеренной жизнью бессмертных чернильных строк.

В библиотеке жил запах пыли, вечности и старых книг. Воздух здесь был особым: сухим и тягучим. Иногда в него чуть примешивали свежесть порывы ветра из нежданно распахнувшегося окна или сквозняк, проникший сквозь приоткрытую дверь — но очень, очень редко.

Библиотека тонула во тьме. Здесь никогда не бывало светло: даже в самый погожий день солнечные лучи мягко просеивались сквозь высокие окна, не разгоняя сумрака. Сейчас лучи были лунными, и медленно танцующая в них книжная пыль казалась серебристой.

У одного из окон стоял письменный стол. Сидевший за ним мужчина сидел, подперев голову рукой, листая покоившийся на столешнице ветхий книжный том. Взгляд его бегло скользил по строкам — но порой вдруг надолго застывал на каком-то простом, ничего не значащем слове. Задумчиво, закрыто, тускло…

— Знаешь, — слово тихо звякнуло осколком металла, — а ты совсем не похож на бессмертного. Если не знать, и не подумаешь ведь…

Чуть вздрогнув, он обернулся.

Та, что вышла из тени в лунный свет, скользя кончиками пальцев по корешкам книг, была сама похожа на тень. Или призрака. Чернота платья сливалась с ночной тьмой, кожа казалась белее снега.

Лица обоих сейчас были масками. Застывшими, непроницаемыми.

Молчание длилось долго.

— Бессмертные существуют с начала времён, — его голос звучал ровно. — И в жизни каждого из нас наступает момент, когда начинаешь осознавать, что ты живёшь уже слишком долго, а тебе предстоит жить ещё столько же, и столько же, и ещё трижды столько же… Мир вокруг меняется, ты — нет. Ты смотришь, как сменяются поколения, ты наблюдаешь, как обращается в прах когда-то казавшееся незыблемым, ты видишь, как исчезают в смертной тени все, кого ты когда-то знал. Ты успеваешь увидеть всё, что хотел увидеть, а мир из века в век бежит по накатанному кругу, повторяя всё, как встарь, складывая одни и те же судьбы, одни и те же случаи, до жестокой насмешки, до дурной бесконечности… Осознание это становится для тебя невыносимым. И тогда ты можешь сделать лишь одно: забыть, как давно существуешь на этом свете. Забвение того, что мешает жить — единственный способ выдержать бессмертие.

— Вот как. Любопытно, — она прислонилась плечом к одному из дубовых стеллажей. — А где же твой Воин?

— Мы кое-что не поделили. В итоге эта вещь не досталась никому, а наша жизнь превратилась в сплошное сведение счётов.

— Понятно.

Мягко хлопнула закрывшаяся книга:

— Таша, ты понимаешь, что я не мог всего этого сказать?

— Почему?

Вопрос прозвучал без гнева, без упрёка, без любопытства. Равнодушно. Просто одно короткое слово.

— Если бы ты знала, то не смогла бы относиться ко мне, как к… человеку. Знание того, кто ты и кто я, встало бы между нами непреодолимым препятствием.

— Да. Ты просто забыл о том, что всё тайное рано или поздно становится явным. И рано или поздно препятствием между нами встанет твоя ложь.

— Я никогда не лгал тебе, Таша.

— Иные недоговорки куда лживее любой лжи. Особенно по отношению к тому, кого вроде бы любишь, — она всматривалась в его глаза. — Кто я для тебя, Арон?

Он ответил не сразу:

— Дочь, которой у меня никогда не было.

— Дочерям обычно доверяют, — мягко поправила она. — Дочерям сообщают, кто их отцы. А вот развлечению… девочке, с которой не скучно, игрушке…

— Таша, не надо.

— Но ведь это правда… Разве не так? — её губы растянулись в лёгкой улыбке. — Мне ведь ничего никогда не говорят — просто ведут за собой… Впрочем, оно и верно. Кто ты и кто я, говоришь? Да, ты прав. Ты амадэй. Ты Зрящий. Ты — Свет. Ты — абсолютная справедливость, избранный Богиней, король в изгнании. Бессмертный, мудрый, великий, почти святой. А я… всего лишь глупая, глупая, глупая девочка…

— Не смей! — в её взгляде мелькнуло удивление, когда с его губ сорвался крик. — Не смей, никогда не смей говорить это! Ты — солнце, ты — счастье, ты — истинный свет… и я полюбил тебя, Таша. Я правда тебя полюбил, — он встал, шагнув к ней. — Я столько пробыл на этом свете, что почти забыл, что такое жизнь. Ты напомнила мне об этом. Я смотрел на тебя и видел всё то прекрасное, чем должен жить человек. Я видел, что маленькая девочка может быть сильнее всех сил мрака, я видел, что…

— Он твой Воин. Тот, кто убил маму. Тот, кто сделал всё это с нами… со мной и с Лив.

Слова прозвучали тихо, но чётко и ясно. Остро, как лезвия ножей.

Он запнулся и вздрогнул, словно от пощёчины.

И это выдало его с головой.

Минутная тишина.

Она смотрела прямо на него, и лицо её оставалось бесстрастным.

— Как ты смеешь, — наконец едва слышно сказала она, — как ты смеешь говорить мне, что любишь, когда я для тебя — просто ещё одно очко в сведении счёта? Ты знал, ты с самого начала знал… Ты и помог мне поэтому: потому что увидел в моих воспоминаниях его.

Он не стал отрицать.

— Ты такой же, как он. Нет, ты хуже. Ты гораздо хуже. Он действительно никогда не притворялся тем, кем не является… да, я ненавижу его. Но тебя — презираю.

Он не сказал ни слова.

— Почему ты молчишь, Арон? А как же слова о том, что ты мне не лгал?

— Всё не так, Таша, — тихо сказал он. — Всё не так, как ты думаешь.

— А как же? Любовь с первого взгляда? И никаких личных причин?

— Нет, не с первого. Но любовь сама по себе — достаточно личная причина.

— Ты меня полюбил. Полюбил — потом. Я ведь помню…

Она отступила на шаг назад, во тьму:

— Я верила тебе, но теперь не знаю, была ли это моя вера. Я любила тебя, но теперь не знаю, была ли это моя любовь. И я думала, что ты любишь меня, потому что ты так говорил, и я знала, что мне ты никогда не солжёшь… но теперь я не знаю даже этого. Теперь, когда я знаю, кто ты на самом деле — я не знаю, кто ты для меня.

— Всё, что я делал с тех пор, как мы встретились, я делал ради тебя. Всё, что я совершил, я совершил ради твоей защиты.

— Я хотела бы тебе верить. Но не могу.

— Послушай сердце. Оно тебя не обманет.

Она не отводила взгляд.

Минута.

Другая.

— Что ж, как скажешь.

Повернулась и побежала во мрак.

— Таша, нет, СТОЙ!

Он рванул следом, выскочил из библиотеки, и сотня коридоров и сотня анфилад разбили его крик сотней отзвуков — но её уже не было видно.

Таша бежала вниз, вниз, вниз, босиком по холодным камням, перескакивая через ступени сквозной винтовой лестницы. Бежала так быстро, словно убегая от самой себя — так быстро, что встречный ветер сушил жгучие слёзы на её щеках.

Он мягко, как кошачьей лапкой опустил зеркальце на стол. Поднялся, шелестнув шёлком. Оставляя за спиной извивающиеся отблески огня, направился вглубь комнаты.

— Значит, пора, хозяин?

— Да, Альдрем, — он опустился на жёсткую кушетку. — Пора. Маски сброшены.

— Итог подведётся этой ночью?

— Промежуточный, — он откинул голову на подушку. — Но тем не менее.

— Значит, вот и всё… — Альдрем, казалось, никак не мог поверить своим словам. С усилием скривил губы в улыбке. — Надеюсь, мы будем праздновать полное торжество…

— Полное торжество выпадает крайне редко. Торжество, знаешь ли, часто ходит рука об руку с моральным поражением, — он чуть улыбнулся. — Младшенький меня не подвёл: только благодаря ему моя девочка жива, цела и невредима… впрочем, в нём я всегда уверен, как в самом себе.

— Но вот её душевный настрой уже целиком и полностью ваша заслуга.

— Что верно, то верно. И он то, что надо.

Он потянулся в предвкушении. Даже, пожалуй, в довольстве.

Игра на нервах требует очень большого мастерства. И когда подходят решающие ходы — настроены нервные струны должны быть очень точно.

Что ж, пока тончайшая стройная схема не дала ни единого сбоя. Люди… они так… предсказуемы. И братишку он знает гораздо, гораздо лучше, чем тот думает. Он действительно уверен в нём, как в самом себе — потому что за его ещё не принятые решения может поручиться, как за свои собственные. Точно зная, как и когда они будут приняты.

Младшенький всегда мечтал о стратегическом и логическом мышлении. Его всегда восхищала способность выстраивать грандиозные алгоритмы и невероятные последовательности, чистые, ясные, бесстрастные, как ледяной хрусталь. И дающие сбои один раз на миллион.

Но этот один раз всегда выпадает так невовремя…

— Пожелай мне удачи, Альдрем. Мне предстоит ответственное мероприятие.

Остаётся только надеяться, что сегодня его день. Или хотя бы не их.

— Удачи, хозяин.

Он скрестил руки на груди и закрыл глаза.

Пришла пора отправиться в далёкие края.

И проснуться.

Глава шестнадцатая

Маски сброшены

"Алексас, вы немедленно собираетесь и отправляетесь вниз с нашими сумками. Да, только с моей и с вашей. Выведете лошадей за ворота и будете ждать меня там. Да, может быть, мы уедем. Сейчас. Вдвоём. Я поговорю с нашим провожатым, не беспокойтесь… От его слов и будет зависеть, уедем мы или нет. Вам что-то неясно?"

Слова собственного приказа эхом звучали в её сознании, когда Таша стремглав вылетела из ворот.

— Вперёд! — крикнула она, почти с разбега вспрыгнув на Звёздочку. Лошадка, тоскливо стригнув воздух ушами, пустилась по обвивавшей холм дороге, Серогривка уныло последовал за ней.

— Быстрее!

— Таша-лэн, вы уверены, что…

— Нам двоим… троим… ничего не грозит. Ничего, — голос её дрожал, на щеках мерцали в отблесках фейерверков влажные перламутровые дорожки. — Мне… мне так сказали.

Ей не нужно было смотреть на Алексаса: она спиной чувствовала его до сих пор непонимающий взгляд.

Ещё бы самой понять, почему она так в этом уверена…

— А святой отец без лошади…

— Это ваша с братом лошадь. Не его. Ничего, позаимствует у кого-нибудь: кому-кому, а ему с радостью и последнюю рубаху отдадут. Ты не понимаешь, что я говорю? Быстрее!!

Последнее было выкрикнуто по обращению к Звёздочке. Наконец осознав, что хозяйка настроена на редкость серьёзно, лошадь испуганно перешла на иноходь, мышастый жеребец — на галоп, уже привычно оставаясь на полкорпуса позади.

Таша сидела, стиснув поводья до боли в ладонях, неестественно прямо, закрыв глаза, в кровь кусая губы. Если бы боль физическая хоть как-то заглушила невыносимую, жуткую, ноющую боль где-то в груди…

Хотелось бы кричать, кричать до боли в горле, до плевка кровью, хотелось бы ломать и крушить всё, что виделось — как там, на крыше, так и сейчас — не меньше. Но оставалось лишь бежать, снова бежать: неважно, куда, главное, от кого. Только бы не видеть это лицо, эти светлые глаза, эту ненавистную улыбку… забыть. Забыть, забыть… Только бы не видеть его так ясно, будто он стоит перед тобой, только бы исчезла боль, будто в сердце всадили нож…

Как забавно: высказать лишь догадку, которой не могло быть почти никаких подтверждений, кроме намёка врага, кроме его же дара, высказать, потому что невыносима сама мысль о том, что такая догадка может иметь место — и получить подтверждение, которого страшилась больше всего… А, может, нужно было промолчать? Ведь, в общем-то, какая разница, кто он: невыносима лишь мысль о том, что обманывал, обманывал — её…

…но ведь и не обманывал, лишь недоговаривал. Может, проще было оставить всё, как есть…

…остаться игрушкой в чужих руках…

"Хватит. Наигрались. Кто бы ни устанавливал правила — ходы отныне делаю я, и я одна".

Вот и всё. Нет больше тумана. Нет другой Таши внутренней. Есть только она…

…и нестерпимая боль, и леденящий страх, и кромешный мрак вокруг.

Спустившись с холма, спустя пару минут они уже покидали городок. Стен вокруг Пвилла не было: брусчатка улиц перешла прямо в глину лесной тропы, щедро усеянную хвоей, увенчанную верстовыми столбами по обочине.

— Куда направимся? — Алексасу удивительно неплохо удавалось притворяться спокойным.

— К Тракту.

— Отсюда путь неблизкий. Нужно будет где-то останавливаться на ночлег.

Кажется спокойным или такой и есть? Почему не задаёт вопросов? Просто принял решение своей королевы, как подобает рыцарю, и не смеет обсуждать и осуждать? Решение юной сумасбродки-королевы, которая просто велела ему делать что-то, не объясняя, зачем, не объясняя, почему…

Неужели для него это всерьёз? Не игра, как для неё — игра в королеву, или сказочный сон, в котором она иная…

…неужели она уподобится тем кукловодам, от которых стремится убежать?

— Он его Воин. Тот, кто играл мной.

Стволы проносились мимо во тьме в сопровождении смягчённого глиной стука копыт.

— Не сказать, что я сильно удивлён, — наконец откликнулся юноша. — Что отец Кармайкл, что вся эта история — в них присутствовало подозрительно много белых ниток.

Лес плыл мимо быстро, очень быстро, но Таша увидела бы красные щелки наблюдающих глаз, если бы те были. И их не было.

— Хм… Вы сказали "играл"… Случаем, не имеется ли в виду, что больше…

— Он сказал, что играют двое. И что я — их разменная монета. Но монета взбунтовалась. Я больше не дам собой играть.

— Вот как. Ну, оно и немудрено. Кошке, играющей с мышью, всегда стоит быть осторожнее. И знать ту черту, за которой нужно выйти из игры. Иные мышки оказываются такими… проблемными… А кто есть пресловутый сказавший "он"?

— Он сам. Воин.

— Воин? Вы… говорили с ним?!

— Да. У меня есть… средство связи.

Сознание Алексаса явно отказывалось мириться с перспективой поверить своим ушам.

— Джеми просит, — наконец резюмировал юноша, — чтобы вы немедленно от него…

— Избавилась. Знаю. Мне уже говорили.

"А что было бы сейчас, если бы избавилась?.."

Лес сгущался, — это был уже не сосняк, а больше ельник, — и в чаще царила такая непроглядная тьма, что даже Таша с трудом что-либо различала. Странно, что лошади ещё не потеряли тропу… а, может, уже и потеряли?

— И вы думаете, он… Воин — так легко вас отпустит?

— Не думаю, но, думаю… — Таша потянулась к цепочке на шее, — он побоится ломать игрушку. Так что мы…

…тьма вокруг разразилась паническим ржанием, накренилась, кувырнулась…

Лёжа на дороге, хватая губами воздух, Таша видела, как их кони вновь касаются земли всеми четырьмя копытами, из стойки на дыбах срываясь в галоп, мгновенно исчезая во мраке — от которого вдруг отделяется и подходит ближе сгущённая тень.

Попытка вскочить оказалась бесполезной: её к земле приковывали невидимые цепи.

— Таша, Таша, что…

Шёпот Алексаса затих. В забытье? Сонном или смертельном? Она даже голову повернуть не может…

Тень протянула руку. Таша не видела её глаз, но чувствовала пристальный взгляд.

Почти невидимая ладонь мягко, даже нежно коснулась её щеки.

— Кажется, я говорил, что найду тебя, девочка… моя?

— НЕТ!!!

Тихий смех послышался ей ответом.

Обрыв карьера был отвесным и очень высоким. В карьере добывали красную глину сотни лет, и сейчас он давно уже был заброшен: осталась лишь болезненная рытвина на теле искалеченной земли. В ночи, скрывшей луну за облачной пеленой, можно было лишь угадывать тёмную равнину дна — которого, если шагнуть с края вниз, достигнешь далеко не сразу.

Лес почти везде вплотную подступал к обрыву: лишь иногда попадались глинистые площадки, с трёх сторон ограниченные деревьями, а с четвёртой — пустотой. Сейчас на одной из них горел костёр. Размашистые лапы елей, очерчивавшие границы, почти терялись во тьме. Слева, у самого обрыва, виднелся невесть откуда взявшийся валун, источенный эрозией до какой-то орловидной формы, чудом не срывавшийся в пустоту. В стороне от костра испуганно пофыркивала четвёрка коней, нервно поглядывая на парные алые щелки, кругами скользившие в чаще вокруг поляны. У огня сидели четверо в тёмных плащах. На земле чуть поодаль лежали двое.

Таша открыла глаза.

Она даже не поняла толком, когда её вырубили: вроде бы она кричала до визга, её несли куда-то, вокруг был только мрак, а потом…

А потом она очутилась здесь.

Невидимые путы сковывали надёжно: можно было лишь моргать да говорить. Кричать. Впрочем, крики по пути сюда делу не больно-то помогли, и Таша предпочла не объявлять о своём пробуждении, а тихо оценить обстановку.

Дрожащее пламя костра рождало больше теней, чем света. Щелки глаз мортов вкрадчиво проскальзывали в лесной тьме. Вполголоса переговаривались наёмники: скрытых капюшонами лиц Таша не видела, но среди хмельно-потно-табачного букета запахов улавливала мускусную нотку… оборотни?

Кто из них был тогда в доме? Кто убил маму?..

— …уходит, когда ему вздумается! — пролаял один. — Мне это уже начинает надоедать!

— Да, работодатель не самый лучший. Что поделаешь, — другой неторопливо сооружал самокрутку. — Хотели спокойной жизни — надо было соглашаться зачищать дом старого Делмана.

— Когда-то я заложил этой сволочи дедушкины часы, — вспомнил третий, — а он отдал мне за них всего два золотых…

— Не так уж и мало.

— Но это же дедушкины часы, Дэви. Нет, он точно заслуживал того, чтобы быть обчищенным! А вместо этого мы… Ну вот с чего ему эти мелкие сдались? А та женщина?

— А этот дэй? — лающе поддержал первый. — Даром что дэй, так мечом владеет — дай Богиня каждому! И клинок-то заговорённый! Он же нас чуть не убил!

Этот голос мог принадлежать только оборотню, причём проведшему в звериной ипостаси волчью долю своей жизни: слова произносились коротко, отрывисто, а фразы заканчивались либо восклицательными, либо вопросительными знаками — точки было не дано.

— Чёрный человек, чесслово. Что мне не нравится, так это его глаза. И улыбка. Жуть берёт. Многое на своём веку повидал, но такого… — говоривший вздрогнул — едва-едва, но заметно.

Что ж, подумала Таша, такой факт, как дрожь законченного головореза, многое сообщает о предмете разговора.

— Мы знали, на что идём, — неуверенно сказал тот, кого называли Дэви. Продолжил, однако, гораздо увереннее, — и неужели я слышу сожаления?

— Ну… она была красивая. Та женщина.

— О да. И очень зубастая, — Дэви пыхнул самокруткой. — Думайте о ста золотых, ребята. Каждому. Да и всё скоро кончится… вроде бы… Покурим? Вольг?

Четвёртый, до сей поры хранивший молчание, вдруг обернулся. Но не к напарникам, а к Таше — слишком поздно осознавшей, что лучше бы прикрыть глаза.

— Смотрите-ка, кто проснулся, — певуче заметил наёмник.

Лишь взглядом оборотня можно было заметить, как в тени капюшона кривятся улыбкой его губы.

Но то, как враз настороженно притихли остальные трое, заметил бы любой.

Поднявшись с земли, Вольг приблизился к пленникам танцующей походкой.

— Вольг, ты…

— И пальцем к ним прикасаться не сметь, знаю, знаю, — скучающе протянул он, присаживаясь на корточки. Капюшон ни то спал, ни то незаметным движением скинулся с его головы.

Молодой человек в чёрных одеждах, с гривой русых волос, весьма симпатичными чертами белокожего лица и… глазами. Глаза у Вольга были светло-карими, странно отливающими в жёлтый. И взгляд этих глаз был очень… пугающим. Они смотрели так, будто оценивали, как удобнее вцепиться тебе в горло.

Глаза принадлежали существу без каких-либо моральных принципов. И без каких-либо тормозов. Если оно сможет вцепиться в горло — не остановится, стиснув челюсти в мёртвой хватке. Как при жизни, так и по смерти.

— Привет, малышка, — улыбнулся Вольг, — будем знакомы.

Всего лишь улыбнулся — а Таша почти ощутила волчьи клыки у себя в шее.

— Меня зовут Вольганель, а тебя?

Она сжала губы:

"Он не причинит мне вреда. Ему приказано".

— Ц-ц-ц. Это невежливо — не отвечать, когда тебя спрашивают, — дыхание оборотня почти обжигало лицо. — Заводить новые знакомства порой полезно, как думаешь?

— Вольг!

Таша молчала.

"Не причинит, не причинит…"

— Значит, не хотим быть вежливыми, да?

Жадное, нехорошее дыхание.

"Не причинит…

Богиня, пожалуйста…"

— Что ж…

— ВОЛЬГ! — рявкнул Дэви.

Наверное, ещё с минуту оборотень, не мигая, смотрел ей в глаза.

А потом, грациозно встав, прошёл обратно к костру.

— Как думаешь, Дэви, — устроившись у огня, Вольг лениво потянулся, — может, когда наш Чёрный Человек с ней наиграется, то отдаст нам?

— Хочешь сказать, тебе.

— Упрямая девочка. Ты же знаешь, у меня к ним слабость. А хорошие девочки вроде бы любят плохих мальчиков, так что… думаю, мы поладим.

Как бы жутко не было Таше при мысли о том, что уготовил ей Воин — то, что с ней мог сделать Вольг, представлялось куда отчётливее.

И от этих мыслей впервые за вечер ей стало по-настоящему страшно.

— Думаю, — новый голос был негромким, чуть хрипловатым, — мы поладим не хуже…

Голос оказался иным, чем слышался Таше в зеркале.

Наёмники, мгновенно съёжившись у костра, предпочли замкнуться в молчании с подобострастно-боязливым оттенком. "Чёрный Человек" возник будто из ниоткуда: просто шагнул вперёд из теневых отблесков и встал у костра, опустив голову, задумчиво сложив руки на рукояти меча.

Таша смотрела на того, кто сломал её жизнь. Ей не оставалось другого — отвернуться она не могла.

— Ты бы хотела, наверное, знать, чего я хочу? — он глядел вдаль почти мечтательно.

Таша молчала.

— Почему сейчас ты здесь? Чего мы ждём?

Она могла не отвечать, но не могла не слушать. И забыться — тоже. Это было хуже, чем смерть, хуже, чем пытки: лежать перед ним, такой бессильной, такой беззащитной, просто лежать и знать, что ты ничего не можешь сделать. Игрушка, марионетка с обрубленными нитками.

Он повернул голову — Таша зажмурилась, только заметив начало движения.

— Не надо бояться, девочка моя. Я тебе вреда не причиню. Ты слишком хрупкая и дорогая игрушка, чтобы так бездарно тебя испортить, — его плащ шуршнул вдруг совсем близко. — Сколько лет я замыкал этот круг… Ах, как много интересного ждёт тебя на уготованном мной пути, если бы ты только знала! Так и тянет рассказать, но, увы, испорчу эффект…

Холод мурашками побежал по Ташиной спине, когда он поставил её на ноги и, одной рукой прижав к себе, цепкими пальцами другой взял за подбородок, вскинув лицо:

— Посмотри на меня.

Она лишь зажмурилась крепче.

— Я ведь могу и заставить, — он говорил мягко и очень тихо — его голос почти сливался с шипящим потрескиваньем огня. — Но если будешь послушной девочкой, сниму заклятие.

Вдалеке глухо заворчала громом грозовая туча: зарницы ниточками мелькали в черноте между небом и землёй. Сонно потрескивал костёр. Кони глухо переминали копытами землю, с тихим шорохом прядая ушами.

Медленно, медленно Таша открыла глаза и прямо, не боясь, встретила взгляд глаз других: серых, в голубой отливающих. Они были светлыми — но такими невыразительными, такими жуткими…

Таша не знала, что такое ненависть. Ей просто некого было ненавидеть. Но сейчас ненависть была единственным, что у неё осталось.

Если бы только можно было разбить в кровь это лицо, ударить, избить, разодрать — чтобы он ощутил хоть сотую часть той боли, что заставил испытать её… хотя нет, это всё не то. Это не страшно, совсем не страшно. Если бы разбить на мелкие осколки всю его жизнь, если бы отнять у него всё, что ему дорого, если бы стереть это в порошок, в прах — но у него, верно, и нет ничего, чем бы он дорожил…

"Я хочу, чтобы ты умер, мразь. Хочу, чтобы ты лежал мёртвый, холодный, в земле, где только черви составят тебе компанию…"

Он усмехнулся как-то странно… весело?..

А потом разжал руки, отступил на шаг — и Таша поняла, что стоит на ногах уже сама.

— Пытаться бежать или перекинуться не советую, — он с интересом ждал её реакции. — Всё же не забывай, кто я. Далеко не убежишь и сильно не навредишь.

Она смотрела на амадэя, закутанного в плащ, словно в отрез ночной тьмы. Потом обвела взглядом четверых вокруг костра, стену леса вокруг маленькой площадки, отвесный обрыв позади. Опустила глаза на тело Джеми у своих ног.

— Он просто спит. Ничего серьёзного. Правда, спать ему придётся долго.

Плевать, что любая попытка бегства обречена, думала Таша. Было бы плевать, если бы не мальчишки, которые по её глупости оказались здесь, если бы не сестра, которая где-то там ждала пробуждения…

— Освободи Лив, — в её голосе не было страха или волнения. — И мальчика. Я же у тебя, ты своего добился.

— Нет, девочка моя, рано, рано. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: ты наделаешь больших глупостей, если будешь знать, что тебя ничто не держит.

Таша сжала кулаки — раненную ладонь резануло болью:

— Что ты хочешь?

— Сейчас от тебя — ничего.

— Тогда зачем?..

Он улыбнулся — от этой улыбки жуть пробрала Ташу до костей:

— Увидишь. Уже скоро.

— Уже очень скоро, — послышался знакомый голос, и один её кукловод обернулся — чтобы увидеть, как шагнул на свет второй.

Какое-то время Воин и Зрящий просто смотрели друг на друга — две тени, разделённые несколькими аршинами тьмы и неровным пламенем костра. Потом первый, не отводя взгляда, чуть склонил голову набок и махнул рукой. Наёмники вскочили, как по команде: двое безмолвно сгребли за руки Ташу, не рискнувшую вырываться, ещё двое подхватили Алексаса, и четвёрка оттащила пленников в стороны.

Место долгожданного свидания было свободно.

— Здравствуй, Арон, — Воин сделал шаг вперёд, и мягкая безрадостная улыбка скривила его губы. — Рад тебе несказанно. Сколько лет, сколько зим… мы не виделись сколько — пять, шесть сотен лет?

— Приветствую, Лиар, — Зрящий двинулся навстречу. — Сожалею, что не могу ответить на приветствие, как должно. Не желаю, чтобы ты здравствовал.

— Как невежливо, однако. Я, быть может, тоже, но этикет, традиции или хотя бы элементарные правила следует соблюдать, не считаешь? Хотя да, ты же никогда не был сторонником правил, как же я мог забыть…

— Кто бы тебе дал.

Алексаса бесцеремонно швырнули на землю, Ташу — следом, прямо на него. Амадэи, даже не взглянув в их сторону, остановились в нескольких шагах друг от друга: тот, кто воплощал тьму — по-прежнему склонив голову набок, как любопытный мальчишка, тот, кто должен был воплощать свет — держась прямо и ровно, чуть вскинув подбородок.

А Воин выше Зрящего, заметила Таша. И крупнее, пожалуй…

— Знаешь, — вдруг сказал Лиар, — я сделал кое-какие выводы. Наблюдения, душевные поиски, и… может, нам начать сначала?

Во взгляде Арона почти не было удивления.

Почти.

— Ты же мой брат, — продолжал Лиар. Светлые глаза амадэя были абсолютно серьёзны, — мы должны оставить прошлое позади. Если ты хочешь жить нормальной, счастливой, человеческой жизнью… я тоже должен желать всего этого для тебя. И тогда, может, и у меня это получится? Может, я смогу научиться быть… человеком… Может, ты сможешь меня простить? Может, ещё есть надежда для нас обоих?..

Он слегка улыбнулся. Чуть виновато, очень искренне. Удостоившись в ответ не менее искреннего, таки проступившего за маской бесстрастности непонимания.

"Что… этот чело… существо…"

А потом улыбка Воина стала шире. Гораздо шире.

А потом он рассмеялся.

— Право, не перестаю тебе удивляться! Ох, Арон, Арон… всё ещё веришь, что в каждом люде и нелюде можно найти что-то хорошее?

Дэй качнул головой — коротким, досадливым жестом человека, жалеющего о собственной глупости:

— Зачем тебе эта девочка, Лиар?

— Ты же прекрасно знаешь, зачем, дорогой брат.

— Предположим. Отпусти её. Я же здесь, и я хочу закончить эту игру.

— Но неужели ты до сих пор не понял, что я заканчивать её не хочу?

— Смутно догадывался. Что ж, если тебя не устраивает место развязки — готов проследовать за тобой куда угодно и принять сражение.

— Ты не бежишь с поля боя? — голос Воина прозвучал насмешливо. — Неожиданно.

— Не бегу. Потому что хочу спасти её.

— Не больно ты рвался её спасать, когда она выкрадывала из трактира свою сестру… Ты же прекрасно знал, что я рядом. И прекрасно знал, что, встреться ты со мной, я бы раз и навсегда оставил девочку в покое.

— Не оставил бы. Если ты не хочешь заканчивать игру сейчас, с чего бы тебе заканчивать её тогда, ещё толком не начав? Противоречишь сам себе.

— В начале всё бывает иначе. Но ты захотел продолжить… и всё пошло так, как хотел я.

Гулко, уже над самым карьером буркнул что-то гром. Первые капли дождя звонко разбились о глину.

— Да, дорогой брат. Я слишком долго таил в сердце месть, чтобы ограничиться всего-навсего твоим убийством, — Лиар потянулся к застёжке плаща, и тот опал на глину небрежными складками. — Месть, знаешь ли, как вино: чем дольше ждёшь, тем она слаще. И теперь я заставлю тебя понять, каково это, когда у тебя не остаётся ничего, кроме ненависти и льда в сердце… Я заставлю тебя испытать всё, через что ты некогда заставил пройти меня.

Арон смотрел на него так внимательно, что это внимание маской скрывало все эмоции.

— Хочешь, чтобы я отпустил её? — Лиар взялся за рукоять своего двуручника, и языки пламени отразились в лезвии обнажённого на полпальца клинка. — Тогда дуэль. Победишь — отпущу всех. Нет — мне решать, что с вами делать.

В ответ дэй поднял ладонь к своему плечу. Ремень ножен расстегнулся с металлическим шорохом.

Мечи они обнажили одновременно. Одинаково беззвучно. Только вот клинок Воина оказался гораздо больше меча Зрящего.

— А неплохо ты всё спланировал, — отшвырнув пустые ножны к краю поляны, Арон наконец кинул беглый взгляд в Ташину сторону — только вот не на неё, а на тех двоих, что стояли рядом. — Соскучились?

В горле Вольга заклокотал глухой рык. Его товарищ нервно перемнулся с ноги на ногу.

— И долго им пришлось латать раны? Я не больно-то вежливо с ними обошёлся, — лезвие Аронова клинка в темноте странно серебрилось само по себе… болезненно. — Пришлось мечом, увы: с твоей стороны было весьма предусмотрительно снабдить их такими же безделушками, как у Таши. В каждую заключил частицу себя, не так ли? Не самый сложный обряд, но какой эффект: силы Зрящего оказываются бесполезны…

— Не мог же я допустить, чтобы ты не остался без лошади, не был ранен, не задержался в трактире и не встретил нашу девочку, которую я так заботливо вёл навстречу тебе. А их раны — сейчас они в форме, не беспокойся. Регенерация оборотней, да и целительные альвийские мази творят чудеса.

— Ну, ты же можешь позволить это своим наёмникам.

— К твоему сожалению, да.

Когда мечи скрестились, в воздух выбился сноп белых искр.

Ливень презрительно хлестнул Ташу по лицу, напомнив о том, что нужно сделать: наконец отвести взгляд от амадэев и повернуться к Алексасу. Светлые волосы, давно уже свободные от лент, волной скрыли лицо юноши. Так, хорошо, и не забыть — спина судорожно вздрагивает…

— Алексас!

Безусловно, в последние пять минут она услышала очень много интересного и ещё больше непонятного — вот только размышлять об этом было немножко некогда. Как и рыдать. Да и вид сражений, хоть она ни разу этих самых сражений не видела, её не особо пугал… теоретически…

Но наёмники же обо всём этом не знают, верно?

— Алексас, очнитесь, ну же!

Да, у оборотней очень тонкий слух, но ведь она шепчет тихо, в самое ухо — да к тому же дождь, да звяканье клинков…

— АЛЕКСАС!

— Ну чего вы раскричались, Таша? — выдох прямо ей в ухо. — Я и так прекрасно вас слышу.

Она даже оцепенела на миг:

— Но… вы же должны…

— У меня есть некоторые сюрпризы. Невосприимчивость к кое-каким видам магии. Или не такая восприимчивость, какая должна быть. И благодаря этому я узнал очень много чего интересного… А теперь, Таша-лэн, прошу вас доложить обстановку.

— Над нами четыре наёмника, — дрожать, дрожать, думала Таша. Не стоит забывать, что я рыдаю. — Двое оборотней. Арон сражается с их главарём. Есть идеи?

Секунды, которые он искал ответ, отдавались в её ушах песней скрещённых клинков. Она даже различала слова… слово. Всего одно.

Убей.

— Нападайте на них, — шёпот Алексаса почти затерялся в шуме дождя.

…и вначале подумалось, что действительно затерялся: ведь не могла же она расслышать это.

— Что?!

— Нападайте. Или бегите. Отвлеките их. Вас они не убьют, а мне нужно время, чтобы встать и достать оружие. Они хоть саблю не отобрали?

— Нет, на поясе…

— Отлично. Тогда действуйте.

С другой стороны, если ты не веришь собственным ушам — чьим же тогда ушам ты поверишь?

"Безумие…"

…убей, убей, убей, — песня мечей, постепенно ускорявшая темп…

"…но, учитывая ситуацию — пожалуй, можно счесть это проблеском гениальности".

— Хорошо, — коротко выдохнула Таша. Вдохнула — и, вдруг скатившись наземь, прошмыгнула прямо между ног Вольга, зайцем кинувшись к лесу, поскальзываясь на мокрой глине. Яростный вопль Дэви полетел в спину:

— Держи её!!!

…удар.

Уже у самых деревьев невидимая преграда, мягко спружинив, отбросила Ташу назад — прямо в руки одному из четверых, сгрёбшего её в охапку и зажавшего рот ладонью.

— С головы девчонки и волоса чтобы не упало! — рявкнул Дэви. Таша брыкнулась — горло царапнула сталь. В ярости прокусила прижатую к губам руку — наёмник даже не вздрогнул, лишь выругался и тряхнул её так, что шею ожгла боль пореза.

Прикрыть глаза…

…раз…

…два…

Горло вновь обожгло, но не холодом стали: огнём…

Золота.

Раскалившейся вдруг цепочки на шее.

— Хорошая девочка, — одобрительно заметил кто-то, когда Таша притихла — и секунды не прошло, как боль тоже поспешила утихомириться. — Так-то лучше.

— Смотря для кого…

Четвёрка синхронно обернулась. Алексас стоял ровно, вскинув голову, сжимая саблю в опущенной руке. На наёмников он смотрел спокойно, чуть прищурившись, словно следящий за мышью кот. Мокрые кудри липли ко лбу, рубашка — к телу. Плащ и куртка валялись чуть поодаль.

— Очнулся, значит? — Дэви ухмыльнулся. — Зря ты нас окликнул, мальчик.

— Не в моих правилах со спины нападать, — безмятежно ответил Алексас, делая шаг вперёд. Двое кинулись ему наперерез, занося клинки.

"Алексас, что ты делаешь? Их же четверо, это…"

Он метнулся вперёд белой тенью: сшиб с ног тех двоих, что встали у него на пути, непринуждённо увернулся от атаки третьего и прыгнул, легко взвившись ввысь аршинов на пять. Удерживавший Ташу и голову вскинуть не успел, как девушка услышала мягкий шум, с которым Алексас коснулся земли за его спиной — а потом наёмник вздрогнул, захрипел и выпустил меч из ослабевшей руки.

Ещё прежде, чем он сполз на землю, юноша оттащил её ближе к лошадям, тревожно бившим копытами:

— Вы в порядке?

— Как… — Таша судорожно вскинула руки к горлу — ожог от цепочки ныл ободом, да и царапина от меча саднила, — как вы это сделали? Человеку так прыгнуть…

— Долгая история, и определённо не сейчас её рассказывать. Стойте здесь, ладно? Мне ещё надо кое с чем разобраться, — Алексас обернулся — чтобы встретить оставшихся троих, что кинулись вперёд с яростным блеском в нехороших маслянистых глазках убийц. Встретить с мягким вкрадчивым спокойствием большого кота, принимающего вызов безумных мышей.

Двигаясь так быстро, что глаз едва успевал улавливать движения, стреножить одного и, пока он не поднялся, пнуть мыском сапога в висок — тот рухнет и затихнет уже навсегда. Нырком уйти от нацеленного в спину меча другого, ударить его гардой сабли в живот — тот, отлетев назад, сшибет с ног третьего. Вдвоём они кубарем покатятся по склизкой глине…

…чтобы без вскрика исчезнуть за краем обрыва.

— Уже? И начать-то толком не успели, — Алексас в прыжок вновь оказался подле Таши, оттаскивая её от лежащего лицом вниз тела. Крови почти не было — её мгновенно размывали дождевые ручьи. — Что дальше?

Таша смотрела на него.

Как просто, оказывается — убивать…

"Потом!"

Дождь встал стеной, размывая реальность: казалось, площадка со всех сторон обрывается в пустоту, и есть лишь тяжёлая водяная дробь, тьма да лязг клинков. Амадэи обратились в смутные очертания, Аронов клинок — в сплошную серебристую вспышку, другой меч — в редкие отблески белого зарева молний.

…бели-бей, убей, убей…

Таша шагнула вперёд.

Они двигались быстро и бесшумно, как тени. Глаз не смог бы определить движений: на каждое уходил не миг, а доли мига. Выпад — отскок, удар — блок. Лязг, россыпь искр, брызги ливня.

Увидеть, как непрестанно наступает один, легко и завораживающе, танцуя вокруг противника, жаля клинком со всех сторон. Как непрестанно парирует другой, держа безукоризненную оборону.

Таша всегда думала, что сердце не может двигаться по грудной клетке — но сейчас оно падало вниз.

Удар, удар, удар. С разворота, из-под низу, прямой, обманный…

Как бы хорошо Арон не владел клинком — Воином рождён он не был.

Рано или поздно он допустит ошибку. Таша знала это.

А расплатой за эту ошибку будет смерть.

— Вы не можете?..

— Нет, не могу, — резко ответил Алексас. — Это нарушит правила, и в случае вмешательства Воин имеет полное право убить меня. Простите, но вмешиваться в бой амадэев — самоубийство чистой воды, — он помолчал. — Конечно, если ваше высочество так хочет…

Таша уже не слушала.

Одно слово, всего одно произнесённое им слово протянуло ей паучью ниточку решения.

Да, это было безумно. Да, это было неправильно. Да, это было отчаянно, но…

Это было единственным, что она могла сделать.

"Самоубийство…"

— Так что… Таша? Таша! ТАША!

— Палач!

Её крик колокольчиком прозвенел над площадкой, и обе тени повернули головы — чтобы замереть со скрещёнными клинками.

Таша стояла на вершине каменного орла, балансируя на скользком камне, вскинув голову, далеко откинув руки. Алексас нерешительным истуканчиком застыл внизу.

— Ты слышишь меня, Палач?

— И чего ты хочешь этим добиться, девочка моя? — спокойно спросил тот.

— Всего или ничего, — Таша чуть пошатнулась: удерживать равновесие ей давалось не без труда, — свободы, той или иной!

— Что ты…

— Отпусти нас. Всех. И отпусти мою сестру. Или… я прыгну.

"РРРОК".

Гром взревел прямо над её макушкой.

— Да, прыгну, и все твои замкнутые круги полетят к ксаше!

— И ты обречёшь свою сестру на смерть?

— Ты никогда не отпустишь её. С чего, когда Лив — кукловодная нить ко мне?

— А как же твой рыцарь?

— Умереть за меня будет для него далеко не самой худшей смертью.

— Ты же хочешь жить, — он казался слегка удивлённым, — ты не прыгнешь, не сможешь…

— Прыгну! — Таша рассмеялась ему в лицо. — Уже умирала, не так уж и страшно!

Она спиной чувствовала пустоту. Пустота манила, окутывая предвкушением полёта: казалось, и опоры никакой под босыми ногами нет, и стоит она в дождливой черноте на краю воздуха. Как тогда, на грани, прежде чем шагнуть вперёд и вернуться… только вот в этот раз вернуться она не сможет.

Таша, пошатываясь, стояла на краю смерти, и ветер хлестал ливневыми пощёчинами по её лицу. Странно, она даже улыбалась. Не было страха: лишь отчаянная уверенность в том, что так надо. Если никто не даст ей свободы — она возьмёт её сама. Свободу от игрушечной жизни. Свободу, которую у неё никто больше отнять не сможет.

— Таша, не делай глупостей…

Тихий голос Арона почти слился с шумом дождя.

Воин задумчиво всматривался в её глаза: наверное, он видел там что-то, что заставляло задуматься.

— Таша, не надо. Прошу тебя.

Таша посмотрела в лицо человеку, которого любила и ненавидела. Любила ли? Она и этого не знала…

— Спустись, умоляю. Мы найдём выход, поверь…

…ненавидела ли?

Белая вспышка на миг лишила возможности видеть — но ещё прежде, чем грянул гром, она услышала лязг, вскрик, удар…

РРРОК!

А потом Таша увидела.

И улыбка застыла у неё на губах.

— А теперь, девочка моя, ты послушаешь меня, — царапнув клинком горло стоявшего на коленях Арона, Воин мыском сапога поддел выбитый из чужой руки меч. — Значит, хочешь свободы? Всем? Тебе, сестре и мальчишке, я правильно понял?

Скользнув по глине, меч Зрящего проехался пару аршинов к каменному орлу.

— Тогда, — Лиар за волосы вздёрнул голову дэя выше, — убей его.

Пустота распахнула свои объятия.

Широко взмахнув руками, Таша с трудом выпрямилась:

— Что?!!

— Убей его, и, клянусь, я сниму заклятие с твоей сестры. Убей его, и, клянусь, я отпущу тебя и этого мальчика… этих мальчиков — на все четыре стороны. Клянусь. И если я нарушу клятву, да не будет мне покоя ни при жизни, ни после смерти, ни в этом мире, ни в каком другом.

РРРРОК.

Клятвы магов принимались к учёту всегда. Не нужно было никаких заклятий — каждое слово, следовавшее после "клянусь", само по себе было заклятием.

Он предлагал это всерьёз.

— У тебя есть три дороги, девочка моя, — улыбка амадэя казалась украденной с её губ. — Первая: прыгнуть. И тогда следом за тобой умрут все, кто тебе дорог. Вторая: сказать "нет". Тогда ты останешься жива и, пожалуй, свободна, потому что тебя я отпущу, но все, кто тебе дорог, всё равно умрут: моего дорогого брата своим отказом ты не спасёшь, от смерти колдуна-недоучки и его братишки миру не убудет, а сестра твоя останется в моей власти… и умрёт. А третья — сказать "да". И тогда все останутся живы, кроме одного из тех двух, кто играл тобой. Не волнуйся, я твою месть пойму — если ты на неё когда-нибудь решишься, конечно.

— Зачем?!!

— Считай, что его смерть от твоей руки меня удовлетворит.

Арон вырваться даже не пытался. Он следил за Ташей — без малейшего страха, спокойно, с каким-то странным вниманием.

— Смерть того, из-за кого разрушили твою жизнь. Того, кто знал это, но не удосужился сказать тебе. Того, кто из-за своей жажды сведения счётов не пожелал пресечь всё в начале. Того, кто заставил тебя поверить, что он любит тебя и ты любишь его… того, кто лишь под конец снял маску, показав своё истинное лицо — с кого сдёрнула маску ты, потому что сам он своё лицо показать не решался.

Клинок под ней слабо серебрился, притягивая взгляд.

— Этот меч не так прост, как кажется. Он сделает всё сам: тебе останется лишь держать его. И направлять. Один укол — больше не надо.

Его слова… они были как яд. Они растекались по сердцу вкрадчивым шёпотом сомнений, открывая странные, жуткие, неведомые ранее чувства…

…или просто хорошо скрываемые от самой себя?

— Ты не сможешь жить, если твоя сестра умрёт, я же знаю. Ты действительно сможешь прыгнуть… Но подумай хорошенько: ты так мало видела, а на этом свете ведь столько всего интересного… Неужели ты уйдёшь в пустоту, прожив всего-то пятнадцать лет? Неужели уйдёшь, не увидев, как вырастет твоя сестра, не прочитав столько любимых легенд, которые можно прочесть, не изведав радости первой любви? Неужели это разумно — заканчивать вот так… из-за него?

Эти слова ломали что-то. В ней. И сквозь трещины просачивалось нечто непривычное, страшное, поднимающееся в душе, словно змея из высокой травы, захлёстывая жёстким холодным разумным…

Она стояла на краю свободы, и эта свобода была так непреодолимо далеко и так заманчиво близко.

Один укол. Всё, что требовалось, чтобы обрезать кукловодные нити, связавшие её по рукам и ногам. Один укол. Всего лишь. Слезть и переступить. Это ведь кажется не таким сложным — убить…

Она ведь хотела этого. Сама хотела. А теперь — вот же он, перед ней… Шанс отомстить за всё, что этот человек сделал с ней.

Уступить зверю в себе.

Так просто, так до боли просто…

Тихо и бесшумно Таша соскользнула вниз с каменного орла — в серебристом взгляде светилась ледяная властность. Шагнув мимо Алексаса, подняла клинок: он казался не тяжелее игрушечной сабельки. Вскинув голову, неторопливо ступая босыми ногами по скользкой глине, приблизилась к тем, кто ждали её: один — коленопреклонённый, другой — убравший свой меч, чуть отстранившийся, но продолжающий сжимать в пальцах мокрые пряди Ароновых волос. Подняла меч, строго прямо, строго перед собой: лезвие будто рассекло её лицо на две половины ярким, острым, болезненно сиявшим серебром.

РРОК…

Больше не было слов — зачем? Остался лишь изумлённый ужас Алексаса, улыбка Палача да равнодушие Арона, следившего за приблизившейся смертью. Тихое равнодушие и странный, замороженный интерес… и лишь где-то глубоко-глубоко, на самом дне можно было различить отчаяние. Отчаяние человека, которого предали.

В который раз серебристые глаза против серых?

Медленно, не дрожа, клинок опустился: кончик лезвия почти коснулся его груди. Таша разомкнула губы, но произнесённого не услышал никто, кроме неё самой — лишь по движению губ можно было угадать…

…прости меня?

Крепко сжимая кожаную рукоять, она отвела меч назад, занося.

Улыбка Палача окрасилась торжеством.

— Таша, нет, НЕТ, что вы…

Меч нанёс удар.

Крик Алексаса оборвался на полуслове.

Меч нанёс удар тому, кому должен был, тому, кого больше всего ненавидел и клинок, и та, что направила его…

И нанесён он был не вниз, а вверх.

Когда лезвие пронзило грудь Палача, тот удивлённо пошатнулся. Потом тихо звякнул выпавший из пальцев амадэя меч.

"Ррок", — глухо пробурчал удаляющийся гром.

Таша стояла, не смея пошевелиться, не в силах поверить, что…

…короткая белая вспышка отдаляющейся грозы.

Всё произошло в один миг: вот он выставил свободную руку, вот ухватил меч за лезвие, дёрнул вверх — и вырвавшаяся из Ташиных пальцев рукоять, чуть не ударив её по лицу, взвилась вверх.

Окровавленной ладонью, не выпустив из другой руки пряди тёмных волос, Палач поймал подкинутый в воздух меч за эфес:

— Хорошая попытка, девочка моя. Какая жалость, что не удалась. Скользнуло по ребру, прошло под кожей и выскочило — к подобным царапинам я привычный, — лицо Лиара казалось восковой маской. — Какая жалость…

Она сначала услышала: противный хруст и судорожный прерванный выдох.

Потом увидела: Арон странно вздрогнул.

А потом Палач выдернул вонзённый со спины меч и, швырнув на землю чужой клинок, поднял свой. Алые огни бесшумно исчезли где-то в лесу. Четвёрка коней, разом сорвавшись с привязей, рванули в чащу.

Лиар протянул руку, и плащ тенью скользнул в неё откуда-то с земли.

— Какая жалость, — повторил Палач, прежде чем раствориться во мгле.

Ещё миг Таша смотрела на багрянец, смываемый дождём с Аронового клинка. Ещё миг она смотрела, как Алексас подхватывает дэя, медленно заваливающегося набок.

Ещё миг…

Смотрела и не верила, не в силах была верить своим глазам.

— Арон…

Он вскинул глаза, глядя на неё: от уголка рта по подбородку пробежала струйка крови.

— Арон!

Серые глаза сияли лучистым светом. Благодарным.

— Нет, нет, — она рухнула на колени, и чернота её расширенных зрачков почти поглотила серебро радужки, — только не уходи, не умирай, пожалуйста! Ты же не можешь, не можешь…

Улыбка замерла у него на устах.

Голова Арона откинулась назад, и в светлых глазах отразилась тьма чёрного неба…

…неба, которого он уже не мог увидеть.

Рок.

Небо светлело медленно и неохотно. Рассвет с трудом плавил свинец туч. Ветер нёс вкрадчивый холод.

Джеми кинул в костёр ещё пару веток, — пламя заглотило хворост с жадным потрескиваньем, — и посмотрел на тёмную фигурку по ту сторону огня.

Таша, казалось, не сразу поняла, что произошло: Алексас уже закрыл дэю глаза — а она всё ещё стояла на коленях, пытаясь что-то прошептать. Осознание и признание отказывались приходить. Долго отказывались.

Но в конце концов пришли.

Алексас крепко держал Ташу, пока она рвалась куда-то, как безумная, кричала, звала кого-то так отчаянно, будто от этого зависела её жизнь. Прижимал к себе, говорил что-то мягко и успокаивающего, пока она рыдала — не рыдала даже, а выла, как раненый зверь, до хрипоты, без слёз, напрасно пытаясь сдержать крик, лишь в кровь искусав губы. А потом она как будто успокоилась. Как будто… во всяком случае, не плакала больше: только дрожала мелко, как в ознобе. Тогда Джеми (уже Джеми) решился встать и оттащить тела наёмников в лесок, где и предать раздвинутой заклятием земле, — поверженных противников нужно чтить, — а заодно набрать хвороста. Далеко отходить он не стал, а на всякий случай забрал оба меча и нашептал кое-что, чтобы девушка не смогла подойти к обрыву — но страх, как выяснилось, был напрасным: когда он вернулся, Таша просто сидела подле дэя, обняв руками колени, глядя в его лицо. Оно казалось спящим… живым.

Поднимать её или что-то делать с телом парень не решился — так что он молча развёл костёр, щелчком пальцев высушил одежду прямо на них, сел напротив, скрывшись за языками пламени, и стал ждать.

Правда, любому ожиданию должен приходить конец. А этот, похоже, и приближаться не думал.

— Таша…

Ответа он не дождался. Впрочем, и не особо надеялся.

— Таша, ответь, пожалуйста.

Она даже не моргала.

Джеми, вздохнув, решился встать. Обошёл костёр, присев на корточки, коснулся её плеча:

— Таша, посмотри на меня.

Её ресницы дрогнули, и она посмотрела. Словно сквозь пропасть, сквозь мрак: без вопроса, без участия, без надежды. Пустыми глазами.

— Нельзя так, — хрипло сказал парень. — Нельзя.

Таша, не ответив, вновь опустила взгляд.

— Ну не надо, Таша, не надо! Твоя-то жизнь не кончена! Думаешь, он бы хотел, чтобы ты была… такой?

Умирающий костёр трещал в пламенных судорогах.

Джеми вздохнул — вздох вышел болезненно, каким-то толчком.

— Таша, — два слога прозвучали мягко, словно шуршание бархата. Алексас положил ладонь на её плечо, — он не с нами больше. Он был рядом, он шёл с тобой, держа тебя за руку… но пойти с ним туда, куда он теперь идёт, тебе не позволено. Ты должна отпустить его. Ты должна идти дальше. Своим путём. Без него.

Какое-то время юноша слушал тишину. Затем пальцы его чуть сжались:

— Таша, скажи что-нибудь.

Нет ответа.

— Вернись. Или я верну тебя сам. Предупреждаю.

Она не слышала. Или не хотела слышать.

Алексас, опустив голову, чуть отстранился и вскинул руку.

— Вечно мне остаётся самое неприятное…

…боль хлёсткого удара по лицу.

Таша, вздрогнув, изумлённо прижала ладонь к горящей щеке.

— Прошу прощения за это, — спокойно сказал Алексас. — Ты не оставила мне выбора.

— Как…

— Вернулась?

Ответ замер у неё на губах.

Вернуться… нет. Куда угодно, только не в реальность. Не думать, не помнить: просто сидеть и смотреть. Ведь тогда кажется, что он просто уснул. Что и она просто спит.

Слёз не было — она не могла плакать. Не было ненависти. Не было боли. А была…

…пустота. Чёрная, бесконечная, страшная. Пропасть без границ, без дна. Место, где раньше был Арон — и где теперь его не было.

Но ведь так не может быть… он же совсем недавно дышал, смеялся, улыбался ей, а теперь…

…не может, не может, не…

— Я хотела бы уснуть, но не могу, — Таша спрятала лицо в ладони, и её шёпот почти слился с шипением огня, — я хотела бы проснуться, но не могу, я… я хочу, чтобы ничего этого не было, чтобы это был просто сон, просто кошмарный сон…

— Это — не сон! — запястья точно железными обручами стиснуло. Грубым рывком Алексас опустил её руки, — ты замкнулась в себе, заперлась в своём горе за семью замками и никак не можешь понять, что всё кончено, что он мёртв, а ты жива! Он ушёл, ушёл навсегда, ушёл и больше не вернётся — а ты сидишь и ждёшь, что вот сейчас он откроет глаза и увидит тебя, и улыбнётся тебе, и всё станет, как было, но этого не будет! Очнись наконец, Таша, Богини ради, очнись, вспомни о сестре и признайся наконец самой себе, что ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ!

Таша неподвижно смотрела на него.

— Ушёл, — повторила она наконец. — Ушёл и больше не вернётся.

Повторила, слыша свой голос со стороны, пытаясь поверить тому, что говорит — и голос казался таким далёкими, и слова казались такими лишёнными смысла…

— Не будет. Не будет. Его больше нет…

Боль, выворачивающая душу наизнанку, темнота перед глазами, расплывающаяся в солёном мареве, боль, судорожно сдавливающая горло.

…его больше нет.

И вдруг со всей отчаянной ясностью она поняла, что он никогда не придёт, она никогда его не увидит, никогда не услышит его голос, никогда не скажет "я тебя люблю", никогда…

Какое-то время Алексас смотрел, как она плачет — закрыв лицо руками, давясь слезами, содрогаясь всем телом, глухо, страшно. Потом почти неслышно встал, направившись куда-то в лес.

Вернулся уже Джеми, ведя под уздцы нетерпеливую Звёздочку (хотя кто кого вёл, вопрос). Серогривка послушным приложением следовал за ними.

— Вот… я их нашёл… и без магии можно было обойтись, наверное, — подходя к Таше, зачем-то оправдывающееся пробормотал мальчишка. — Они не так далеко были…

Она стояла у края площадки. Не плакала больше: просто стояла, скрестив руки на груди, вскинув голову, тонко и прямо возвышаясь над обрывом. Сквозь тучи, рассекая тьму на горизонте, выглядывал осторожный и рассеянный свет. Волновалось на ветру разнотравная равнина карьерного дна: будто в громадную глиняную чашу кто-то налил озеро изумрудной травы.

Завидев хозяйку, Звёздочка радостно рванула к ней — но тело посреди поляны заставило её испуганно шарахнуться в сторону. Поразмыслив, лошадка занялась вытаптыванием глины у деревьев.

— Давай… поедем, — хрипловато предложил Джеми. — Доберёмся до трактира, а там видно будет, что дальше делать.

Таша смотрела, как разгорается на горизонте кострище рассвета.

— Его надо похоронить, — голос её прошуршал сухо и невыразительно, как шорох осенних листьев.

— А, это я… на себя беру. Никто и ничто до него не доберётся… Ты давай, забирайся… просто я… мы… — Джеми неопределённо махнул рукой, — в общем, не надо тебе на это смотреть.

Не возразив, не кивнув, не ответив, Таша развернулась и пошла к лошади. Смотрела она прямо перед собой, но краем глаза всё равно видела, как разбивались отражения облаков в водяных зеркалах луж под её ногами. Ломались, как что-то внутри неё.

Позволив Звёздочке тыкнуться носом в свою ладонь (та всем своим видом показывала, что оказывает кому-то большое одолжение), Таша поправила притороченную к седлу сумку, вспрыгнула на лошадь и, легонько хлопнув кобылку по боку, направила её в чащу. Позади стояла удивлённая и выжидающая тишина — но она не оглянулась.

Когда Звёздочку нагнал Серогривка с седоком, Таша была в своём светлом платье и кожаных башмачках изгвазданный чёрный наряд тряпкой валялся на земле. Жестом она предложила Джеми ехать первым. И лишь на миг, прежде чем последовать за ним, даже не обернулась, а чуть повернула голову — чтобы потом, отвернувшись, смотреть уже вперёд и только вперёд…

Но в тот краткий миг, который она смотрела назад — в просвете меж елями, там, где прежде высился у края обрыва каменный орёл, блеснул в рассветном перламутре хрусталь.

Глава семнадцатая

Единство места и действия

— Добрый вечер, — привычно растянув губы в улыбке, мальчик-конюший выбежал навстречу звяканью привратного колокольчика, — идите, а я отведу вашу… Госпожа?!

Расцветшая на лице Шерона улыбка была столь широка, что, казалось, ещё немного — и верхняя часть головы просто отвалится.

— Ох, госпожа, вы вернулись!!! — глаза мальчишки сияли аквамаринами. — А я уже думал, что вы так долго обратно не едете, вдруг чего…

— Добрый вечер, — передавая мальчишке поводья, с лёгкой улыбкой произнесла Таша, прежде чем направиться к трактирному крыльцу. Шерон несколько недоумённо взглянул ей в спину.

— Госпожа… а где… ваша сестра?

— Далеко, — бросила девушка через плечо.

Мрачный Джеми, спрыгнув наземь, всучил мальчишке Серогривкин повод:

— Госпожа немного не в себе сейчас, — буркнул парень, взваливая на плечи обе сумки. — Вы что, знакомы?

— Вроде как… — мальчик смотрел вслед Таше, поднимавшейся на крыльцо, и улыбка почти видимо стекала с его лица, — госпожа была здесь пару недель назад, уехала потом с одним дэем и…

Хлопнула дверь. Вывеска с намалёванным на ней жёлтым змеем чуть качнулась на ветру. Шерон, опустив голову, побрёл с лошадьми куда-то в сумерки заднего двора, Джеми же, бормотнув себе под нос нечто невнятное, поторопился в трактир.

Нет, когда Таша сидела там, у костра, отказываясь верить своим глазам — это было неправильно. А потом она расплакалась, и казалось, что вот теперь-то всё в порядке, что она поняла и осознала, как положено, приняла горе и понесёт его, как положено, а со временем горе притупится, как положено. Но она приняла горе и…

…успокоилась.

Она даже не взглянула на гробницу. Она переодевалась в чистую одежду, пока он, Джеми, эту ксашеву гробницу воздвигал. А ещё она обратила внимание на ручей, который бежал неподалёку от дороги при выезде из леса, и остановила Звёздочку, и подошла к ручью, и умылась — одной рукой, аккуратно, по-кошачьи.

Она думала о чистоте.

Ещё по дороге она разговаривала о погоде. И улыбалась. Что ему, что этому конюху — улыбалась ведь. Вот только видеть эту улыбку было куда страшнее, чем если бы она рыдала, драла на себе волосы и раздирала ногтями лицо. И не обязательно своё лицо.

А её глаза…

Нет, Джеми не смог бы определить выражения, не смог бы увидеть в них боль или какое иное чувство — ни того, ни другого не было. Всё, что было в этих глазах, сводилось к идеальной пустоте. Они смотрели взглядом человека, который пережил уже всё, что мог пережить, и сейчас взирает на тебя снизу вверх со склонов преисподней.

А самым паршивым было то, что с этим он уже ничего не мог сделать…

Осторожным пинком Джеми отворил дверь — чтобы увидеть, как Таша вполголоса отдаёт распоряжения старику-хозяину. Тот, кивая, листал гостевую книгу под наблюдением мрачности, скучающе следившей за разворачивающимся действом, облокотившись на стойку.

Мрачностями Джеми вольно именовал "мрачных личностей": всех подозрительных субъектов в тёмных плащах, предпочитающих скрывать своё лицо в тени широких капюшонов. К личностям, скрывающим своё лицо, Джеми всегда относился недоверчиво — хотя сам драконью долю своей короткой жизни провёл именно в подобных плащах с подобными капюшонами. Он, быть может, и не хотел эти капюшоны накидывать, да только без подобного капюшона в любимую книжную лавку его бы никто не выпустил. На "делах" же (правда, на них телом всегда управлял Алексас, ибо самому Джеми предпочитали никаких дел не доверять) капюшон не накинуть было смерти подобно. Во всяком случае, порой в воспитательных мерах Учитель заходил действительно очень далеко: взять Алексаса — тот с любыми правилами считался крайне неохотно, при любом удобном случае пытаясь эти самые правила оспорить, но когда по небрежному мановению руки у тебя начинает останавливаться сердце, становится чуточку не до споров.

— Госпожа, — недоверчиво покосившись на мрачность, решил подстраховаться Джеми, — ужин не…

На звук его голоса мрачность обернулась резко, будто кто за верёвочку дёрнул — а в следующий миг и пресловутый голос смолк, запнувшись, задохнувшись и зачахнув. Изумлённая тишина расползлась по холлу, окутав господина Риикона, застывшего с ключом в руке, и Ташу, уронившую с кончика пера чернильную каплю, блаженно растёкшуюся по желтоватой бумаге коротенькими чёрными щупальцами.

Таша посмотрела на лицо Джеми, вытянутое бурей самых разнообразных эмоций. Шагнула чуть вперёд, скосив глаза на молодого, как выяснилось, человека, вызвавшего у её рыцаря столь непонятную реакцию — если это был человек и если он действительно был молодым. Неизвестному можно было дать лет двадцать пять, если судить по лицу: юному, продолговатому, с бледной до полупрозрачности кожей, высокими скулами и чуть раскосыми глазами. Выражение этого лица, однако, разом набавляло с-виду-юноше пару десятков прожитых годов — за четверть века попросту не успеешь накопить в лице столько жёсткости, циничности и некоторой даже хищности. А авторитетно подтверждали, что юношей неизвестный является именно что с виду, его глаза: невероятные, глубокие и синие-синие. "Глаза-омуты", говорят про такие… Вот только Ташин опыт показывал, что омуты чаще всего вовсе не синие, а неопределённого цвета водяной мути.

Нет, эти глаза были как… отражение пронзительной синевы осеннего неба в глубоком колодце. В них даже звёзды были: едва заметные серебристые искры притаились на дне зрачков, и, — Таша поклясться готова была, — эти искры не были отражением постороннего света.

А ещё от него стойко пахло свежескошенной травой.

А ещё Таша вдруг поняла, что щурится, силясь разглядеть что-то, упорно скрывающееся за расплывчатой дымкой ускользающей материальности. И это значило…

…сосредоточиться, сконцентрироваться…

…вспомнить, что они должны быть, что всё говорит о том, что они там…

…просто подготовить себя к тому, что ты должна их увидеть, и…

Увидеть.

Лишь на миг, но увидеть — две пары жёстких, прозрачных, как у стрекозы, крыльев, сложенных у с-виду-юноши за спиной.

"Альв?!"

Задумчиво созерцая лицо Джеми, альв вскинул руку, стряхнул невидимую пылинку со своего плеча, поправил капюшон и, взметнув плащом, удалился. Вверх по лестнице, неслышно, словно не касаясь ногами ступеней — но фигурой речи это не было. Альвы никогда не дружили с глупыми законами какого-то там притяжения.

— …госпожа?

Таша запоздало осознала, что господин Риикон настойчиво суёт ключ ей в руку.

— Ах, да, — виновато покосившись на кляксу, она поспешно выложила серебрушки. — А этот… человек… он…

— С вас что, не хватает двух непонятных личностей на вашей шее? И это лишь те, которых видел я, — старик усмехнулся. — Судя по весьма неадекватной реакции, вашего нового приятеля с моим постояльцем что-то связывает. Такое, что дара речи обоих лишает.

— Мне почему-то тоже так кажется…

— Будет совсем неплохо, если в итоге он не окажется связанным ещё и с вами, — сгребая монетки, вполголоса продолжил Риикон. — Хотя факт вашего возвращения сюда вопреки моим нехорошим предчувствиям радует… Значит, хоть с одной непонятной личностью удалось расстаться безболезненно.

Кончик пера ткнулся в чернильницу с такой силой, что чуть не продырявил стекло.

— Благодарствую, — Таша ухватила за руку Джеми, до сих пор пребывающего в состоянии столпа, и поволокла наверх. Мальчишка шёл за ней с покорной неосознанностью лунатика.

Втащив своего рыцаря в комнату, Таша провернула ключ в замке и прикосновением зажгла светильник на тумбочке, — чтобы после швырнуть ключ на тумбочку, а мальчишку — на кровать:

— Либо ты немедленно объясняешь мне, что тебя связывает с этим альвом, либо я за себя не ручаюсь.

Подняв взгляд на нависшую над ним девушку и оценив, что выражение её лица не предвещает ничего хорошего, Джеми невольно сглотнул.

— Сняла бы ты наконец эту штуку с шеи, — торопливо посоветовал он.

— Я пробовала, — ровно сказала Таша. — Она не снимается.

— Как так?

— Вот так. Только я пытаюсь, как цепочка раскаляется. И начинает сжиматься.

— Может, я попробую…

— Боюсь, тогда ты точно снимешь её с моего трупа, — Таша скрестила руки на груди. — Попытка переменить тему была интересной, однако я приказываю тебе продолжить разговор.

— Кхм-кхм… А… а с чего ты взяла, что нас с этим альвом что-то связывает? — он даже попытался изобразить недоумение. Весьма неубедительно, но ведь попытка — уже похвально.

— Вот тут-то я тебя и поймала, — удовлетворённо кивнула девушка. — Если вас ничего не связывает, то откуда ты знаешь, что он альв?

Щёки Джеми пошли мученическими нервными пятнами. Оставив его мужественно бороться с самим собой, Таша прошлась по комнате.

Альвы. Звёздные Люди. Сказочный Народ. Некоторые и оборотней с вампирами считали легендами, но альвы стали легендами ещё до рождения самого понятия "легенда". Лесные хранители? Духи природы? Воплощения волшебства? Возможно. Всё возможно. В отношении альвов можно было позволить любые догадки — вот только ни одна догадка приблизиться к разгадке даже не думала.

Об альвах известно было очень много, но фактов в этих знаниях было столько же, сколько в слухе, прошедшем по цепочке деревенских сплетниц, коротающих погожий летний денёк за лузганьем семечек и перемалыванием косточек ближнему своему. Конечно, знали, что столица их, Атталиэн, находится посреди озера Ламанмир. Что правит ими Королева. Что магия альвов совсем иного рода, чем волшебство магов или ламий, и сами они существа иного рода — даже материальностью обладают исключительно по собственному желанию. Что крылья альва человеку дано увидеть, лишь если сам альв того захочет… равно как и его лицо, впрочем. Можно сколько угодно смотреть в лицо альва и думать, что ты его отлично видишь — но спустя мгновение после того, как это лицо ускользнёт из твоего поля зрения, попробуй вспомнить хоть одну примету: черты лица, цвет волос, глаз… Не сумеешь. Не сможешь. В памяти останется лишь нечто расплывчатое, туманное…

С другой стороны, маскировкой это было весьма посредственной. Отсутствие всяких примет само по себе являлось неплохой приметой. Скорее всего, именно поэтому встреченный ими альв предпочёл накинуть капюшон и сойти за самую обычную мрачность.

Ещё альвы были непревзойдёнными воинами — хотя бы потому, что человеку сложно сражаться с существом, которое расхаживает по воздуху и перемещается так быстро, что порой оказывается в нескольких местах сразу. Сложными отношения у альвов были не только с материальностью, но и с расстоянием. Хотя, быть может, амадэй минут десять продержаться смог бы…

В любом случае людям крупно повезло, что альвы считали ниже своего достоинства уничтожать себе подобных… ну, или просто живых разумных существ (к коим альвы людей причисляли наравне со зверьми и деревьями). Они действительно никогда не поднимали руки на живых — Охотники, альвийские стражи, не в счёт: кто-то же должен хранить границы и отстреливать незваных гостей. Именно по этой причине альвы никогда не вмешивались в людские распри. Звёздные Люди не принимали участия ни в одной войне, а Лесную любые войны обходили стороной: в армии не находилось достаточного количества самоубийц, чтобы можно было рискнуть заявиться в альвийские леса с какими-либо миссиями, кроме дипломатических.

Ещё альвы считались бессмертными. Болезням они были неподвержены, оружию — тоже: попробуй убить существо, сквозь которое лезвие клинка попросту проскочит, не заметив, приравняв плоть к воздуху. Вроде бы магия могла причинить им вред… некоторая магия. Весьма немногочисленная.

А ещё альвы крайне неохотно покидали родные Леса. Нет, были послы и члены посольства, конечно, но они путешествовали в открытую, со всеми полагающимися посольству почестями: дипломату скрывать свою личность считалось дурным тоном. Даже у альвов, имевших весьма специфические взгляды что на политику, что на придворный этикет.

"И в таком случае довольно-таки остро встаёт следующий вопрос: что желающий оставаться инкогнито альв забыл в приграничном трактире Равнинной?"

— А ты откуда узнала? — наконец отмер Джеми.

— Я же кошка. Я привыкла видеть то, чего не видят другие… даже колдуны, — Таша выразительно скрестила руки на груди. — Итак, я жду ответа на мой вопрос.

"Нет, теоретически Джеми тоже мог увидеть крылья… и теоретически такую реакцию могло вызвать зрелище альва, дожидающегося своей очереди в трактире Равнинной… но чисто теоретически".

Человек увидеть крылья альва попросту не сможет. Оборотень или маг сможет, лишь очень того захотев — но Таша на альва и внимания не обратила бы, если бы не Джеми.

Оставалось лишь одно объяснение: мальчишка его узнал.

Джеми нервно похрустел костяшками. Пожевал губами воздух. Оглянулся на дверь. Начертил в воздухе руну, не замедлившую полыхнуть сапфирным блеском, и в комнате вдруг воцарилась идеальная тишина: полное отсутствие каких-либо звуков, даже звона в ушах. Таша поспешила щёлкнуть пальцами — благонадёжно слышимый щелчок уверил в том, что она не оглохла.

"Чтобы не подслушали?.."

— Он наш Учитель, — едва слышно ответил Джеми.

Таша моргнула.

И ещё раз моргнула:

— Учитель? Ваш учитель, тот, кто вас спас, заменивший вам отца… альв?

— Да, — Джеми судорожно выдохнул. — И когда он узнает, что я тебе об этом рассказал, я буду к смерти гораздо ближе, чем тем вечером на Белой Топи.

Интересно, ошеломлённо думала Таша, опускаясь на противоположную кровать. Хм… а тот прыжок… и то, как Алексас владеет мечом…

— А… Алексас… он…

— Да, за годы обучения Учитель передал Алексасу и мне… вернее, моему телу — некоторую часть чего-то альвийского, — невероятным образом угадав смысл её грядущего высказывания, кивнул Джеми. — Альвы это умеют, им и ритуалов никаких не надо. Нет, я по-прежнему человек, но… во мне есть что-то нечеловеческое… и Алексас умеет с этим управляться. Вызывать на время боя.

— Так вот почему… почему он очнулся на поляне?

— Да.

— Ясно, — неуверенно сказала Таша. — Значит, он тебя нашёл… или ты его… в общем, вы друг друга нашли. И что дальше ты собираешься делать? Пойдёшь к нему?

— Он сам ко мне придёт, — довольно-таки безрадостно бормотнул Джеми.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам сказал. Чтобы я был в комнате, когда он придёт.

— Сказал?

— Условные знаки, — Джеми в точности воспроизвёл небрежные движения альва — стряхнул с плеча невидимые пылинки и поправил не накинутый, но подразумевающийся таковым капюшон. — Система разучивается годами.

Таша чуточку нервно разгладила складки юбки:

— И когда он придёт? — подняла глаза она.

— Ну, — отчего-то совсем невесело ответил Джеми, — вроде бы обещал…

Альв шагнул сквозь стену, словно не заметив её. Следом за ним, изящно взмахивая руками, проплывая сквозь дерево, проследовал с-виду-его-ровесник в чёрной мантии — маг, как несложно было догадаться.

— …сейчас, — закончил Джеми, вскакивая между Ташей и незваными гостями. — Учитель…

Капюшоны оба накинуть не соизволили, а потому зрелище представляли весьма любопытное. Альв сверкал холодной красой зимней звезды, и снежную белизну его кожи ещё более оттеняла чернота длинных волос. Мага Богиня щедро одарила крупными чертами нескладного лица, ямочками на щетинистых щеках и почти абсолютной белизной ерошистой шевелюры — притом что брови были чёрными, а глаза тёмно-серыми, цвета грозовых туч. Впрочем, грозовые тучи они напоминали лишь цветом: глаза эти так и лучились смешинками доброжелательности. В уголках губ пряталась улыбка — весьма скверно пряталась, надо сказать.

Вдвоём они составляли прекрасную, старую, как мир, парочку "плохой стражник — хороший стражник".

И… странно, но…

"Почему этот маг мне кажется знакомым?"

— Кажется, я велел тебе позаботиться о своей спутнице, — холодно произнёс альв. — Вернее, об её отсутствии.

Хотя назвать этот распевный, мелодичный, полный странных завораживающих гармоник голос "холодным" было несколько неправильным. Он скорее напоминал… бриллиант. Прекрасный бриллиант — и очень, очень остро огранённый. Скорее даже нечто близкое к алмазному сверлу.

Таша почти видела, как Джеми перетряхивает ящики своей памяти в поисках нужных слов.

— Но, Учитель, она сама… и я… она ведь…

…но всё-таки она не отказалась бы, чтобы процесс поиска протекал поскорее — потому что когда в тебя вот так всматривается бездна синих альвийских глаз, ты вдруг испытываешь смутное ощущение, что жизнь твоя подвешена на чём-то очень и очень тонком. Куда более тонком, чем волос.

— Забавно, — вдруг изрёк альв, — мы раньше не встречались.

Из уст любого человека подобное высказывание в подобном случае прозвучало бы вопросом, но альв не только утверждал, что раньше они не встречались — в его словах легко читалось, что они совершенно точно не встречались, ибо он обладает такой исключительной памятью, что помнит всех, когда-либо ему встречавшихся. Даже людей. Даже таких незначительных людей, как светловолосая особа пятнадцати лет.

— Мне знакомо твоё лицо, — продолжил альв.

Музыка в его голосе морозила барабанные перепонки.

— Как ни странно, мне тоже, — созерцая Ташу рассеянно-улыбчивым взглядом, добавил маг, до сей поры предпочитавший хранить дипломатичное молчание. — Где-то я эту юную особу определённо имел счастье лицезреть…

Голос…

Ташино сознание лихорадочно рылось в сусеках памяти: где же она его…

"Неужели?.."

— Прадмунт, этой зимой, — выпалила Таша, — вы изгнали оттуда "некромансера"!

— Прадмунт, Прадмунт… это где ещё вроде как самый лучший сидр производят?

— Да!

— Было дело, — чародей зевнул. Невероятно, но он даже зевал улыбчиво. — Тоже мне "некромансер": невежественный мужик с нездоровой психикой, ненормальными потребностями, некоторыми магическими способностями и драной книгой заклинаний, наверняка доставшейся от матери-знахарки. От таких-то все и беды. Надеюсь, его дар достался более достойному… И ты из Прадмунта?

— Да, и вы к нам заходили: отец Дармиори велел маме в награду вам бутылку лучшего сидра отдать!

— Ах! — лицо чародея наконец озарила улыбка — столь светлая, будто Таша сообщила ему нечто необыкновенно хорошее. — Так ты старшая дочка госпожи Фаргори? Вот так встреча, нечего сказать!

Теперь уже альв хранил молчание. Впрочем, его внимательный взгляд говорил куда больше любых слов.

— Что же тебя привело в общество нашего мальчика? — маг прямо-таки лучился радостью. — И как давно, позволь спросить, ты пребываешь в его обществе?

Его улыбка была заразительной: она откликалась на твоих губах, пролучалась в душу, казалось, даже чуть распуская боль, свернувшуюся тугим узлом…

— Хватит, Найж! — Джеми грозным петухом подался вперёд. — Свой охмуризм на ком-нибудь другом используй, а на своей госпоже я тебе его не позволю применять!! И вообще Таша всё обо мне и о нас знает, потому что имеет право знать, вот!!!

Такие персоны, как эта парочка, всегда прекрасно умеют владеть собой и своими эмоциями. Однако, судя по вытянувшимся лицам обоих — подобное заявление способно было выбить из колеи даже таких персон, как они.

"И почему мне кажется, что Джеми…"

— Твоя госпожа? — тихо уточнил альв.

— Знает всё о тебе и о нас? — уже без улыбки переспросил чародей.

— На каком же основании? — осведомились оба — и от звука этого дуэта у Таши мороз расползся по коже.

"…в данном случае проявил малость чрезмерную прямолинейность?"

Джеми набрал воздуха в лёгкие:

— А я вам скажу, на каком основании! Я скажу вам, с кем вы имеете дело!! Я скажу вам, почему вы не просто не имеете права что-то там говорить о нужде сохранности тайны и убирания свидетелей, но и разговаривать с этой девушкой в подобном тоне, почему вы должны немедля преклонить колени и…

— Нет!!!

По тому, как все трое уставились на неё — Таша запоздало поняла, что огласивший комнату вопль принадлежит ей.

Она стояла за спиной Джеми, стиснув кулаки: законная наследная принцесса Аллиграна, королева, найти которую Жураг Нара мечтали с момента своего основания…

…которой она быть отчаянно не желала.

— Я… мы нашли Джеми на дороге… с моим отцом.

Спокойно, Таша, спокойно. Не нужно этого торопливого извиняющегося тона.

— Он лежал без сознания. Мы подобрали его и привезли в трактир. Утром, естественно, поинтересовались, кто он такой. Джеми бы ничего не рассказал, но отец узнал всё сам.

— Сам, значит, — повторил альв. Выражение его лица было весьма странным.

— Он телепат… очень сильный. И поэтому… он ведь знал, и всё равно бы мне рассказал, поэтому Джеми решил…

— Значит, Ленмариэль Бьорк всё-таки удалось пережить Кровеснежную Ночь.

Слова споткнулись на губах.

Джеми и Найж изумлённо смотрели на альва, а тот глядел на Ташу и улыбался — улыбкой, которую увидеть вновь хотелось бы очень и очень нескоро.

— Господа, — изрёк альв, — у меня есть предложение спуститься в таверну. Кажется, разговор нам предстоит долгий, а такие разговоры с уставшими путниками на пустой желудок не затевают.

— Большой "Белый Дракон", будьте добры.

— Чай… ромашковый.

— Молоко. С мёдом. Тёплое.

— И фиалковое вино, — заключил альв.

— Еда? — подсказала подавальщица.

— Разве мы выразились неясно? — вежливо откликнулся альв. Дождался, пока ничуть не смутившаяся девица, истекая дежурной приветливостью, как клеем, удалится — и, скрестив пальцы, посмотрел поверх них на Ташу. Жест был эффектным. Взгляд — ещё эффектнее. Даже рядом сидящему Джеми, на которого этот взгляд направлен не был, стало ещё более не по себе.

— Всё-таки таверна… — пробормотал мальчишка, оглядываясь кругом. Впрочем, для конфиденциального разговора в таверну перебрались не только они — компания мрачностей, надвинув капюшоны по самые подбородки, шушукалась о чём-то в дальнем углу.

Таверна была не лучше и не хуже других: просторный зальчик с бревенчатыми стенами и невысоким потолком, сплошь уставленный дубовыми столами. Мирно покачивалась на сквозняке свисающая с балок ерунда вроде пучков трав, вязанок чеснока и луковых венков. Разномастная публика оккупировала половину зала, ужиная или попросту выпивая. Шумная крестьянская компания, сдвинув три стола, праздновала чей-то день рождения. За барной стойкой зевал пузатый плешивый мужичок в пёстрой рубахе, протирая платочком гранёный стакан: учитывая, что несчастный стакан уже сверкал не хуже иного бриллианта, целью хозяина явно было протирание стекла до дыр.

— Лучшее место для пряток — у всех на виду. Пора бы и запомнить, — бросил альв, не сводя глаз с Ташиного лица. Таша, впрочем, взгляда не отводила: что-то ей подсказывало, что сейчас каждое её решение, движение, поступок взвешивается на невидимых весах, и кидать на эти весы собственную слабость совсем не хотелось.

— Тем более, что меры безопасности приняты, — скромно кашлянул чародей, наконец совершив под столешницей финальный замысловатый пасс и мирно складывая руки на коленях. Пара слов, брошенных альвом по дороге сюда, чуть удовлетворили его несказанное любопытство, так что сейчас Найж терпеливо ждал… чего?

— Как вы узнали? — тихо спросила Таша.

— Тебя не так трудно узнать, как ты думаешь. Знающей персоне — тем более, — альв говорил размеренно, спокойно, без намёка на эмоции. — Я знал и Ленмариэль, и Тариша. Ты копия своего отца, только в женском обличье. А ещё, — его губы тронула усмешка, — довольно неосмотрительно носить на пальце перстень Бьорков.

Таша взглянула на свою ладонь — сколько уже дней носит его? Попросту забыла, что оно на пальце…

Пчёлкой подлетела к столу подавальщица, выставила на стол бокалы-кружки-фужеры и упорхнула обратно — на обратном пути как-то подозрительно похлопывая себя по ушам, точно пытаясь избавиться от звона или заложенности. Таша взяла глиняную кружку в ладони, — медово-молочный аромат щекотнул ноздри, — но пить не стала. Альв и Джеми, впрочем, тоже к своим напиткам приступить не спешили, а вот чародей одним махом осушил половину хрустального фужера, где кубики льда ворочались в беловатой, разящей спиртом жидкости.

— Полагаю, — подняла глаза Таша, — вы ждёте от меня рассказа…

— Верно полагаешь.

— Но какого именно?

— Полагаю, можно начать с чудесной истории спасения твоей матери. А после не помешало бы описание последней недели — начиная с того момента, как ты встретила моего ученика.

— Последнее грозится выйти ещё чудеснее первого. И гораздо дольше.

Альв чуть склонил голову набок. Потом разомкнул пальцы и протянул ладонь через стол:

— Руку.

Таша, помедлив, подчинилась. Он взял её ладонь, — совсем легонько, почти не сжимая, — и подержал: узкие пальцы альва казались выточенными изо льда. На миг опустил бесстрастный взгляд, будто желая удостовериться, что действительно держит.

— А ты ещё любопытнее, чем кажешься, — отпустив её руку, проговорил он.

— О чём вы?

— Кажется, в недалёком прошлом ты имела близкое знакомство с амадэем?

Таша только кивнула.

— Он надёжно тебя защитил, надо сказать. Никто, кроме Зрящего, не может помешать альву прочесть человека через тактильный контакт.

— Прочесть… мысли?

— Мысли — для телепатов. Мы читаем гораздо больше. Мы читаем в сердцах: чувства, эмоции… воспоминания, — альв внимательно наблюдал за ней. — Зрящий одарил тебя очень сильной защитой. Видимо, очень заботился о том, чтобы никто не мог узнать, кто ты. Защита разрушилась не так давно, но следы до сих пор остались. Твоё сознание — как в паутине.

— Не больно-то это помогло, — пробурчал Джеми, странно виновато повесив нос.

— Так что, боюсь, придётся рассказывать по-старинке, — заключил альв. — Прошу… ваше высочество.

Таша задумчиво склонила голову. Потом даже несколько презрительно дёрнула плечиком.

— Хорошо, — она сложила ладони домиком, положив подбородок на нагретые пальцы. — Моя мать, Мариэль Бьорк, в Кровеснежную Ночь перекинулась в сокола и улетела из дворца. После она спряталась в деревушке Прадмунт, женив на себе за сына тамошних сидроделов. Там и родила меня, обставив дело так, что ребёнок недоношен. Я не знала, кто она и кто я. Но две недели назад, восьмого липника, я вернулась домой с прогулки и…

— И встал Ликбер, и молвил он:

"Пусть не увижу больше света,

Пусть сгину, не сдержав обета,

Что изгоню я тварей вон…"

— Повествование занятное, конечно, — альв затянулся вишнёвой трубкой — небольшой, изысканной, с тонкой резьбой и чуть изогнутым мундштуком, скорее даже женской. Запрокинул голову и, не размениваясь на показные колечки, выдохнул струйку дыма в потолок. — Хоть и нерадостное.

За окнами плескалась ночная мгла. В таверне почти никого не осталось — лишь сборище мрачностей в дальнем углу да дне-рожденческая компания, распевающая "Балладу о Вратах Нижнемирья". Учитывая, что находящиеся в изрядном подпитии мужики постоянно забывали слова, новый куплет неизменно заводил тоненьким голоском чей-то сынишка — юркий пацанёнок лет десяти.

— "И у открытого окна

Нет, нет, мой милый, я не плачу.

Свечу зажгу я на удачу

И буду ждать, не зная сна…"

Джеми покосился на альва, невозмутимо попыхивающего трубочкой, потом на Ташу, не менее невозмутимо откинувшуюся на спинку в ожидании дальнейшего разговора. Единственной персоной, пристойно реагирующей на происходящее, можно было считать Найжа, опустившего голову, подозрительно тихого — впрочем, выпив, Найж подчас становился даже излишне сентиментальным.

Джеми сам не мог понять, что в данной ситуации задевало его больше: реакция Учителя на выслушанное или же само выслушанное, поведанное со всеми подробностями, мерным певучим голосом, в духе бродячих сказителей. Порой рассказчица прерывалась, чтобы глотнуть молока, но немедля продолжала рассказ: будто книжку вслух зачитывала. Улыбалась, где надо, а о самых жутких вещах говорила размеренно, чуть отстранённо… спокойно.

На самом деле Джеми был куда чутче, чем мог показаться на первый взгляд — хотя в таких случаях особой чуткостью можно и не отличаться, чтобы понять, что уж больно странно такое успокоение. И от упокоения оно отличается, пожалуй, только формальностями в виде лишней буквы и по какому-то недоразумению ещё бьющегося сердца.

Так что сейчас Джеми было крайне некомфортно от осознания того простого факта, что его госпожа ходит с обломившимся ножом в сердце, — раны не видно, но она есть, — и, по сути, уже мертва. И улыбается… говорит себе "в данной ситуации положено улыбнуться", и кривит губы.

— Итак, твоя сестра всё ещё у гномов.

— Да.

— И кто такой Воин, ты не знаешь.

— Да.

— И где его искать, не имеешь понятия.

— Да.

Альв лениво затянулся. Табак тоже был вишнёвым: некрепкий, сладкий, с пробивающимися сквозь вишню древесными и карамельными нотками.

— Мы могли бы помочь тебе его найти, — он даже с трубкой в уголке рта безукоризненно чеканил слова. — И… обезвредить.

Джеми поёжился — опять она улыбается…

— А взамен? — спросила Таша.

Альв усмехнулся:

— Кажется, миф о наивности светловолосых особ таки является мифом…

— В последнее время я как-то перестала уповать на чисто человеческое участие, — мягко произнесла Таша. — Итак, что потребуется от меня?

Её собеседник наконец пустил аккуратное дымное колечко, следя, как оно тает под потолком — впрочем, не он один: кое-кто из мрачностей, как подметил Джеми, тоже вскинул голову.

А потом альв отложил трубку, сложил пальцы перед губами в жесте, напоминающем молитвенный, и взглянул на Ташу даже пристальнее, чем раньше:

— Ты.

Таша вскинула бровь:

— Мои обязанности?

— Подчиняться.

Она хмыкнула:

— Забавное у вас понятие об обязанностях принцесс…

— Когда мы возведём тебя на престол, ты станешь королевой. И тогда будут подчиняться тебе. Но пока ты — ничто, — он не оскорблял, он просто констатировал факт. — Знаешь ли ты, как пробить себе дорогу к трону? Сможешь ли даже приблизиться к нему без посторонней помощи?

— Просто это никогда не входило в мои планы на будущее.

— Теперь это будет единственным твоим планом.

Таша сцепила руки в замок:

— Зачем вам это?

— Что "это"?

— Возвращать Бьорков на престол. Чем вам не угодил новый король?

— То, как он прошёл к престолу, — не замедлил вставить реплику Найж.

— А кроме этого?

— А должно быть что-то кроме? — кажется, альв был удивлён.

— Может, он жестокий человек. Но он хороший правитель. Вряд ли я когда-нибудь смогу стать таким же.

— Нельзя быть жестоким человеком и хорошим правителем одновременно. С годами он обязательно проявит свои… дурные наклонности.

— Тогда народ восстанет.

— Против него? Вряд ли. Привыкнут. Да и его чародейская мощь известна всем. Это тебе не безобидные беспечные Бьорки, не усмотревшие, как поднимают восстание под самым их носом. Шейлиреар будет крепко держаться за престол, и со временем Аллигран превратится в его вотчину, а времени для этого у него предостаточно.

— Потому что он чародей?

— Именно. Он будет жить гораздо дольше, чем любой из королей. И, учитывая, что он не торопится жениться и обзаводиться наследником — в ближайшее время он явно не собирается уступать кому-либо власть.

— Но если я не хочу свергать его с престола?

Альв в замешательстве качнул на ножках свой стул.

— Он же убил твою семью! — воскликнул Найж.

— Не он, а народ. Народ, которым я буду повелевать, — в её голосе прозвучала горечь. — Той семьи я не знала. А тех, кого я считала своей семьёй, у меня отняли без всякого его вмешательства. Мне лично он ничего дурного не сделал… а вам? Причинил ли он вам такое зло, на которое стоит ответить злом?

— А если я скажу, что той ночью были убиты многие мои товарищи, включая вот его родителей, — кивок в сторону Джеми, — а новоявленный король стоял на балконе внутреннего двора, залитого кровью, слушал крики, смотрел на трупы и распивал что-то хорошо выдержанное из золочёного кубка?

— Ушёл герой далёких лет,

Столетий пылью быль сокрыта —

Но вот легенда не забыта,

И почитается обет.

Торжественно дозвучал в тишине тоненький голос мальчугана, и те из отмечавших, что ещё не храпели на столах и под ними, принялись трубно сморкаться.

— Что ж, насчёт личных причин не знаю, — начала Таша, — но, поскольку для нас с Лив иной альтернативы…

Закончить ей было не суждено — Найж оглянулся на компанию в углу, а альв, проследив его взгляд, по-кошачьи сузил зрачки. В следующий миг оказавшись за спиной ребят, одной рукой он сгреб за шиворот Джеми, другой — Ташу, отпрыгнул к стене одновременно с тем, как Найж рванул в другую сторону…

…и стал свет.

Таша зажмурилась ещё прежде, чем жаркий воздух обжёг лицо, так что лишь мельком увидела, как в центре комнаты, там, где только что были они, пробил пол столп синего света. Свет, — слепящий, беспощадный, — сиял всего несколько мгновений, но когда перед закрытыми веками воцарилась относительная чернота и девушка осмелилась открыть глаза, ей почудилось, что она ослепла. Лишь пару секунд спустя, хорошенько проморгавшись, Таша поняла, что пол и потолок таверны прожжены насквозь: дерево по краям горело синим огнём, и сквозь дыру в потолке видно было звёздное небо.

Чародей перекатился, чтобы миг спустя вскочить уже рядом с ними. Хозяйским движением альв задвинул ребят себе за спину.

— Добрый вечер, господа, — вежливо сказал он.

Таша выглянула из-за его плеча: четверо КЕАРовцев разглядывали компанию, держа ладони на рукоятях клинков, старый знакомый Дори отчего-то держался в стороне, а ещё…

— Рад видеть вас в добром здравии, Кармайкл-лэн, — церемонно поклонился Бадди.

Пацанёнок-запевала первым понял, что дело пахнет жареным: утягивая за собой вдрызг пьяного папашу, он юркнул куда-то в подсобку — вслед за хозяином таверны. Прочие свидетели разворачивающегося действа как-то враз протрезвели, решили, что "ногами младенца глаголит истина" и, утаскивая на могучих плечах товарищей, которым протрезветь помогло бы разве что утро, с неожиданной быстротой шмыгнули по проторенному уже маршруту. Щелчок провернувшегося ключа вскоре оповестил Ташу о том, что их приятному междусобойчику на десятерых никто не помешает.

— А, и ваш непунктуальный друг здесь? — Бадди изогнул бровь. — Может, всё же изволите представиться, молодой человек? В прошлый раз вы так и не удосужились этого сделать… притом что нам и так отлично известно, кто вы.

Джеми насмешливо склонил голову:

— Назвать имя, должность или род занятий?

…значит, уже Алексас.

— Шутить изволим? — Бадди благосклонно улыбнулся. — Однако, господа, нам бы очень хотелось обойтись без лишних жертв, поэтому мы будем очень благодарны, если вы отпустите залож… девушку.

— А откуда вы знаете, что девушка хочет быть отпущенной? — мягко уточнил альв.

Таша смотрела на КЕАРовцев непонимающе: почему они медлят? Учтивость? Удар испепеляющим светом без предупреждения учтивым жестом назвать трудновато… Отвлекают разговором? Но чего они ждут?

— Мы знаем больше, чем вы думаете, — небрежно сказал Бадди. — Этот мальчишка использовал её и дэя, как прикрытие. Они не из ваших. Они просто подобрали его на дороге.

"Откуда?! Хотя…

Если хозяин мало того, что неподкупен, так ещё и отличается стойкими моральными принципами — это вовсе не означает, что и все слуги тоже".

— Если вы всё знали, почему же не схватили его в Пвилле? — вежливо поинтересовался альв.

— Разумеется, ждали, пока он выведет нас на более крупных рыб, — столь же вежливо откликнулся КЕАРовец.

— Решили сопроводить его прямиком до штаб-квартиры? — альв одобрительно кивнул. — Что ж, умно.

— Но предсказуемо, как выяснилось. Вы ведь потому и здесь, что хотели встретить мальчишку подальше от штаб-квартиры. И сбить нас со следа — что вам бы удалось куда лучше, чем ему.

Дори вдруг пошатнулся: лицо его исказила судорога.

— Будешь знать, как формулы Бенедикта плести, — удовлетворённо бормотнул Найж. Почти одними губами — но Таша услышала.

Значит, вот оно что. Дори — маг… тоже. И пока они мирно беседуют, маги обмениваются невидимыми ударами: Найж, наверное, воздвиг стену или щит, а Дори пытается его пробить…

— Это и заставило вас изменить план действий? — педантично поинтересовался альв. — Изменившиеся обстоятельства?

— Кое-что прибавилось, — уклончиво ответил Бадди.

— То есть мы.

"Так, с КЕАРовцами ясно — но почему медлит альв? Он же и один, наверное, с шестерыми справится, а тут ещё и Алексас-Джеми, и Найж, и…"

— Хотя, — задумчиво продолжил альв, — мы двое, как я понимаю, вполне вошли бы в "изменившиеся обстоятельства", а вот что прибавилось… Не она, случаем?

"…и я.

Если начнётся сражение, я могу пострадать. Он хочет убедиться, что я буду в безопасности, но… как он может это обеспечить?"

— Думается, — альв чуть прищурился, — вам поступило распоряжение немедленно освободить заложницу от нашего присутствия, так?

Бадди никак не реагировал, даже выражения лица не менял — зато отреагировал Дори, с ослепительным ехидством улыбнувшийся Найжу. Тот странно дёрнул точно обожжённой рукой, КЕАРовцы рванули было вперёд — но миг спустя уже торопились подняться с пола.

— А потом, наверное, вам велели доставить её во дворец? — альв протянул руку за спину, точно затылок почесать собрался. — Она ведь не может ничего не знать о нас… Или, быть может, тому есть ещё какая-то…

Ещё прежде, чем в его в руках блеснул обнажённый клинок, Найж обернулся к Таше, росчерком ногтя по воздуху очертив что-то у неё на лбу.

…рывок, головокружение, полёт в мареве красок, форм, звуков…

Таша кубарем покатилась по брусчатке, чистенькой после вчерашнего ливня. Наконец замерев, ещё миг смотрела на дрожащие звёздные россыпи, а когда созвездия вроде бы утвердились в своих положениях на небосводе, привстала и огляделась — чтобы увидеть вывеску с золотым драконом на ней и трактирный двор.

"Он перенёс меня во двор? Изобретательно, ничего не скажешь…"

Окна таверны фейерверком озаряли странные разноцветные вспышки. Изнутри не доносилось ни звука. Поднявшись, Таша рискнула приблизиться к двери — вернее, попыталась это сделать: то, что она уже минуту старательно проходит оставшийся шаг до порога, обнаружилось не сразу.

"Опять какой-то щит, значит? Не впускает…"

Ближайшее к ней стекло рвануло тысячью осколков — принявшимися бешено вращаться в воздухе в паре вершков от скалящейся прозрачными зубьями рамы.

"…и не выпускает, судя по всему".

Да, Найж постарался на славу, подумала Таша, теперь-то руки у Жураг Нара точно развязаны. Не завидую я этим ребятам, но… А ей-то что делать?

Она в задумчивой неопределённости пощёлкала пальцами. Посмотрела на вспышки заклятий и мелькавшие в них смутные тени: кто, где и против кого сражается, понять было невозможно. Пожала плечами, развернулась по направлению к трактиру — и нос к носу столкнулась с мертвяком.

Миг спустя, от ужаса вдохнув поглубже, Таша поняла, что это не лидерц и не вриколакс, а оборотень, и вполне даже живой, только перемазанный землёй и глиной с головы до ног. Но легче от этого понимания не стало. А совсем тяжело сделалось, когда Таша узнала….

…странно ясно и неторопливо ей вспоминалось, что Алексас скинул с обрыва двоих, а двоих убитых похоронил Джеми. Кого именно, она не видела — не смотрела. Но тот, который держал её и которого Алексас заколол, определённо был человеком…

— Кого я вижу, — Вольг расплылся в радостной до жути улыбке. — Наша неприкосновенная девочка!

…а вот второй, выходит, нет.

Прежде, чем Таша успела двинуться, оборотень наотмашь хлестнул её по лицу. Она рухнула наземь, ударившись спиной о брусчатку, — щёку будто огнём облили, — но поднялась почти мгновенно:

— Что тебе нужно?!

Вместо ответа последовал новый удар, от которого Таша успешно уклонилась — но ей уже подставили ножку, для надёжности толкнув в спину, и она упала лицом вниз, в последний миг подставив руки, содрав ладони в кровь. Повернулась, чтобы увидеть нависшее над ней лицо, чтобы заметить раздувающиеся ноздри, чтобы заглянуть в сузившиеся зрачки…

Ответ не был нужен.

Лучшим способом восстановить силы для оборотня всегда была кровь.

Таша почти машинально вздёрнула согнутую в колене ногу и, вскочив, побежала, провожаемая громким воплем: судя по всему, Вольг искренне считал, что приличным девушкам о существовании пострадавшего только что места знать не полагается. В трактир, в трактир, только бы успеть — что дальше, неважно. Успеть, успе…

Она почувствовала не сразу: просто одна нога вдруг странно отстала от другой. Подогнулась, потянула за собой тело, вновь рухнувшее на брусчатку — а потом ощущение падения сменилось болью в левой голени…

…в которую до рукояти был засажен маленький метательный ножик с изящной костяной рукояткой.

"…КСААШ…"

Вся нестерпимость боли выразилась в тоненьком вопле, но докричать Таша не успела: вцепившись в горло, цепкие пальцы вздёрнули её вверх и потащили на задний двор, со света в тень, туда, где никто не увидит и не услышит — оторвав от земли. Нехватка воздуха заявила о себе почти сразу. Таша брыкалась, пыталась оторвать руку от своего горла, но бесполезно — пальцы Вольга сжались в почти мёртвой хватке.

"Это нечестно, ксаш, нечестно!!! Это не должно…"

Перед глазами плыли зелёные круги.

"Не хочу, не хочу так…"

Каждое движение обжигало лёгкие мучительной болью.

"Я… не могу больше…"

Заметив, что она сдаётся, Вольг улыбнулся — безумной в своём веселье улыбкой маньяка. А потом взял и швырнул её спиной на стену.

Мир перевернулся. Таша лежала, уставившись в черноту, странно безвольно, странно равнодушно, и небо над ней сонно мерцало. В затылке отбивала гулкий ритм кровь. На губах — странный, солоноватый, металлический привкус. Сердце колотилось отчаянной птицей: сердце, которое не хотело останавливаться, которое хотело биться долго, очень долго…

— Я не хотел делать это так, поверь, — подошвы его мокасин касались брусчатки с вкрадчивым шорохом. — Впрочем, для тебя оно и к лучшему: при других обстоятельствах наше дивное свидание длилось бы куда дольше и было бы куда веселее.

Никто не услышал её крик.

Таша слушала ветер и ночь. Слушала фырканье и взволнованный копытный перестук за стеной. Слушала шаги своего убийцы.

Он не торопился. Чем дольше охотишься, тем больше хочется продлить триумф.

Настоящие злодеи всегда растягивают охоту. Им недостаточно просто убить: они хотят получить наслаждение. Они хотят, чтобы ты знал, что скоро умрёшь, что умрёшь страшно. Они хотят напиться твоим страхом, хотят смотреть, как ты корчишься, как плачешь, как умоляешь — и ради этого момента они оттягивают саму смерть столько, сколько могут, играя с тобой, забавляясь, злорадствуя…

— Жаль, что придётся лишить мир такой красоты, но как же мне хотелось этого, ты бы знала… — опустился на одно колено, он неспешно прошёлся приоткрытыми губами по шее, по лицу, чуть не касаясь, обжигая кожу жадным прерывистым дыханием. В темноте глаза оборотня отблескивали червонным золотом. — Я очень, очень сожалел о том, что он велел тебя не трогать. Но теперь, когда он оставил меня там умирать, кажется, я ему больше не нужен. Стало быть, контракт разорван… и все обязательства — тоже.

…поэтому, если тебя хотят убить — молись, чтобы твой убийца оказался настоящим злодеем.

Всех их обычно губит желание поболтать.

Темнота справа разразилась радостным ржанием и застучала копытами по земле — за миг до того, как что-то серебристо блеснуло слева. И за тот миг, пока Вольг смотрел на вырвавшихся из конюшни лошадей, Таша успела вскинуть руку и поймать что-то небольшое, тёплое, кольнувшее ладонь…

Четырьмя углами.

Девушка стиснула в кулаке серебряный крестик на грубой бечёве.

А потом, подскочив на одной ноге, вжалась в стену, уклонилась от руки, пытавшейся вновь вцепиться ей в горло, прыжком проскочила мимо оборотня…

…и, цепко ухватив за шею, повисла у него на спине.

От подобной наглости тот даже остолбенел — впрочем, столбняк миновал быстро: пару мгновений спустя Вольг уже вовсю брыкался, пытаясь стряхнуть нежданный груз, но Ташины руки обвивали его шею на манер висельной верёвки, стремясь не то удержаться, не то удушить.

Конечно, он мог поступить по-всякому. У него мог быть ещё один нож, и он мог его достать и полоснуть её по рукам. Он мог упасть спиной назад, ударив её о землю да придавив к тому же. Да, он мог поступить совсем не так, как нужно было Таше — но, в конце концов, она тоже была оборотнем. И отлично знала, какое решение подобной проблемы придёт в голову оборотня первым.

Наёмник стал меньше, потянув Ташу к земле, волк стал больше, и спустя мгновения она уже ощущала жёсткую шерсть, кольнувшую руки.

Люди думают, что более всего оборотень уязвим во время перекидки и первые секунды после — мол, первые мгновения твари ещё не могут понять, где они и что с ними сталось. Некоторое замешательство действительно имело место быть, но лишь те доли мига, которые ты запирал проснувшегося зверя на задворках сознания. Даже за пятнадцать лет к этому привыкаешь так, что не замечаешь уже, и что уж говорить о таких, как он. Вот во время перекидки… Да, теоретически она могла попробовать что-то ему сделать, но — а что такого она могла сделать, чего не сделала бы раньше?

Он ничем не рисковал.

И тут-то он и попался.

Вскинув руку, Таша ударила волка по лбу — кулаком, мгновенно разжавшимся и на пару мгновений плотно прижавшим крестик к шерсти меж волчьих глаз.

Визг зашёлся почти в ультразвук. Волк дёрнулся так, что Таша подлетела аршинов на семь и, рухнув, прокатилась с десяток вершков до стены конюшни: не сдержав вскрика, когда подозрительно хрустнуло принявшее на себя приземление плечо, и вопля, когда рукоять ножа коснулась земли, под весом вогнав лезвие ещё глубже.

Тихо поскуливая, не пытаясь даже встать, девушка повернула голову — воя от боли, волк бешеным волчком кружился на месте. Странно… Что-то не так, что-то определённо более не так, чем бывает с оборотнем, кожу которому только что прожгло серебро…

…невесть каким образом впечатавшись в его лоб, крест дымился, разъедая плоть.

— Госпожа, вы в порядке? — её бережно приподняли за плечи.

— Шерон? Что…

Вой оборвался — волк, судорожно хрипя, рухнул набок. Хлынула кровь: изо рта, носа, ушей. Оборотень бился в конвульсиях, но мутные жёлтые глаза всё же нашли взглядом глаза другие — серебристые, широко распахнутые. Таша смотрела на чужую смерть, безумно желая и не в силах отвести взгляд.

В какой-то миг волк со странным бульканьем втянул пастью воздух, дёрнулся — и вдруг затих.

Определённо мёртвый.

— Я выпустил лошадей, чтобы отвлечь. Сначала хотел на него сам наброситься, но подумал, что не успею, — виновато бормотнул Шерон. — Они же такие быстрые, гниды… Вам протянуть руку было куда ближе.

Таша провела ладонью по лицу — окрасившиеся алым пальцы мягко заискрились во тьме.

— Шерон… Откуда у тебя крест гномьего серебра?

— От бабушки достался.

Выпущенные из конюшни лошади разбредались по двору. Кто-то нарезал радостные круги, кто-то меланхолично косился на запертые ворота, кто-то любопытно поглядывал на мерцающие окна таверны. Одна крайне заинтересованно созерцала запоры и, не сомневаясь в Звёздочкином интеллекте, Таша с уверенностью могла предположить, что, хоти кобылка удрать — минут через пять эти запоры очутились бы отпертыми. Счастье, что пока Звёздочку её хозяйка устраивала: в самом крайнем случае она, пожалуй, без особых последствий переварила бы сжёванный плетень.

— Как ты узнал, что он оборотень?

— У меня есть один знакомый… такой же, как вы. Можете не прятать руку, госпожа. Я же знаю…

По земле вкрадчиво расползалось золотисто-алое пятно, уже подбираясь к мысам Ташиных туфель. Она смотрела на кровавые искры с завороженным непониманием.

— Вы тоже выглядите… не отсюда. Движени, глаза, голос… Держитесь, — Шерон осторожно подхватил её на руки, — сейчас я вас отнесу к господину Риикону, он вытащит…

Двери трактира и таверны распахнулась одновременно: из первой, щурясь поверх прицела взведённого арбалета, выглянул старик Риикон (за спиной его маячила вездесущая Зарка), из второй вначале безмолвно выскочил хозяин, потом с возбуждёнными воплями выбежал пацанёнок-запевала, затем с причитаниями выползли полупьяные мужики — а замкнула шествие троица заговорщиков.

Брови Риикона, казалось, готовы были уползти под волосы:

— Что…

— В укрытие! — заорал Найж, на ходу лихорадочно взмахивая руками. — Быстро!! Ещё быстрее!!!

Видимо, чародей орал более чем убедительно: господин Риикон поспешил захлопнуть дверь, а вся развесёлая бегущая компания, не долго думая, рванула прямиком в гостеприимно распахнутые двери конюшни.

— Лошади! — крикнул Шерон, выскакивая из темени — и альв затормозил так мгновенно, что, казалось, просто переключился из состояния "бежать" в состояние "стоять" без каких-либо промежуточных стадий. Сощурившись, миг он смотрел на Шерона, ещё миг — на Ташу, а в следующий миг оказалось, что он волочит мальчишку в конюшню, при этом нежно, мелодично и очень звонко присвистывая.

Изогнув шею, Таша увидела, как кони синхронно вздымаются на дыбы, чтобы отозваться хоровым ржанием, после чего ровным строем, словно полковую трубу заслышав, поскакать обратно: только не в конюшню, а за неё.

— Ложись!!! — завопил Найж, подкрепляя приказ решительным толчком в спину ближайшего мужика — который не замедлил рухнуть на впереди бегущего, обеспечив тем самым цепную реакцию, в результате которой через полминуты вся компания уже лежала вповалку, закрыв головы руками. Алексас поспешно затворил ворота, — створки сомкнулись с негромким стуком, — и воцарилась тишина.

Она просто обязана была зловеще звенеть или быть нерушимо-абсолютной, в духе затиший перед грозами — но это была просто ночная тишина. Вполне обычная. Далеко не предгрозовая.

Шерон осторожно, чтобы не тряхнуть Ташу, опустился на колени:

— А что, собственно…

В абсолютном беззвучии здание трактира поглотил чистый белый свет.

Вспышка, пробившаяся сквозь дощатые щели стен, заставила Ташу зажмуриться — но, казалось, даже сквозь закрытые веки было видно, как свет растекается в стороны озером белого огня. Сияющая стена помчалась к тёмным окнам трактира, к кольцом смыкавшемуся плетню, к тоненьким дощатым стенам сараев и амбаров — как вдруг в замешательстве замерла, уткнувшись в другую стену: незримую, прозрачную, словно в гигантскую стеклянную сферу заключившую ослепительный белый шар. Поразмыслив, свет нехотя отразился от стенки сферы и обратился внутрь. Свернулся в относительно небольшой комок. Задумчиво поворочался внутри. Замер.

А потом комок взорвался, и ночь обратилась в день.

Свет заполнил всё. Глухой гул, который и сфера сдержать оказалась не в силах, отозвался дрожью в костях. Стены тряслись, сама земля содрогнулась. Таша не могла чувствовать — но ей представлялся испепеляюще-жаркий ветер, вздымающий тучи пыли, ревущий, уничтожающий…

…а потом сфера сжалась, и свет, обратившись крошечной белой точкой, спустя миг исчез вовсе.

Таша только посмела открыть глаза, а альв уже был снаружи — и бесстрастно взирал на чёрный, выжженный, безжизненный кратер, пустевший там, где минуту назад было бревенчатое здание таверны.

— О, Богиня… — прошептал Шерон.

Хозяин, как раз поднявший голову и обнаруживший, что хозяйствовать ему больше не над чем, схватился за лысую макушку и горестно взвыл.

— Мда, — пробормотала Таша, — повеселились мальчики…

Налюбовавшись видами поля боя, — вернее, того, что от него теоретически могло остаться, — альв обратил свой взор вокруг, и вид волчьего трупа в алой искрящейся луже заинтересовал его чрезвычайно. Видимо, сопоставить какие-то факты особого труда не составило:

— Кто его так? — покосился он на Шерона.

— Госпожа, — покорно ответил тот, перехватив Ташу поудобнее.

— Чем?

— Крестом.

— Чья побрякушка?

— Моя.

— А, понятно, — альв, усмехнувшись, сунул сверкающе-чистый меч куда-то за спину, где тот благополучно исчез в невидимых ножнах. — Вот она, сила веры.

Таша отвела взгляд — в небо. Звёзды серебрились россыпями алмазной крошки.

"Мёртвые не могут смотреть, Таша. Не могут".

Но почему она не может отделаться от ощущения, что стеклянный взгляд направлен на неё?

— А раз крест твой, что же обратно не берёшь?

Шерон уставился на альва. Потом на мёртвого волка. Сглотнул и отвёл взгляд — видно, об этом он как-то не задумывался.

— А вы, — вдруг тихо сказала Таша, — не могли бы…

Альв смерил её взглядом. Арсенал впечатляющих взглядов, как заметила Таша, у него был неограниченно широк, и этот взгляд вышел оценивающим: в данном случае — оценивающим, в каком уме и памяти пребывает смеряемое существо.

"Ну глупо, знаю! Но даже подумать о том, что Шерону придётся…

Хотя ему всё равно придётся. Это же просто нелепо — надеяться, что…"

Не оставляя следов в алой луже, альв подошёл к трупу, равнодушно вытащил крест и направился обратно, по дороге отирая "побрякушку" полой плаща.

— Держи. Как новенький, — придирчиво оглядев результат, альв небрежно накинул поалевшую бечёву на шею мальчишки. Взглянул на Ташу и мягко склонил голову набок, — а неплохо ты его.

Таша не ответила.

— Ну-ну, — Найж между тем ободряюще хлопал рыдающего хозяина по плечу, — всё могло быть хуже!

— Куда хуже?! — заорал мужик.

— Ну… — чародей честно задумался, — начиная с того, что мы могли быть там, и заканчивая тем, что мы могли быть здесь, но кратер вполне мог быть и здесь тоже.

Хозяин в свою очередь честно представил вышеописанное. Лоб его, отражая усиленный умственный процесс, сморщился донельзя.

— А почему кратер остался только там? — наконец спросил он.

— Потому что я так захотел.

— А… почему он вообще там остался?

— Видите ли, — Найж скучающе зевнул, — два заклятия, моё и противника, вступили в противодействие и невероятным образом не ликвидировали друг друга, а сплелись. Хотя, если разбираться, заклятий было не два, а пять, потому что я воспользовался парализующим каскадом Вольда-Горильба-Лемба, а враг, в свою очередь, применил усиливающий щит Торельда и вплёл проклятие Норильданы, в результате чего…

— Постой-ка, — лоб мужика как-то нехорошо разгладился. — Вы же дрались, верно?

— Как вы виде… слышали. Но наши противники, стоило делу запахнуть взрывом и стоило мне ослабить защиту, чтобы мы могли спастись, малодушно покинули поле боя, так что…

— То есть это ваших рук дело?

Найж, осекшись, тщательно поразмыслил над этим вопросом.

— Половинно-косвенным образом, — наконец честно ответил он.

Когда Таша увидела альва, ей стало отчасти ясно, с кого берёт пример Алексас — но теперь она окончательно поняла, кто является Джеминым примером для подражания.

Хозяин зарычал не хуже оборотня:

— Так это ты спалил мою таверну?!

Найж, удручённо вздохнув, вскинул руку, щёлкнул пальцами и…

— Я искренне сожалею, — заверил он мужика, — а теперь, ребята, нам пора.

— И без тебя поняли, — появляясь откуда-то из темноты, откликнулся альв, нагруженный сумками и скрипичным футляром. — Алексас, наше высочество поручаю тебе. Ногой и всем прочим займёмся, когда прибудем в относительно спокойное место.

— Слово "относительно" радует, конечно, — хмыкнул Найж.

— Сам знаешь, что это ещё мягко сказано.

"И что же это за место, инте…"

А потом Таша поняла — и поёжилась.

"О, ксаш…"

— Знаю, — вздохнул Найж. — Алексас, мы сюда пешим ходом прибыли, как ты понимаешь, так что… где ваши лошади?

— Та вороная и тот мышастый, которые как раз к нам идут… Позволите? — Алексас с усмешкой перехватил Ташу из рук Шерона, застывшего истуканчиком. — Благодарю. Учитель, только вороную не советую…

— Если это так принципиально, мы возьмём твоего, — альв, взметнув плащом, величественно прошествовал мимо остолбеневших людей: господин Риикон сверкал очами вслед на зависть любому василиску.

— Это нечестно, так удирать! Хотя бы надо что-нибудь им…

— Оставить в качестве компенсации? Таша, всех наших средств вместе взятых не хватит, чтобы покрыть ущерб, — Алексас несколько опасливо приблизился к Звёздочке. — А до ближайшей тюрьмы препровождаться у нас нет никакого желания. И вообще… пусть претензии предъявляют его величеству: если бы не он, нас бы тут не было, и его людей — тоже. Найж, не поможешь?

— С удовольствием, — заверил его чародей. Ташу снова куклой передали из рук в руки, чтобы Алексас, награждённый в высшей мере презрительным лошадиными фырком, мог вспрыгнуть в седло — после чего Найж заботливо усадил Ташу перед юношей. Она стиснула зубы, когда машинально напряглась: боль вгрызлась в ногу злобным зверем.

— Тише, тише. Скоро мы с ней разберёмся. Совсем чуть-чуть осталось, — успокоил её Алексас, прижав к себе. — Найж?

— Раскомандовался тут, зелень, — иронично откликнулся чародей, довольно-таки неуклюже влезая на Серогривку и устраиваясь позади альва. Ворота трактира тем не менее послушно распахнулись — на время, необходимое маленькой конной кавалькаде, чтобы выйти на тёмную улицу, но недостаточное, чтобы остальные лошади сообразили, что теперь до свободы ещё ближе, чем кажется.

— А теперь быстрее, — прокомментировал Найж, когда альв лёгким свистом разогнал Серогривку в галоп. Звёздочку и подгонять не пришлось: заметив, что мышастый посмел её опередить, кобылка упрямо прижала уши и рванула иноходью.

— Почему? — спросила Таша.

— Потому что я наложил заклятие, зависящее от удалённости объектов от творца заклятия. Таким образом, заклятие имеет ограниченный радиус воздействия…

Позади послышались яростные вопли.

— …и, собственно, вот он уже и ограничился, — закончил Найж.

Мальчишка-привратник, до сих пор осоловело протиравший глаза, — видимо, угораздило проснуться во время взрыва, — уставился на несущихся коней, прислушался к догоняющим их крикам, покосился на свой арбалет — и, справедливо рассудив, что ворота задержат всадников куда лучше, чем он, бросился наутёк.

Конечно, привратник не мог знать, что двое из этих всадников — маги, но даже если бы знал — скорее всего, только прибавил бы ходу. И поступил бы весьма разумно.

Так же легко и беззвучно, как отворились, мощные дубовые створки Приграничного сомкнулись вслед за беглецами. Когда же они разомкнулись вновь, выпуская взбешённую трактирную компанию — те не различили даже точек в облившем Пустошь ночном мраке.

— Значит, — Альдрем педантично складывал поленья домиком, — она не подчинилась.

— Я был бы разочарован, если бы это случилось, — он скользнул ладонью по воздуху, и фитилёк свечи расцвёл ровной каплей золотистого пламени. — Это было бы слишком просто.

— А дальше… вы всё-таки хотите это сделать?

— У неё и без того достаточно причин меня ненавидеть, чтобы прибавлять к ним ещё одну.

Он откинул крышку зеркальца и стеклянной гранью коснулся пламени. Подержал, нагревая, пока зеркальная гладь не пошла странной рябью, а потом легонько тряхнул.

Серебряная капля, сорвавшись с гребешка волны, пробежавшей по жидкому стеклу, облила шипящий фитиль — и могло почудиться, что он слышит за кромкой реальности сдавленный визг, видит, как тускнут алые щелки глаз, чувствует, как тьма бесследно растворяется в другой тьме…

— Раз, — сказал он, всматриваясь в белый свечной дымок: под его взглядом тот вился змеевидными спиралями, кружился, менял форму, складываясь во что-то…

Глядя в зыбкие очертания крошечного дымного лица, он произнёс всего три слова.

А миг спустя пламя вдруг вспыхнувшей вновь свечи весело и стройно тянулось к потолку.

— Два, — он на миг сжал в пальцах золотистый огонёк. — Вот и всё. Все, кто должен, свободны.

— И когда вы планируете следующую встречу?

Глядя на свечу, истекающую дымкой потухшести, он задумчиво потёр кончики пальцев друг об друга. Ожог чувствоваться не мог — но порой ему казалось, что он чувствует…

— Теперь всё зависит от неё.

Альдрем, выпрямившись, отряхнул руки:

— Она сильная…

— Больше, чем сама думает, по крайней мере. Впрочем, она забывает или попросту не знает того простого факта, что порой наша сила — в нашей слабости.

Альдрем печально кивнул:

— Только вряд ли всё это поможет ей осознать…

— Всю жизнь она жила, зная, что всё будет хорошо. Всю жизнь она верила, что жизнь — это сказка с обязательным счастливым концом. Всю свою жизнь в своём маленьком мирке… Когда убили того, кого она считала отцом, её вера была поколеблена — но она была ребёнком, и с детским эгоизмом предпочла об этом забыть. Решить, что это случайность. Когда убили мать, её вера была поколеблена — но тут появился он. Тот, кто вернул ей веру, тот, кто за несколько дней стал для неё всем.

— Но когда убивают его…

— Да, — он кивнул. — Бывают в жизни огорчения.

Слуга, едва заметно вздрогнув, шагнул к двери, но тут же обернулся:

— Вы ведь действительно не причините ей вреда, хозяин?

— Я держу свои обещания.

— Она ведь заслужила жизни? Даже в случае проигрыша?

— Она проиграет в любом случае, Альдрем.

— И у неё совсем-совсем нет шансов?

— Один на миллион.

— Нерадостное соотношение, что ни говори…

— Она проиграет. И весь вопрос лишь в том, кому.

Выбор… выбор действительно есть всегда. В любом тупике. В жизни не бывает патов — только шах или мат. Но в жизни партию не заканчивают за ход до конца, а дают королю сделать последний шаг.

Выбор смерти — тоже ведь выбор.

— Если бы ты не был на моей стороне… кому бы ей было проиграть предпочтительнее? Мне, КЕАР, Жураг Нара… самой себе?

— Любой её проигрыш обернётся в вашу пользу.

— Но как будет лучше для неё?

Вздох слуги эхом шелестнул от стен:

— Раз выиграть она не может, то лучшим вариантом для неё будет проиграть. По всем фронтам сразу. Потому что… тогда она станет вам неинтересна, и, выйдя из игры, тем самым выиграет себе спокойную жизнь.

— Выигрыш в проигрыше… — он откинулся на спинку кресла. — Ты прав. Но так сокрушительно — она не проиграет.

— Вы уверены?

— Я знаю.

— Вы надеетесь, — шаги Альдрема отдалились к выходу. — Осторожнее, хозяин. В любой игре порой стоит на чуточку прерваться, иначе это не очень хорошо заканчивается. Помните, ладно?

Он вопросительно изогнул бровь, но дверь уже затворилась.

Что ж, этап почти завершён. Осталось лишь дождаться продолжения… тут он и узнает, по какому варианту побежит развитие событий.

Единый план хорош. Но рано или поздно настаёт пора, когда ты ставишь кого-то перед выбором, и этот выбор имеет больше, чем два решения, а за развилкой одного выбора расползаются ниточками дороги, ведущие к выборам следующим. И надо учесть их все — или хотя бы возможно большее их количество. Этим и определяется талант кукловода: взглянуть с разных сторон, разными глазами, взвесить, учесть, сопоставить… и не допускать, чтобы любое принятое решение каким-то образом не было тобой предусмотрено.

Выбор… Продолжить или поставить точку?

Прижав ладони к вискам, он прикрыл глаза:

— Помоги тебе Богини, девочка.

Глава восемнадцатая

Там, где кончается тьма

— Вы уверены, что они не бросятся…

— В погоню? На Пустошь? Ночью?

— Мда, глупость сказала…

— С кем не бывает, — дружелюбно улыбнулся Найж. Бело-радужный свет играл на его лице: маленький костерок разжёг альв. Из пустоты. В воздухе. Светлые язычки плясали в паре вершков над колючками вереска.

"Поджигать ничего не стоит: после себя мы должны оставить всё тем же, чем оно было прежде, — заметив удивлённый Ташин взгляд, непреклонно произнёс он. — Пустошь не потерпит изменений в себе".

Сейчас альв сидел по ту сторону костерка и вертел в руках благополучно извлечённый ножик, Алексас, подперев рукой подбородок, внимательно наблюдал за процессом Ташиного излечения, ну а Найж, стоя на коленях, в данный момент изучал рану. Таша смотрела, как кончики пальцев чародея легонько скользят по коже, и ничего не чувствовала: анестезирующее заклятие надёжно лишило раненую ногу возможности каких-либо ощущений.

— Никаких осложнений вроде яда нет, — сказал альв.

— Вроде бы, — согласился Найж, накрывая рану ладонью: золотистое сияние с внутренней стороны мягко просветило пальцы чародея алым.

— А те девочки, — нервно сказала Таша, — которых вы увели… Кайя и Лайя… где они?

— Минутку… ага, — сияние померкло, и чародей убрал руку, приглядываясь к тонкому белому рубцу, — вот порядок. Девочки? Я пристроил их к одной моей знакомой. Ткачихе. Конечно, не самая лучшая работа, но человек она надёжный: привыкнет, полюбит да не хуже матери за ними присмотрит.

— Хорошо, если так, — Таша несколько недоверчиво взглянула на затянувшуюся рану, — а это… всё? Залечено?

— Я всё же кое-что смыслю в чародействе, — чуть укоризненно заметил Найж, поднимаясь с колен. — Еды никто, конечно же, прихватить не удосужился?

— С тебя и "дракона" хватит, — хмыкнул Алексас. — Как всегда, впрочем.

— Что верно, то верно, — покладисто подтвердил Найж. Украдкой взглянул на альва. — Ручаюсь, что кое-кто думает: "В нашей компании спиртное не должно действовать на меня, а в итоге почти чистым спиртом питается и не пьянеет какой-то… человек".

— Что я думаю, мало кого касается, — нарочито безразлично бросил тот.

— А вот наше высочество, — подумав, добавил Найж, — накормить чем-нибудь не мешало бы.

— Я не хочу есть.

Чародей прислушался:

— Кажется, твой желудок утверждает обратное.

— Я же сказала, не хочу.

— Оставьте её, — лениво приказал альв. — Девочка только что пережила первое убийство. При этом все немного нервничают.

Таша вздрогнула, точно от пощёчины, — а он…

…наблюдал.

— Это ведь важнейший ритуал в жизни, — как ни в чём не бывало продолжил альв, — наряду с первым поцелуем и первой брачной ночью.

— И получением первого боевого клинка, — довольно-таки нервно добавил Алексас.

— И первой активированной пентаграммой, — в голосе Найжа прозвучала сладкая ностальгическая нотка.

— Ну, почему бы и нет. Не будем ущемлять женщин в правах: они же тоже получают клинки и активируют пентаграммы… тем более что наше высочество страшно такого ущемления не любит, — альв неторопливо откинулся на вереск спиной назад. — Предлагаю всем поспать. Завтра нам предстоит нелёгкий путь.

— Предположим, я согласен, что, если нас будут искать — никому и в голову не придёт, что найдутся идиоты, способные свернуть с тропы и заночевать на Пустоши, — сказал Найж, следуя его примеру, — но мы-то сами выход к тропе найдём?

В ответ он удостоился взгляда, который отдалённо напоминал снисходительно-уничижительный. Таша под таким взглядом уже спешила бы отползти подальше — но у чародея, судя по всему, за годы общения с альвом выработался глазной иммунитет.

— О, только не начинай знакомые песни о том, что ты Перворожденный. И не надо в меня глазками стрелять, — невозмутимо пожал плечами Найж. — Я же просто спросил… чтобы разговор поддержать.

— Разговорчивый ты наш, — ядовито пропел альв, прикрывая глаза. Костерок медленно истаял в воздухе.

Таша откинулась на вереск. Забавно, конечно, что легли они почти идеально-ровным крестом…

Она посмотрела в небо. Звёзд не было. Небесная чернота была идеальной: абсолютная тьма — будто явившаяся из пропасти в её душе.

В чём искать смысл, когда мир разбивается вдребезги? Когда теряешь всё, когда растворяются иллюзии и исчезают мечты? И стоит ли тогда вообще чувствовать? Так ли уж это страшно и не намного ли проще — просто не помнить, не ощущать и не думать? Атрофировать чувства, идти по жизни в сладком пустотелом забвении себя; перестать ощущать прикосновение ветра, тепло солнца, вкус хлеба; просто жить ежеминутным сейчас, не задумываясь о том, что будешь делать потом — ведь мысли о том, что будет, непременно влекут за собой мысли о том, что было…

…так ли уж это страшно — жить с заледеневшим сердцем?

Она лежала во тьме, и в этой тьме слышались странные шепотки.

…ты потеряла мать…

…ты потеряла сестру…

…ты потеряла его…

…ты совершила убийство…

…ты убила их всех.

Без тебя мне — лишь тьма, лишь померкшие тускло огни. Но могу ли тебя я вернуть? Ты в иные подался края…

Строки всплыли в памяти. Успевшие забыться строки, ждавшие своего часа.

У неё не осталось ничего: только тьма, только кровь — родных, любимых, чужая…

Кровь на её руках.

— Почему ты не даёшь себе жизни? — голос альва был спокоен. Он не пытался что-то сказать или в чём-то убедить: он просто пытался понять.

Интересно, остальные действительно спят?..

— Я не хочу больше жить. Я не хочу больше ничего. Я хочу умереть.

О, день в мнимом несуществовании был почти хорош. Почти обычным. Почти таким, будто ничего и не было. Но за днём неизменно приходит ночь…

…и темнота.

И время всех потом.

— Когда такие вещи говорятся так просто и спокойно, это начинает внушать некоторые опасения, — Кажется, он даже привстал на локтях, чтобы всмотреться в её лицо. Таша почти чувствовала его пристальный взгляд. — Почему же?

Она смотрела в небо, не моргая.

— Они погибли из-за меня. Мама… А его я почти своими руками убила. Если бы вы знали, какой человек из-за меня погиб…

— Он обманывал тебя. Он играл тобой. Ты сбежала от него поэтому. Почему же сейчас ты о нём жалеешь?

Обманывал. Играл. Внушал, использовал… Какой ерундой кажется всё это в сравнении с тем, что ты никогда больше не увидишь улыбки в его глазах. Какой ерундой кажутся все обиды, когда важным становится лишь то, что ты не успела сказать…

— Потому что хотя бы две вещи были правдой.

— Первая?

— Он любил меня.

— А вторая?

— Я люблю его.

Альв задумался о чём-то.

— И что же не позволяет тебе умереть? — спросил он затем.

— Не знаю. Наверное, Лив.

— Наверное?

— А, может, просто боюсь.

— Значит, ты не хочешь спасти сестру?

— Я не верю в то, что я её спасу. Я не верю в то, что вы можете мне помочь.

— А как же то, что добро всегда побеждает зло?

— Я не верю. Но попытаться стоит.

— А если спасёшь?

— Значит… придётся жить дальше.

Альв смотрел в её лицо.

— Тебе действительно всё равно, что с тобой будет, — сказал он, и в голосе его мелькнуло некое удивлённое понимание.

Таша не ответила. Отвечать не было нужды.

— Ты не боишься смерти, — кажется, он усмехнулся, прежде чем снова лечь. — Просто ты помнишь, что они отдали за тебя свои жизни. И если ты дешёво продашь то, за что они отдали столь дорогую цену — ты никогда не простишь себя. И они тебя не простят.

И отвернулся, не дожидаясь ответа. Знал, что не дождётся.

Таша лежала на спине, неотрывно глядя во тьму. Наверное, долго. Время размывалось во мраке. Но в какой-то миг вдруг наступила тишина, отозвавшаяся звоном в ушах — а потом кто-то коснулся её руки.

— Как ты, Таша?

"Ты"? Впрочем, там, на поляне, черту он перешёл однозначно…

— Ты должен спать, Алексас.

— Позволь мне решать, что я должен, что нет, — она почти видела, как юноша невозмутимо растягивается рядом, в паре аршинов от неё. — Джеми наложил руну, но сами переговоры поручил мне, сославшись на нехватку слов по личной причине… так что можешь задавать любые вопросы: нас не услышат.

— Я не склонна к разговорам.

— Почему же?

На мгновение стало слышно, как тихонько шуршит вереск.

— Я смотрю на звёзды.

Наверное, он сощурился:

— Правда? Позволишь к тебе присоединиться?

— Почему нет.

— Астрономия всегда меня увлекала. Вот, к примеру… прямо над нами должно быть созвездие Ланден. Видишь его?

— Да, кажется.

— Шесть звёзд. Рядом с Короной Лариэта.

— Надо же. Да, действительно.

— Ты действительно её видишь?

— Я уже сказала.

Алексас повернулся набок и, подложив руку под голову, внимательно вгляделся в её лицо.

— Поразительно, — заметил он наконец. — Я даже не беру в расчёт то, что и для меня небо заволочено облаками… нет, я просто поражаюсь твоей способности видеть в небе Пустоши наши созвездия.

Таша упорно смотрела вверх.

— Для начала можно задать пару вопросов касательно наших дальнейших планов и твоих новых знакомых, — посоветовал Алексас. — А там, глядишь, и разговор завяжется.

Она едва слышно вздохнула.

— Я совершила убийство. Я убила человека.

— Не человека, а тварь, которая хотела убить тебя.

— Он был живой. Живой, понимаешь? А я воткнула крест ему в лоб и… Я думала задержать его. Думала, это его отвлечёт, а там кто-то выглянет из трактира или вы из таверны… Я думала, это обычное серебро. Но это оказалось не так. И это его убило.

— Ты хотела, — Алексас нахмурился, — только задержать его?

— Да.

— Ты не собиралась его убивать.

— Да.

— Тогда почему ты винишь себя в убийстве?

— Потому что он мёртв.

— Э, нет, — кажется, он покачал головой. — Прошлой ночью я убил четверых… троих, как выяснилось, людей. И нелюдей. И я действительно их убил, потому что хотел убить. Если бы я случайно толкнул тех двоих и они случайно свалились бы в пропасть — я был бы виновен в их смерти. Но убийцей я бы не был.

Как всё просто, подумала Таша. Хотел, не хотел…

Единственным оправданием, которое она себе находило, было то, что это получилось случайно. Но факт оставался фактом.

Хотя в данный момент угрызения совести вполне могли отойти на второй план.

— Он здесь, Алексас. Он рядом. Я чувствую его. И он ищет… ищет меня.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и всё.

Таше казалось, что она чувствует чей-то взгляд в окружающем мраке. Скользящий.

Он был рядом, он искал её, но не мог найти…

Пока.

— Но… я думал, с его смертью игра закончилась, — произнёс Алексас с осторожностью человека, касающегося голыми руками открытой раны. — Ты ведь нарушила планы Воина. Он хотел, чтобы ты переступила черту, чтобы смогла убить того, кто тебе дорог… и кому дорога ты. Для него это была бы в высшей степени мучительная смерть. Что бы он ни сделал, это жестокая месть… Но ты ведь не захотела. Да и с его смертью круг разорвался — мстить-то больше некому…

— Да. Я тоже так думала. Но… возможно, ему понравилось мной играть.

— Что ему ещё может быть нужно от тебя?

— Не знаю. Может, моё неповиновение его раззадорило…

Таша помолчала. Потом заговорила нарочито спокойно:

— Мне казалось, на Пустоши волшба не действует, а вы все спокойно колдуете.

— Волшба, несущая зло, не действует. Или искажается, — охотно пояснил Алексас. — Мы же зла не несём.

— Ах, да. Конечно. Первый принцип Пустоши, — Таша обдумала что-то. — Мы наделали столько шума… не больно-то осмотрительно. Мне казалось, заговорщики действуют иначе.

— Какая теперь разница? КЕАР всё равно знали, что мы здесь. Вот когда будем пробираться к порталу, тут действительно нужно будет действовать без шума и пыли.

— К порталу?

— В Арпагене ждёт наш человек. Оттуда есть налаженный ход в штаб-квартиру Дол Жураг Нара.

— Значит, мы прибудем туда и…

— И немедленно займёмся поисками Воина, да.

— Нет, я не об этом. Ты говорил, что кто-то помог им вас раскрыть. Как вы узнаете, кто?

— А тебя не интересует, — Алексас склонил голову набок, — что будет с тобой?

— Не особо.

Он весьма странно кашлянул:

— Ну, из Дол Жураг Нара выжили мы трое, и за нас я ручаюсь. В конце концов, не столь глуп предатель: ясное дело, что подозревать будут кого-то из выживших. Он один из тех, кто остался в штаб-квартире и погиб… якобы.

— Уверен?

— Готов поклясться. Я знаю Учителя и знаю Найжа.

Таша слушала, и странная мысль вдруг прокралась в сознание… Да нет, этого быть не может, тут же подумалось ей. Глупости какие. Алексас? И Джеми? Не смешите… И альв бы сразу узнал, ему достаточно ладони коснуться…

Если только…

Предатель ведь вполне может быть не один.

"Что-то совсем тебя в теорию заговоров занесло, Таша Морли…"

Ей-то какое дело? Ну, доставят её прямиком в распростёртые объятия Его Величества — и что дальше? Что ей терять?

— Да, я их знаю, — медленно и почему-то осторожно продолжил юноша. — Я очень хорошо знаю Герланда. И он…

— Герланда?

— Учитель, — сказал, как отмахнулся. — И я знаю, что он будет диктовать каждый твой шаг. Все они… Ты даже шага без дозволения сделать не сможешь.

Таша молчала.

— Ты будешь птицей в золотой клетке. Тебя будут любить, большинство будет уважать, кто-то будет преклоняться — но ты в конечном счёте окажешься лишь разменной монетой в политических играх. И я сомневаюсь, что если мы все доживём до счастливого момента твоего вступления на трон, что-то изменится. Они никогда не оставят тебя в покое.

— Алексас, зачем ты говоришь мне это?

— Потому что мне надоела твоя покорность! — злость наконец прорвалась в шипении. — Твоя индифферентность! Ты неживая, ты… потухшая! Ты от него сбежала, чтобы не быть пешкой в чужих руках, а теперь позволяешь вести себя агнцем на заклание? Ты не можешь не понимать, что стоит тебе переступить порог штаб-квартиры — и до конца твоей жизни каждый твой шаг будут решать за тебя!

— Я понимаю.

— И говоришь это так спокойно?

Таша медленно повернула голову:

— У тебя есть что предложить мне в качестве альтернативного варианта? — глаза её блеснули тусклым серебром. — Ты подстрекаешь меня не доверять Жураг Нара, ты пытаешься лишить заговорщиков их единственной надежды… зачем, Алексас? Чего ты добиваешься? Почему предаёшь их, почему предаёшь своего учителя, почему…

— Потому что он никогда не учил меня лгать!

Слова замерли у Таши на губах.

— Я знаю Учителя лучше, чем он думает. Я чувствую его, мы же с ним связаны. И сейчас я знаю, что он лжёт. Он не может спасти твою сестру — и он это знает.

— Почему…

— Ему об амадэях ведомо куда больше, чем мне, чем Найжу, чем кому бы то ни было. Он Перворожденный. Он знал их. Он говорил с ними. И я вижу, что он знает — ему не победить. Но Герланду нет дела до твоей сестры, Таша. Ему нужна ты и только ты. А она… она твоё слабое место. Привилегией управлять тобой должен владеть только Совет Жураг Нара, а если кто-то похитит Лив, как сейчас… в общем, твоя сестра будет им только мешать, — краткий миг, в который он перевёл дыхание. — Ты пойдёшь за ними ради сестры… а потом, когда её не станет, сломаешься окончательно. И тогда ты пойдёшь уже куда угодно. Будешь подчиняться любым приказам, делать всё, что скажут… а им только этого и надо.

— Тогда я умру.

— О, нет. О нет, ты не умрёшь. Они этого не допустят. Есть много способов возродить в человеке жажду жизни… напоминание о тех, что отдали свои жизни ради твоей — лишь один из них, — он невесело улыбнулся. — Они не остановятся ни перед чем — даже магией вмешаться в твоё сознание. Учитель ещё далеко не самый беспринципный в этой компании…

— Почему?

Всего одно короткое слово — но Алексас каким-то образом понял весь вопрос:

— Почему они такие? — он кивнул с каким-то мрачным удовлетворением. — Потому что это взрослые игры, Таша. Деловой подход. Большая политика. А там всё личное и человечное уходит в подполье.

Таша прикрыла глаза.

У неё из-под ног выбили все опоры, и сейчас она летела вниз, судорожно цепляясь ногтями за случайные выступы, которые замедляли падение лишь на миг — а потом выворачивались, ускользали из-под пальцев, и вновь у неё не оставалось ничего, кроме пустоты и неумолимо приближающегося дна.

Её бросили одну в тёмном лабиринте, и сейчас она блуждала по бесконечным коридорам, по нескончаемому мраку — и порой впереди вдруг мелькал свет, и казалось, что вот сейчас она подбежит к выходу, но она в который раз заходила в тупик, а свет ускользал, оказываясь лишь иллюзией, губительном миражом… В непроницаемой тьме часто мерещится свет.

А как хотелось снова просто верить, просто быть ведомой, просто идти с кем-то рука об руку, зная, что он всегда поддержит, когда ты оступишься, и пусть даже обманывая себя, но знать, что он рядом просто потому, что любит…

— Мне казалось, альвы другие, — сказала Таша вслух, — что они-то не могут поступать… так.

— Для всех альвов люди прежде всего — существа другого сорта, — Алексас пожал плечами. — К тому же Герланд провёл среди людей много лет, и это не могло не повлиять на его… мировоззрение.

— Какая ему выгода во всём этом? Почему он в Жураг Нара?

Алексас украдкой скосил глаза на альва. Тот не спал, конечно, — всем известно, что альвы не знают сна, лишь грезят наяву, — но признаков бодрствования подавать тоже не спешил.

— Он не очень охотно рассказывает о прошлом, — наконец проронил юноша, — но, кажется, когда-то он был Королевским Охотником. А потом его изгнали.

— Изгнали? Королевского Охотника?..

Охотникам было дозволено всё, даже страшнейший грех — убивать. Даже обычным Охотникам, стражам границ. А помимо них сразу после вступления на престол каждая альвийская Королева избирала своего, личного Охотника, и он становился её самым приближённым поданным, доверенным лицом и единственным другом. Второй по значимости персоной при альвийском дворе, чьё слово считалось почти законом.

Что же должен был совершить Королевский Охотник, чтобы быть изгнанным?..

— Да, изгнали. С запретом когда-либо пересекать границу Лесной. Тогда Герланд пришёл ко двору Адаманта и изъявил желание вступить в КЕАР, и Его Величество принял его, конечно же, с радостью, ибо нет равных альвам воинов… Но с тех пор, как Герланд покинул Атталиэн, он не находит покоя. И не найдёт, пока не докажет всему миру, что чего-то стоит, — Алексас вздохнул. — А возвести на трон законную принцессу — весьма стоящая вещь.

— Почему тогда он взял на воспитание вас? Если люди для него…

— Должен был что-то моему отцу. Тот перед смертью взял с Герланда слово, что он позаботится о его сыновьях, а альвы к любым словам относятся очень… щепетильно.

Таша вгляделась в его лицо:

— Ты немного рассказывал об Учителе, конечно, но почему-то мне казалось, что ты его любишь, — заметила она. — Но сейчас…

— Люблю? О, наверное, я его люблю. Но это, увы, безответная любовь, — Алексас горько рассмеялся. — Я бы умер, наверное, только чтобы узнать, что он действительно признаёт меня своим сыном, но он явно не считает меня достойным своих тёплых чувств. За все годы я не видел и намёка на отцовскую нежность.

— Как-то это знакомо, — пробормотала Таша. Помолчав, предположила уже громче, — а, может, тщательно скрывает? Зарывает… в глубинах души…

— Очень тщательно и очень глубоко, — согласился Алексас. — Так, что вовек не докопаешься и вовек не доплывёшь.

Таша поняла, что скатывает между пальцев мелкие трёхгранные листья. Вереск.

— Ты сказал — даже для тебя небо заволочено облаками… что это значит?

— Это место реагирует на твои чувства. Оно очень… отзывчивое. В сущности, Пустошь — отражение твоей души, — Алексас неопределённо обвёл рукой темноту. — Ты бывала здесь раньше?

— Да.

— И какой она была тогда?

— Ну… сначала всё было в тумане… а потом… она была цветущей. Солнечной. Небо голубое.

Алексас кивнул:

— А каким был мост?

— Коромыслом… высокий, резной.

— А ручей был ручьём?

— В смысле?

— Ну, в дурном настроении подходить к нему не стоит. Не говоря уж о дурных людях. Поразительно, в какую пропасть может обратиться ручеёк в зависимости от того, чью душу и в каком состоянии отразит, — он прислушался к чему-то. Потом вновь взглянул на неё. — Можешь честно мне ответить — какой ты видишь Пустошь сейчас?

Таша подняла взгляд, взглянув во мрак — и только тут поняла, насколько холоден ветер, трепавший её волосы, и до чего жёстки примятые стебли, колющие кожу даже сквозь платье.

…а теперь — только ветер холодный несёт меня прочь…

Видимо, ответ Алексас прочёл в её лице.

— Единственное, что здесь имеет настоящую силу — это твоя душа, — добавил он. — Заклятия, оружие — всё второстепенно. В конце концов, здесь ничто не является тем, чем кажется.

Лиственный комок кольнул пальцы.

— Расскажи мне… что-нибудь об альвах. Учитель же наверняка говорил тебе…

— Таша, мы можем ещё долго разговаривать, но ночь не так длинна, как ты думаешь. И руна действует не вечно.

Таша отшвырнула скатанные вересковые листья во тьму:

— Что ты хочешь от меня, Алексас?

— Я просто не хочу, чтобы ты была несчастлива.

— И ты считаешь, что, став свободной, я немедля стану счастливой? Но, не приняв помощь Жураг Нара, я потеряю все шансы вернуть Лив, и…

— Больше всего я хотел бы, чтобы ты пошла с нами. С Герландом, с Найжем… со мной, с Джеми. Чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты всегда была рядом, чтобы мы всегда могли тебя защитить. И я бы отдал всё, только чтобы ты забыла сестру, мать… его. Чтобы тебе не за что было мстить, чтобы не было нужды снова рисковать жизнью. Но тогда это будешь уже не ты, — Алексас бесконечно печально смотрел на неё. — Я хочу, чтобы ты жила. Мы хотим. И Жураг Нара не может дать тебе то будущее, в котором ты сможешь остаться собой. А оставаться собой — единственное, что ты обязана делать в этой жизни. Просто быть доброй, спокойной, светлой. Просто… быть.

— Алексас…

— Я не знаю, что ты должна делать сейчас. Я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, как спасти твою сестру. Я знаю только, что сейчас ты идёшь по неверному пути, — он чуть улыбнулся. — "Делай, что должно, и будь, что будет"… наверное, это лучшее, что я могу тебе посоветовать. Действуй — сама. Гори. Пытайся. Пробуй. И тогда никто не сможет тобой играть.

Пытаться… Таша усмехнулась: что она может сделать? Враг близко, он следит за каждым её шагом и, возможно, ещё ночь не кончится, а он уже её найдёт. Даже если сейчас не найдёт, то когда-нибудь всё равно отыщет. Он — обязательно отыщет. И что может противопоставить ему маленькая глупая девочка?

Сердце ледяной волной окатила знакомая жуть — и вдруг захотелось бежать без оглядки, бежать, спасаться, только бы не этот чёрная, холодная тьма…

"…маленькая девочка может быть сильнее всех сил мрака".

…вот тогда она и услышала голос. Который знала. Который различила бы в любом многоголосии, который расслышала бы по ту и эту сторону жизни.

"Ты — солнце, ты — счастье, ты — истинный свет…"

Но это же невозможно — его нет, нет, он ушёл…

Ушёл?..

"…я никогда не брошу тебя. Я буду с тобой, пока буду нужен тебе. И уйду лишь тогда, когда ты захочешь…"

Но пустота, которая осталась там, где был он, мама… было то, что наполняло её. То, что заставляло её отступить.

Память.

…я услышу вновь голос знакомый…

"Ради всего, что вы сделали для меня, ради всего, во что вы верили…"

…я сияю во тьме, я горю для тебя, и лечу — ведь надежда живёт…

"Я должна светить. Я не погасну".

Таша открыла глаза и взглянула в ночь.

— Я буду, — сказала она.

"…я люблю тебя, малыш".

"…я люблю тебя, Таша".

— Я люблю вас.

Таша подняла руку, коснувшись кончиками пальцев холодного металла. Алексас пытливо смотрел на неё.

Пустошь. Почти здесь всё и началось. Забавно, но судьба любит закольцовывать…

Что ж, терять ей всё равно нечего. Блефовать бессмысленно, все карты открыты. Значит, ничего не остаётся, кроме как пойти ва-банк.

Всё или ничего.

— Джеми, ты мне нужен.

— Зачем? — миг спустя спросил мальчишка.

— У тебя есть в арсенале средство, которое позволит мне пройти незамеченной мимо этой парочки, которая наверняка подаст признаки жизни, стоит мне встать?

Джеми хлопнул ресницами:

— Таша, ты что, собралась…

— Можешь? Не думаю, что Пустошь сочтёт это злонамеренностью. В конце концов, мы отправляемся на борьбу со злом.

— Таша, ты серьёзно думаешь, что сможешь…

— Как никогда.

— Нет, ты не сможешь! — его голос сорвался на крик. — Таша, он же амадэй, он Палач, он…

— Знаю.

— А ты…

— Знаю.

— Тебе не победить!

— Знаю.

Джеми уставился на неё во все глаза:

— Тогда зачем ты хочешь его найти?

— Он ищет меня. И обязательно найдёт. Так, по сути, какая разница, кто кого найдёт — я его или он меня? Какая разница, раньше или позже? — Таша качнула головой. — Но на самом разница есть… кто кому бросает вызов. Кто от кого прячется. Кто водящий, кто игрок. Кто кого найдёт по собственной воле. И… он… он об этом же говорил тогда, в Пвилле. Моральный настрой. Понимаешь?

Джеми в раздумьях пощёлкал пальцами.

— Смутно, — наконец кивнул он. — Но думаю, что в таком месте, как Пустошь, моральный настрой особенно важен, — мальчишка вздохнул. — Прости, что втянул тебя во всё это. Мне стоило быть осмотрительнее и не открывать рот при…

— Всё в порядке, Джеми. Ты делал это ради моей защиты. Всё в порядке… А сейчас — мне действительно нужно идти.

— Мы с тобой. До конца.

Таша не стала возражать. Возможно, потому, что сама этого хотела — а, может, и потому, что в голосе мальчишки прозвучали какие-то особые нотки, ясно указавшие: возражения не примутся.

— Конец может быть не столь далёким, как кажется, — только заметила она.

— Ты сама вчера сказала, что умереть за тебя — не самая худшая смерть. Мы с этим солидарны, — Джеми скользнул ладонью по воздуху, легонько шевеля пальцами, будто перебирая невидимые струны. — Ну что, идём?

— Уже? Так просто?

— Ну, если мы вдруг вернёмся, меня живьём съедят за то, что я остановил личное время беззащитных отдыхающих, не ожидавших от своего ученика такого удара… но пока всё хорошо. Прошествия ближайших шести минут они даже не заметят, и за это время нам желательно оказаться достаточно далеко, чтобы они не пытались нас найти.

Таша встала, сжимая зеркальце в ладони.

Она почти видела невещественную, туго натянутую нить, убегавшую во тьму. Она чувствовала, как нить скользит меж её пальцев.

— Обещай мне… обещайте, что не будете вмешиваться, если только я того не попрошу.

— Но…

— Вы сами знаете, чем это обернётся на Пустоши. Для вас — в первую очередь.

Джеми повесил голову.

— Клянёмся, — выдавил он.

Таша чуть улыбнулась.

— Спасибо, что ты здесь, Джеми. Я рада, что ты со мной, Алексас.

— Я счастлив служить вам, моя королева, — ответили одни уста за двоих.

Таша шагнула вперёд, слыша, как шуршит за её спиной вереск, пригибающийся под ногами Джеми.

В ночь они двинулись вместе.

Джеми не знал, сколько они шли сквозь холодную серую мглу. Звёзд не было: во все стороны простирался лишь мрак. Не было тропы, не было направлений — был лишь бесконечный, неожиданно колючий вереск, вкрадчиво цепляющийся за ноги. Будущее струилось в прошедшее, а Таша, не проронив ни звука, шла вперёд: сжимая зеркальце в прижатой к груди ладони, размеренно, уверенно, не сбиваясь с шага. Как бы быстро ни старался идти Джеми, она всегда оказывалась на шаг впереди. Казалось, её влечёт вперёд странная непреодолимая сила.

Ему лишь раз удалось поравняться, чтобы взглянуть в её лицо.

Таша шла с закрытыми глазами.

А потом, когда время уже готово было окончательно размыться в бесконечность, лицо вдруг обдул влажный ветер, и Джеми понял, что девушка остановилась в паре шагов от ручья.

Ручей, как всегда, вынырнул внезапно — а с ним пришли и сопутствующие ощущения. Правда, для Джеми это был не ручей вовсе, а бурно ревущая речушка, порожисто катившая пенистые воды по каменистому руслу-ущелью, плевавшаяся в лицо ледяными брызгами. Утешало то, что до дна было всего-то аршинов семь, да и мост виднелся весьма благонадёжно — пусть и не затейливо-резной, а грубо сложенный из каменных плит на каменных же опорах.

Потом пришло внезапное осознание, что это всё отчётливо виднеется.

А после наступило понимание того простого факта, что ночь сменилась рассветной серостью. Или предрассветной…

Говорят, что темнее всего перед рассветом. Но та предрассветная пора, когда солнце подбирается к горизонту снизу, определённо самой тёмной не является. Она является… серой. И серость-то всегда и была самой опасной. Не свет. Не тьма. Что-то между ними.

Все маги знают, что опаснее всего вещи на грани.

Таша этого не знала, но чувствовала.

Она стояла на краю ручья, тускло посверкивающего в распускающемся свете, и на краю бездны, где плескалась меж краёв сизая мгла. Она чувствовала на щеках тёплый мягкий ветер — и ветер холодный и резкий, ощущала краски цветущего вереска — и вереск серый, жёсткий и колючий, видела светлеющее предрассветное небо — и небо тёмное, тяжёлое, мглистое…

Она стояла в утре и стояла в ночи — одновременно. Всё зависело лишь от того, как посмотреть; от того, какая Таша смотрела. Та, что жила, или та, что из страха бежала в неизвестность.

— Идём дальше? — неуверенно спросил Джеми.

— Нет, — Таша неотрывно смотрела вперёд, куда-то далеко-далеко. В глазах её сияла спокойная уверенность. — Мы у цели.

И, услышав, как она говорит, Джеми вдруг ощутил жуть: не от интонации, не от слов, а от осознания того, что враг действительно близко. Невидимый — здесь, рядом, прямо перед ними…

Да, они его не видели. Но если люди не видели крыльев у альва за спиной, это не означало, что их там нет.

— Некоторые маги это могут, — пробормотал Джеми. — Некроманты… Покидать тело, странствовать… разумом… Я об этом ещё подумал, когда он так легко исчез. Как будто просто отпустил временное тело.

Мальчишка судорожно, в несколько присестов выдохнул:

— Знаешь, я… наверное, я смогу тебе помочь его увидеть, — будто опасаясь собственных слов, прошептал Джеми. — И вызвать… на свет, так сказать.

— Как?

— С тобой должно быть легко, потому что ты кошка. Ты и так видишь то, чего другие не видят, и похожее тебе откроется не впервой… — он говорил так, будто сам себя убеждал. — Когда ты его увидишь, ты поймёшь, что это он. Ты должна удержать его. Остальное на мне. Но времени будет совсем мало — у меня сил просто не хватит.

Она только кивнула. Джеми положил ладонь на её плечо:

— Готова?

Таша, разжав кулак, опустила руку:

— Да.

Джеми чуть крепче сжал пальцы. Потом прикрыл глаза, неслышно шевеля губами, вскинул другую ладонь и щёлкнул пальцами.

…что-то закружилось, подхватило, сдавило, понесло сквозь осколки реальности…

А потом мир вокруг возник вновь. Тот же мир — только изменившийся до неузнаваемости.

Мир был окутан филигранью. Мир представлялся сложным сплетением радужных серебристых линий. Мир виделся сквозь пелену зачарованности.

Что-то в радужности вокруг ежесекундно менялось. Сплетение филиграни плавилось, складываясь по-новому… будто паутинки под дуновением лёгкого ветерка. Радужные струи сливались в сияющую сеть.

И навстречу Таше двигалось… что-то.

Не было формы, не было очертаний… а что было? А просто линии серебристой филиграни исчезали там, где было оно. Становились ломаными, изогнутыми. Там не было мира. Там был мрак.

Он был уже совсем рядом, почти лицом к лицу — фигурально, конечно. И растекался в стороны, будто простирая огромные крылья: бесформенный, бесплотный, жуткий…

Радужная сеть кружила вокруг них, становясь `уже с каждым мигом — почти вкрадчиво, почти незаметно, но так стремительно…

…почти не сетью даже, а коконом…

Таша посмотрела прямо перед собой.

А потом протянула руку и, коснувшись грани мрака, сжала кулак.

Кокон сомкнулся — и вдруг Таша вновь стояла у моста.

И держала за руку зыбкую чёрную тень, облекавшуюся материальностью на её глазах.

— Вызвала с изнанки реальности, значит, — изрёк Палач миг спустя. Светлые глаза, чуть сощурившись, всматривались в её лицо. — А что дальше собираешься делать?

Таша немного знала о магии и почти ничего о некромантии, но даже этих знаний было достаточно, чтобы понять: чтобы так управлять материальностью, чтобы так просто, за считанные мгновения творить временное тело — нужна колоссальная магическая сила.

— Джеми, отойди, — чувствуя, как судорожно стиснулись пальцы на её плече, тихо сказала Таша. — Не вмешивайся.

— Но…

— Ты поклялся мне.

С глухим вздохом ладонь Джеми разжалась. Мальчишка отступил на пару шагов назад — Таша почти чувствовала, как её окатывают волны гнева от постигшей его участи безмолвного зрителя.

Но это всё потом…

А сейчас и здесь их оставалось только двое.

— Не думал, что ты решишься так скоро, — сказал Лиар, удерживая её руку. — Но надеялся.

— Правильно надеялся.

— Я не так плохо тебя знаю, как тебе хотелось бы.

— Быть может.

— Но где же оружие, которым ты собираешься мне мстить, девочка моя?

Таша вдруг улыбнулась — мягкой, рассеянной улыбкой.

— Плохо же ты меня знаешь, — повторила она всплывшее из омута памяти. — Мстить тебе я не хочу.

— Зачем же тогда пришла? — его лицо осталось бесстрастным:

— Поговорить. Чтобы положить конец всему этому.

— Идеальное место для переговоров? Магия здесь обернётся против меня, это верно, — он благосклонно улыбнулся. — И о чём же ты хотела поговорить?

— Отдай мне Лив и отпусти меня.

Он рассмеялся:

— И ты думаешь, я так легко пойду на всё это?

— Нет, и поэтому хочу знать, что тебе нужно. Арону ты отомстил: что ты хочешь от меня?

— Сложный вопрос, — он чуть вскинул голову. — Боюсь, всего ты не узнаешь и не поймёшь никогда, а частности… хм… Было бы неплохо, если бы ты наконец смирилась с тем, что ты — игрушка. Для тебя в первую очередь. Тогда, скорее всего, я пошёл бы на уступки… Возможно, даже сделал бы всё, что хочешь.

Ташины ресницы чуть дрогнули.

— Всё, что хочу? — медленно спросила она.

— А с тобой куда интереснее, чем с другими, — кажется, происходящее его забавляло. — Они слишком легко сдавались. Порой они и бороться не начинали, и тогда все планы шли прахом. Но ты… о, ты уникальная игрушка, девочка моя. Я сделал правильный выбор. Даже Арон не устоял.

Таша вдруг увидела, как в зрачках его пляшут оранжевые огоньки.

До этого дня она всегда считала выражение "горящие глаза" просто фигурой речи.

С другой стороны, глаза лучистые тоже вполне можно было отнести к таким фигурам.

— Другие? Так это были не первые ваши… забавные игры?

— Остальные были давно, а правила везде были разными. Игр было достаточно, чтобы научить моего братишку не принимать вызовов, а мне — успеть надоесть. Но проходит какое-то время, и новизна ощущений возвращается… а уроки забываются. И теперь он попался — потому что на такую игрушку не мог не попасться.

— Значит, тебе нужна я?

— В общем, да.

Медовый ветер цветущей Пустоши распускал прохладу по щекам.

Всему миру нужна Таша Морли, думала она. Нет, мир точно сошёл с ума…

— Я не собираюсь больше играть по твоим правилам, хочешь ты того или нет. Ни по твоим, ни по чьим-либо ещё.

Он слегка улыбнулся.

— Я был великодушен, девочка моя. Но предупреждаю — я могу быть и жесток.

Таша склонила голову набок:

— Великодушен?

— Боюсь, ты даже представить себе не можешь, на что я способен.

— Верю.

— Во мне очень много… скрытых глубин. И лучше бы тому, что там таится, никогда не всплывать на поверхность. Там скрываются вещи, которым следует оставаться на дне.

— Разумеется.

— И ты не столкнулась с этим потому, что я был великодушен. Я сдерживал свои… дурные наклонности. Но я могу вспомнить о них в любой момент.

Таша смотрела в его бесцветные глаза — и где-то в самой глуби их видела…

…страх?

Таша не могла видеть, но откуда-то знала: сейчас вокруг него распростёрта преисподняя. Преисподняя его собственной души.

Она взглянула в темноту вокруг и в ясное небо, светлеющее рассветом, увидела ручей, весело журчащий за его спиной, и дурманящую пустоту. Одновременно.

Ночь и утро. Всё просто.

Она-утром шла прямой и светлой дорогой, и перед кременно-твёрдой верой в добро и в хорошее любая опасность предпочитала самоликвидироваться. "Как-то подозрительно легко нам всё даётся", так, кажется, Джеми говорил? Ну да… ну да. Ей действительно всё давалось легко, гораздо легче, чем должно было — потому что желания не менее материальны, чем слова.

Она-ночью бродила по лабиринту в поисках выхода, но в лабиринте выхода нет: есть лишь бесконечный мрак и паутина коридоров, один из которых не отличишь от другого. Тебе дают сделать выбор, как будто дают — но к чему он приведёт, ты увидишь уже после. Ты не сможешь вернуться, а выбор твой всегда будет неправильным, и чем отчаяннее ты будешь пытаться выбраться, чем больше будешь метаться во тьме, тем дальше будешь отдаляться от выхода, тем больше будешь тонуть во лжи, тишине, одиночестве…

…выбор твой всегда будет неправильным, потому что предпочтение одного тёмного пути другому тёмному пути — не выбор. Потому что выбраться из мрака через мрак нельзя. Нужно идти не вперёд и не назад, а тянуться вверх: туда, где над пеленой тьмы тебя всегда ждёт свет.

Всё просто. И тот, кто стоял перед ней, когда-то слишком долго бродил по тёмному лабиринту собственной души, не находя выхода. Он бродит там до сих пор — только теперь он уже и не может увидеть по-настоящему свет дня.

Это должно быть так жутко: жить и быть лишённым всякой человечности. Не знать простых чувств и радостей, не быть способным любить или сострадать. Жить вечно, вечность оставаясь одному — один на один со своей ненавистью, один на один со своей злобой, один на один с самим собой…

Пальцы на её запястье разжались, точно обожжённые.

— Что… — он отшатнулся, будто Таша его ударила, — что ты делаешь?

…почти как Дракон.

Медленно, медленно она шагнула вперёд — к нему и к мосту, коромыслом перекинувшимся через ручей.

— Я прошла через страшные опасности и невыразимые страдания. Я прошла через свои страхи и кошмары. Я прошла через пространство и время, через жизнь и смерть. Я прошла все препятствия, которые расставили на моём пути. И никому не дано меня остановить.

Последние страницы. Выцветшие строчки на пожелтевшей бумаге. Легенда, подходящая к концу. И каждый ребёнок знает, что конец этот должен быть счастливым.

Амадэй вновь отступил:

— И как же ты думаешь одолеть меня?

Шаг вперёд.

Слова с пожелтевших страниц, слетающие с её губ. Те самые слова. Нужные. Единственно-верные.

— Ты всерьёз думаешь, что меня, меня — можно победить?

— Моя воля столь же сильна, сколь и твоя.

— И ты надеешься одержать надо мной верх глупой верой в детские сказки? Глупой верой в то, что добро всегда побеждает зло? Но добро не спасло твоего отца, не спасло твою мать и не спасло твою сестру, а в жизни всё далеко не так, как в сказках. Зло всегда было, есть и будет сильнее добра. Даже день бессилен перед ночью. Тебе не победить меня — неужели ты так глупа, что не можешь этого понять?

— Пусть на твоей стороне силы, которыми я повелевать не могу — ты не сможешь одолеть меня. И пусть ты владыка тьмы, и пусть могущество твоё во сто крат больше, и пусть ты видел то, что не может привидеться в самом жутком кошмаре — тебе не дано победить.

Он вскинул руку — но отскочил, будто оттеснённый неведомой силой. Незримой, неосязаемой…

Ещё шаг. На его лице отразилось непонимание:

— Что ты сделала со мной?

— Я сильнее тебя.

Она смотрела прямо в глаза Палача, а тот лишь слепо пятился назад — пытаясь, но не в силах отвести взгляд.

— Потому что моя душа — свет. И чистая душа имеет силу, какую зло не может даже себе представить.

Шаг.

Они уже были у самого моста.

— Я уничтожу тебя! — его голос наконец сорвался на крик. — Защищайся! Сражайся!

Таша лишь подняла ладонь, вытянув руку в безмолвном "стой" — и метнувшийся вперёд амадэй замер, наткнувшись на незримую преграду.

— У тебя нет власти надо мной.

Шаг.

Мост был уже совсем близко. Он изворачивался, пытаясь выбраться из ловушки — бесполезно.

Ни то услышать, ни то вспомнить…

"Силой души своей…"

— И светом души моей…

"Властью, данной мне…"

— Силой, данной мне…

"Словом, что произнесено было до начала времён…"

— Словом моим…

"Я освобождаю тебя".

— Я повелеваю тебе — возвращайся во мрак.

Таша сделала последний шаг. Он отшатнулся и, потеряв равновесие, миг балансировал на краю.

То, как амадэй, не успев даже вскрикнуть, рухнул спиной назад, Таша просто увидела.

А то, как он исчез, провалившись сквозь мост, которого для него не могло существовать, и то, как его без звука приняла в свои объятия бездонная сизая мгла — увидела в разных реальностях.

Воин, Палач, Избранный Богиней закончил своё существование.

Добро победило.

Таша опустилась на колени, глядя на своё отражение в весело бегущей воде, и первые солнечные лучи вызолотили её волосы. Потом сорвала с шеи зеркальце и кинула в ручей.

Вот и всё.

Она не улыбалась. Ни сил, ни радости в ней не осталось.

— Всё, что я хочу… — Таша протянула руку и зачерпнула горсть ледяной, не по-летнему ледяной воды, глядя, как она утекает сквозь пальцы. Подняла лицо к солнцу, выглядывающему из-за горизонта. — Я хочу, чтобы мне вернули тех, кого я любила и кого ты у меня отнял.

Вытерла руку о юбку, встала, окинула взглядом умиротворённую Пустошь — и, обернувшись, взглянула в лицо Джеми, со странной тревогой следившего за ней.

— Знаешь, а вот всё и кончено. Всё позади. Мы свободны, — Таша перевела взгляд на что-то за его плечом. — О.

Джеми обернулся — и сдавленно застонал.

— Мне даже интересно, — задумчиво сказала Таша, вглядываясь в далёкие фигурки всадников, — почему подмога всегда приходит слишком поздно. Те же городские стражники, к примеру… Они всегда оказываются в нужном месте, когда всё уже произошло. И им остаётся только прибраться.

— О чём это ты?

— Да так… да так. Ни о чём. Изучение законов жанра, — Таша приставила ко лбу ладонь козырьком. — Хм… Почему-то мне кажется, что они сильно не в духе…

Джеми в понурой обречённости повесил голову.

— Кажется, — заключила Таша, опуская руку, — я всё-таки увижу исторический момент съедения тебя живьём.

— Кажется, — поправил её Алексас, расправляя плечи, — разговор действительно предстоит серьёзный.

— И он упал.

— Просто упал.

— Да, просто упал. Вроде бы крыльев я у него не замечал, — добавил Алексас. Невероятно, подумала Таша, он посмел подтравить голос иронией…

Они сидели в кружке на вереске — отойдя подальше от ручья, как заметила Таша. Найж созерцал молодёжь с гремучей смесью любопытства, потрясения, уважения и суеверного ужаса. Альв же… просто созерцал. Но равных ему в созерцании нужно было поискать.

— Что ж, — произнёс Герланд негромко, точно высказывая мысль вслух, — похоже, это действительно сработало…

— Они убили Воина, — сказал Найж. — Они убили Воина. Они убили Воина…

— И они убили Воина, — подвёл итог Герланд. Подпёр подбородок скрещёнными пальцами и взглянул на Ташу ещё внимательнее, чем прежде — от этого взгляда по спине девушки словно протекла струйка раскалённого льда. — Итак, как я понимаю, в услугах Жураг Нара ты больше не нуждаешься.

Его предположение Таша подтвердила коротким кивком.

— И, как я понимаю, в таком случае идти с нами ты не пожелаешь.

Ещё один кивок.

— А если мы заставим?

— Не заставите, — уверенно ответила Таша. — Насилие — оружие Его Величества, а вы, освободители, по-другому действуете.

— Ещё чуть больше убедительности, и я сам в это поверю.

Таша предпочла промолчать.

Какое-то время альв просто наблюдал — Таша вынуждена была признать, что паузы держать он умеет не хуже, чем созерцать.

— Значит, ты выбираешь свободу, — констатировал Герланд наконец. Спокойно — он явно умел проигрывать.

— Да.

— Тебя будут искать. Тебя уже ищут.

— Я найду, где спрятаться.

— По твоим следам пойдут очень хорошие ищейки. Ты не сможешь…

— Если нам понадобится ваша помощь — я знаю, как с вами связаться.

Медленно, очень медленно альв повернул голову к Алексасу.

Будто отказываясь верить, что его перебил собственный ученик — и такими словами.

— Ты… вы… уходите? — уточнил Герланд. Почти безразлично. Найж, казалось, не обращал ровно никакого внимания на свою отпавшую челюсть.

— Вы уже знаете ответ, Учитель, — сдержанно ответил Алексас. — Мы должны быть рядом с ней.

— Джеми не закончил своё обучение. И тебя я ещё не отпускал.

— Это ничего не значит. Я высказываю не только моё мнение.

— Эй, — Таша тронула его за рукав, — а моего мнения вначале спросить не пробовал?

— Всё не так просто, как ты думаешь, Таша. Ты наша госпожа, мы твои рыцари. Мы обязаны защищать тебя. До конца, помнишь? — он слегка улыбнулся. — Мы поклялись.

— Ну, я могла бы освободить вас от клятвы…

— Чтобы тебе не с кем было перепаливаться дни напролёт? Да и для освобождения должна быть веская причина.

— Причину подыскать не так сложно, как ты думаешь.

— А избавиться от нас будет не так просто, как думаешь ты.

Таша взглянула в тёмные глаза, на солнце отливающие золотом. Поразительно серьёзные.

Рыцарь, покидающий знакомую и привычную жизнь, покидающий всё, что у него было, чтобы отправиться в странствия со своей госпожой — юной сумасбродкой-госпожой, впереди у которой лишь пугающая неизвестность…

— И почему тебе в последние дни удаётся так часто достигать со мной консенсуса, ума не приложу, — поднимаясь с земли, вздохнула Таша. — Кажется, Герланд-энтаро, мне всё же придётся отобрать у вас ученика.

Альв неторопливо встал, не отрывая взгляда от её лица. И, как Таша ни старалась — определить, какого именно взгляда, она не могла.

— Что ж, — холодно промолвил он наконец, — можно лишь один вопрос, ваше высочество?

— Всегда рада помочь.

— Тогда, как я понимаю, если в дальнейшем нам понадобится ваша помощь, вы не будете сильно возражать.

Неплохо он меня поймал, мельком улыбнулась Таша. Но не мог же знать…

— Конечно, — сказала она. — Принцесса… заговорщику — друг.

— Чудно, — альв витиевато махнул рукой по направлению к лошадям, мирно жующим вереск. — Не смею далее вас задерживать.

Таша вскинула бровь:

— Думаю, вам понадобится…

— Последние полторы недели мы вполне обходились без коней, и смею надеяться, что ещё пару дней продержимся.

— Что ж, как знаете, — Таша отвернулась. — Думаю, нам и правду пора, Алексас.

— Да хранят вас звёзды, Учитель, — бросил юноша через плечо. — До встречи, Найж.

— Джеми!

На тихий зов чародея тот обернулся — уже Джеми.

— К нашей следующей встрече с тебя сдача зачёта по связующим каскадам, — помолчав вдоволь, наконец вздохнул чародей. — Не пропусти её.

Мальчишка, закусив губу, неуверенно махнул рукой на прощание и вспрыгнул в седло.

Таша почти уже направила Звёздочку по тропе на юг, как негромкий оклик альва заставил её обернуться — и, инстинктивно выбросив руку, поймать метательный нож в аршине от своего лица.

— На память, — бесстрастно пояснил альв. Наблюдая.

— Я его сохраню, — Таша стиснула рукоять ножа в кулаке, — не волнуйтесь.

— Похвально. Желаю удачи. Да, и советую объехать Приграничное стороной: не думаю, что вам там сильно обрадуются.

Таша хлопнула Звёздочку по боку. На своего спутника она оглянулась нескоро — тогда, когда парочка оставленных за спиной заговорщиков скрылась где-то за горизонтом.

— Что это было, не знаешь? — невзначай поинтересовалась девушка.

— Если ты о попытке убийства — вряд ли это была она, — беззаботно отозвался Алексас. — Кинь мне этот ножик, пожалуйста.

Таша с сомнением изогнула бровь, однако покладисто кинула. Алексас, изогнувшись так, что, казалось, его держат только стремена, поймал, тут же выпрямился и непринуждённо сунул нож в голенище сапога:

— Там ему и место. Кстати, куда мы едем?

— В Озёрную.

— Зачем?

— Мне нужно домой.

— Почему?

— Просто… нужно. Заедем, объясним всё отцу Дармиори, попросим помощи и отправимся в Нордвуд. Найдём там Зеркальщика, чтобы он отправил нас в Камнестольный. Ещё раз проделывать весь этот путь… я не выдержу. Да и в любом случае через зерконтору быстрее будет.

Алексас поднял лицо к небу: оно было настолько ярким, пронзительно-голубым, что в зените обретало какой-то лиловый оттенок. Вдохнул медовый ветер и улыбнулся.

— Вот теперь, Таша, — сказал он, — мы действительно свободны.

Глава девятнадцатая

Дом, милый дом

— Значит, вот как живут королевы?

— Тише, не ори!

— Брось, тут до ближайших соседей ещё орать и орать, — отмахнулся Джеми. — А даже если разбужу, мы же не прятаться приехали…

— Пока нет, — подтвердила Таша, толкнув калитку.

Ничто не изменилось. Сад привычно шелестел во тьме, баюкая незрелые яблоки. Камень дорожки привычно звенел под копытами лошадей. Ларь с овсом привычно отозвался треском рассохшегося дерева, когда Таша открыла крышку. Трёхступенчатое крылечко привычно скрипнуло под ногами Джеми.

Ничто не изменилось, кроме неё самой.

— Всё так… мило, — признал Джеми, оглядывая кухоньку: потолок из грубых бревён, большой открытый очаг, печь, здоровенный дубовый стол посредине и куча подвесных шкафчиков по стенам. Присел на длинную деревянную скамью, — и… по-деревенски.

— Ожидал увидеть королевские хоромы? — усмехнулась Таша, подбрасывая в холодный очаг пару поленьев. — Прости, что не оправдала ожиданий. Не поможешь?

— Да нет, всё хорошо, — мальчишка щёлкнул пальцами, заставив полешки вспыхнуть. — А всё-таки — почему мы так спешили?

— Я хотела приехать затемно, — подвесив над огнём дутый медный чайник, Таша подошла к окну. — Чтобы успеть привести себя в порядок. Успокоиться. Морально подготовиться к объяснениям. Сходу натолкнуться на кого-либо из деревенских мне как-то не улыбалось, а сейчас же сенокос, и мимо лугов никак не проехать…

— Ясно, — Джеми машинально водил пальцем по столешнице, вырисовывая что-то, — и что ты… мы собираемся делать дальше?

Оранжеватое сияние светильника проливалось на улицу, бросая отблески на яблоневые кроны.

— Заберём Лив и вернёмся сюда. Будем поддерживать традиции семьи Фаргори, — Таша обернулась. — Как ты отнесёшься к профессии сидродела?

— Ну… это неплохо.

— Наверное, придётся послать в Адамант за дядей Зоем… Я-то не очень хорошо всё это знаю. Надо в перегоночном аппарате разобраться, вызвать ведьму для уборки урожая — к нам всегда госпожа Шарлин приходила, но где она, как с ней связаться… Ничего, первый раз будет непривычно, а потом всё пойдёт по накатанной. Всё наладится.

Говорила она очень бодро. Слишком бодро, чтобы можно было в это поверить.

— А как же КЕАР? Думаешь, здесь нас не найдут?

— Слежки я не заметила, настоящего имени моего они не знают, все города и деревни обыскать не могут, а светловолосых девиц по всему Аллиграну… в общем, много.

— Они могут объявить тебя в розыск.

— Не думаю, что он увенчается успехом.

— Но…

— Если что — что-нибудь придумаем.

— Понятно.

Последовало молчание, затянутость которого прервал лишь свист чайника.

Позаимствовав с ближайшей полки пару глиняных чашек, Таша засыпала прямо в них по щепотке травяного сбора и залила кипятком:

— Надо подождать пару минут.

— Ага.

Она села напротив Джеми, сложив руки на столешнице и уставившись на чайник, пыхтевший посреди стола.

Спустя какое-то время её ладони осторожно накрыла другая рука.

— Можешь не строить из себя самого хорошо-себя-чувствующего в мире человека, — мягко сказал Алексас. — Или хочешь сказать, что с тобой действительно всё в порядке?

Таша не подняла взгляда.

Обрывочные воспоминания последних трёх дней наконец складывались в цельную картинку. И ощущения от этих воспоминаний были самые разные. Неужели она в самом деле готова была воткнуть меч в сердце живому существу? Неужели убила здоровенного оборотня? Неужели так просто, так идиотски смело наступала на амадэя, вооружённая лишь красивыми словами?

…неужели это она убежала от того, кого любила, так глупо поверив, что ей не причинят вреда?

А ведь две недели назад я была счастливым ребёнком, подумала Таша. Всего две недели назад с убийствами, злыми оборотнями и тёмными магами я сталкивалась лишь в книжках, а в жизни они казались где-то далеко-далеко.

Всего две недели назад у неё была счастливая семья…

— Нет, не в порядке, — она сбросила его руку, потянувшись за сахарницей и щипчиками. — Мне плохо, Алексас. Мне очень плохо. Мне страшно. Я думала, это будет не так сложно — вернуться к прежней жизни, но… как? Как можно вернуться, когда всё изменилось? Как, как…

— Таша…

— Я всегда знала, что мне делать. Пусть не строя долгих планов и не особо задумываясь о последствиях, но знала. Пусть не думая о причинах, но знала. Пусть подчиняясь другим и не спрашивая, зачем, но знала. А теперь не знаю. Я в полной растерянности. Я в пустоте.

— Таша, ты…

— Я не знаю, как жить дальше. Я думаю об этом и… боюсь. И те же КЕАР… сюда я пришла только потому, что больше мне идти некуда. И останусь здесь потому, что больше нигде задержаться не смогу.

— Таша, ты вот-вот положишь себе десятый кусок сахара.

Девушка непонимающе уставилась на свою руку. Медленно разжала щипчики, уронив сахар обратно в вазочку.

— Мы ещё не начинали жить дальше, — тихо сказал Алексас. — Мы и с прошлым ещё не разобрались. Даже Лив не забрали… Не надо пока задумываться о будущем.

— Но я не могу так, Алексас. Я не могу больше жить сегодняшним днём. Теперь, когда я одна, я должна об этом задумываться, потому что больше никто не возьмёт меня за руку и не поведёт в светлое будущее. Я сама должна вести в него… себя, тебя, сестру.

— Я вполне сам дойду.

— Хорошо. Просто — всех, кто мне дорог.

Алексас долго следил, как она помешивает приторное варево в своей чашке.

— Я понимаю, как тебе его не хватает, — негромко сказал он. — И мамы. Тебе больно. Они тебе нужны. Но… надо жить дальше, ты же знаешь.

Деревянной ложка глухо ударялась о глину. Потом стук смолк.

— Нет. Не мамы, — её рука слабо опустилась на столешницу. — Он что-то сделал с моим сознанием, ты ведь помнишь? Он убрал мою боль. Я почти забыла о смерти мамы, почти забыла о Лив… Нет, нет, не забыла. Просто это стало… незначащим. И далёким. И даже сейчас… мне не больно вспоминать о маме. Только ощущение тепла и счастья. А тоскливо, когда умом осознаешь, что этого больше никогда не будет. Понимаешь? Он избавил меня от страданий. Но о нём… боли по нему он убрать уже не сможет.

Медленно, отстранённо она вытащила из чашки ложечку.

— Знаешь, он бы маме понравился… Возможно, тогда я бы почти и не лгала, называя его отцом.

Забавно представить себе их четверых, пьющих чай на террасе. Мама, Таша, Лив и Арон. Счастливая семья. Счастливое будущее, которого никогда не могло быть…

— И всё, что случилось, случилось из-за меня, всё из-за меня…

Ложка упала на стол.

Склонив голову, она закрыла лицо руками.

Натужно скрипнули половицы — а потом Алексас неслышно опустился на скамью рядом с ней. Осторожно обнял, но она сама уткнулась лбом в его плечо:

— Как я могла быть такой дурой? — она не плакала. Просто высшая степень отчаяния бросила её в жар, заставив жмуриться и трястись, как в ознобе. — Как?

— Ты не виновата. Ты испугалась, и это нормально, — Алексас не укачивал её, не гладил — просто держал. Просто поддерживал. — Он должен был открыть тебе всё.

— Если бы я не устроила этот спектакль… он мог бы остаться…

— Нет, Таша. Он не победил бы. Как только он согласился на дуэль, он уже проиграл. Потому что никому не дано победить Воина… оружием, по крайней мере.

— Как я могла убежать? Поверить в то, что Палач не причинит мне вреда…

— А ты так и не поняла, что без постороннего вмешательства здесь не обошлось? Это зеркало… и голос… ты не поняла, что теперь уже Палач повлиял на тебя? На твою волю и твои решения?

Молчание.

— Ты не могла не убежать, потому что Палач хотел, чтобы ты убежала. И он добился бы этого — так или иначе. А ты на самом деле не могла доверять Арону, ведь… а если бы он действительно играл тобой наравне с братцем?

— Плевать. Даже если бы он играл, даже если бы он был таким же, как Палач… пусть было бы так. Лишь бы он был жив.

— Мы же договаривались, Таша. Без сожалений. Он умер, ты живёшь дальше.

— Но я живу дальше, потому что он умер!

— Нет. Он умер потому, что когда-то сделал очень больно своему Воину. Пойми, Таша — он был уже мёртв, только ещё ходил. По сути. Палач никогда не остановился бы. И рано или поздно в этом противостоянии выиграл бы, потому что по определению сильнее, — Алексас задумался о чём-то. — А ты… считай, ты его спасла от лишних столетий мести. И таких жестоких игр.

Таша глухо, горько рассмеялась:

— Слова… — смех резко оборвался. — Я одного не понимаю: Палач ведь сказал, что не собирается ограничиваться его убийством — и тут же убивает его. Почему?

Алексас растерянно дёрнул плечом:

— Не знаю… правда не знаю. Может, решил, что этого всего достаточно?.. — помолчал. Вдруг отстранился, взял её за руки и встал, потянув за собой. — Идём.

— Куда?

— Думаю, ты позволишь мне преклонить колени перед Её Величеством Ленмариэль, вечный небесный свет ей?

Таша посмотрела на него: отвлекает? Хорош метод, однако…

А потом кивнула и повела за собой.

Интересно, успела ли могила чем-нибудь порасти, отстранённо думала Таша, спускаясь в сад.

— На заднем дворе?..

— Да, — тихо ответила девушка, заворачивая за угол. — Вот…

И тут она увидела.

Ещё шаг, прежде чем застыть, Таша сделала на автомате.

"Как… кто…"

А потом медленно, медленно она приблизилась к разрытой могиле — подле которой чёрным шрамом на земле зияло пепелище костра.

— Мама…

— Кто-то из деревенских?

— Откуда я знаю!

— В таком случае, думаю, нам стоит убраться отсюда. И как можно скорее.

— Поче…

Поздно.

Таша лишь на миг ощутила боль и увидела прыгнувшие в глаза лиловые круги.

Темнота радушно распахнула ей свои объятия.

— Очнись!

Жар. Боль.

Таша открыла глаза — чтобы увидеть мыски лаковых туфель, попиравших грязный дощатый пол. И эти туфли она узнала бы, даже не видя падавшей на них тяжёлой юбки чёрной парчи.

Таша повернулась на спину, вдавив в пыль свои скованные за спиной руки:

— Здравия желаю, святой отец, — снизу вверх глядя на Прадмунтского пастыря, выплюнула она.

Отец Дармиори отступил на шаг. Лицо его, смахивающее на очищенную варёную картошку, исказила улыбка.

— Сколько верёвочке не виться… дочь Мрак. Перекидываться не советую — если хочешь встретить конец со всеми конечностями, конечно.

"Каламбур, однако, — странно отстранённо подумала Таша. — Ха-ха".

Гномье серебро, значит. То-то ей наручники показались горячими. Впрочем, вначале подумала, что кровь застоялась: ещё бы, поверх к тому же верёвкой обмотали для надёжности…

— С чего вы взяли…

Нагнувшись, дэй мазнул пальцем по её щеке — когда кожу ожгла боль, Таша изумлённо зашипела, но он почти ничего не сделал.

Он лишь провёл пальцем по открытой ране.

— Столько лет скрываться под моим носом… — дэй задумчиво разглядывал искрящийся золотисто-алым палец. — Тварь.

— Такие слова да от вас, — Таша не без усилия скривила губы в усмешке. — А как же справедливый суд и всё такое?

— Над такими, как вы, суда быть не может. Вы — ошибка творения. Ошибки следует исправлять.

— Перед смертью не надышишься, но, полагаю, мне положено знать, в чём меня обвиняют. А ещё думаю, что вы горите желанием рассказать мне, как вы открыли правду и как поймали меня — иначе вы бы здесь не стояли, а я бы не могла вас видеть по причине своей… мёртвости.

Она всегда считала отца Дармиори живой иллюстрацией злых колдунов из книжек.

И, как бы там ни было, одна общая черта со злодеями у него точно была.

— В то утро, когда ты убежала, я пришёл к вам в дом. Мне не открыли. Зная, что твоя мать должна быть дома, я велел выломать дверь. Мы обошли все комнаты и увидели кровь в детской. А потом кто-то увидел могилу на заднем дворе. На могилу это походило мало, конечно — впрочем, того оборотень и заслуживает. Но, — его зрачки сузились, — крест…

— Да, это я сделала, — невинно подтвердила Таша, оглядывая окружающее пространство. Серые бревенчатые стены, местами прохудившаяся крыша, полусгнившая койка, полки с пыльными банками…

Изба старухи Шеры.

— Впрочем, недолго твоё святотатство продержалось, — в ухмылке дэя легко читалось злорадство. — Мы разрыли могилу. Домыслить, что произошло, труда не составило.

— И что же произошло?

— Вы с сестрой убили свою мать и сбежали.

— Вы спятили?! — Таша от изумления даже привстала. — Как яАА…

— Не советую этого делать, — всадив остроконечный мысок туфли Таше в живот, посоветовал дэй, наблюдая, как она крючится на полу. — Впрочем, ты права, не все смогли в это поверить. Гаст в том числе… Он в тот же день сбежал — оставил записку, что хочет найти в Нордвуде мага, который помог бы отыскать тебя. Домой он не вернулся.

"Гаст… глупый ты, глупый безбашенный мальчишка!!"

Значит, всё это не только расправа с "порождением Мрак".

Это — личная ненависть.

— Ну, а после мы сожгли труп, как положено, развеяли пепел по ветру на перекрёстке и принялись ждать вас. Конечно, я не надеялся, что кто-то из вас проявит подобную глупость и вернётся, но на всякий случай велел соседям приглядывать. И вот этой ночью мне объявляют счастливое известие, что в окне у Фаргори горит свет и в доме кто-то есть… Тебя оказалось так легко застать врасплох, что это даже несколько унизительно.

"Да, всё-таки если ты легковпечатлительная светловолосая особа, тут и слух оборотня не подмога…"

Таша, наконец отдышавшись, повернула голову. Алексас лежал рядом: мертвенно-бледный, в крови, коркой запёкшейся от левого виска до основания шеи, с закованными руками. Наручники были медными, с мелкой рунной вязью.

"Противомагические?.. Но как он…"

— Откуда же у вас такие замечательные игрушки, святой отец? — Таша искренне надеялась, что в голосе её звучит издевка. Однако ответная улыбка дэя была куда изощрённее в своей жестокости:

— Что только в церкви не найдётся, с кем только слуги Богини не сталкиваются. Весьма любопытное колечко у твоего друга… Я не стал рисковать. В конце концов, и те, и другие кандалы завороженные. Не расплавятся.

По спине прополз липкий холод.

— Что вы…

— Всё обернётся пеплом, — дэй отступил на шаг. — Полагается делать это на главной площади, но кое-кто изъявил протест. Сказали, запах будет. Так что… здесь, в общем, даже лучше.

И только тут Таша услышала, как снаружи глухим прибоем шумит толпа.

— Вы не можете!!! Я же… Наёмники убили маму и похитили Лив, я отправилась за ней, я…

— Отпущения грехов тебе не положено, но помолиться ты можешь, наверное. Это никому не воспрещается, — дэй отвернулся и двинулся к единственному, что сохранилось в избе на редкость хорошо — к двери. — Покой тебе и прах, Тариша Фаргори. Да найдёт твоя душа благополучно путь в преисподнюю.

— Нет, стойте, нет, пожалуйста, НЕТ!!!

Таша рванулась, и боль обожгла запястья. Значит, всё-таки кандалы — приковывающие цепью к ножке кровати.

Дверь захлопнулась.

— Подоприте.

Глухо стукнул засов. Что-то тихо скрипнуло, скрежетнуло. Шаги. Голоса. Звук…

Потрескиванье факела.

— Поджигайте.

— Я невиновна!! — яростно кричала Таша, брыкаясь, невзирая на боль, выворачивая руки, стирая до крови кожу на кистях рук. — Мы никого не убивали!!!

— Смерть оборотню!

— Да послушайте же вы!!! Маму убили наёмники, они… Пожалуйста, умоляю, я…

— Сжечь тварь! Сжечь!

— Сжечь!

— В огонь!

— Сжечь зверя!

Таша осеклась, слушая, как клич разносится по толпе. Вот уже хором. Вот уже не крики, а рёв. Торжествующий…

Треск. Шипение. Огонь не хотел заниматься. Вот кто-то радостно закричал, но смолк — заплясавшие было язычки пламени сникли и погасли.

— Плеснуть масла!

Широко распахнутыми глазами Таша смотрела на запертую дверь.

Нет ничего страшнее толпы. В толпе не найдётся ни одного, кто услышит, ни одного, кто проявит милосердие, ни одного, кто хотя бы подумает.

Всего-навсего за то, что она не такая, как они…

Хворост затрещал.

Толпа взревела.

Когда-то у этой самой избушки Таша избежала смерти. Наверное, избежать её нельзя: можно лишь выиграть отсрочку.

Она одолела виспа из Белой Топи, вернулась с того света и одержала верх над амадэем, чтобы быть сожжённой заживо в родной деревне.

"Но это же сон, это только кошмарный сон, такого не может быть… они не могут сжечь двух детей, я не могу умереть вот так, так глупо…"

Языки пламени взлетели под самые окна, заглядывая внутрь.

Глупая смерть. Действительно глупая.

Расплата за другую глупость?

Таша смотрела на танец огня. Пламенные струи тянулись ввысь, разбрызгивали искры, обволакивали дерево оконных рам — так пластично, так чарующе…

Таша смотрела на огонь, и в глазах её светилось отражённое пламя. Она не плакала.

Всё обернётся пеплом…

"Джеми. Алексас…

Зря вы пошли со мной, ребята".

Стена огня замкнулась и поползла вверх. Старые балки крыши сопротивлялись, сколько могли. Но силы были неравны.

Едкое марево обжигало лёгкие. Дым сочился сквозь каждую щель. Комната пропадала в сизой мгле. Интересно, дым или перед глазами всё плывёт? Голова кружится, всё как-то отрывисто… А, впрочем, какая разница. Наплывающее беспамятство — это совсем неплохо. Так, наверное, ничего не почувствуешь. Или проснёшься от боли? Сон, всё это — кошмарный сон…

Балки затрещали. Крыша обещала скоро рухнуть.

И тогда всё закончится.

"Это…

…правильно.

Прости, Лив. Я солгала. Я не вернусь.

Мама… папа… Арон.

За свою глупость я расплатилась, мы квиты. Подожди ещё немного. Ещё чуть-чуть…

Я иду".

Балки треснули в последний раз.

Во тьме гаснущего сознания она услышала знакомый голос, потом мелькнуло ясное небо, солнечный свет окутал её тёплой пеленой — и всё померкло.

Эпилог

Таша не сразу поняла, что проснулась. Во сне она бежала куда-то по солнечному лучу, а потом в один момент оказалось, что луч уже не сонный, а явный: он струится из окна, играя искорками пылинок, и обливает закатным золотом светлый тюль балдахина и белый камень потолка.

Таша повернула голову.

И улыбнулась.

— Знаешь, почему-то я так и думала, что первым делом встречу тебя…

Арон сидел в кресле подле кровати. Без улыбки, странно внимательно вглядываясь в её лицо.

Таша приподнялась на постели. Комнатка была небольшой и светлой. Стена с окном изгибалась полукругом, зеркало у двери отражало убранство в составе кровати, жёсткого кресла, письменного стола, тумбочки и шкафа.

— Мама, надеюсь, тоже где-то здесь?

Он не ответил — просто смотрел.

Что-то тревожило её. Что-то не отпускало.

Память…

Воспоминания приходили обрывками, не утруждая себя должным порядком или связыванием воедино.

…металлический свист, вспышка, лязг разбитого металла…

…"остановите его!" — прибой толпы возмущается в шторм…

…чистый воздух, вдруг оказавшийся в лёгких, и на миг у самых твоих глаз — небесная ясность глаз других…

…"ты спас зверя!"…

…подхватывающие тебя твёрдые, надёжные руки…

…"единственные звери здесь — это вы", и прибой толпы странно смолкает…

…"а теперь — домой".

С минуту Таша смотрела на дэя. Потом подняла руку и тронула почти зажившую, но саднившую ещё царапину на щеке.

"Ничего не понимаю".

— Я… не мертва.

— Нет.

— Но ты ведь мёртв.

— Нет.

Таша растерянно села. Босые ноги ощутили пушистый ворс светлого ковра.

— Я… я видела, как тебя убили. Джеми похоронил тебя. В хрустальной гробнице.

— Что создало мне немало проблем, — кивнул дэй. — Хорошо, что он положил меч, не то, боюсь, мне пришлось бы коротать вечность похороненным заживо. Не знаю, счёл бы Лиар это достойным возмездием… Впрочем, передо мной стояла определённая проблема, как разрубить мечом крышку гробницы, имея лишь пару вершков замаха и собственную грудь в качестве препятствия. Пусть даже меч волшебный.

Таша изо всех сил ущипнула собственную руку — и, ойкнув, потрясла кистью.

"Какой реалистичный сон, однако…"

— Ты хочешь сказать, что ты жив?

— И ты определённо тоже.

Таша фыркнула:

— И где же я тогда?

— В Фар-Лойле. В моей деревушке. Помнишь, я тебе говорил?

Таша встала. Оглядела своё отражение, облачённое в незнакомое платье — светлого хлопка, с короткими рукавами и широкой юбкой до колен. Пошатываясь, добрела до окна, выглянув наружу.

Ей открылся вид вдвойне прекрасный, так как окно оказалось расположенным на высоте тридцати аршинов над землёй: изумрудные луга, присыпанные пёстрой цветочной пудрой, предгорные холмы и позолоченная гладь огромного озера в ложбине.

— Деревню отсюда не увидишь. Башня стоит на окраине, а дома лепятся к горе.

— Что за башня?

— Башня звездочёта. Друга, который милостиво меня приютил.

Таша, не щурясь, смотрела на заходящее солнце.

— Это… не может быть правдой. Ты умер. Я видела, как меч пронзил твоё сердце. Я видела твоё тело, я просидела подле него до рассвета…

— И если бы выждала ещё час, сразу узнала бы много чего интересного. В себя приходишь не сразу, — до боли знакомо шелестнул шёлк. — На какое-то время я действительно почти умер… был близок к смерти настолько, насколько это возможно, оставаясь живым. Нечто вроде комы. Неприятное ощущение, должен сказать.

— Но…

— Амадэи бессмертны. И амадэй может умереть лишь от руки своего "брата", — он стоял прямо у неё за спиной. — Лишь один из двоих может убить другого. А поскольку мой Воин был во временном теле, его засчитали как чужака. Он предпочёл безопасную роль отдалённого кукловода, и то, что ты видела — лишь ложная оболочка. С большим сарказмом над собой, не могу не отметить. Он не стал придавать временному телу ни привлекательности, ни какого-либо сходства со своим телом настоящим.

"Ему об амадэях ведомо куда больше, чем кому бы то ни было. И я вижу, что он знает — ему не победить…"

Кусочек мозаики.

"Что ж, наверное, это действительно сработало…"

И ещё один.

"Они убили Воина…"

И ещё.

"Палач ведь сказал, что не собирается ограничиваться его убийством — и тут же убивает его. Почему?"

"Не знаю".

Кусочки мозаики, складывающиеся во что-то большее.

— Значит, и я не…

— Да. Лиар всё ещё жив — потому что умереть он может лишь от моей руки.

— И он знал, что не убьёт тебя?

— Конечно. Стал бы он лишать себя ещё пары сотен лет отравления моей жизни.

— Тогда зачем?..

— Если бы ты подчинилась его воле и предала меня, он бы победил. Он причинил бы мне боль. В этом и был смысл… чтобы ты вонзила мне нож в спину. Или меч в грудь, неважно. Если бы мы расстались тогда, когда ты была мне безразлична — вся игра сорвалась бы. И ты была бы ему не нужна. Чем отчаяннее я пытался тебя защитить, тем большей опасности подвергал. Чем изобретательнее я пробовал обмануть его ожидания, тем вернее следовал по уготованному им пути. И всё это я понял слишком поздно.

— Но я не подчинилась… Что будет теперь?

— Не знаю. Я не знаю. Но что-то будет.

Что-то назойливо скрипело. Таша опустила взгляд на расстилающийся у подножия башни вишнёвый сад, небольшой и старый, огороженный низкой каменной стеной. Закат подкрашивал в золотистую карамель зелень вишнёвых крон, старые качели посреди сада и знакомую фигурку на них. С тёмной макушкой-одуванчиком.

Джеми.

— Значит, ты снова нас спас?

— Этот раз был посложнее предыдущих, должен сказать. Когда пробиваешься сквозь пламя и вытаскиваешь людей из горящего дома, не помогут ни телепатические фокусы, ни прочие святые штучки…

— Не надо ёрничать: не подслушивал бы мои мысли, не знал бы. Но ты всё-таки пробился?

— Человек, наверное, не смог бы, но я ведь не совсем человек. Хотя без ожогов не обошлось.

— Как ты узнал, где я?

— Я всегда знаю. И буду знать. И я должен был прийти раньше, но… мне надо было доделать одно дело, и я не смог сразу пуститься вдогонку. И потом… я подумал, что если буду держаться вдали от тебя, он оставит тебя в покое. Но он не оставил.

— Ты думал… бросить меня? Думал не находить меня… оставить с мыслью, что ты мёртв?

— Я думал, так ты будешь в безопасности.

Таша обернулась, наконец взглянув в его лицо — такое спокойное, такое внимательное…

Смутное сомнение царапнуло душу.

— Арон, скажи мне… скажи честно. Ты тоже… знал… что не умрёшь?

Стало так тихо, что далёкий качельный скрип казался почти набатом.

— Прости, — едва заметно кивнул он.

Таша смотрела на него суженными зрачками. Почти спокойно.

"Нет, это… это…"

— И… почему же ты… не сказал мне?

— Хотел узнать, что ты выберешь.

Наверное, с минуту Таша просто смотрела на дэя.

А потом кинулась на него и принялась колотить по чем попало.

— Таша!

— Я доверилась ему! Я оплакиваю его!! Я виню себя в его смерти, я рыдаю, как последняя дура, я думаю, что жизнь кончена, а он… он… — каждый знак препинания сопровождался ударом, — он хотел посмотреть, что я выберу?!! Да я… тебя…

— Таша…

— Мне плевать, жив ты или нет, вот! Ты мне не нужен, ты, обманщик, лгун, кукловод, манипулятор!!!

— Прости, прости, — он сомкнул объятия, не обращая никакого внимания на кулачки, яростно молотящие по его груди, — я это заслужил, знаю. Мне очень стыдно.

— Ему стыдно!!! И ты думаешь, этого достаточно, просто сказать "мне стыдно"?! Ты!! Ты!!! Ты…

Слова захлебнулись, потерявшись где-то на губах. Почему-то солёных.

— Ты…

Кулаки разжались сами собой. Таша всхлипнула.

— Я…

И не стала отстраняться, когда он прижал её к себе.

— Я люблю тебя, ксаш возьми, — прошептала она, уткнувшись лбом в складки чёрной накидки, — я… только… только не оставляй меня, пожалуйста. Никогда не оставляй…

— Не оставлю, — он мягко гладил её по волосам.

— Не надо масок, я всё пойму и прощу, мне… мне всё равно, кто ты, но я хочу тебе доверять…

— Больше масок не будет. Обещаю.

— Не уходи. Я… я думала, что ты мёртв, и это почти убило меня. Мне казалось, я тоже умерла там с тобой…

— Я уйду лишь тогда, когда ты этого захочешь.

— Я не захочу, никогда, нет…

— Никогда не говори "никогда". Не стоит строить далёкие планы на будущее. Будущее этого не любит.

Таша вскинула голову, глядя в его глаза: в эти такие озёрно-зелёные, такие сумасшедше лучистые, такие безумно тёплые глаза…

"…но если он не отдал свою жизнь за тебя, если чары не могли разрушиться с его смертью — ты же не можешь знать, любишь ли ты…"

"А мне всё равно".

Ей не было дела до сомнений.

Что ей какие-то сомнения, когда она снова видит эти глаза напротив.

— Но ты будешь со мной, пока я того хочу?

— Да. И никому тебя не отдам.

— А если… если он придёт?

Дэй коснулся губами её макушки:

— Никому, — повторил он.

Огонь в камине привычно плёл кружево свето-тени. Золото закатных лучей, силясь просочиться сквозь задёрнутые гардины, бросало узкий лучик во тьму, выхватывая из черноты сидящую в кресле фигуру.

Он наблюдал за пламенем, держа в руках фужер с бренди, согревая напиток теплом ладоней. Год Белой Кошки…

Начало новой игры.

Он не обернулся, когда позади тихо щёлкнула дверь.

— Хозяин, с вами точно всё в порядке? Вы долго не возвращались…

— Умеем ли мы любить кого-либо, кроме себя, Альдрем?

Старый слуга неуверенно приблизился:

— Простите, хозяин?

— Мы все хотим любви, хотим, чтобы нас любили, носили на руках, исполняли желания. Но кто мы? Эгоисты. Каждый думает только о себе. Даже любовь эгоистична — мы любим кого-то, думая прежде всего о том, что нам хорошо рядом с ним. Когда нас покидают, мы жалеем только себя — бедных, несчастных, одиноких. А тот, кто готов жертвовать, кто готов поступаться своими интересами, кто умеет по-настоящему страдать и скорбеть о другом, не потому, что ему без этого другого плохо, а потому, что этого другого больше нет на свете — проигрывает в игре под названием "жизнь". Потому что из-за своих чувств он становится уязвим, и окружающие эгоисты спешат этим воспользоваться. Мир никогда не будет идеальным, пока в нём не будут жить идеальные люди. И если среди них найдётся хоть один эгоист — он обратит утопию в кошмар. Наш мир, мир, в котором мы живём…

Альдрем сделал ещё один осторожный шаг:

— Заделываетесь лириком, хозяин.

— С кем я играю, Альдрем? Все игроки в этой партии — дети. Сколько лет или веков они прожили на этом свете, неважно. "Через десять лет" кажется им далёким будущим, которое никогда не наступит. Эгоистичные дети, которым в игрушки достались судьбы — окружающих и их самих. Которые весело ломают эти игрушки. Хоть один из них когда-нибудь любил искренне? Самоотверженно, бескорыстно, забывая о себе?

— Ну… — Альдрем встал за спинкой кресла, — вы, хозяин.

— Я же не могу вернуться домой, так ведь?

— Не думаю.

Таша смотрела, как приминается под её ногами яркая, какая-то нереально-зелёная трава — высокая, мягкая, шелковистая. Из зелени украдкой выглядывали белые звёздочки эдельвейсов. Издалека донеслось ехидное ржание — по далёкому лугу мчались друг за дружкой, ошалев от свободы, две лошади. Впрочем, Таша не возражала: далеко не убегут, да и… Арон всегда знает, что делает.

— А ты хочешь? — ужаснулся Джеми, вышагивающий рядом с ними по вершине холма.

— После такого — не особо. Но Гаст… он…

— С ним всё хорошо. И он знает, что у вас с Лив всё хорошо… насколько может быть хорошо в подобных обстоятельствах, конечно.

— Как… — Таша уставилась на дэя, — откуда ты знаешь?

— Встретил его. В твоих поисках он добрался до самого Арпагена.

— Но… тогда я должна найти его, сказать…

— Я уже всё ему сказал. И сказал, что он может возвращаться домой, но вот он, как мне показалось, не очень-то этого хотел. Кажется, жизнь в большом городе привлекает его больше… Нет, через какое-то время он определённо заглянет в Прадмунт навестить семью, но это время определённо будет не самым коротким.

Таша подозрительно повела носиком:

— И ты ему просто сказал? Без всякого… убеждения?

— Ну, поскольку он очень рвался найти тебя… Капельку убеждения пришлось применить, конечно.

Таша вздохнула.

"Я найду тебя, Гаст. И Джеми мне поможет. Найду обязательно. Но…"

"…не прямо сейчас".

— В Прадмунт я никогда не вернусь, — сказала она вслух. — Они же меня знали. Я росла у них на глазах…

— Тише, тише, — ровно сказал Арон.

— Они сожгли маму и развеяли прах по ветру, — Ташины ладони почти неосознанно сжались в кулаки, — у неё не будет могилы…

— Этого не изменить. Но я с ними поговорил — с моим коллегой особенно. Уверяю тебя, он осознал свои ошибки… Просто забудь, Таша. Не стоит ворошить неприятное прошлое.

Таша покосилась на дэя:

— Кстати, о неприятном прошлом… Почему твои чары разрушились? Герланд так сказал. Я думала, это потому, что ты умер.

— Нет. Я сам их разрушил.

— Когда?

— В тот вечер, когда ты узнала, что я воздействовал на твоё сознание.

— Хм… А как ты объяснил всё Норманам, кстати?

— Как-то объяснил. Пришлось проявить изобретательность, конечно, но особых проблем вроде не возникло. Расстались мы весьма довольными друг другом, напоследок обоюдно позволив обращаться за помощью в любой момент… Впрочем, разрушил я не всё. Некоторым вещам стоило оставаться на задворках сознания.

— Таким, как мама?..

— Да.

Таша склонилась, коснувшись кончиками пальцев серебристого листа эдельвейса:

— А почему ты их разрушил?

— Хотел, чтобы теперь всё было честно.

— Почти.

— Пусть даже так.

Таша выпрямилась, плотнее закутавшись в наброшенный на плечи свитер — горный ветер был прохладным даже в жаркий летний день. Внизу, совсем рядом озеро мягко окатывало берег слезно-прозрачными волнами, шурша мелкой светлой галькой. На том берегу едва слышно шумел лес — слышала его только Таша.

— А завтра отправимся за Лив… Значит, теперь мы будем жить здесь? — спросила она.

— Если того захотите.

— Как будто нам есть куда ещё идти, — пробурчал Джеми.

Таша оглянулась — белая башня возвышалась над россыпью деревянных домиков.

— Думаю, мои друзья возражать не будут, — добавил Арон.

— Ты вроде говорил только о друге…

— Но у друга есть жена. Он звездочёт, она летописец. И собирательница сказок.

— Собирательница сказок?

— О, в юности она была менестрелем. Много где побывала, много чего повидала. А когда стала примерной женой и завела оседлый образ жизни, решила записать всё увиденное и услышанное, — дэй лукаво взглянул на Ташу. — Думаю, вы с ней поладите.

— Это подкуп, святой отец?

— Приманка, — невозмутимо поправил дэй.

— А если я не куплюсь?

— Ну, придётся применить дополнительные меры убеждения.

— А как же слова о честнОЙ! — споткнувшись о коварно притаившийся в траве камень, Таша кубарем покатилась с холмового гребня.

— И это оборотень? — звонко хохотал Джеми, прыжками сбегая следом.

Таша скатывалась по поросшему эдельвейсами склону холма, и переливчато-перламутровое небо вращалось у неё над головой.

Она замерла у подножия, раскинув руки, глядя вверх.

— Ты в порядке? — конечно же, он уже тут как тут. Наш пострел…

— Как никогда.

— Подтравный камень всё-таки найдёт тебя везде, как я смотрю, — вздохнул дэй.

— Что поделаешь, непутёвая тебе дочурка досталась…

— Догнал! — торжествующе пропыхтел Джеми, ни то спрыгивая, ни то слетая на траву. Сощурился на солнце, прячущееся за тёмную лесную полоску, приставил ладонь козырьком, оглядывая берег. — Знаете, святой отец, а вот если не знать, где ты, легко можно подумать, что это и есть хлебосольные небеса. Здесь так как-то… хорошо.

— Значит, я таки была недалека от истины, — подвела черту Таша. Потянувшись, блаженно зажмурилась. — Думаю, Лив здесь тоже понравится…

"Лив…

…Богиня…"

— Арон, — Таша резко распахнула глаза, — но если я его не убила, то Лив… она…

— Святой отец, — вглядываясь куда-то вперёд, сомнительно протянул Джеми, — а это не нам случайно рукой машут?

Арон чуть прищурился:

— А, да. Вот и они. Собственно, для этого я и вытащил вас на прогулку: мы должны были кое-кого встретить.

— Кого?

— Ту самую жену моего друга. Госпожу Лиден Лормари. Она ходила в лес собирать кое-какие травы.

— Но с ней ещё кто-то…

Таша, встав на колени, сощурилась, вглядываясь в силуэты вдали: один, насколько она могла судить, принадлежал маленькой сухонькой старушке, второй — ребёнку. Девочке в пёстром платьице.

Темноволосой девочке лет девяти…

Сердце упало — чтобы в следующий миг взлететь куда-то под горло:

— Арон, это…

— Собственно, это и было то самое дело, которое мне пришлось доделать, — Арон протянул ей руки, помогая встать. — Я добирался до Арпагена и разыскивал там Зеркальщика, чтобы он открыл мне проход в Камнестольный, а оттуда к тому же надо было перенастраивать один из проходов на Фар-Лойл… Оба Зеркальщика попались не больно-то сговорчивые, особенно если учесть, что у меня при себе не было кошеля, но в конечном счёте мы с ними поладили. А из Фар-Лойла до Прадмунта я добирался уже конным ходом. Это не так далеко, но спасибо отцу Дармиори, что он решил погодить с казнью до полудня.

Таша стояла, глядя на девочку вдали — которая внимательно, недоверчиво всматривалась в неё.

— Как? Ты? Или… неужели он…

— Не знаю. Но склонен думать, что я всё-таки тоже кое-что могу, хоть это и заняло больше времени, чем рассчитывалось, — дэй склонил голову. — Извини, но мне пришлось немного поработать с её памятью: всё-таки для маленького ребёнка пережитое может иметь тяжёлые последствия. Для неё мама уехала, временно отправив дочерей к родственникам… то есть сюда. Правду, что Мариэль умерла, Лив откроет сама. Со временем. Так бывает со всеми детьми.

Лив опрометью кинулась вперёд по берегу.

— Арон…

— Да?

Таша оглянулась, и глаза её сияли.

— Спасибо.

Он улыбнулся, и его глаза лучились спокойной радостью.

— Иди, — дэй легонько подтолкнул её в спину. — Иди, ну же.

Таша шагнула вперёд.

А потом побежала.

Наверное, когда-нибудь он снова напомнит о себе. Наверное, когда-нибудь он вернётся. Наверное, когда-нибудь он изменит правила игры, и, быть может, она не будет готова…

Но всё это случится нескоро.

А сейчас Таша бежала навстречу сестре сквозь зелень высокой травы, карамельный закат и солнечный ветер, который сушил слёзы счастья на её щеках.

— Она выиграла у меня, Альдрем, — слова были брошены размеренно и почти бесстрастно. — Моя девочка выиграла.

— Но… разве такое возможно, хозяин?

— Как видишь. Магия Пустоши оказалась сильнее. Древнее волшебство, чистая душа, капелька веры… — тёмная фигура поднесла бокал к губам, глотнула, — совсем немножко, капельку, — и протянула уже бывшему наготове слуге. Задумчиво оперлась рукой на подлокотник, положив подбородок на тыльную сторону ладони. — Этого оказалось достаточно, чтобы закончить сказочку.

Огонь ласкал червонное золото головёшек.

До чего забавной выходит эта игра, думал он. Вот распивает бренди, отчаянно желая напиться, он — совершенный злодей, коварный кукловод, блистательный подлец, наделённый огромной силой, но неспособный подчинить себе маленькую девушку…

— Она молодец, — рассеянно заметил он.

— И что, игра окончена? — спросил Альдрем.

Он чуть повернул голову, взглянув в лицо слуги.

— О нет, что ты, — он улыбнулся. — Что ты. В первом этапе победа за ней, так что… Всё идёт по плану.

Первый месяц зимы (алл.)

Второй месяц лета (алл.)

Приставка, употребляемая при уважительном обращении к девушке, признаваемой собеседником равной себе по положению. При обращении к женщине положено использовать приставку "лиэн", а к хозяйке дома гость обязан обращаться не иначе как "госпожа" вне зависимости от её социального статуса.

Сердечно благодарю (староалл.)

Да позволено будет сказать (староалл.)

Верно (староалл.)

Приставка, употребляемая при уважительном обращении к юноше или мужчине, признаваемому собеседником равному себе по положению. Как и в случае с женщинами, к хозяину дома обязательно обращение "господин".

Отвращение к жизни (староалл.)

Content

Софман Ева Та, что гуляет сама по себе

Софман Ева Та, что гуляет сама по себе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог